ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ.

К моему удивлению, насмерть перетрусивший Гошка тоже не перевелся из гидрометрического отряда. Он, кажется, влюбился в нашего неказистого на вид начальника и готов был лезть по его приказанию, несмотря на водобоязнь, Хоть на дно реки.

— Наш Петрович — сила! — беззастенчиво расхваливал он Евдокимова. — Ты думаешь, он только гидрометрию знает? Дудки! Он — инженер-гидрогеолог. Да еще какой! Его настоящее дело — гидрогеология. А гидрометрией ему так… поневоле приходится заниматься. Потому что в партии этим делом больше руководить некому. Специалистов нет.

Я и вправду заметил, что, бывая на поисковых участках, Евдокимов сразу как-то ободрялся, становился более подвижным и даже чуть веселым. Пока мы медленно тащились за подводой, он успевал обегать несколько буровых вышек, посмотреть керны — толстенные, почти в обхват, цилиндрические столбики породы, поднятые из скважин, полистать буровые журналы. Особенно долго он задерживался около насосов, ведущих опытную откачку подземных вод из широченных гидрогеологических скважин: замерял дебит, придирчиво рылся в журналах, выискивая что-то, сам измерял уровень воды в скважинах, в которых проводились опыты. И дежурные коллекторы на вышках, и наблюдатели на опытных откачках относились к нему с уважением, с готовностью выполняли любое указание. Это как-то не вязалось с моим нелестным мнением о своем начальнике, и я поэтому, пожалуй, стал внимательнее прислушиваться к его неторопливым беседам с Гошкой.

— А для чего это воду из скважины качают? — спрашивает Гошка.

— Чтобы определить, насколько обводнено месторождение на данном участке, какова водообильность пород, их водоотдача.

— А для чего это?

— Если, к примеру, мы начнем проходить здесь шахту, — скрипуче и терпеливо пояснял Евдокимов, — то будем знать, какой приток воды ожидать на разных глубинах при проходке ствола. Отсюда, значит, заранее рассчитаем мощность насосов, необходимых для водоотлива. Чтобы проходчиков и технику не погубить…

— Видал! — восхищенно говорил мне потом Гошка. — Голова!

Погожее летнее утро расплескалось над лесистыми хребтами праздничной синевой неба, подзолоченного теплыми лучами поднявшегося из-за гор солнца. Наш маленький караван неторопливо двигается по раззелененному взгорью, и я могу сколько угодно любоваться расцвеченной солнцем красой горного, лесного края. Под порывами легкого ветерка о чем-то тихо перешептываются березы, а земля, укрытая зеленым покрывалом лугов, сверкает сочными травами, радует глаз обилием цветов и ягодников.

Хорошо! Кажется, в это утро я впервые открыл и понял красоту и обворожительную неповторимость уральской природы. Я иду позади всех и в изумлении смотрю по сторонам, как истый городской житель восторгаясь по-новому открывшейся прелестью земли.

Рано утром прошел небольшой дождь, и воздух сейчас напоен такой свежестью и таким ароматом, что, казалось, делает меня каким-то легким, почти невесомым. Я иду, жадно вдыхаю эту не похожую ни на что ароматную свежесть и безотчетно радуюсь тому, что я здесь, что я могу все это видеть и чувствовать. Сейчас меня не расстраивает даже то, что я в «гидрометрии» и в подчинении у Евдокимова.

Как такое состояние называют поэты? На уроках литературы, помнится, нам часто зачитывали пейзажные зарисовки из произведений классиков. Ерунда! Бумажные восторги! Этого ничем не опишешь, это можно только чувствовать.

В памяти почему-то воскресают стандартные эпитеты, много раз слышанные и навсегда усвоенные. «Воздух… чистый, прозрачный, ароматный, благоухающий, бодрящий…» Чепуха какая! Не то! Привставая на цыпочки, я вытягиваю шею в сторону расплеснувшихся под нами, в долине, лугов и стараюсь понять, чем так напоен воздух. Дышу долго и старательно. Нет, не поймешь.

Дядя Егор сидит на телеге, небрежно придерживая провисшие вожжи, и смотрит на меня. Моя поза, ясное дело, забавляет его.

— Что, дух по нраву? — вдруг спрашивает он.

— Ага… — признаюсь я. — Здорово хорошо!

— А как же, — убежденно бормочет Егор, тоже оглядываясь на луга. — Клубничное время… Как же иначе.

Клубничное! Я опять принюхиваюсь. Ну да! Конечно же! В воздухе разлит тонкий, пряный запах вызревающей клубники. Я радостно хохочу от этого открытия, вприпрыжку иду по обочине дороги и рассказываю Егору о невежестве знаменитых классиков. Он понимающе кивает, бормочет что-то и с глубокомысленным видом закуривает. Табачная вонь, как удар палки, отгоняет меня от телеги. Я, кажется, даже фыркнул при этом, и Егор с девственным изумлением рассматривает мою сморщенную физиономию. Нет, сердиться на него я не в состоянии. На него сердиться невозможно. Я только отхожу в сторону.

А щедрое солнце по-прежнему льет на нас золотое тепло. Я бреду по маслянистой, густой траве, и все мое существо, существо урожденного горожанина, протестует против такого бесхозяйственного использования этого жаркого золота, льющегося на нас из прозрачной синевы неба. Я скидываю с себя одежду и остаюсь только в трусах. На ногах у меня сапоги. Широкие раструбы их больно трут голые икры, но что ж такого… Зато солнце! Разве упустишь такую возможность позагорать!

Деревенские жители удивительно пренебрежительно относятся к солнцу. Им и в голову не придет принять солнечную ванну. Вон Егор с Гошкой и не думают раздеваться. Дядя Егор сидит в своей рабочей, добела выгоревшей гимнастерке и опять удивляется на меня. В глазах его можно прочесть: «Чудной же народ эти городские… Будто и солнца не видывали».

Сегодня мы будем «привязывать» наши гидрометрические створы. Что это такое — я понятия не имею. При размышлении над этим словом мне все вспоминается привязанная к пряслу длинной веревкой соседская корова, которая пасется за огородами, так как ее почему-то нельзя пускать в стадо.

Для «привязки» у нас есть особый инструмент. На телеге лежат длинные рейки, исписанные черными и красными цифрами, какие-то колышки, штатив и ящик с прибором. Утром в конторе, косясь на Евдокимова, Гошка многозначительно пояснил мне шепотом: «Нивелир». Что это такое, я толком не знаю, хотя в школе, на занятиях по физике, помнится, нам говорили что-то про него. Точно. Говорили. Только я не помню. Ох, и отменный был ты лентяй, Костюха Паздеев!

Топографа с нами нет, значит, командовать парадом будет опять же Евдокимов. Обтянутый синей тенниской, он как всегда идет впереди, скинув неизменный плащ и пиджак к Егору на телегу. В одной рубашке наш начальник кажется еще тщедушнее и меньше, чем обычно, но голову он держит гордо, высоко и, уверенно отмеряя широкие шаги, возглавляет нашу маленькую колонну. «Ишь, как добрый генерал, отшагивает!» — почему-то позавидовал я его легкой походке.

Мои размышления были прерваны самым неожиданным образом. Наша смирная лошадь вдруг захрапела и резко свернула с дороги, стремясь повернуть назад. От удара оглоблей я отлетел в сторону, но на ногах удержался. Мирно покуривавший дядя Егор свалился с телеги носом в дорожную пыль. Несмотря на это, он пришел в себя раньше нас с Гошкой.

— Хватай за узду! — сердито гаркнул он, выплевывая изо рта грязь и разжеванную самокрутку, не отпуская натянутые вожжи.

С довольно неожиданной для себя храбростью я первым кинулся к бьющейся в оглоблях лошади. Тотчас же рядом со мной на поводьях повис Гошка. Лошадь храпела, пятилась, взбивала копытами пыль, и мы с трудом сдерживали ее.

Что она? Взбесилась?

Меж тем дядя Егор уже встал на ноги и, передав вожжи подбежавшему Евдокимову, очень неторопливо, как мне показалось, взял с телеги двустволку, которую всегда возил с собой. Слегка пригнувшись, изготовив ружье, он медленно пошел через дорогу в ту сторону, куда была обращена оскалившаяся от ужаса лошадиная морда. Там, в кустах, в глубине леса, что-то трещало, стучало, билось… Вот этот треск все сильнее, ближе… и вдруг, чуть не налетев на приостановившегося дядю Егора, из лесной чащи огромными прыжками вынесся большущий лось. Окинув нас затравленными, обезумевшими глазами, он присел от неожиданности на задние ноги, но через какое-то мгновение, высоко вздернув голову, сделал стремительный скачок вбок и в тот же миг скрылся в зарослях по другую сторону дороги.

Я успел заметить, что его грудь и шея густо раскрашены широкой полосой крови.

Кажется, Гошка что-то прокричал, но я его не понял. Внутри у меня противно екнуло, и ноги сами собой неожиданно дрогнули. Не держись я мертвой хваткой за узду, тут же сел бы на землю. Стремительно разорвав зеленую завесь кустов, тотчас вслед за лосем из лесу вывалилось что-то огромное и лохматое. Оцепенев на мгновение, эта мохнатая куча грозно зарычала, выпрямилась, и я увидел вставшего на дыбы медведя. Если говорить правду, в тот миг я и не знал, что это медведь. Об этом я узнал позже. Тогда я видел оскаленную пасть, маленькие налившиеся кровью глазки, огромные лапы… Между нами была только дорога, пятнадцать метров серой земли, и на этой узкой полоске единственная наша защита: старенькое ружье в руках пригнувшегося дяди Егора.

Очевидно, встреча с людьми для медведя была еще большей неожиданностью, чем для лося, так как он дольше стоял на месте, ощетинившись вставшей дыбом шерстью. Мы замерли, и зверь замер. Потом он издал дикий рык, кинулся к нам…

Если сказать правду еще раз, я не слышал выстрелов, а если точнее — не понял, что прогремели именно они, потому что в это же время наша лошадь рванулась из оглобель. Я даже не видел, как отлетели в сторону Гошка с Евдокимовым. От толчка я потерял равновесие, отпустил узду, но в тот же момент уцепился за убегавшие вожжи.

Тогда мне показалось, что лошадь очень долго волокла меня по траве и кустам. Потом я сам здорово удивился, увидев, что до дороги рукой подать. Почему я вцепился в вожжи, а не бросился наутек от медведя, — я и сам не знаю. Очевидно, от страха и растерянности. Уж слишком быстро все произошло.

В общем, и рассказывать долго тут не о чем. Лошадь все же вырвала из моих рук вожжи, но тут же зацепилась ими за сучья в густых кустах молодого черемушника. Когда я вскочил на ноги и приготовился дать стрекача, то увидел на дороге дядю Егора и бегущего к нему Евдокимова. Медведя не было, а сбоку, из-за толстой раскидистой ели, смущенно и опасливо озираясь, вылезал Гошка. Хотя чувство опасности еще не прошло, я все же сообразил, что надо выручать бьющуюся в кустах лошадь.

И очень хорошо сделал, что сообразил. Когда пришедшие на помощь Егор и Евдокимов вывели несчастное, перепуганное животное из зарослей, сладкой музыкой прозвучала для меня скупая Егорова похвала:

— Ладно, что удержал… Зашиблась бы насмерть скотина. Как с перетруху некоторые…

Последнее адресовалось Гошке, который расстроенно засопел и вопреки привычке даже не возразил ни слова.

Лошадь к дороге не шла. Вздрагивая, поджав уши, она уперлась всеми четырьмя ногами, и наши усилия сдвинуть ее с места ни к чему не приводили.

— Ладно, — сказал Егор. — Погодим немного… Тащите телегу сюда. Надо животину успокоить.

Мы с Гошкой, вслед за Евдокимовым, пошли к телеге, и тут только я понял, что произошло.

В высокой траве у обочины дороги, как больной человек, поджав лапы к животу, лежал на боку медведь. Оскалившаяся морда смотрела на нас черным, чуть прижмуренным глазом, и казалось, еще дымится натекшая под огромную тушу большая лужа крови.

Мне стало не по себе. Не знаю, как объяснить это чувство, когда инстинктивно боишься даже убитого хищника, но именно оно приковало меня к месту.

— Ну и медвежище… — тихо поразился рядом Гошка. — Этот, конечно, у лесника в том месяцу корову задрал. У-у! Пасть какая!

Я промолчал, продолжая разглядывать впервые увиденное на таком близком расстоянии страшилище. Нет — это не в зоопарке, где шустрые мишки кажутся веселыми, компанейскими, почти домашними зверьками. Из разинутой пасти смотрели на меня большущие клыки — символы скрытых для новичка за внешней красивостью диких законов леса. Если такими клыками, да такой лапищей… Я поежился. Конечно, не от холода.

Гошка меж тем становился самим собой.

— Экий слон! Такой даст лапкой — и будь здоров! — продолжал уверенно бубнить он. — Ишь, какой откормился… А Егор его здорово! Дуплетом. Как даст! Он и пластом… — Гошка хотел ткнуть кончиком сапога в прижатую к животу лапу зверя, но почему-то передумал и оттянул ногу назад.

Я слушал Гошку, смотрел на распростертую у ног бездвижную тушу, и мне все еще было страшно. Чудный зеленый лес уже не казался таким праздничным и нарядным. Оказывается, в нем есть и другая жизнь. Скрытая, таящаяся, полная опасностей… Смогу ли я привыкнуть к ней? Гошка продолжал разглагольствовать, а мне почему-то очень захотелось назад, в город, домой, в уютные каменные кварталы, где не накинется на тебя никакой лесной хищник.

Посоветовавшись, дядя Егор с Евдокимовым решили погрузить тушу медведя на телегу и побыстрее отвезти ее в село. Но запряженная и немного успокоенная Егором лошадь никак не хотела подходить к зверю. Мы долго понукали, тянули ее к дороге, но безрезультатно.

Нас выручили буровики ночной смены, возвращавшиеся на базу с поискового участка. Когда грузовики остановились возле поверженного хищника, здоровенные ребята в грязно-зеленых спецовках гурьбой повалили из кузовов и веселой толпой окружили мохнатую тушу. Нас оттерли в сторону, и мы с внезапно проснувшимся чувством ревности толкались за спинами буровиков.

— Подумаешь… На убитого-то хорошо глазеть. Посмотрел бы я, как они газовали бы от живого… — сердито ворчал Гошка, переминаясь возле грузовика.

Один из буровиков, очевидно из местных, завистливо басил в толпе: — Ай да Егор! Сала натопит, шкуру сдаст да деньги получит… Это у него третий за год. Егор! Это уже третий? А?

Дядя Егор только фыркнул, как сердитый кот, и стал открывать задний борт автомашины.

Когда буровики, подхватив мертвого медведя, потащили его в машину, чувство страха перед лесом у меня окончательно прошло, и я даже попробовал помочь грузить зверя. Но дюжих парней хватало и без меня. Я без толку посуетился около толпы, а когда грузовики ушли, — огляделся. Нет, лес и горы по-прежнему красивы и нарядны. Что из того, что есть в них дикие звери? В этом лесном мире все равно властвует человек, и никто не может оспорить этой власти, никакой хищник. Хоть бы и наш медведь…

— Ну, тронулись, — кратко скомандовал Евдокимов, и наш небольшой караван двинулся дальше.

Я снова иду позади всех, снова смотрю на увитые зеленью горы и подставляю жарким лучам исцарапанную грудь. Мне не очень больно. Правда, при малейшем шорохе в кустах я невольно вздрагиваю и опасливо вглядываюсь в глубину леса, но это нисколько не мешает мне радоваться солнцу, интимному перешептыванию берез, сверкающей зелени трав и всей грудью пить клубничную амбру золотисто-синего летнего дня. Я вспоминаю свой недавний испуг и громко хохочу. Хохочу так, что дядя Егор невольно оглядывает себя, отыскивая, чего я нашел в нем смешного. Глядя на меня, Гошка тоже начинает подхохатывать. Егор с Евдокимовым переглядываются, а мы хохочем. Конечно, это от молодости и глупости, а может быть, и от сознания миновавшей опасности…