Мифологемы.

Посвящается моей жене Джилл, нашим детям: Тарин и Тимоти, Ионе и Си, а также сотрудникам Образовательного центра К.Г. Юнга в Хьюстоне.

Я также выражаю признательность Дэрилу Шарпу, а также всем сотрудникам Центра изучения юнгианской психологии Inner City Books за их способность делиться даром аналитической психологии с очень многими людьми.

От переводчика.

Мысль изъясненная есть ложь. Ф. Тютчев

Когда в 2001 году я решил перевести первую книгу Джеймса Холлиса «Перевал в середине пути», я, как обычно, делил переводы на «легкие» и «сложные». Эта книга мне показалась очень интересной, а ее перевод очень сложным. Тогда мне даже присниться не могло, что захочется перевести все книги Холлиса (некоторые из них к тому времени даже не были еще написаны) и что в недалеком будущем я вообще перестану делить переводы на простые и сложные. Думаю, читатели этой книги поймут, что я имею в виду.

Дело в том, что метафорическое мышление, в парадигме которого пишет Холлис и которое имеет возможность достичь наиболее полного осознания, требует и метафорических средств выражения, в частности метафорического языка. Все книги Холлиса – это не только разработки разных психологических тем и мифологем, но и метафорические структуры, позволяющие психологически максимально точно выразить разные мифологемы. Моя же задача как переводчика состояла в том, чтобы найти соответствующие метафоры в русском языке, чтобы с минимальными искажениями донести до русского читателя универсальные мифологемы, выраженные на языке английских метафор. Это задача не простая и не сложная. Она практически невыполнимая.

В частной беседе Джеймс Холлис мне как-то сказал, что восхищен задачей, которую я перед собой поставил, ибо его книги понимают далеко не все даже на родном, английском языке. Именно поэтому несколько последних книг из этой серии мы переводили вместе с ним: именно благодаря нашему сотрудничеству они стали понятны многим тысячам русскоязычных читателей. Они уже переиздаются и будут переиздаваться в дальнейшем не только потому, что становятся понятными нашему читателю и находят у него отклик, но и потому, что в отличие от многотомной фрейдистской литературы, похожей на собрания материалов партийных съездов, они из настоящего направлены в будущее, а не в прошлое. От закоснелых штампов «научной» материалистической марксовой формулы «деньги-товар-деньги» (или «товар-деньги-товар») и столь же ортодоксальной «научной» фрейдовской догмы эдипова треугольника Джеймс Холлис уводит нас к таинству метафоры, парадигме мифологемы и индивидуальному мифу.

В этой книге Холлис цитирует строки из стихотворения Йейтса, смысл которых заключается в том, что, глядя в зеркало, человек не видит своего отражения и тонет в зеркальной амальгаме. По всей вероятности, Йейтс заимствовал эту метафору у Э.Т.А. Гофмана[1]. Очевидно, она прямо противоположна метафоре, мифологеме и патологии нарциссизма, – оцепеневшего человека, влюбленного в свое зеркальное отражение. Таким образом, мы всегда сновали и продолжаем сновать между этими двумя крайностями – зависимостью от Тени и влюбленности в Отражение, которые, как две параллельные прямые, пересекаются в бесконечности бессознательного. (После многолетней работы над книгами Джеймса Холлиса волей-неволей научишься мыслить метафорами.) Так вот, мастерство и мужество философа и юнгианского аналитика Джеймса Холлиса заключается в том, что он находит фрагменты этой зеркальной амальгамы -мифологемы – и через язык метафоры доводит их до осознания читателя. При этом он удерживает нас и от полного погружения в собственную Тень, и от нарциссических заблуждений в отношении точности своего фрагментарного отражения, похожего на незаконченный пазл.

В наше время так называемого постмодернизма на наших глазах произошло перетекание коммунистической мифологемы Маркса в либеральную мифологему Чубайса, за которым последовал «откат» обратно к коммунистической мифологеме уже в виде новой старой метафоры – «Справедливой России», самого смешного политического изобретения последнего времени. Таким образом, истощаются не только обветшалые фундаменталистские религиозные образы, но и платоновский мир идей. Нам лишь остается ко всем богам, перечисленным Холлисом, добавить могучего и кровожадного русского бога – Справедливость. В наше время модернизма и перформанса, построенных на обломках когда-то могучих энергетических образов, Джеймс Холлис находит в себе мужество пережить все эти мифологемы, метафорически их осмыслить и продолжать исцелять мятущихся больных людей, потерявших свое нарциссическое отражение или утонувших в зеркальной амальгаме. Он продолжает это делать и у себя, в своем англоязычном кабинете, и в других кабинетах на шести языках. А теперь, спустя семь лет, после первого издания в России минимальным тиражом его первой книги, вторым его кабинетом стал русскоязычный: от Прибалтики до Израиля. Теперь книги Холлиса можно найти в большей части «цивилизованного мира», который он совсем не стремится образумить, а лишь в меру своих возможностей способствует утолению духовной жажды человеческой души.

Поскольку эта книга завершает цикл из восьми книг, которые я, под впечатлением первой прочитанной книги Джеймса Холлиса и под внушением самомнения, обещал автору перевести и издать в России, то мне надлежит исполнить еще один долг и назвать тех людей, благодаря которым мне, как это ни странно, удалось выполнить свое обещание. В первую очередь, это покойная Ирина Тепикина, редактор издательства «Класс», светлая память о которой всегда останется со всеми теми, кто ее знал. Кроме нее, – это редакторы издательства «Когито-Центр» Оксана Гаврильченко, О.В. Шапошникова и Галина Ежова, а также редактор издательства «Класс» Галина Альперина. И, конечно же, это директора издательств: В.И. Бело-польский (иногда выступавший и в роли пристрастного редактора) и Л.М. Кроль. Особую благодарность хочется выразить юнгианскому издательству ICB и его директору, «крестному отцу» юнгианской психологии в России Дэрилу Шарпу.

Что же касается меня, то я, чудесным образом выполнив это обещание, как и другое свое обещание – перевести три книги разных авторов, посвященные кризису среднего возраста, заканчиваю тем, что прекращаю давать на этот счет какие-либо обещания и тем самым хочу достойно завершить свою прежнюю героическую мифологему. Ибо уже давно началась новая, совсем не героическая мифологема, и никому не известно, станет ли она последней.

А книгам Джеймса Холлиса суждена долгая жизнь на пространстве русского языка. Теперь только автор и читатель могут решить, появятся ли среди них новые… Будем надеяться, что появятся, ибо я уверен: завоевав пространство, книги-мифологемы Джеймса Холлиса, постепенно превратятся в миф, который, как и все остальные мифы, будет трансцендентным времени.

В. Мершавка Июль 2009.

Предисловие автора к русскому изданию.

Возрастающий интерес заинтересованного российского читателя к мифологии, психодинамической психологии и духовным практикам внушает оптимизм, но не удивляет. После многих лет погружения в диалектический материализм и доминирования в психологии советского периода поведенческой и фармакологической направленности начинает просыпаться осознание движущих нами глубинных сил, которые наполняют нас жизненной энергией и вдохновением, а также придают смысл жизни или заставляют нас страдать от ее бессмысленности. При всех существующих культурных, социально-политических и технологических различиях под пластами истории и через национальные границы протекают глубинные психические потоки, которые составляют содержание нашей повседневной жизни. Наш мир очень сильно изменился, -в отличие от наших психологических процессов и структур; по крайней мере, так утверждают исследователи в области истории культуры.

Мифологема – это мифическая идея или мотив. Несколько мифологем, соединенных в единое повествование, создают миф. Миф создает нашу жизнь независимо от того, насколько мы осознаем его присутствие. Мифы – это не просто древние истории, хотя мы можем ощутить на себе их неодолимое воздействие. Мифы – это символические выражения энергии, это такие конфигурации, посредством которых нас формируют и нами движут энергетические поля. Фильм, который вы посмотрели в прошлые выходные, сон, который вам приснился прошлой ночью, история, которую вы прочитали в статье вчерашней газеты, могут послужить примерами внешнего проявления сил и энергий, которые создают нашу жизнь.

Все мы существуем в разных ипостасях на разных стадиях жизни – ребенка, родителя, в поиске или в странствии, переживаем нисхождения и восхождения, встречаемся с тьмой, со смертью, с возможностью обновления, и наша вечная психика создает такие встречи посредством первобытных энергетически заряженных форм независимо от того, признаем мы эти формы или нет. Мы не создаем мифы, – наоборот, мифы создают нас. Они могут принимать динамичную культурную форму, выражающую или направляющую наши энергии, а могут представлять собой исторически сложившиеся комплексы, которые склоняют нас к определенным решениям и создают в нашей повседневной жизни навязчивые повторения.

Я предполагаю, что книга «Мифологемы: Воплощения невидимого мира» побудит читателя подольше задуматься и поразмышлять над тем, какие силы, скрытые за чередой повседневных событий, воздействуют на его жизнь. Я надеюсь, что под влиянием этой книги каждый из нас обратится к более взвешенному размышлению над тем, какие ценности определяют нашу жизнь, откуда появились эти ценности и в какой мере они отвечают потребностям души. Хотя значение слова душа весьма расплывчато, оно представляет собой прямой перевод греческого слова psyche. Душа – это слово, означающее нашу глубинную сущность. Если воздействующие на душу мифологические формы соответствуют намерениям души, мы чувствуем прилив энергии, оживляемся и ощущаем смысл жизни. Если воздействующие на нас образы противоречат намерениям души, мы печалимся, доходя до психопатологии (что означает «выражение страданий души») и порождаем разные кошмары, которые становятся частью нашей индивидуальной истории.

На мой взгляд, первым великим современным глубинным психологом был Достоевский, написавший хорошо известную повесть «Записки из подполья». Хотя эту книгу, написанную в 1863 году, вряд ли можно отнести к приятному чтению, в ней исследуются все наши внутренние побуждения и раскрываются все наши внутренние программы. Она отрезвляет подобно ушату холодной воды и побуждает читателя к смиренному размышлению над своей жизнью и к необходимости принять на себя ответственность за нее. «Мифологемы» – это уже гораздо более современная попытка побудить нас к размышлениям над глубинными мотивами, которые пронизывают все наши истории и события. Если мы оставим без внимания эти энергетически заряженные идеи, то очень вероятно, что будем проживать чью-то чужую жизнь. Если мы не напишем свои собственные истории, то за нас их напишет кто-то другой.

Я рад состоявшейся встрече моей книги «Мифологемы» с русским читателем, я рад, что вы держите сейчас ее в руках и по-дружески вас приветствую. Осознание универсальной динамики человеческой психики напоминает нам о том, что если отбросить в сторону все культурные различия, то, в конечном счете, оказывается, что все мы одинаковы.

Джеймс Холлис 1 июля 2008 г. Хьюстону Техас, США.

Что еще. В глубокой бездне времени ты видишь? Шекспир. «Буря» Есть… нечто [глубинное] невыразимое. Людвиг Витгенштейн. «Логико-философский трактат» Государь, чей оракул находится в Дельфах, не говорит и не скрывает, но знаками указывает. Гераклит. «Фрагменты» Все наполнено символами; мудрый человек – это человек, который в одной вещи может увидеть. Другую… Плотин. «Эннеады» Я здесь, чтобы прочесть отметы сути вещей: всех этих водорослей, мальков, подступающего прилива… Джеймс Джойс. «Улисс» О чем невозможно говорить, о том следует молчать. Людвиг Витгенштейн. «Логико-философский трактат»

Введение. Сквозь тусклое стекло[2].

Слово «миф», как практически и все остальные слова, происходит из метафоры. Слова, которые мы сейчас употребляем, стали появляться когда-то, очень давно, в результате восприятия основной сущности и удивления, порожденного опытом восприятия, которые впоследствии превратились в воплощенные речевые образы. А потому довольно интересно узнать, что этимологически слово «миф» происходит от метафоры «смотреть прищурившись».

Прищуренный взгляд предполагает, что человек видит лишь смутно, узко и фрагментарно, но в глубине души допускает, что нечто остается для него невидимым. Прищуривание – так любимое художниками-визуалистами – также упрощает и помогает раскрыть сущность. Слово «близорукость» подразумевает прищуривание из-за недостаточной ясности зрения. Кроме того, есть слово «таинство», позволяющее нам подразумевать, что многое находится за границей нашего познания. «Никому ни слова» -оксюморон, подразумевающий таинство, то, о чем знают, но не говорят открыто.

Все наши образные представления (kenning – konnen, kanny сап) проникают лишь очень на малую глубину. Поэтому миф поднимается из своей колыбели, покрытой пеленой таинства, и воспринимается нами через «тусклое стекло»: через намеки, почитание, трепет, разочарование и стремление к чему-то большему, намного большему. Такая нуминозность (от метафоры «кивать», словно что-то склоняется перед нами, признает нас, призывает нас) является нашим истоком, нашим пристанищем вдали от дома и концом нашего странствия.

«Мифологема» – это отдельный фундаментальный элемент или мотив любого мифа. Мотивы вознесения или погружения являются мифологемами. Странствие героя воплощает две мифологемы: героя и странствия, каждая и которых имеет свое характерное происхождение и свое отдельное значение, и вместе с тем, взаимодействуя синергетически, они увеличивают масштабность друг друга.

Это моя вторая книга, посвященная мифу[3], поэтому либо меня что-то внешнее необъяснимо манит писать на эту тему, либо я нахожусь в плену какой-то внутренней зачарованности ею. Во всяком случае я постоянно возвращаюсь к теме мифа, испытывая побуждение размышлять над ней снова и снова.

На мой взгляд, миф – это самая важная психологическая и культурная структура нашего времени. Дело не только в том, что понятие мифа деградировало до общеупотребительного значения и стало неким синонимом лжи. Или, как было сказано, – в том, что миф является какой-то религией. Дело в том, что в культуре, принадлежащей материальному миру, доступ к невидимому миру, – который становится возможным благодаря мифу с присущими ему двумя главными средствами выражения: метафорой и символом, – никогда не был столь критичным в смысле создания некоторого духовного равновесия.

Несомненно, мы живем в сильной степени духовно обедненной культуре: зависимость от материализма порабощает нас и заставляет нас поверхностно воспринимать мир; вскрикивания фундаменталистов всех мастей вынуждают нас пугаться и тревожиться, а банальные идеологии не расширяют, а скорее ограничивают наше душевное странствие, делают его не более, а менее масштабным.

По определению нам не дано познать безграничность, всемогущество богов, их всеведение и вездесущность, однако мы ежедневно и ежечасно становимся игрушками в их призрачных руках. С самого рождения в нас вселяется их энергия, мы ежедневно ощущаем, что она не зависит от нас, мы неумолимо движемся к собственной смерти и при этом все, без исключения, стремимся к постижению смысла жизни и к близости с другими людьми.

Эта энергия невидима, хотя время от времени она ощущается, как только наполняет какой-то образ. Мы можем ее осознать лишь тогда, когда происходит ее воплощение. Такие образы существуют в нашем теле, в наших эмоциональных взрывах, в анналах нашей индивидуальной истории, в нарушающих наш сон сновидениях, в наших желаниях и в нашем вдохновении. Мы жаждем обрести смысл жизни, Бога, любовь, близость с другими. Вместе с тем мы сталкиваемся с угасанием, когда засыпаем, умираем или находимся в объятиях любимого человека, – и все это происходит в той великой темноте, в которой мы блуждаем.

Эта энергия, которая, по выражению Данте, движет солнцем и всеми звездами, которая проникает в новорожденного и испытывает множество превращений на протяжении множества жизней и смертей, а затем, дематериализуясь, снова возвращается в свое прежнее состояние, – эта энергия воспринимается только в образе. И тогда следовать за этим образом – все равно что следовать за богами. В данном случае «боги» – это персонифицированные метафоры таких энергий. Назвать их богами – это не значит конкретизировать их в угоду потребностям Эго, за исключением Эго, принадлежащего менталитету фундаменталиста. Скорее это происходит в соответствии с подлинной сущностью этих энергий – динамических космических энергий и энергий, присущих психодинамике отдельного человека.

Избегая метафизики, мы тем самым открываем дорогу эпистемологии. То есть, отказываясь конкретизировать бесконечное в терминалах конечности, мы тем самым даем себе возможность приблизиться к непостижимому. Мы «прищуриваемся», употребляя слово «боги», в знак своего уважения к автономии этих энергий и нашего осознанного создания вымысла (англ. fiction -от лат. facere – «делать»). Так как мы используем вымыслы все время в самых разных своих дискурсах, то осознанно не признавать в них вымыслов – значит оказаться околдованными буквализмом.

Зачем употреблять слова «боги» вместо более привычного и простого слова «энергии»? Причина заключается в том, что это слово все еще сохраняет в себе достаточно силы, чтобы вызывать почитание, а оказывая почитание этим энергиям, мы тем самым благоговеем перед ними. Не выражая ни малейшего неуважения к монотеистам разных убеждений, я хочу их попросить обратить внимание на то, что непочтительно не помнить о том, что все образы божества являются метафорами, иначе они перестали бы быть божествами, а оказались бы артефактами эго-сознания, которые больше известны как идолы. Далее, важно помнить, что метафорически существует не один бог, а много, то есть имеет место много проявлений этого непостижимого и вместе с тем постоянно обновляющегося источника, из которого мы все появились.

Таким образом, наше употребление слова «боги» является осознанным, еретическим выбором, ведущим к углублению первого опыта, остающегося незавершенным, почитаемым и полезным. Как однажды заметил Оуэн Барфилд[4],

Бывают такие времена, когда более всего требуется не столько открытие новой идеи, сколько несколько иной «угол зрения»; я имею в виду относительно небольшое изменение нашего способа смотреть на мир и на идеи, на которых уже сосредоточилось наше внимание [5] .

В этой книге я употребляю слово «миф» в трех разных значениях: 1) как психодинамический образ; 2) как индивидуальный сценарий и 3) как родовую систему ценностей.

МИФ КАК ПСИХОДИНАМИЧЕСКИЙ ОБРАЗ.

Образ – это структура, обладающая способностью наполняться энергией, а будучи энергетически заряженной, она может вызывать отклик внутри нас. Как подобное вызывает подобное или несхожее вызывает несхожее, эта пробуждающаяся энергия движет нами независимо от того, хотим мы этого или нет. Наши предки были правы, когда персонифицировали любовь и ненависть, обращая их в лики богов, ибо они являются мощными властителями духа благодаря аффективно заряженным переживаниям. Кто возносился на вершины экстаза и погружался в глубины отчаяния, тот познал бога, который уже познал его. Тот, кто воплощает ярость, был одержим Аресом – богом, чья энергия, заставляющая человека покраснеть, может очень быстро исчезнуть, как только она нашла свое внешнее выражение в человеке и посредством человека. Проявление бога становится заметным, когда нацией овладевает жажда крови или когда Гомер описывает глаза Ахилла после смерти его друга Патрокла: «Очи его из-под веждей, как огненный пыл, засверкали»[6].

МИФ КАК ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ СЦЕНАРИЙ.

Хотя многие из нас в любой момент могут оказаться в плену той или иной мифологемы, вместе с тем мы можем прийти к осознанию того, что часто оказываемся привязанными к длительным жизненным сценариям, которые незаметно, но постоянно проявляются на протяжении нашей жизни. Например, благодаря глубоко укорененному бессознательному чувству долга, происходящему из лона нашей родной семьи, мы можем всегда искать подтверждение тому, что нас видят, слышат и ценят. Или же мы можем посвятить свою жизнь исцелению других, узнав очень рано, что получить доступ к болезненному родителю можно, лишь подчинив потребности ребенка потребностям больного родителя. Перечень таких примеров может быть бесконечным. Основная задача анализа или вознаграждение при наступлении зрелости заключается в умении различать такие сценарии или индивидуальные мифы, действующие в человеческой жизни. Только тогда у человека появляется возможность сделать новый для него выбор.

В своей книге The Middle Passage[7] я отметил, как воздействие таких мифов на наш естественный путь индивидуации выходит на уровень симптоматики. В книгах Creating a Life[8] и On This Journey We Call Our Life[9] я показал несколько возможных вариантов, позволяющих человеку идентифицироваться со своим индивидуальным мифом. У этого мифа существует много подтем и даже противоположная динамика, однако эти вопросы выходят за рамки нашего обсуждения. Тем не менее пренебрежение таким подтекстом означает, что человек совершает странствие бессознательно, или, говоря иначе, он живет, ведомый бессознательными силами.

МИФ КАК РОДОВАЯ СИСТЕМА ЦЕННОСТЕЙ.

Культуры, как и отдельные люди, живут в соответствии с ценностями, и не только с ценностями, которые осознанны и постижимы разумом, но и с ценностями, которые являются бессознательными. Осознанные ценности воплощаются в культурных, этических нормах и в юридической системе, в традициях и в ощущении идентичности. Бессознательные ценности могут активировать реклама и пропаганда, природные и политические события, а также коллективная межличностная динамика.

Например, невозможно объяснить восхождение Гитлера только экономическими или политическими причинами. Согласно предположению Юнга о причинах появления фашизма, здесь имела место некая иная динамика[10]. Эти причины включали в себя чувство неполноценности, выражавшееся через вполне пригодное для этого ощущение расового превосходства, проекцию содержания Тени, поиск козла отпущения и паранойяльное определение предательства, как, например, Dolchstofilegende[11], или представление о скрытой «пятой колонне».

Как утверждал Ницше, совершенно поразительно то, как ложные доводы и плохая музыка могут хорошо звучать, когда отправляешься в поход на врага[12]. Плохие призывы и плохая музыка отвлекают человека от осознания того, что это действует комплекс, жажда крови, – зловещая ценность, которой можно было бы стыдиться, выставив ее на всеобщее обозрение. (Ницше был чрезвычайно одаренным человеком, у него был пророческий дар. Приблизительно за столетие до того, как это случилось, он писал: «Разве ты не слышишь запаха бойни и харчевни духа? Разве не стоит над этим городом смрад от зарезанного духа?»[13]) Точно такими же мифическими отыгрываниями родовой Тени является подавление коренного населения Америки, ввоз рабов и последовательная институционализация расизма.

Если назвать эти коллективные движения мифическими, это может показаться странным, однако они представляют собой отыгрывание заряженных имаго, то есть ценностных систем, с которыми сознательно или бессознательно связана психика, даже если движущей силой наций является невидимый мир и индивидуальные и коллективные исторические парадоксы порождаются этими динамическими силами.

Если возразить, что тогда можно считать мифическими практически любой человеческий паттерн, результат жизнедеятельности или систему ценностей, то это возражение будет абсолютно правильным. В данном случае следует как можно лучше осознавать, что ценности являются носителями определенной энергии. Следует также осознавать, что, будучи заряженными этой энергией, они обладают динамикой, которая почти всегда оказывается независимой от контроля Эго, и что взаимодействие этих ценностных факторов определяет как индивидуальную человеческую историю, так и историю народа.

Наша цель заключается в том, чтобы стать более восприимчивыми в толкованиях наблюдаемого нами мира, чтобы осознавать движение невидимого. Другой, невидимый, мир существует, и он воплощается в видимом мире. История человека и сам человек представляют собой проявление этих энергий; благодаря таким проявлениям мы можем познать богов во всем их независимом величии.

Глава 1. Природа восприимчивости к мифу.

Как вообще могут совмещаться природные паттерны и глубинные движения и устремления души, если не во вневременной динамике мифа? Что связывает с духовностью нас, жителей Запада, купающихся в материальном изобилии, и что соединяет нас с трансцендентным?

Симптомы отделения от корней, полного разрыва с родовыми имаго, которые связывали наших предков с космосом, божеством, родом и самостью, в последние четыре века становились все более и более очевидными. Научный метод, который отделяет субъекта от объекта и опирается на контроль, повторяемость и предсказуемость, а также претензии монархов и парламентов на определение судеб всего мира заставляют современного человека плыть по течению, не имея никакого сакрального предания, которое могло бы провести его сквозь дебри обманчивых мирских суррогатов.

Такие главные изменения в человеческой восприимчивости, с одной стороны, принесли человеку пользу, а с другой – стали его проклятием. Развитие наук способствовало уменьшению смертности и увеличению продолжительности жизни и дало нам огромные преимущества в налаживании средств связи и транспорта, производительности труда и расширило возможности общения.

Разрушение «божественного права» привело к развитию демократии и переложило бремя ответственности с монарха на гражданина, и тогда человек ощутил свое достоинство и свою значимость. Вместе с тем, как в 1936 году заметил Юнг, «в конечном счете большинство наших трудностей вытекает из утраты нами контакта с нашими инстинктами, с той незабываемой древней мудростью, которая сохранилась в нас»[14].

Фактически, инстинктивная мудрость может быть потеряна для сознательного мышления, но в неимоверных глубинах бессознательного воплощаемая природой мудрость никогда не забывалась, и, если не давать ей возможности внешнего выражения, она будет проявляться в патологии.

Эта история из истории хорошо известна, поэтому ее не стоит здесь повторять. Но проблема доступа к невидимому миру всегда оставалась главной. Чтобы в наше время найти новый взгляд, научиться видеть под другим углом, как говорит Барфилд, требуется психологическая установка, желание заглянуть вглубь, чтобы заметить на этой глубине действующие силы и то, как они интериоризируются каждым из нас.

Во многом современная психология вряд ли заслуживает своего названия, ибо она не является способом отражения «души» (слово, производное от греческого psyche), что вытекает из этимологии. Большинство течений современной психологии подразделяют личность человека на поведенческую, когнитивную сферу и неврологию, которые соответственно корректируются и лечатся путем научения, упражнения и применения средств фармакологии. Хотя в некоторых случаях такое разделение личности приносит пользу, от решения более общего вопроса поиска смысла психологи часто отказываются, не имея достаточно профессионализма или отвечая массовому спросу. Так что же происходит, если не прислушиваться к душе? Почему нам нужно чего-то быстрее достичь или что-то лучше узнать, если мы не имеем никакого представления о том, кто мы такие и каким ценностям отвечают эти блоки информации?

Если мы не спрашиваем, что хотят боги, – то есть в чем заключаются скрытые намерения этих древних автономных сущностей души, – значит, мы живем не только поверхностной жизнью, но и обманываем сами себя. Это умозаключение вряд ли покажется новым, однако оно потребует от нас укрепления силы духа, иначе «окультуривание» современности неминуемо приведет нас к душевному разладу. Как отмечается в древнекитайском тексте «Искусство разума»,

Человек хочет знать именно то… Но его средства познания представляют собой это… Как он может познать то? Только совершенствуя это. [15].

То – это внешний мир, который мы хотим познать, но мы его можем познать только посредством этого, нашего внутреннего, очень индивидуального способа познания. Если мы не знаем это, то находимся во власти того, что предназначает нам мир. Истинная эволюция нашего мира заключается не столько в учении Дарвина, несмотря на его великую полезную метафору, сколько в учении Юнга, сделавшего для современных людей доступной вневременную область психики. Эволюция мира определяется эволюцией сознания, эволюцией познания отношений между человеком и автономным миром, между человеческой восприимчивостью и божественной автономией.

Тем не менее сегодня мы ежедневно сталкиваемся с присущими модернизму признаками душевного недомогания – мы об этом читаем в газетах, находим в своих зависимостях и фобиях, а также видим в тревожных снах. Это не наивная ностальгия по прошедшим как будто более легким временам, которую мы интуитивно ощущаем в превратностях современной жизни. Скорее речь идет о том, что пишет Юнг:

Человек ощущает себя изолированным в космосе, поскольку утеряна его связь с природой… с явлениями природы… постепенно утратившими свою символическую сопричастность. Гром – уже не голос гневающегося бога, а молния – не орудие его возмездия. В реках нет водяных, в деревьях не присутствует жизненное начало… змеи не являются воплощением мудрости, а горные пещеры не служат прибежищем великого демона. Камни, растения и животные более не говорят с человеком, да и он сам не говорит с ними, как раньше, в надежде, что его услышат. Нет больше связи с природой, нет и той глубоко эмоциональной энергии, порождавшейся этим символическим единением. [16].

Восприимчивость к мифу восстановить невозможно – мы слишком давно ее утратили. Мы слишком развили свое сознание, иначе говоря, мы слишком отделили себя от инстинктивной жизни. Последнее предложение Юнга в этом отрывке является ключевым. Космос – это энергетическая система, частью которой мы являемся. Если мы уже не являемся частью живой мировой системы, то нас больше не наполняют и нами не движут эти соединяющие энергии.

Опять же, это не означает, что надо вернуться к первоначальным связям с внешним миром, но мы должны уметь согласовывать свою сознательную жизнь с глубинными намерениями психики, если только сможем воссоединиться со своими глубоко погребенными мифологическими откликами. Поскольку психика – это место встречи души с внешним миром и также с человечеством, то такое восстановление согласия хотя и не убережет нас ни от страданий, ни от смерти, но поможет создать более глубокое ощущение гармонии с богами.

В конечном счете, именно в этом заключается основное содержание работы со сновидениями. Мы не знаем, откуда берутся сны[17], зато мы знаем, что если мы будем следовать их мифологическим образам, то нам откроется возможность согласовать сознательный выбор с намерениями души. Когда мы придем к этому согласию, оно даст нам ощущение гармонии и смысла. Альтернатива – это подчинение отщепленным комплексам или внешним нормам, которое в результате приводит к неврозу. Таким образом, выявление человеком своей индивидуальной мифологии посредством отслеживания своих снов – это работа, связанная с мифо-поэтической настройкой. В таком случае, по крайней мере на какое-то время, восстанавливаются древние связи, о которых говорил Юнг, и человек живет жизнью, в которой выражается воля божества.

В автобиографии Юнга есть очень интересное место, в котором он описывает свою глубинную связь с природными энергиями во время поездки в Кению и которое заставляет снова и снова проникнуться величием и торжественностью картины:

С невысокого холма нам открывался величественный вид на саванну, протянувшуюся до самого горизонта; все покрывали бесчисленные стада животных – зебр, антилоп, газелей и т.д. Жуя траву и медленно покачивая головами, они беззвучно текли вперед, как спокойные реки; это мерное течение лишь иногда прерывалось однотонным криком какой-нибудь хищной птицы. Здесь царил покой извечного начала, это был такой мир, каким он был всегда, до бытия, до человека, до кого-нибудь, кто мог сказать, что этот мир -«этот мир». Потеряв из виду своих попутчиков, я оказался в полном одиночестве и чувствовал себя первым человеком, который узнал этот мир и знанием своим сотворил его для себя. [18].

Медленная размеренная поступь пасущихся копытных, печальные крики стервятников, поджидающих падаль, состояние извечного покоя – это состояние пребывания вне времени; именно так живут наши души, независимо от присутствия Эго.

Поскольку Юнг был совсем не глуп, его замечание о том, что он ощущает себя у истоков сотворения мира, как бы участвует в его создании, по существу является признанием глубины соучастия, к которому призвано все человечество. Привнося осознание данного момента и отказываясь от обычных навязчивых притязаний Эго, Юнг свидетельствует о своей мистической сопричастности, participation mystique, с божествами. Эта глубина реальности открывается нам все время, однако она редко открывается сознанию. Никто из нас не может избежать повседневного нашествия напастей и бед, оказавшись в такой саванне души, переживания которой испытал в Кении Юнг, но тем не менее мы несем в себе эту вневременную размерность души. История распорядилась так, что религия и родовая мифология порождали нуминозные образы, которые могли нас соединять с такими мгновениями вечности.

Замечание Юнга вовсе не является примером антропоморфического высокомерия; скорее этим он выражает смиряющую ответственность, сакральный зов. Юнг далее пишет:

Человек есть тот, кто завершает творение… он тот же создатель… только он один вносит объективный смысл в существование этого мира; без него все это, неуслышанное и неувиденное, молча поглощающее пищу, рождающее детенышей и умирающее, бессмысленной тенью сотни миллионов лет пребывало в глубокой тьме небытия, двигаясь к своему неведомому концу. Только человеческое сознание придает всему этому смысл и значение, и в этом великом акте творения человек обрел свое неотъемлемое место. [19].

Наша жизнь – это приглашение к сознательной рефлексии, это вызов выдержать, оказавшись свидетелем масштабной символической драмы, которая разыгрывается и в истории, и в каждом отдельном человеке. Хотя более глубинные намерения таких указаний могут приводить Эго в недоумение и даже испугать, подчинение таким великим энергиям, которые мы называем богами, призывает нас более почтительно относиться к ним по сравнению с тем, как мы привыкли это делать раньше.

Исторически сложилось так, что во всех мировых религиях в разной степени сохранялась восприимчивость к мифу, а также соучастие людей для более масштабного бытия. Для одних людей такое соучастие становится возможным через религиозные традиции и участие в жизни общины; для других центр тяжести перемещается с санкционированных «его преподобий» и «их высокопреосвященств» на уникальность индивидуального странствия.

Создание поддержки индивидуального странствия в более масштабной жизни – это главная задача глубинной терапии. Как нам известно, в основном рамки современной терапевтической практики ограничиваются ослаблением симптомов, обновлением поведения и когнитивных установок и фармакологическими интервенциями. При всей пользе, которую иногда приносят эти методы, сами по себе они являются поверхностными, если считать, что самая глубокая потребность каждого из нас состоит в поиске смысла, в открытии для себя новых духовных точек отсчета и в повышении собственной роли в сотворении своей жизни. Аналитическую психологию критиковали за ее сомнительную «глубоко религиозную» направленность. На это я бы ответил, что именно углубление духовности, в широком смысле этого слова, является самой насущной потребностью большинства из тех, кто оказывается на пороге кабинетов юнгианских аналитиков.

За всеми нашими патологиями, всей нашей симптоматикой, которая может выражаться в депрессии, зависимостях, проблемах в межличностных отношениях, печали, тревоге или потере ориентации в жизни, – совершенно по-разному проявляется скрытая религиозная проблема. Более того, Юнга оговаривали, обвиняя его – подумать только! – в мистицизме и гностицизме. Каждое из этих понятий относится к человеку, испытавшему индивидуальное нуминозное переживание, и вряд ли – к преступнику. Мы знаем, что человек по-разному отправляет традиционные культы, лишь бы избежать религиозного переживания, он даже может использовать терапию как бессознательную стратегию, оберегающую его от зла и сдерживающую устремления души. Нам известно, что научная практика во многом представляет собой обсуждение жизни в такой форме, которая позволяет избегать ее проживания. Но, конечно же, такое избегание, то есть пребывание в подвешенном состоянии до тех пор, пока не умрем, опрощает душу. Несомненно, жизнь заключается в том, чтобы подойти к нуминоз-ному переживанию.

Последний новогодний доклад, посвященный космологическим перспективам, предсказывает, что если Вселенная будет продолжать ускоряться прежними темпами, под действием неких «темных сил», как их называют астрофизики, то.

…вместо того чтобы спокойно уплывать в ночь, дальние галактики будут по существу разлетаться с такой скоростью, что между ними не будет возможна никакая связь. По существу, получится так, словно мы будем жить в центре черной дыры, которая становится все более пустой и более холодной. [20].

В XVII веке Блез Паскаль заметил, что его пугает молчание этих бесконечных пространств. Что ж остается думать нам, прочитавшим статью астрофизика Лоренса М. Кросса с его выводами о бесконечном расширении космических пространств: «Все наше знание, цивилизация и культура обречены на забвение. И это ждет нас в не столь отдаленном будущем»[21]. Такова реальность, и огромный метафизический лабиринт, по которому сознательно или интуитивно блуждают наши соплеменники, скрывается под каждым их визитом к терапевту, неотступно присутствует в каждом культовом учреждении и выражается в жестикуляции и в любой повседневной и хорошо известной нам патологии.

Это не значит, что глубинная психология всего-навсего религиозный суррогат, – совсем наоборот. Полагать так было бы большим высокомерием. Аналитик – это не пастор и не муфтий; однако он служит богу Гермесу, богу «всех "между"», богу, чья задача состоит в выявлении божественного намерения. Глубинная психология поддерживает вовлеченность человека в таинство его странствия, стремится поддержать этого человека в его встрече с невидимым миром, обязательно проявляющимся в ходе этого странствия, которое совершается мужественно, интегрированно и последовательно.

Фокусироваться на запросе человека как на «проблеме», точнее, как на симптоме проблемы – значит пренебречь архетипичес-ким зовом исцеляющей профессии. Ограничить план лечения человека лишь коррекцией его поведения и когнитивных процессов, в основном прибегая к химическим препаратам, – значит не иметь мужества и остаться закрытым для масштабных вопросов, воплощенных в повседневной жизни. Лечить только симптом – значит работать не только поверхностно и контрпродуктивно в отношении долговременной перспективы, но и ненамеренно нарушать духовную целостность человека.

Восприимчивость к мифу проявляется, когда мы вступаем в отношения с глубинами, с автономным Другим – будь то другой человек, природа или даже наша собственная автономная часть, требующая осознанного внимания. Некоторые исследователи мифа считают, что такое представление в отношении восприимчивости к мифу заводит слишком далеко. В таком случае почти все имело бы мифическую природу. На самом деле так и есть: все имеет мифическую природу, если оно вовлекает Эго и вызывает процесс переосмысления.

Таким образом, не будет преувеличением сказать, что сны человека являются мифологическими, – не только в общеупотребительном смысле, что им часто присущи более масштабные, чем в жизни, персонажи, нуминозные фрагменты и смутные финалы, но и по той причине, что они, сознательно или бессознательно, реструктуризуют чувствительность Эго. Я согласен с мнением, что сновидение становится действенным, даже когда о нем забывают, им пренебрегают или его отвергают. Оно оказывается вне сферы сознательной структуры и обладает нуминозностью, которая оказывает свое воздействие независимо от того знаем мы об этом или нет.

Будучи компенсацией установкам сознания, сновидение представляет собой чрезвычайно сильно заряженную энергией ценностную систему. Если Юнг прав, оно оказывает интрапсихическое воздействие не только на изменение Эго, но и на изменение его позиции во внешней драме сознательной жизни. Любая встреча – с природой, с другими людьми, с самим космосом – обладает возможностью реструктурировать нашу сущность. Все мы – продукты системы ценностей: либо выбранной осознанно, либо нет, – и подвержены ее воздействию в любой момент. Мы -мифические создания. Подобно поэту-пастору Джерарду Мэнли Хопкинсу[22], который однажды написал, что «мир заряжен величием Бога»[23], мы можем сказать, что мы живем в энергетически заряженной атмосфере. Как говорит Иисус в одном из гностических евангелий, Царствие Небесное распространяется на всю землю, но мы не замечаем этого.

Радикальное реструктурирование точки зрения Эго, отрицание его фантазии о независимости и увеличение его масштаба посредством встреч с тем, которого нет[24], – все это не что иное, как духовные устремления.

Людям, которые воспитывались, имея узкое представление о вере, ограниченные тесными рамками конфессиональных или догматических авторитетов, может показаться странным и необычным, что в моменты таких потрясений можно найти божество. Но люди, живущие в культуре с персонализированными божествами, так сказать, небесными родителями, которые следят за ними и наказывают, успокаивают их и требуют поклонения, – такие люди слишком часто живут изначально в условиях слишком узких духовных ограничений. Они страдают от стеснения души, а не от ее расширения.

Архетипической моделью такой дилеммы является Иов. Он был конвенционально благочестивым праведником, несколько подверженным инфляции из-за излишнего внимания к набожности других, и его истинная встреча с божеством произошла только благодаря тому, что он оказался полностью растоптанным. Разве большинство из нас не ощутили на себе точно такую же независимость автономных внешних сил, формирующих нашу жизнь? Те люди, которые понижают экзистенциальный страх нашего времени, находя прибежище в ортодоксии или, больше того, в фундаментализме, как правило, приобретают ощущение безопасности ценой утраты аутентичности и всегда остаются в более тесных рамках духовной размерности. Пожалуй, повышение восприимчивости к мифу часто становится результатом нарушения прежней восприимчивости, но именно таким образом и происходит духовный рост.

Избегание страданий, осознания, личной ответственности при встрече с огромной величиной преодолеваемых нами пространств вполне понятно; всем нам это хорошо известно. Но когда мы сталкиваемся с требованиями, которые предъявляет нам жизнь и наша собственная природа, и выполняем их, это значит, что тем самым мы воистину подчиняемся богам. Такое подчинение может дать небольшое ощущение спокойствия или безопасности, но оно даст человеку ощущение более масштабной жизни.

Фундаментализм и зависимости ровно для того и предназначены, чтобы избежать более масштабной жизни. Тем не менее, как отмечал Юнг в своем письме в 1960 году: «Тот, кто падает с вершины христианского храма, падает в глубину себя»[25]. Чрезвычайно тягостно нести на себе бремя духовной или психической трансформации.

Не находя себе прибежища в основах упрощенных систем верований, основной целью которых является оберегание от зла – то есть защита от духовной сферы, – робкое Эго становится жертвой разных видов психопатологии. Этимологически слово «психопатология» означает «выражение страданий души». Никто из нас не может судить о метаниях и муках души другого человека. Скорее наша задача заключается в обращении к тому, чего в противном случае позволяет нам избежать наша психопатология. Через свои соматические симптомы, свои избегания, свои зависимости мы находим способы избежать масштабности и неразберихи, ограничиваясь малым. Совсем неслучайно более века тому назад Фрейд написал книгу «Психопатология обыденной жизни». Чтобы увидеть израненную и травмированную душу, не нужно идти в тюрьму или психиатрическую клинику, -ее можно найти повсюду.

Повседневное «считывание» внешнего мира – задача, которой нам больше чем достаточно: отслеживать целый град посланий, или вещей в себе, или ухода в сторону от реальных проблем[26], или голосов богов. По выражению Уильяма Мэттьюса[27],

Все разве не означает что-то? …[и как] нам выдержать бремя зацикленности на себе и незнания себя? [28]

Природа восприимчивости к мифу в основном проявляется в любопытстве, в способности спрашивать «почему?», «что это значит?» и «как мне на это реагировать?». Хорошей иллюстрацией этому может послужить автобиография Юнга, что, в общем, неудивительно, а точнее, ее фрагмент, в котором описываются трудности, связанные с кризисом среднего возраста. С 1913 по 1917 год он был поражен воздействием внутренних сил, в то время как мир был поражен ужасом происходящего в маленьких городках под названием Верден, Пашендейль и Ипр[29]. Юнг боялся быть подавленным силами собственного бессознательного; воздействие этих энергий было настолько сильным, что он боялся наступления психоза. Один публицист утверждал, что в этот период времени Юнг был подвержен психозу, что, на мой взгляд, не соответствует действительности[30]. Он не обратил внимания на собственные замечания Юнга, а также на то, что фантазии, о которых говорил Юнг, содержались в психологическом контейнере, – и что все это делалось ради того, что он называл Auseinandersetzung[31], диалектической беседой, в которой Эго является восприимчивым, но не отказывается от своей точки зрения. Юнг был уверен в том, что он подчиняется неким божественным силам, чтобы испытать переживалис, которое стало бы для него масштабным. Он писал: «Я испытал ощущение, что некая высшая воля направляла и поддерживала меня… и она же в итоге дала мне силы выстоять»[32]. Короче говоря, он должен был знать, что хотят от него боги, что хочет от него его душа.

Вместо того чтобы справляться со своими эмоциями, с которыми он столкнулся, Юнг стремился их понять, пытаясь выявить воплощаемые ими образы. Следующий фрагмент является ключевым, ибо в нем проявляется восприимчивость к мифу и способность видеть движения духа в материальной жизни:

Когда мне удавалось перевести чувства в образы, то есть найти в них какие-то скрытые картины, я достигал покоя и равновесия. Если бы я не сумел объяснить себе собственные чувства, они захлестнули бы меня и в конечном счете разрушили бы мою нервную систему. Возможно, на какое-то время мне и удалось бы отвлечься, но это лишь усугубило бы мой неизбежный невроз. По своему опыту я знал, как полезно, с терапевтической точки зрения, объяснять эмоции, находить скрытые за ними образы и картины. [33].

Этот фрагмент очень информативен с точки зрения целей, которые мы преследуем. Прежде всего Юнг отмечает, что мы можем лишь сознательно относиться к тем невидимым энергиям, которые затем становятся видимыми, то есть когда они выражаются в образе. Такие образы могут быть аффективными состояниями, как, например, депрессии, некие соматические расстройства, как, например, «боли в желудке», или же это могут быть образы сновидений, или образ поведения, выраженный в определенных паттернах. Все, что наполняет образ духом, может стать доступным сознанию.

Во-вторых, Юнг отмечает, что если бы он игнорировал образы, обрушивавшиеся на него из бессознательного, это значило бы, что они обладают автономной энергией в его жизни. И, в-третьих, расщепить их, то есть подавить их или спроецировать их на кого-то или на что-то еще, означало бы создать это интрапсихическое расщепление в собственной деятельности, то есть страдать тем, что мы исторически называем неврозом.

То, о чем говорит в данном случае Юнг, – это больше чем индивидуальный кризис и даже больше, чем психотерапевтическая стратегия исцеления, при всей важности и того и другого. Он нам показывает восприимчивость к мифу, способность «считывать» движения духа в осязаемом мире. Он уверен в том, что для его эффективной психотерапевтической деятельности важна не только его индивидуальная работа, но и ответственная открытость к некой энергии, трансцендентной Эго, которая хочет выразить себя через него[34]. Обратившись к особому, своему внутреннему источнику мудрости и познания, он пришел к выводу относительно автономии этих образов.

Эта сознательная, произвольная точка зрения, заслуживающая всяческого уважения, отличается от психотического состояния, иллюстрацию которого можно увидеть в биографии Джона Нэша, написанной Сильвией Нэзар[35], под названием «Прекрасный ум» (A Beautiful Mind). Это Нэша было значительно ослаблено, скорее всего, из-за расстройства, вызванного биохимическими нарушениями деятельности головного мозга, которые проявлялись настолько сильно, что он не мог отличать людей, находящихся с ним в одной комнате, от собственных интрапсихических образов этих людей.

Юнг признает неотвратимую силу образа и силу сознания, необходимую, чтобы вступить в диалог с этим образом и увеличить масштаб сознания. Он постоянно говорит о своем Auseinandersetzung: «…есть во мне нечто, объясняющее вещи, для меня неожиданные, которые я не готов принять»[36]. Он осознал, что столкнулся с содержанием образов, которые он обнаружил, общаясь со своими пациентами-психотиками в Цюрихской клинике Бургхольцли. Он пишет:

Это был мир бессознательных картин и образов, приводивший душевнобольных к роковому безумию. Но в нем же содержались некие мифологические формы, которые нашим рациональным веком уже утрачены. [37].

Чтобы несколько прояснить мысль Юнга, я хочу сказать, что мифопоэтическое воображение никогда бесследно не исчезает; оно не отступает от нас дальше увиденного ночью сна, завтрашних проекций символического содержания на другого человека или аффективной энергии, скрытой в заголовках новостей просмотренных наспех утренних газет.

Из опыта диалогов Юнг вынес именно ощущение присутствия у себя трансцендентного управляющего источника мудрости. Этот источник он назвал Самостью. Результатом такого диалога неизбежно становится личностный рост. Кроме того, он пришел к выводу, что собственно Самость является получателем или носителем энергий, трансцендентных индивидуальному сознанию. Хотя Юнг не путал Самость с Богом, тем не менее он заключил, что Самость – это канал, по которому мы получаем те энергии, которые запускают звезды и вместе с тем движут человеческие души. Такая восприимчивость к мифу позволяет не избегать страданий, смерти и даже невроза, а порождает поразительное многообразие переживаний. В результате Юнг пишет:

Тогда же я целиком посвятил себя служению психике. Я ее любил, и вместе с тем я ее ненавидел, но она была моим единственным достоянием. В каком-то смысле, посвятив свою жизнь ей, я понимал, что лишь таким образом смогу пережить свое бытие как нечто всеобщее. Сегодня уже можно сказать, что я никогда не забывал о своих первых фантазиях. Все мной продуманное и сделанное имело истоки в тех первых снах и видениях. Это началось в 1912 году, почти 50 лет назад. Все, что произошло в моей жизни после, там уже присутствовало – только поначалу в форме эмоций и образов. [38].

Индивидуальное странствие Юнга помогает другим людям открыть доступ к тому масштабному, что находится внутри, и тому трансцендентному, что вне их. Люди, ориентированные родовыми мифологическими системами, благодаря погружению в созданные этими системами мифологические образы, связывающие их с божеством, с природой, с соплеменниками и с самостью, испытали и то и другое – и укрепление индивидуального локуса, и связь с трансцендентным. Однако сегодня многие страдают от нарушения этих естественных связей и погружаются в бессознательное, куда их увлекают мощные образы, присутствующие в нем.

Глубинный психоанализ, будь то анализ отдельного человека или целой культуры, становится необходим именно вследствие утраты этой родовой мифологии. Вследствие такой утраты мифологического локуса современные люди пребывают в отчаянии, погружаются в зависимости и вовлекаются в разные массовые движения – политические, религиозные или материалистические, -то есть испытывают на себе все тяготы нелегкого пребывания в свободном мире.

Глава 2. Начала.

У каждого человека есть своя, может быть, слегка приукрашенная и где-то даже шитая белыми нитками история о том, что было с начала: о доисторических временах, о первых людях, о древних мудрецах и еще раньше – когда из Ничего, из предвечного мрака и хаоса, из «первичного бульона», из уроборического беспорядка возник космос, что значит «порядок».

У одних взгляды достаточно серьезные, у других – наивные и смешные, у третьих они неоспоримы, у четвертых скорее вызывают вопрос. Тем не менее каждый человек размышляет и будет размышлять о том, откуда все произошло. Сегодня, рассуждая о космосе, мы используем такие метафоры, как кварки в описании микромира и черные дыры в описании Вселенной; мы узнаем о том, что наша галактика, в которой расположена Солнечная система, и соседняя галактика Андромеды мчатся навстречу друг другу с сумасшедшей скоростью и совсем скоро, через несколько триллионов лет или около того, наверное, столкнутся и будет такое светопреставление, что, быть может, скопление критической массы даст начало еще одной черной дыре, ненасытное жерло которой поглотит все, все, все, что есть в этом мире. (Но в ближайшее время, конечно, неплохо было бы забрать детей из школы, сделать ремонт в квартире, отдать долги, а также заплатить налоги.).

Мы также кое-что знаем о причинах, вызывающих связывание необходимых исходных элементов в некие активные действующие структуры материи, а также о теории вихревой гравитации, на основе которой построена модель сотворения Вселенной, в которой мы живем. Сейчас уже возможно создать связную теорию, которая давала бы исчерпывающее объяснение возникновения мира и его возможного конца, все от альфы до омеги, как сделали многие астрофизики. Подобная теория не вмещает в себя богов, здесь нет Первопричины или предопределения, в ней нет цели, нет разума и откровения и нет места эсхатологии. Чтобы создать правдоподобную картину данного нам мира, не нужно брать за основу присутствие всеведущего божества или быть сторонником абсурда и случайности. Тем не менее… существует глубинная психологическая потребность объяснить, поместить в контекст, который позволяет получить некие типичные ответы на такие вопросы и который метафорически обращается к тому, что мы метафорически называем сердцем, а не самоотносимыми категориями разума.

Сентиментальные люди будут испытывать тоску по религии, по тем спокойным временам, которые были раньше, и не будут раздумывать над такими вещами, а может быть, в отчаянии опустят руки. Рационалисты будут героически стремиться жить, опираясь только на приемлемые для Эго артефакты разума. Кто-то из них лишает себя веры, а кто-то из них свободен от притворства? Обе позиции вполне доступны для понимания, они являются защитными и в лучшем случае дают пищу для размышлений. Каждая из них по существу остается антропоморфной, ограниченной рамками нашего мыслительного аппарата и, как и большинство теологических и психологических учений, говорит нам больше о нас самих, чем о том объекте, который они описывают. Однако «считывание» посланий психики требует строгости совершенно иного типа и ведет нас в область, находящуюся между двумя крайностями: между нежно взлелеянным нашим невротичным Эго «или-или» (either/or) и нежно любимым юнгианцами «и-и» (both/and).

Разумеется, «считывание» мира посредством органов чувств грозит нам опасностью неправильного истолкования, связанного с исполнением собственных желаний, ошибочной интерпретацией реальности, а также с тем, что мы ограничены пределами пространственных-временных-социальных рамок. Так что вполне объяснимо появление течения, которое называется деконструктивизмом. Как легко относиться свысока к взглядам на реальность из другой эпохи. Мы задаемся вопросом: почему они не видели того, что нам кажется столь самоочевидным, забывая о том, что мы опираемся как на их ошибки, так и на их открытия, и вне всякого сомнения, нас будут с трудом понимать дети наших детей. И вместе с тем они тоже могут оказаться в плену ограничений собственного деконструктивизма.

Хотя, следуя Канту, мы можем согласиться с тем, что все, что мы говорим и делаем, есть плод деятельности нашего рассудка – с оттенками местной культуры и характерными признаками наших собственных психологических ограничений, – но вместе с тем так проявляются автономные энергии, имеющие свою собственную цель, хотя эти энергии бывает очень трудно выявить. Аргумент в пользу существования Бога не означает, что Бог существует; он означает лишь то, что мой разум может быть в плену у циклической логики. Аргумент в пользу модели Вселенной без упоминания трансцендентных энергий может быть тоже весьма привлекательным и не иметь никакой опоры в реальности. Французский математик Лаплас на вопрос Наполеона о существовании Бога ответил, что он не нуждался в этой гипотезе для построения своей системы. В современном понимании его система была замкнутой, и ее автор не осознавал возможности открыться таинству, которая в следующем столетии стала доступной его коллегам.

Проблема всегда приводит нас к следующему факту: мы не знаем того, что не знаем. Мы не осознаем того, что являемся бессознательными. Мы не познаем того, что оказывается за пределами возможностей наших средств познания. Мудрецы, начиная с Сократа и до нынешнего времени, знали и знают, что они ничего не знают, поэтому вся жизнь остается для них таинством, и, как однажды выразился британский астроном Дж.Б.С. Холдейн[39], становится все интересней и интересней.

Так как мы должны выбрать один пример из сотен, нет, тысяч доступных нам примеров, давайте обратимся к эпизоду, который больше всего повлиял на западный мир, – к библейской истории Бытия. Каждый знает этот сюжет о начале творения и развития мира; но развязки драмы, т.е. конца света, все еще не видно[40]. Иудейско-христианская мифопоэтическая версия стремится ответить на вопрос «как?» и при этом никогда не обращается к другому вопросу – «почему?», который я считаю более масштабным. Книга Бытия рассказывает о постепенном приведении хаоса в порядок, закрывающий зияющую бесформенную пустоту, и, проводя аналогию, использует метафору «языка», чтобы показать, как Божество создавало Вселенную. Язык как метафора – это признание основополагающего, намеренного деяния. Будучи представителями кочевого народа, который иногда называли народом Слова, иудеи ценили язык не только за то, что он передает ценности, но и за то, что его легко иметь при себе и носить с собой. Когда у человека нет дома, он начинает ценить то, что у него есть в запасе, что можно скрыть от грабителя и чем можно свободно пользоваться, как только миновала опасность.

Таким образом, Бог говорит, и все происходит: постепенно, целенаправленно и с возрастающей степенью сложности. Нам не объясняют, почему все так происходит, как и не объясняют и многие другие истории о сотворении. (Например, неизвестно, Бог так развлекался или, по шумерской версии, некие труженики работали на богов, желая провести больше времени в заоблачных высях, волей-неволей участвуя в божественной игре в гольф, чтобы получить доступ к вечности[41].) Более того, эта основополагающая власть языка была отдана предполагаемой вершине творения -человечеству. (Можно ли усмотреть в этом некую гордыню?) Хотя мы можем вновь посмотреть на эту историю и увидеть следы человеческого разума и воображения и, если не впадать в буквализм, признать в ней мифопоэтический вымысел, но мы все еще можем принять это повествование и увидеть, что оно продолжается, и признать, что оно рассказывает нам о нас самих.

Задача Адама заключалась в том, чтобы, оправдывая свое имя[42], продолжать непрерывную деятельность по сотворению.

Метафора Бытия подразумевает переход божественной силы к смертному существу. Что мы можем с этим поделать? Так сложилось, что сущность этого мира требует некого метафорического соучастия с Безымянными Другими. Вряд ли дело в том, что они уделяют нам немного внимания, или в том, что мы их придумали сами. Как оказалось, мир большой, загадочный, страшный, -это правда; но вместе с тем он не является завершенным и допускает изменения, причем эти изменения оказываются более масштабными, чем мы можем себе представить. И мы занимаемся его исследованием. Когда Юнг осознал свое первичное переживание в африканской саванне, где безмолвно текли великие стада диких животных, он вместе с тем понял, что он в этот момент обладает сознанием и придает смысл этому миру, который иначе не имел бы сознания, потому что сознание обязательно предшествует смыслу.

Когда Рильке в девятой Дуинской элегии вопрошает землю о том, что она от нас хочет, он приходит к выводу, что земля хочет, чтобы у нас внутри развивалось нечто такое, что находило бы воплощение в нашем сознательном представлении. Да, можно сказать, что эти антропоморфические порожденные гордыней высказывания являются плодом нашего заблуждающегося разума, но в конечном счете нам приходится вступать в сотрудничество с миром, в котором мы очутились так внезапно и так неожиданно для себя. Как заметил Мартин Хайдеггер, все мы оказались вброшены в эту жизнь (entworfen) и вместе с тем мы наделены возможностью разума, позволяющего осознавать приближающуюся гибель (Seinzum-Todt [43]) в такой степени, в какой этого явно не могут окружающие нас скалы, деревья и животные[44].

О чем это нам говорит, если не о взаимоотношении, сопричастности, взаимосвязи мира и сознания?

Хотя мир как таковой гораздо сложнее, чем мы можем себе вообразить, у нас есть весьма полезные средства, такие как символы и метафоры, позволяющие нам совершить переход от познаваемого мира к непознаваемому. Если поэт сравнивает возлюбленную с цветком или проводит аналогию цикла человеческой жизни с временами года, то мы очень хорошо понимаем, что под этим подразумевается. Благодаря этой способности к восприятию метафоры, символа, аналогии, благодаря воображению у нас появляется возможность оказаться сопричастными таинству. В немецком языке воображение выражается словом Einbildungskraft[45], что дословно означает «сила создания картины». Картина может быть создана благодаря целенаправленной деятельности мышления, как созданы эти строки, или в результате откровения, вызванного эстетическим феноменологическим ощущением или потрясением, которое воплощается в образах. Феноменологическое появление образного выражения по существу представляет собой проявление какой-то силы, которой мы обладаем. Все мы – существа, наделенные воображением; через образы у нас формируется представление об окружающем мире, и, в свою очередь, мы можем формировать мир вокруг себя и его осознавать. Такие процессы, обладающие созидающей, осмысленной и конструктивной силой, кажутся мне божественными.

Заметим, что в этой динамике метафоры мы не попадаем в ловушку дилеммы «или-или», настаивая на буквальном прочтении этой истории, и вместе с тем не говорим, что ее содержание – только метафора или даже конкретная родоплеменная метафора.

А Соответственно сверка основополагающих сил психики с соответствующей метафорой высказывания позволяет представить в полной мере наше отношение к таинству и нашу с ним сопричастность. Точно так же нам следует видеть, с одной стороны, метафору «праха земного», а с другой – метафору оживотворяющей энергии (пневмы) или духа. Хотя сравнение бренного тела с прахом и пылью более чем избитый речевой штамп, характерный для нашего века, тем не менее диалектика духа остается для нас вполне приемлемой. Как отметил Юнг,

…дух всегда выступает как активная, окрыленная и подвижная, а также как оживотворяющая, воспламеняющая, инспирирующая сущность[46].

Как динамическая сущность, дух представляет собой воплощающую энергию размерность психики. Если душа занята поисками смысла и целостности организма, то дух – это энергия движения к осуществлению этих желаний. Но Юнг еще более усложняет вопрос:

Духовной сущности свойственны, во-первых, принцип спонтанности движения и деятельности, во-вторых, свойство свободного порождения образов вне чувственного восприятия и, в-третьих, автономное и суверенное манипулирование этими образами. [47].

Это вызывающая, еретическая фраза. Юнг полагает, что дух не только не подчиняется контролю Эго, а следовательно, чаще всего – сознания, но и что его воздействие не зависит от чувственного восприятия, памяти и конкретного опыта. Так называемые романтики бурно воспротивились определению воображения как распадающегося чувственного восприятия, стремлению наукообразной мысли конца XVIII века свести разум-тело-душу до метафоры машины. Они понимали воображение (Einbildungskraft) как автономную энергию создания образа. Они отдавали приоритет воображению перед разумом и считали его величайшим даром, которым наделен человек. При всей своей безусловной полезности разум уступает некому творцу-демиургу, некому даймону[48], который передает дух от богов человеческой психике, хотя часто это объяснимо с большим трудом. Прекрасным примером могут служить сновидения. Когда мы хотим знать, что думают боги, мы исследуем воздействие духа в артефактах симптомов, в комплексах, в паттернах, во снах. Каждая из этих областей является местом проявления духа.

Соответственно, мы должны с почтением относиться к мощной метафоре духа, содержащегося в материи, как в Бытии наполняющая материю пневма изображается через метафору божественного дыхания, осеняющего земной прах и пыль. Мы материальны, и тогда тело – это машина и тело – это душа; и вместе с тем мы духовны, и тогда дух вселяет энергию в материю. И когда мы думаем, что дух находится под контролем, он ускользает от контроля сознания и наполняет Тень, переносится в проекции, подавляется только затем, чтобы, воскреснув, бурно проявиться вновь, он покоится под спудом депрессии, однако он никогда, никогда не пропадает до конца, не больше чем боги, которые, исчезнув, действительно нас покинули[49].

И как старики и дети, мы ежедневно убеждаемся, насколько наша телесная оболочка слаба, временна и смертна. Ко всем нам одинаково можно отнести эти строки Йейтса[50]: «Возьмите мое сердце; зверь теряет силы / Оно больно желаньем, взято в плен»[51]. И вместе с тем мы стремимся к звездам, хотим сочинять музыку, заниматься любовью, устраивать войны и создавать невроз, порожденный нашим наморщенным лбом и исходящим из-под нахмуренных бровей. Непреодолимый образ духа во плоти, одухотворенной материи, распространен всюду и остается нашей постоянной дилеммой. В минуты ликования и торжества оказывается вполне достаточно небольшой боли в боку, чтобы вернуть нас на землю. И вместе с тем, находясь на стадии умирания, мы можем сочинить песню, которая останется на века. Кто сказал, что настоящим является только один из этих антиподов, а другой – нет? Несомненно, оба являются подлинными, подтверждением чему служит метафора Бытия.

Еще одним мотивом Бытия остается проверка непрерывности соответствия – метафоры Другого. Другим может быть змея, человек противоположного пола, Каин или Авель; Другой – это другой, не мы, и вместе с тем в глубине души мы знаем, что другой – это и мы тоже. Мы служим воплощением головоломки Артура Шопенгауэра под названием Mitleid[52], или эмпатия. Как мы можем выйти из рамки своей собственной шкуры и своего самолюбования, чтобы почувствовать боль другого? Мы можем это сделать, как утверждает Шопенгауэр, только потому, что можем представить в своем воображении, что мы и другой, при всех поверхностных различиях, по существу одно и то же[53].

В своем трактате «Защита поэзии» Перси Биши Шелли[54] утверждает, что скрытой пружиной эмпатии и симпатии является воображение, орган морали. Благодаря воображению мы можем преодолеть границы единственно известного или едва известного и понять отношение к тому, что является другим, даже менее известным. И, конечно же, нам вспоминается предупреждение Джона Донна[55], что бесполезно пытаться узнавать, по ком звонит колокол, ибо он звонит по нас[56]. И давайте не будем забывать высказывание Юнга о Тени, которой мы не хотим быть с точки зрения Эго и которая вместе с тем неизбежно является частью нас.

Исправление Тени – это задача человека, участвующего в процессе индивидуации, ибо он этически обязан интегрировать отщепленные части своей личности в единое целое. Встреча с Другим, которая так пугает примитивную психику и является источником страха, нетерпимости и большинства случаев насилия, представляет собой исходный моральный вызов. В моем Каине содержится мой Авель, а в моем Авеле – мой Каин. Я так же опасаюсь моего так называемого добра, как и моего так называемого зла. Работа, связанная с интеграцией, ведением диалога и уважением энергетических сил Другого, – задача, которая постоянно продолжает стоять перед каждой цивилизацией и отдельным человеком. Судьба мира висит на волоске и зависит именно от этой способности объять Другого и умения вести с ним диалог.

Таким образом, говоря о началах, мы видим, что каждая история о сотворении мира порождает свою совокупность метафор, которые используются каждая по-своему. В данном случае речь шла о трех метафорах: сопричастности творению, единстве/дуализме материи и духа и скрытой идентичности самости и Другого: мы видим, что нам удалось избежать как невротичного буквализма, так и опрометчивой раскрепощенности софистов. От цепи силлогизмов этих двойных метафор мы пришли к чему-то по-настоящему жизненно важному. С помощью «мифического мышления», иначе говоря – используя воображение, мы познали глубинную связь с таинством и свою сопричастность с ним. Уклониться от этого охвата дуализма – значит избежать истинной внутренней работы. Марк Аврелий[57] две тысячи лет тому назад заметил:

И еще я ворчу, когда иду делать то, ради чего рожден и зачем приведен на свет?.. Не любишь ты себя, иначе любил бы и свою природу, и волю ее. [58]Мне все время кажется, что наше природное желание, зачастую весьма ленивое и замкнутое, также создавало изящные метафоры окончания жизни с осязаемым саваном[59]. Именно по своему природному желанию мы являемся совокупным созданием духа и увядающей плоти, и потому даже наше неумолимое следование этим образам, в конечном счете, ведет нас к границам трансцендентного. Та же самая природа, которая погружает нас в лень и сон, пробуждает нас и вызывает душевное волнение. Акт creatio[60] воспроизводится в каждый момент, независимо от нашего желания. И когда мы включаем воображение, мы раскрываемся как духовные существа в момент кульминации маскарада, который в итоге заканчивается смертью.

Глава 3. Архетип младенца.

Многие люди удивляются, почему в наше время миф должен у кого-то вызывать интерес. На самом деле Юнг говорит об этом совершенно прямо. В своем очерке, посвященном архетипу трикстера, он пишет: «Все мифические фигуры соответствуют внутренним психическим переживаниям и изначально порождаются этими переживаниями»[61].

Это очень интересное утверждение, и потому оно заслуживает весьма внимательного изучения. Психика многогранна, синонимична природе и несет в себе все ее возможности. Во мне существуют святой и убийца, аскет и распутник, монах и скот. Когда какой-то образ выражается в массовой культуре, он представляет собой не что иное, как драматическое воплощение существующих в психике энергий. Как мы помним, драматизация психических энергий является незаметной; поэтому она становится доступной сознанию, когда воспроизводится в образе. Как отмечает Юнг в другой своей работе,

Мифы – это изначальные проявления предсознательной психики, непроизвольные высказывания о событиях в бессознательной психике, но менее всего – аллегории физических процессов.[62].

Итак, что же представляют собой эти изначальные проявления и что мы можем из них узнать?

Начнем с того, что имаго младенца распространено очень широко; оно очень часто проявляется в наших сновидениях, во время бодрствования и в наших фантазиях. Слишком часто мы упрощаем образ ребенка, который становится «всего лишь» воспоминанием о нашем детстве. (Даже если бы так оно и было, несомненно, это имело бы для нас очень важное психологическое значение, ибо архаичные образы детства во многом формируют нас именно такими, какие мы есть.) Юнг еще больше углубляется в этот образ, замечая, что «мотив младенца представляет собой предсознательный, младенческий аспект коллективной психики»[63]. Но что это значит?

Образ ребенка при рефлексии порождает у нас много ассоциаций. Какая из них является основной, какая объясняет наше сновидение, какую мы сами можем объяснить? Ломая голову над этой дилеммой, мы начинаем осознавать, что все они оказываются важными. От какого своего ребенка родитель мог бы отказаться? Все они являются для него важными, все являются любимыми, все обладают чем-то уникальным. Тогда мы обращаемся к представлению о многогранности образа и к его многочисленным возможным взглядам на него, которые открываются еще больше в нашем переживании.

Итак, что приходит в голову, когда вы думаете о ребенке? Первозданность, будущность, беспомощность, зависимость, инфантильность, бессознательность, открытость возможностям и так далее и так далее… Что именно является истинным? Несомненно, в чем-то истинны все, разве нет? Затем мы осознаем богатство образа и множество возможностей, позволяющих ему воплощать свой смысл. Такой же многогранный образ, в данном случае образ младенца, открывает путь к сознательному отношению к многочисленным возможностям вступления в нашу масштабную жизнь. Давайте рассмотрим некоторые из них.

МЛАДЕНЕЦ КАК ПЕРВОЗДАННАЯ ФОРМА.

В данном случае слово «форма» – это полезная метафора. Это и контейнер, который создает какой-то образ, и вместе с тем формирующая этот образ энергия. Если «младенец – это отец мужчины»[64], как заявил Вордсворт[65], то первозданная форма всегда присутствует, предоставляя энергию, отвечающую архетипической идее. Подобно тому как у Платона в основе реальности лежит Форма, или Идея, метафора младенца представляет собой архетипический формообразующий процесс. Что касается первозданной формы, это – и сама первозданность, и ее идея, и паттерн, и паттернообразующий фактор, вместе взятые.

Когда мы видим в младенце будущность, возможность, фактор развития, то тем самым мы признаем архетипическую основу нашего бытия. Откуда у нас берется склонность охать и ахать при виде младенца? Почему мы не смотрим на него как на дорогостоящее вложение, которое обязательно закончится его смертью? В своей короткой новелле «Поцелуй» Роальд Даль[66] рассказывает о бедной женщине из Австрии, которая после нескольких выкидышей борется за то, чтобы дать жизнь хотя бы одному беспомощному младенцу, и готова на все ради новой «инвестиции» в жизнь. Читатель невольно сочувствует и симпатизирует этой женщине и вместе с ней испытывает желание, чтобы выжил этот хрупкий фетиш, этот беспомощный, кричащий обрубок человеческой плоти, этот младенец – Адольф, который впоследствии станет главным убийцей Третьего рейха. И что же, чью же или какую же основу мы тогда нашли? Основу возможности, обновления, надежды, – и это несмотря на то, что все исторические факты свидетельствовали об обратном.

И вместе с тем жизнь – это обновление перед лицом смерти и всей истории, и каждый младенец изначально пускается в странствие. Младенец, каждый младенец, – это потенциальная реинвестиция в человечество, – на радость или на беду.

БРОШЕННЫЙ РЕБЕНОК.

Ребенка часто воспринимают как первозданное отношение к жизни: любопытство, радость, спонтанность – эти качества свидетельствуют об открытости, которая делает возможным странствие. Когда мы исследуем нашу взрослую самость, то, как правило, ощущаем отсутствие этих качеств. Мы становимся запрограммированными, эмоционально притуплёнными и попадаем в ловушку рефлекторных реакций. Чрезвычайная слабость маленького ребенка заставляет его адаптироваться к требованиям внешнего мира. Любая адаптация, хотя она необходима для выживания, уводит человека все дальше и дальше от целостности, характерной для младенца.

Поэтому часто взрослому ребенок кажется потерянным: несчастным, преданным, покинутым. Те качества, которыми он обладал с рождения и которыми он был наделен природой, были подчинены Realpolitik[67] социальных требований и норм. Хотя в образ ребенка, внутреннего ребенка, брошенного ребенка вкладывается много сентиментальности, тем не менее существует экзистенциальная истина, которую должна выражать эта метафора. Как заметил Юнг,

Мы никогда не сможем обоснованно освободиться от своей архетипической основы, пока не приготовимся к тому, чтобы поплатиться за это неврозом, в той же мере, как не можем освободиться от своего тела и его органов, не совершив самоубийства[68].

Мы отделились от своей отногенетической основы, и только терапия, трансцендентное переживание или случайно возникшие близкие отношения дают надежду на исцеление внутренней духовности. В моменты проявления спонтанности, быть может, во время танца, занятий спортом или избыточной спонтанности мы можем ненадолго снова ощутить связь с первозданной формой.

БОГ-РЕБЕНОК.

Как основа будущности ребенок часто является предвестником всего нового, компенсацией односторонности прошлого. Подумаем о Моисее, который мог младенцем умереть в корзинке среди зарослей тростника, где его нашли, об Иисусе, избежавшем гибели при избиении младенцев, Гаутаме, презревшему роскошь и удовольствия в родительском дворце, и о многих других, имея в виду, что, приходя в этот мир, ребенок приносит с собой новый принцип управления, хотя и подвергается при этом угрозе, исходящей от старого и прошлого. Обрекая себя на мученичество или будучи превозносимым, он вместе с тем способствует формированию ценностей, которые будут наполнять культуру новым видением и укрепляющей энергией. Во многих сказках, мифах и религиях носителями отвергаемых обществом коллективных ценностей являются гномы, карлики, кабиры[69] или другие маленькие существа. Сначала их редко замечает коллективное Эго, но со временем оказывается, что они воплощают ценности, которые являются основополагающими для исцеления рода. Будучи меньше малого, они часто оказываются больше большого.

Бог-ребенок – это символ увеличения масштабности вследствие изменения системы ценностей. С точки зрения психодинамики рождение действительно происходит в бессознательном; его символами служат мрак, пещера, ясли[70]. Холистический мотив Самости через воздействие трансцендентной функции привносит на порог сознания новые ценности. Они могут появиться в образе ребенка в наших сновидениях; во внезапном возвращении к нашему брошенному ребенку или же при встрече с реальным ребенком на нас могут нахлынуть воспоминания о формирующем ребенке, ребенке-форме. Тем не менее в столь хрупком сосуде, каким является ребенок, содержится будущее целого рода.

И наоборот, в своей книге «Ребенок Кали» Джеффри Крипал[71] прослеживает переживания имагинального видения Рама-кришны[72] в XIX веке вплоть до видения пустоты. Рамакришна видит Кали, богиню смерти, мертвых и прошлого (Goddess of Death and Passing Things), которая поднимается из вод и рождает ребенка, а затем поедает его. То, что вселяет ужас в Эго, более масштабное сознание впоследствии осознает как «преходящий момент на гребне мистической опустошенности», откуда следует вывод, что «все является пустотой»[73].

В момент умирания Рамакришна рисует в своем воображении всю Вселенную как формирующую и изменяющую форму энергию, в которой происходит то, что Эго могло бы назвать умиранием реальности, и остается лишь сама энергия, которая становится доступной через тантрическое возбуждение, а не посредством конвенциональных отправлений культа. (Таким образом, например, известная статуя Бернини[74] Терезы из Авилы[75] служит иллюстрацией этого оргиастического экстаза через coniunctio[76] с Божеством.).

В данном случае снова мотив ребенка открывает путь к возможности постижения более глубокого смысла, чем до сих пор. Если образ ребенка появляется в сновидении, он вполне может содержать возможности, которые существуют в психике, но при этом отрицаются или остаются бессознательными. Такое мнение о важности архетипа младенца свидетельствует о том, что зародыш целостности уже присутствует внутри психики, и, как обычный ребенок подчиняется генетической программе развития, так и психика раскрывает целостную личность через такие знаки и намеки, заложенные в будущности ребенка.

При этом, как мы уже видели, эта целостность так же связана со смертью, как и с развитием. Мы всего лишь единицы из тех Десятков Тысяч Умирающих, – факт, который отрицало бы Эго, и вместе с тем по иронии судьбы всевозможные формы отрицания являются prima facie[77] свидетельством сверхматериального характера психики. Будучи органом сознания, Эго ограничивается предписаниями, конечными числами и сокращающимся числом дней. Будучи органом души, психика содержит в себе абсолютно все: все и вместе с тем ничего, начало, конец и цель.

Младенец, в своем единстве и своем плюрализме, может в той же мере служить символом этого онтологического таинства, как и любой другой символ. Что касается младенца как символа плюрализма, то нам следует запомнить, что внутри нас существует не один ребенок, а множество, целый виртуальный детский сад различных энергий, программ и ценностей. Если они остаются недоступными сознанию, как часто и бывает, эти части психики реализуют замечательную способность к независимому самовыражению. По существу, в состоянии психологической диссоциации в целых областях личности может доминировать какой-то из таких «детей», что часто приводит человека в сильное смущение.

Внутри каждого из нас есть ребенок, который должен стать героем и одолеть демонический мрак. Наряду с ним у нас внутри есть зависимая, ленивая, инфантильная часть, которая, проявляясь, может причинить ущерб внешним отношениям, препятствовать риску, удерживать нас от взросления. Много современной болтовни в отношении «внутреннего ребенка» побуждает к регрессии и сентиментальности, к избеганию сложностей взрослой жизни. Все мы чувствовали у себя внутри брошенного ребенка, покинутого ребенка, но как часто мы вспоминаем, что такое отделение необходимо для личностного роста и индивидуации? Аналогичным образом мифологема младенца представляет собой спираль. Мы начинаем свою жизнь зависимыми, беззубыми и глупыми, и заканчиваем ее зависимыми, беззубыми и глупыми.

Внутри этого одного мифического образа содержится огромное изобилие человеческих переживаний. Вне всякого сомнения, он возникает из нашего конкретного восприятия, но вместе с тем есть нечто, восходящее из недр психики и порождающее символическую сложность и глубину. Юнг делает следующее очень емкое обобщение мифологемы ребенка:

Он воплощает жизненные силы, существующие за пределами ограниченного пространства нашего сознания; он служит воплощением подходов и возможностей, совершенно неизвестных нашему одностороннему сознанию. Он представляет собой целостность, объемлющую глубинные начала Природы. Он воплощает самое сильное и неотвратимое побуждение, присущее каждому человеку – стремление к самореализации.[78].

А значит, то, что заложено в начале, остается до конца, сопровождая нас на протяжении всего жизненного пути.

Глава 4. Родители.

Когда нам приходит на ум слово родители, то практически сразу вспоминаются собственные родители. Как же в своих представлениях мы можем выйти за ограничения комплексов, за рамки собственной биографии? Случалось ли однажды представить этот образ, воздействие которого было бы нейтральным? Наверное, нет, ибо то переживание, которое испытывает человек в отношении отца или матери, составляет основной комплекс, то есть первичное, аффективно заряженное имаго в его жизни. Они были в самом начале, они были посредниками всех ощущений, связанных с огромным внешним миром, и восприятия этого мира и способствовали исчезновению или возрастанию внутренней травмы, через которую мы приходим в жизнь. Даже если посмотреть объективно, отстраняясь от эмоций, и обратиться к рассудку: разве не комплекс формирует те самые очки, через которые человек видит мир?

Можем ли мы когда-нибудь уйти от дилеммы Гейзенберга, заключающейся в том, что наблюдаемый феномен изменяет сам процесс его наблюдения? Разве наш взгляд на Маму и Папу не является также продуктом культуры и социально-половых ролей, которые, как мы говорим, подвергаются переосмыслению? Как может нечто оставаться архетипическим, если оно так явно связано с местной культурой и индивидуальным комплексом? Об этом обязательно следует подумать, ибо нам нужно попытаться осмыслить этот короткий маршрут[79], каким бы смутным и мимолетным он нам ни казался. И эти слабые люди, предназначенные нам Судьбой, играли главную роль в формировании нашего ощущения самости, мира и отношений между ними.

Но если мы подумаем об отце и матери как о модальности выражения, как о персонификации энергии, как о телеологических проектах, то тем самым мы откроем возможность обобщенного взгляда на родителей. И благодаря таким рассуждениям мы начинаем выяснять, как их воздействие на нашу жизнь эмоционально окрасило наше отношение в том числе и к богам. Как выразился Эзра Паунд[80], «так как для некоторых эмоциональных тонов не нашлось более подходящей метафоры, я утверждаю, что боги существуют»[81].

Сейчас мы не станем обсуждать ваших или моих родителей; ведь мы будем говорить об их персонифицированных идеях, о воплощенных энергиях. В любой данной семье эти энергии могут воплощаться или не воплощаться кем-то из реальных родителей. Даже если человек жил с одним из родителей или опекуном или остался сиротой, он все равно не мог бы обойтись без внешнего выражения этих энергий. Во всяком случае, долгосрочная задача ребенка при наличии рядом взрослого заключается в том, чтобы выявить и максимально осознанно интериоризировать эти энергии, чтобы не остаться навсегда привязанным к железному колесу Иксиона[82] и избежать роковых повторений.

Эта задача выявления и, возможно, преодоления деспотизма интериоризированных имаго является одной из главных задач терапии и всевозможных форм исцеления. Не исцелившийся человек волей-неволей всюду время от времени отыгрывает эти имаго и, что особенно важно, передает те же самые паттерны своим детям. Соответственно, мы не можем сказать, что родительское имаго не имеет никакого значения и мы его переросли просто потому, что наше тело увеличилось в размерах, или что мы можем жить, не выяснив ту роль, которую оно играет в нашей сложной жизни.

ИМАГО ОТЦА.

Слыша строки, написанные в XIX веке поэтом-пастором Джерардом Мэнли Хопкинсом «Он творит, как отец-создатель, красота его неизменна: воздадим ему хвалу» ("Не fathers-forth whose beauty is past change: Praise him!")[83], мы очень хорошо понимаем, что поэт имел в виду под «отцовством»[84]. Когда мы хотим к кому-то проявить «материнское тепло» (to «mother»), если нужно, мы полностью осознаем точность метафоры. Конечно, может возникнуть терминологическая путаница, но в воображении никакой путаницы не бывает.

В результате размышлений над архетипическим образом отца мы приходим к его созидательной или разрушительной энергии. Семя оплодотворяет, будучи в утробе, в семинарии или на семинаре. Это активирующее начало. Хотя оно само по себе еще не является жизнью, оно должно быть активно, чтобы сотворить. В каком-то смысле оно должно быть одухотворяющим духом, ибо дух – это энергетическая основа жизни.

Как говорится в гимне – «Наполни меня божественным дыханием» или в обращении Шелли к дикому западному ветру, когда он умоляет ветер одухотворить его омертвевшую душу, так и маскулинное начало, присутствующее и у мужчины и у женщины, является активной, движущей, стимулирующей, одухотворяющей энергией.

Из мифа о Сатурне, стремившемся погубить Кроноса, который, в свою очередь, хотел погубить Зевса, которого тоже нельзя считать образцом для подражания, мы знаем, что отцы тоже могут быть пожирающими. Вот как поэтесса Шарон Олдс[85] пишет о насилии, совершенным ее сатурнианским отцом над ее братом:

Он аккуратно заложил между зубов голову моего брата и сломил с хрустом, будто вишню со стебелька… …где-то в глубине его черепа открыты масляные глаза и белки дрожат возбужденно, пока он разгрызает с хрустом позвоночник своего сына, пока крошит кости, будто мягкие панцири крабов, пока прокатывает по языку деликатесные гениталии, пока растрескивает стопы ребенка, как две сырые рыбешки, между зубов. Он хотел показать, что может настоящий мужчина. Показать своему сыну, чего стоит человеческая жизнь.[86]

Нас трогают мучительные страдания, которые испытывает поэтесса из-за того, что та архетипическая энергия, которая создает, может также и пожирать. Встречаясь между собой в жизни каждого ребенка, свет Аполлона и мрак Сатурна создают амбивалентную форму переживания. Вспомним о Кроносе, который кастрировал Урана, чье семя, попавшее в соленую морскую воду, создало пену, из которой появилась богиня любви, Афродита (имя которой значит «рожденная из морской пены»). Это слияние насилия и страсти порождает любовь, творит историю, делает изменчивыми богов, вызывает двойственность всех форм жизни.

Вспоминая о том, что родительское имаго является формой представления разных видов переживания и может быть связано с конкретным полом, а может и не быть связано с ним, мы думаем об отце и как о защитнике, о поддерживающем нас факторе и вместе с тем о том, что в конечном счете его нужно превзойти, чтобы обрести собственный авторитет. Оказывается, практически все племена умоляют о божественной защите; оберегающие ритуалы также исполняются для того, чтобы избежать осуждения и наказания рассерженных Небес – милостивого или строгого отца.

Этот дуализм наблюдается и в теологиях современной жизни. «Кто встанет на нашу сторону, когда это потребуется?» – на все лады вопрошается в псалмах. Если человек не чувствует, что у него есть индивидуальный или коллективный защитник, он ощущает себя особенно ранимым, даже обнаженным, перед враждебной ему Вселенной. Получив в дар или благословение Отца, или пример Отца, или самопожертвование Отца, он тем самым получает преимущество: чувство собственного достоинства, поддержку в решении жизненных задач и часть этой взаимной связи соединяющего аффекта[87]. Если человек не получает этого ощущения – этого дара от родного отца или от того, кто его заменяет, он чувствует себя лишенным поддержки и может провести всю свою жизнь в поисках мнимого авторитета, или же испытывает гиперкомпенсацию, развивая комплекс власти, или всю жизнь бессознательно ощущает себя искалеченным, то есть человеком с ограниченными возможностями.

Если терапевт (будь то мужчина или женщина) видит отсутствие такой энергии у пациента, то позитивный перенос на внутреннюю «маскулинность» может послужить восстановлению внутреннего родителя (reparent), активации тех энергий, которые продолжают дремать внутри нас. Восстановить внутреннего родителя – значит помочь скомпенсировать то, что отсутствует в индивидуальной истории пациента: самоутверждение, подражание, поддержка и вызов, которые нам необходимы из архетипа отца. Позитивный перенос – это лучшее, что может заменить реальное отношение, и он представляет собой ничуть не меньший дар по сравнению с реальным отцовством и дает освобождение от травматической индивидуальной истории.

Каждый человек, как мужчина, так и женщина, должен уметь самовосстанавливаться (empowerment), то есть мобилизовать энергию во имя жизни, преодолевать регрессивные силы бессознательного, принимая вызовы страха и одиночества. Независимо от пола терапевта, если тот имеет доступ к этим энергиям, они станут необходимыми для пациента и окажут исцеляющее воздействие. И, соответственно, если эти энергии у терапевта не активируются, то пациент второй раз в своей жизни почувствует провал.

Проблема авторитета также имеет связь с имаго отца. Под влиянием чьего авторитета мы строим свою жизнь, принимаем решения, выбираем профессию и совершаем свое странствие? Само понятие авторитета нейтрально; но практически оно всегда энергетически заряжено (valenced). Любой авторитет, каким бы добрым и благонамеренным он ни был, не может исключать свою противоположность и со временем превратиться в деспота. Ни один ребенок никогда не сможет развиваться в соответствии со своей внутренней истиной, не найдя у себя внутреннего аутентичного авторитета. Поэтому процесс индивидуации побуждает к преодолению в той или иной форме внешнего авторитета, который может найти свое воплощение в реальном родителе, в фигуре, взятой из культурного контекста, или в постоянном родовом божестве.

Вследствие большой сентиментальности, которая проявляется к семье и традиции, из внимания упускается то, что для индивидуации человеку требуется некая революция, некая трансцен-денция внешнего авторитета, чтобы прийти к своему внутреннему авторитету. Разве сам Томас Джефферсон[88] не был горожанином-землевладельцем и патриотом, когда сказал, что дерево свободы нужно поливать кровью ее патриотов? Разве мы не узнаем истину в архетипической драме Фрейда о первобытном племени[89], в котором приходилось убивать старого царя, чтобы дать дорогу новому поколению? Разве не прав Ницше, говоря о том, что ученик, который не старается превзойти своего учителя, будет ему плохой наградой?

Такой бунт против авторитета – единственный путь, позволяющий утвердиться новому авторитету. Он начинается с того, что ребенок учится сохранять что-то в тайне, чтобы защитить ту часть своей психики, которой для жизни требуется безопасность и уединение. Он проявляется в многочисленных экспериментах ребенка, в подростковом бунте, в его потребности покинуть родительский дом. И когда все эти попытки заканчиваются неудачей, жизнеспособная сила личности истощается, и жизнь, которая должна была бы расцветать, увядает. Независимо от той безопасности, которую дает человеку родительский дом, вместе с защитой признанного авторитета в процессе такой неудачной индивидуации отвергается дар, который приносит развитая личность внешнему миру. Побуждаемый страхом поиск внешнего авторитета через фундаментализм – это избегание личностного роста и развития, отказ от того, что требует индивидуальная жизнь. Безопасность приобретается ценой многообразия жизненного эксперимента, непоследовательным, но неизбежным воплощением которого мы являемся.

Таким образом, имаго отца, как и все архетипические энергии, имеет две грани. Оно придает силы и/или кастрирует; оно придает авторитет и/или угнетает; оно защищает и/или давит. Когда мы сталкиваемся с проблемами личного авторитета, когда решаем вопросы, связанные со своими возможностями или своим бессилием, когда почитаем imago Dei[90] или сомневаемся в его отношении к земной жизни, мы всегда имеем дело с архетипом отца во всем многообразии его форм. Когда мы стремимся защитить или погубить другого, когда воздействуем на него своим авторитетом, когда сообщаем послание о мобилизации (empowerment) или истощении (disempowerment), то мы находимся под воздействием имаго отца (we are fathering), независимо от нашего пола и сознательного намерения.

«Отец» – это метафора особой энергии, которая существует как в космосе, так и в каждом из нас. Отец – это незаменимая половина Божественной пары.

ИМАГО МАТЕРИ.

«Мать» – это метафора другой разновидности энергии вместе со всем многообразием ее форм. Она может быть нам передана через нашу родную мать, оставаясь свободной, если мать имела психологическую травму, или же ее ищут в ее многочисленных заменах, от благосклонных объятий возлюбленной до alma mater или любой всеобъемлющей идеологии, которая заставляет человека почувствовать себя как дома на поверхности этой вращающейся крупицы пыли[91].

Архетип матери является источником жизни и одновременно источником смерти. Мать – это воплощение дома, и иногда -даже странствия, когда у нас имеется достаточно мужества признать, что наше странствие – это наш дом. Образ матери является многоуровневым; это родная мать, бабушка, богиня-мать и даже социальная структура, которая порождает трепет, желание близости и какой-то заботы и поддержки. Она находит свое внешнее выражение в амбивалентных формах, таких как богиня судьбы, как русская баба-яга, которая каждый раз смотрит вперед или назад, тем самым предвещая удачу или гибель. Она является богиней смерти, как индийская богиня Кали, и, по образному выражению Дилана Томаса[92], «…та растворенная в зелени сила, которая заставляет распуститься цветок»[93] тоже приводит к гибели. Та же Великая Мать, которая дала нам жизнь, торопит нас к ее окончанию, и все это происходит в силу великого таинства, которое сбивает с толку всеосмысляющий разум, ужасает сердце и бередит душу. В качестве самого древнего мифического цикла, «цикла жертвоприношения», мы восхваляем ее милосердие за праздничным столом, зная, что нас самих постепенно разъедает язва смерти[94].

Почему фигура матери несет в себе такой глубокий смысл? Очевидный ответ заключается в том, что все мы вышли из нее, все вскормлены ею, получали от нее поддержку и испытывали от нее притеснение, и в общем, ее вездесущность на самой формирующей стадии нашей индивидуальной психологии оставляет глубокий след в нашей психике. В конечном счете, она не только всеобъемлюща и необходима, она к тому же является поведенческой и ценностной моделью и при всем этом посредницей в отношениях с внешним миром. Ключевое послание, которое все мы получаем, а именно: что мир – большой, а мы – нет, что мир – сильный, а мы -нет – имеет либо опосредованный смысл, либо усиленный смысл, как только мы интериоризируем ее восприятие. Какая она, таков и окружающий нас мир, а значит, существенная часть нашей жизни запрограммирована заранее. И вместе с тем, при всей важности этой индивидуальной связи, Юнг напоминает нам, что родная мать является носителем гораздо большей энергии:

Я придаю родной матери лишь ограниченный этиологический смысл. Иначе говоря, все то влияние, которые описано в литературе как воздействие на детей, исходит не от самой матери, а скорее от спроецированного на нее архетипа, который дает ей мифологическую основу и наделяет ее властью и нуминозностью.[95].

Конечно, Юнг прав и вместе с тем не совсем прав. Несомненно, он во многом «считывает» мир или ошибается в его «считывании», исходя из своего восприятия родной матери. Зная о периодах ее психической нестабильности, Юнг считал мир «ненадежным», воспринимая таким образом женщин, а значит, и саму жизнь. Вместе с тем мы можем видеть, как поток индивидуального материала и его архетипическое продолжение «втекает» в родителя и «вытекает» из него, причем – в обоих направлениях.

В конечном счете наша цель заключается не в обсуждении конкретного материнского или отцовского комплекса. Несмотря на всю важность и значимость этой темы, это – иная задача, которой мы займемся в другой раз. Юнг отмечает:

Следовательно, наша задача состоит не в том, чтобы отрицать архетипы, а в том, чтобы разрушить их проекции, чтобы восстановить их содержание для человека, который невольно его утратил, проецируя его вовне.[96].

Иными словами, проецируемое нами содержание психики всегда является частью нашей личности, хотя в тот момент мы об этом не знаем. Исчезновение или разрушение проекции может ощущаться как разочарование, даже поражение, однако оно представляет собой грандиозную возможность для самопознания.

«Какую часть своей личности, какую энергию, какую неосознанную проблему я спроецировал на данного человека или на данную ситуацию?» Такая работа крайне необходима и для сознания, и для индивидуации.

Так как мы проживаем свою жизнь через проекции, то не слишком отличаемся от человека, вошедшего в заброшеный дом с привидениями, который пытается освободиться от паутины, не позволяющей ему ясно видеть, что происходит. Даже при осознании нами некоего этиологического влияния, воздействие архетипических сил все равно остается огромным. Поэт Райнер Мария Рильке сказал, что, несмотря на многие увлечения, браки и любовные связи, он так и не смог полюбить женщину, потому что не мог любить свою мать. Как грустно чувствовать себя отлученным от столь гигантской части жизни, в особенности если человек отчасти осознает причину крушения своих надежд. Пребывание в тупике такой обобщенной проекции, в классическом смысле этого понятия, трагично, ибо оно привязывает человека к колесу повторений, не давая ему ни передышки, ни возможности восстановления.

СВЯЗЬ СЫНА С МАТЕРЬЮ.

Мальчик, который уверен в том, что его обожает мать, будет чувствовать себя непревзойденным, по крайней мере, пока жизнь не внесет поправку в этот взгляд. Он будет чувствовать себя очень довольным собой и фактически может совершить много дел во внешнем мире. От матери он может научиться хорошо справляться со своей эмоциональной сферой и достичь высокой чувствительности в нюансах межличностных отношений. Он может обладать утонченным эстетическим чувством, более развитой способностью к самовыражению.

Однако часто у мальчика возникает чувство, что он является представителем матери во внешнем мире. Он полон ответственности за то, чтобы сделать жизнь матери для нее значимой, чтобы она могла гордиться собой. Отдавая справедливость многим матерям, исторически сложившиеся социальные ограничения по отношению к женщинам, препятствовавшие им раскрыться в жизни, еще больше обязывают их смотреть на себя через призму успехов своего мужа или сына. Зачастую тот же самый сын вынужден нести на себе другое незаслуженное бремя. Если мать не удовлетворена своими отношениями с мужем, сын становится козлом отпущения, мишенью для поношения всего, связанного с маскулинностью, или источником ее надежд, страхов и амбиций.

Один пациент на первой же сессии так высказался о стоящей перед ним психологической задаче: «Я хочу научиться быть обычным человеком». Этот мужчина шестьдесят лет нес на себе бремя материнских амбиций. Он должен был поднять ее до уровня более высокого социального круга, чем удалось его отцу. Он показал мне письма, которые он, будучи подростком, писал ей из молодежного лагеря. Каждое из них представляло собой перечень его достижений наряду с программой достижения еще большего успеха. Естественно, он женился на женщине, у которой в отношении него тоже были ожидания, желания через него удовлетворять свои запросы и потребности. Хотя он достиг заметных успехов, вместе с тем он испытывал тяжесть возложенного на него бремени; может быть, он даже сделал свою карьеру не по собственному выбору, а под давлением созданного матерью образа необыкновенного сына. Мы смогли увидеть, что научиться быть «обычным человеком» для него вовсе не было обычным делом. Чтобы научиться доверять своему собственному внутреннему голосу, своей инстинктивной сфере, нужно было в том числе исцелиться от демонической власти, а фактически от господствующей мифологии в его жизни – быть необыкновенным мальчиком для своей матери.

Пока его психика бессознательно служила удовлетворению материнских амбиций, он оставался узником. Признать, что его жизнь во многом была продолжением амбиций матери, было непросто, и первоначально это вызывало у него сильный гнев, но со временем он осознал, что в хоре внутренних голосов необходимо разобрать каждую партию, чтобы во время общего пения услышать собственный голос. Эту работу нужно обязательно проделать многим из нас, чтобы открыть для себя возможность своего выбора.

Силу воздействия материнского комплекса на архетипичес-кую основу сына переоценить невозможно. Кратко обобщая, надо сказать, что мы должны выявлять, по крайней мере, следующие паттерны[97]. Если мать обладает слишком большим влиянием на развитие мальчика, у него появляется склонность к рефлекторному переносу этой власти на своего партнера, что приводит к более явному выражению так называемого комплекса девственницы-блудницы. У него возникают серьезные проблемы в отделении своей сексуальности от материнского доминирования, которые он бессознательно переносит на своего партнера, а потому происходит расщепление этого комплекса, и мужчина может поделиться с партнером лишь той его частью, которая находится в Теневой стороне его личности. Сексуальная жизнь с партнером для него равноценна посягательству на мать, поэтому он чувствует себя обязанным смотреть в прямо противоположную сторону – «налево». Или же он может бессознательно разрешить свою дилемму, став пастором, философом или художником, который, направляя свой эрос «вверх», образно говоря – в воздух, тем самым спасается от материнского вмешательства и материнской критики. Этот синдром Юнг назвал синдромом puer aeternus (вечного юноши), который психологически проявляется в том, что мужчина по своему внутреннему развитию остается юношей, по-прежнему пытаясь угодить своей матери.

Разновидностью этого типа мужчин является Дон Жуан, который всегда пребывает в поиске совершенной женщины. Он идеализирует каждую свою новую пассию, но скоро находит в ней изъяны, затем обесценивает ее и снова отправляется на поиски. Его характер предопределен судьбой, и не только из-за сильной связи с материнским материалом, но и в силу того, что в конечном счете его поиск не приносит ему ничего кроме пустоты. По существу, однажды он уже встретил ту самую единственную полноценную женщину, и этой женщиной была его мать.

Несомненно, что по большей части такие мужчины, будучи бессознательными, в силу вмешательства архетипа или избегают женщин, или стремятся ими управлять, или их охватывает навязчивое желание доставить им удовольствие, каким оно видится через аберрации линз материнского комплекса. Мужчины не могут видеть женщину такой, какая она есть; они видят ее только через мифологические линзы своей собственной личной истории. Говоря на психологическом языке, женщина-партнер является для них великаншей, так как благодаря переносу она получила энергию и обрела нуминозность, которые воспроизводят изначальные отношения матери и сына. Нечего удивляться тому, что многие отношения сходят с рельс и катятся под откос вследствие тех нарушений, которые они в себе воплощают.

Как грустно, что так много мужчин остаются узниками своей застывшей истории, управляемые мифологическим сценарием, который без всяких сознательных усилий может только воспроизводиться заново. Независимо от того, насколько они ненавидят, боятся или идеализируют женщин, они все еще живут ради матери, осознавая это или нет. Независимо от того, какую вершину они покорили, они сделали это во имя нее. Темная, бессознательная мать всегда находится рядом, и ее мягкая и бесшумная поступь лежит в основе их отчаянной, управляемой жизни[98].

Независимо от того, что становится результатом воздействия этой скрытой мифологемы: идеализация, как в традиции куртуазной любви – у миннезингеров[99] и трубадуров, – или сентиментальность, которая часто слышится в народных песнях, или обесценивание фемининных энергий, – средний мужчина проживает глубинный мифологический паттерн, который отчуждает его от жизни и от самого себя. Самую утонченную и самую мрачную форму этот паттерн принимает в случае отчуждении мужчины от собственного тела, от своего внутреннего мира и от возможной близости в отношении к себе. Тогда его жизнь становится одним долговременным отчуждением. Как пишет Альбер Камю[100] в начале своей повести «Посторонний»: «Сегодня умерла мама. Или, может, вчера, не знаю»[101]. Мы поражаемся, насколько заметным и глубоким было отчуждение главного героя повести от его чувств, от его ощущения основы идентичности, но, как несомненно считал Камю, имя им легион, – его соплеменники встречаются везде и всюду. Это мифологический сценарий, который работает на историю, а не на развитие и улучшение жизни.

СВЯЗЬ ДОЧЕРИ С МАТЕРЬЮ.

Самое позитивное влияние матери на дочь присутствует в модели, согласно которой мать разбирается в своих глубочайших желаниях и всю жизнь следует собственной воле. Независимо от совершаемого ею по жизни выбора, такая благословенная дочь будет ощущать свободу и возможность оставаться самой собой везде, где бы она ни была, и совершать свой выбор.

Негативный миф, который мать способна породить, связан с ее узурпацией жизни дочери, скрытым ее привлечением для удовлетворения своих собственных потребностей. Можно указать некоторые способы, позволяющие распознать такие негативные мифы. Дочь может завязнуть в трясине материнской опеки и утратить ощущение инициативы, способность делать выбор и право идти в жизни своим путем. Если мать оставила себе право лишь играть материнскую роль, она может незаметно заставить свою дочь разделить ее судьбу.

Одна пациентка, которая в семнадцать лет стала матерью, ощущала себя полностью опустошенной, когда ее дочь уходила в школу. Она не имела никакого представления о том, что значит жить собственной жизнью. Все достаточно прозрачно и является ясным материалом для анализа. Однако ее дочь сразу после окончания школы забеременела, и поскольку ей нужно было выйти на работу, она наняла свою мать сидеть с ребенком, и та столь же поспешно бросила терапию. Получилось так, что у нее уже в третьем поколении ребенок рождался так рано, насколько это вообще было возможно.

В этой внешней заботливости по отношению к новой жизни присутствует жестокое подавление жизни, которое может быть замаскировано избыточной сентиментальностью. Юнг пишет об этом так:

Женщины такого типа хотя и продолжают «жить для других», на самом деле не способны совершить никакую реальную жертву. Ведомые безжалостной волей к власти и фанатичной настойчивостью в отношении своего материнского права, они часто преуспевают в уничтожении не только своей личности, но и личной жизни своих детей. [102].

Третий паттерн – это сопротивление дочери власти матери в своей жизни. Она станет кем угодно, только не тем, кем была мать, будет заниматься чем угодно, лишь бы это не отвечало намерениям матери. Разумеется, осознанно или нет, она по-прежнему находится под доминирующей властью матери, и ее жизненный путь все равно определяется жизнью другого человека.

И, наконец, можно увидеть такую реакцию дочери на власть материнского имаго, которая выражается в сверхидентификации с отцом или с маскулинными энергиями. Ее идентичность будет находиться в широком спектре от вечной папочкиной дочки, пуэллы (puella), до амбициозной руководительницы, которая не щадит ни себя, ни других. Ей больше по душе общество мужчин, ей лучше считаться одним из них, чем исследовать свою фемининную природу. По ее ощущению, все, что можно считать фемининным, отравлено материнским началом, но живя такой жизнью, она по-прежнему остается маленькой девочкой, не вырастает во взрослую женщину независимо от тех успехов, которых смогла добиться. Она крайне подвержена страхам, боится состариться, страдает психосоматической тревогой и ощущает, что ее жизненная хватка слишком деликатная и слабая. Подобно мальчику, который живет тайной жизнью материнского Анимуса, такая женщина ускользает от своей матери, а следовательно, и от себя. В борьбе со своим отцом она может, по крайней мере, достичь самоутверждения; но в борьбе со своей матерью она может отделить от себя то, что ей необходимо в себе найти[103].

Может показаться, что мы возложили на бедных Маму и Папу слишком большое мифическое бремя, – собственно говоря, мы так и сделали. В конечном счете, они в свою очередь тоже были чьими-то детьми. Это земные, слабые люди, и, как любой ребенок, они полны страха, даже если ребенку они кажутся всемогущими великанами, обладающими магической силой и бесконечной мудростью, так как без труда перешагивают огромную пропасть страшащей неизвестности, которая маячит перед каждым ребенком. Как напоминает нам Юнг, каждый родитель «заслуживает любви и снисхождения, понимания и прощения»[104].

 Повторяю, использовать мифическое мышление – значит определять, что значат эти проблемы, какие энергии они воплощают и какие задачи они ставят. Все, что воплощено в мифе – все наши комплексы и неврозы как попытки драматизации воплощенного мифа, – помогает сделать невидимый мир более видимым. В каждом из родителей присутствует форма и динамика, то есть образец, который подвергается воздействию, и движущий центр, который побуждает его к какому-то осуществлению.

Перед каждым из нас стоят две задачи: так называемая маскулинная и так называемая фемининная. Если в нашем представлении возникают слишком буквальные образы таких задач, мы можем оказаться в двух ловушках сразу: либо в ловушке подражания, либо в ловушке подросткового мятежа. Если мы увидим в них двойственное воплощение формы и динамики жизни, то получим гигантское ощущение стоящей перед нами архетипи-ческой задачи. Нам приходится одновременно быть и делать; то есть воспитывать и определять; то есть оставаться дома и отправляться в странствие. Если исторически эти энергии и эти задачи имели половое разграничение, то каждый человек испытывал страдания вследствие подавления какой-то жизненно важной части его личности. И даже сейчас людям, которые живут в эпоху деконструктивизма и могут видеть приметы данного пространства и времени независимо от такой категории, как пол, -приходится решать древние задачи, проживая их во вневременной размерности.

Вместе с тем мы должны признать силу этих мини-мифологий, которые Юнг назвал комплексами, кластерами эмоциональной энергии, интерпретациями, ценностными системами, временными идентичностями, рефлекторными стратегиями, – все они, вместе взятые, создают мощную связь человека с прошлым. В той мере, в которой человек интериоризирует восприятие родной матери и родного отца, он обладает и склонностью к обобщению через поведение и установку. Все мы страдаем от заблуждений, связанных с сверхобобщением, ошибочно принимая наше мощное формирующее ощущение за ощущение целостности, и в силу своей предрасположенности впоследствии стремимся найти ему подтверждение в последующем опыте.

Мы настолько мало знаем, что воспроизводим эти повторения вследствие отщепленной мифологии, которую представляет собой каждый комплекс. Мы слишком мало знаем о том, что находимся во власти бессознательных вымыслов, то есть конструктов, которые скорее являются производными, чем порождением каждого уникального переживания, которое дает нам жизнь. Создать карту индивидуальной человеческой психологии – значит заняться мифографологией, изображая различные сценарии, которые воплощает каждый фрагмент целого. Наша жизнь все время работает на мифологию, даже если мы этого не осознаем. В паттернах и фантазиях повседневной жизни мы отыгрываем многогранность форм – образов ребенка, отца, матери, а также отношений между ними.

Глава 5. Задача героя.

Что значит для нас сегодня быть героем? Какому мифу отвечает герой? Есть ли в мире такие герои, которые в большей степени умаляют человеческую личность?

В 30-х годах XX века Уильям Батлер Йейтс навлек на себя немало критики, решив не включать никого из поэтов времен Первой мировой войны в «Оксфордскую книгу современной поэзии» (Oxford Book of Modern Verse). Во введении к этой книге он объяснил, почему решил исключить из нее достаточно известных поэтов того времени, таких как Уилфред Оуэн (Wilfred Owen)[105], Исаак Розенберг (Isaac Rosenburg)[106] и Зигфрид Сэссун (Siegfried Sassoon), сказав, что в эпоху танков, отравляющих газов, воздушных бомбардировок, пулемета «максим» и всех ужасов, происходящих в окопах,

…пассивное страдание – это не поэтическая тема. Во всех великих трагедиях трагедия – это радость для умирающего мужчины; в Древней Греции трагический хор танцевал. Если человек исчез внутри амальгамы зеркала[107], никакое великое событие не станет лучезарным в его сознании.[108].

При том что Йейтс был великим человеком, на мой взгляд, его понимание героизма является слишком узким. В нивелировании современной демократии и бюрократическом обезличивании он видит замену благородного обычным и ординарным. Вместо того чтобы погибать, обороняя бастион, окруженный высокими крепостными стенами, мы умираем обычной, жалкой смертью: «Некоторые слепцы выезжают на полосу встречного движения -вот и все»[109]. По мнению Йейтса, основной приметой нашего времени является обезличивание и анонимность.

Но что же на самом деле представляет собой миф о герое, если его отделить от гипербол фильмов и легенд? Какую роль он играет в нашей повседневной жизни? Какая здесь действует мифологема?

Вообще герой – это имя, или обозначение, или персонификация некой энергии и целенаправленности, которая существует внутри каждого из нас, хотя мы можем совершенно себе не представлять, как получить к ней доступ.

Мифологема героя – это воплощение энергии, необходимой для выполнения трансперсональной жизненной программы, и в особенности – вытекающих из нее последствий. Мы здесь оказались, – и об этом знает каждая клеточка нашего тела – чтобы цвести и расцветать. Вместе с тем существуют мощные силы, препятствующие этому развитию.

В своей блестящей пародии «Странствие по ночному морю» Джон Барт[110] изобразил главного героя, который плывет против течения, несмотря на возрастающие препятствия. Он – единственный оставшийся в живых в том опасном странствии. Его спутникам не повезло: они давно погибли во время разных тяжелых сражений, которые происходили в пути. Он борется, чтобы придать своему странствию смысл во всем теоретически возможном диапазоне: от хвалебных победных гимнов покровительствующему божеству до дарвиновских метафор о том, что выживает сильнейший. Он знает лишь то, что плывет против течения к своей цели, своей Вальхалле, своему предназначению и своей судьбе.

В итоге автор позабавит читателя, сообщив наконец, что повествование идет от лица одного из миллиардов сперматозоидов, который остался единственным из тех, кто снова нес в мир свою генетическую программу для воссоздания целой истории. Несмотря на все препятствия, единственный сперматозоид остается в живых в этом странствии, чтобы соединиться с яйцеклеткой и снова начать старую историю. Точно так же Юнг размышлял о том, что если бы погибли все люди, за исключением одного, то вся наша история была бы воспроизведена снова, ибо вся история содержится внутри нашей генетической программы и структурирующих психику процессов. Любой из нас мог бы воссоздать мир не только по памяти, но и из общего сновидения, которое является нашим духовным наследием, фиксированной структурой, сохраняющейся в нашем мозгу и в наших хромосомах.

Силы, препятствующие нашему герою, очевидны и внушают трепет. В конце концов все мы канем в небытие. Но существующие внутри силы внушают еще больше смирения и благоговения. Они воплощаются в наших страхах, в нашем стремлении к комфорту и богатству, в нашем желании погрузиться в свои истоки, в нашем побуждении снова утонуть в бессознательном, покончить с этим ужасным странствием с неясным исходом, заставляющим нас все время мучиться и страдать.

Совсем недавно я проезжал через каньон Уинд-Ривер, штат Вайоминг, где наблюдал разные напластования горных пород на крутом обрыве; возраст некоторых из них достигает 300 миллионов лет. Их поднятия, опускания и разные изгибы и сдвиги происходили задолго до того, как на Земле появилось человечество. Как же удалось выжить человеческому роду – совершенно невероятная и замечательная история, и вместе с тем насколько удивительно то, что каждый из нас ежедневно продолжает свое странствие в направлении к финалу, который всех ожидает.

Задача героя просматривается даже в жизни самого смиренного человека, особенно в жизни тех людей, которые встают усталые и отправляются выполнять унизительную работу, чтобы прокормить свою семью. Она проявляется в желании каждого человека пожертвовать комфортом, нарциссическими интересами, личной программой – ради более высоких ценностей. Обычно мы не считаем таких людей героями, но их деятельность ежедневно обновляет мир и спасает его, – хотя бы как место, сохраняющее для нас постоянную ценность. В нашем нарциссическом и поверхностном обществе мы переносим свои героические устремления на других, придаем этот статус кинозвездам, известным спортсменам, всевозможным знаменитостям, – и все это свидетельствует о том, насколько тягостным для нас является осознание постоянных требований, которые предъявляет к нам задача индивидуации. Все мы ежедневно сталкиваемся со смертью, депрессией и отчаянием. Тот, кто встает и делает то, что должно быть сделано, делает это для всех нас.

Джозеф Кэмпбелл[111] был прав, когда обратил наше внимание на героя, назвав его деятелем, создающим для соплеменников новые ценности и становясь для них моделью масштабной деятельности[112]. Однако мы фактически упустим главное, если не увидим, что такая задача содержится в требованиях, предъявляемых к нам всем. Сталкиваясь с потрясающими нас глубинами, вселяющими в нас ужас, с масштабностью окружающих нас пространств и духами невежества и нетерпимости, которые нам противостоят, кто из нас не испытывает тоску по какому-нибудь герою, который одержал бы за нас победу и заменил бы нас в момент критического выбора?

Каждый человек, который живет хотя бы в полуосознанном состоянии, осознает, как часто мы сталкиваемся с так называемой трусостью толпы, в особенности тех, кто может легко спроецировать свои страхи на подходящую мишень, превратив ее в козла отпущения. При этом каждый человек, готовый заклеймить других, часто сам испытывает робость, желание повернуть, уйти прочь, не завершив начатое из-за страха и самых разных видов вызываемого им оцепенения. Только признав универсальными эти страхи и несовершенства, мы можем освободить козла отпущения от его бремени, возложив этот груз на себя. В пьесе «Жизнь Галилея» Бертольда Брехта один персонаж говорит: «Несчастна та страна, у которой нет героев!» А Галилей ему отвечает: «Нет! Несчастна та страна, которая нуждается в героях»[113].

Разумеется, Брехт больше рассуждает с политической точки зрения, чем с точки зрения человеческой индивидуальности, однако его цель состоит в том, чтобы показать, что Галилей, как и мы, боялся орудий пыток святой инквизиции, хотя он отважился думать о непостижимом в отношении нашей планеты и ее месте в великом космосе. Стареющий астроном имел все основания, чтобы позволить страху себя победить (и Брехт хотел показать не Аристотелевых героев, а самых обычных людей в общем смысле), но тем не менее Галилей не мог остановить свое воображение и не мог запретить своему проницательному разуму развивать новые мысли и приходить к новым рискованным умозаключениям. Таким образом, он стал героем культуры. Он раздвинул границы нашего воображения.

Немногие из нас живут более мучительной жизнью, чем жил Бетховен, но он тем не менее наполнил музыку новым содержанием и расширил рамки существующих музыкальных форм. Этот список можно продолжать и продолжать. Каждый из таких людей сталкивался со страхом, с отвержением, иногда – даже с преследованием, и вместе с тем они отвечали своему внутреннему зову и стремились запечатлеть истину своего внутреннего переживания. Таково проявление героизма в культуре, и оно может служить примером для каждого из нас.

Мы живем не для того, чтобы слепо подражать чужой жизни и называть своими чужие ценности. Imitatio Christi[114] заключается не в подражании иудею из Назарета или же в бродяжничестве с сумой, подобно маленькому Гаутаме, в надежде на внезапное превращение в Будду. Ничто так не отдаляет от соответствия этим религиозным героям, как рабское подражание. Свою задачу индивидуации они уже решили. Наш долг заключается в том, чтобы прожить свою жизнь так же полно, как они отважились жить своей истиной.

Переопределить героизм – значит посмотреть на все в совершенно ином свете. Перед героем неизбежно стоит задача. Каждый день, быть может, каждый миг она становится новой. Никто из нас не может делать героический выбор и совершать героические поступки все время, быть может, даже большую часть времени. Но у каждого из нас есть свое собственное призвание, хотя большинству из нас оно остается неясным. Задача героя и состоит именно в том, чтобы ее прояснить и попытаться справиться с тем, к чему нужно обратиться, стоя на краю бездны страха и сомнений в себе.

Амбивалентность, которую ощущают люди в связи с такой задачей, вполне понятна, ибо она всегда означает отказ от известного, гораздо более безопасного места ради менее известного и, как правило, менее безопасного места. Мировая литература изобилует примерами такого отказа. Библейская притча об Ионе и ките является особенно яркой иллюстрацией этого архетипического паттерна. Иона пытался уйти от требований, предъявляемых ему индивидуацией, и оказался в чреве чудовища. Что это, если не символ регрессии в теплый мрак бессознательного? Вместе с тем телеология души такова, что побуждает к трансформации, хотим мы того или нет, и архетип героя – это основная метафора такого русла для либидо в направлении развития.

Мы часто испытываем побуждение оказаться в новом месте, поменяв ощущение безопасности и пресыщенности на новую программу действий, которая может быть опасной, но способствовать развитию. Символический смысл требований, предъявляемых Яхве к Ионе, не слишком отличается от смысла требований, предъявляемых Самостью к Эго. В родовой мифологии этот процесс всегда описывался как странствие по ночному морю; в таком описании ночь подразумевает неизвестное, море – бессознательное, а странствие – трансформацию либидо. В конечном счете mare nostrum[115] – это наше море, наша «мать»; куда бы мы ни направлялись, мы плывем по этому внутреннему морю.

Многие моряки нашли покой в этой темной морской пучине. Море кишит утонувшими в нем несостоявшимися героями. У каждого рыцаря, победившего дракона, есть девяносто девять несчастных предшественников, которым это не удалось. При этом оба пути, как вперед, так и назад, ведут к смерти. Путь назад – это смерть человеческих возможностей вследствие регрессии, которая иногда приводит к смерти человеческой личности, например в случае психоза.

Любопытно, что почти универсальное табу на инцест является невольным признанием этой опасности. С точки зрения психологии инцест означает соединение с подобным себе, а не оплодотворение новым. Точно так же, как это может оказаться бесплодным на генетическом уровне, отказ от увлеченности иным «другим» обязательно приводит к застою. Фундаментализм – это избегание иных ценностей, капитуляция перед страхом, а следовательно, он подпитывает сам себя, а потому является бессознательно инцестуозным. Такая замкнутость на себя может породить только чудовищ.

Огромный массовый интерес к педофилии в наше время слишком часто приводит к предостережению от воздержания, словно речь идет просто о проблеме выбора поведения. При всей гнусности насилия над ребенком подлинную дилемму нужно искать там, где зашло в тупик развитие либидо, в область раннего развития. У злоумышленника существует фиксация на инцестуозном цикле либидо, которую он использует в своих попытках воссоединиться с ранними аспектами своей истории. Тело и культура увлекли личность человека за рамки, которых достигло его развитие. Поскольку эта фиксация часто связана с какой-то ранней травмой, мы можем видеть, как трудно бывает человеку испытывать влечение к другому, более внутренне развитому человеку.

Такая же проблема может проявиться и в сексуальности взрослых, как утверждает выражение la petite mort[116]. Разумеется, стремление испытать «маленькую смерть» в объятиях возлюбленного (или возлюбленной) очень заманчиво и соблазнительно, но не соответствует более значительному обмену удовольствием и смыслом с автономным Другим, которого должна требовать от нас взрослая сексуальность. Точно так же широкая доступность порнографии, учитывая, что она распространяется по Интернету больше, чем все остальное, – по существу, представляет собой отказ от увлечения абстрактным Другим как равным себе. В конечном счете плейбой – это мальчик, а не взрослый. Если человек привязан к миру фантазии, то он все еще находится во власти материнского комплекса, независимо от своего пола и жизненной ситуации. Парадокс заключается в том, что фантазия – это компенсация задачи, не поставленной перед ним сознательной жизнью и, больше того, она дает возможность человеку еще дальше убегать от этой жизни.

Если говорить более абстрактно, то способность вступать в отношения с Другим обогащает человека не только интеллектуально, но и концептуально. Этноцентризм, который присутствует во всех культурах, является такой же разновидностью инцеста, как и фундаментализм. Это избегание диалектики, которую привносят «другие», и регрессия к уже известному. Такая двойственность желания присутствует во всех человеческих отношениях, как индивидуальных, так и коллективных, и на всех стадиях нашей жизни. Читателю может показаться странным то, что мы рассматриваем эти вопросы в качестве контекстуальной размерности архетипа героя, однако они представляют собой ту область, в которой призыв к личностному росту, требование преодолеть регрессивные силы бессознательного встречаются практически ежедневно.

Тем не менее путь вперед тоже неминуемо приводит к смерти, к тому, чтобы пожертвовать старым Эго, чтобы открыть для себя возможность увеличения масштабности. Как омар ежегодно разрывает свой панцирь и покидает его уютное убежище ради того, чтобы создать более просторный, так и нам периодически нужна смерть и соответствующий рост. Насколько уязвимым становится омар в период, когда он избавился от одного панциря и не вырастил другой, настолько же уязвимыми становимся мы в промежутке между мифологическими идентичностями. Зачастую основная задача психотерапии или лучшего друга заключается в том, чтобы в этот «смутный», промежуточный период времени совместными силами соединять фрагменты старого мифа, пока не сформируется новый.

Человек или культура, оказавшиеся в промежутке между мифами, подвергаются опасности, но только в этом случае ими должны управлять природа, божество или душа. Испытывая чувство покинутости и дезориентации в жизни, одна женщина мне сказала: «До этого я никак не могла понять смысл воскресения. Теперь я понимаю: чтобы вернуться к самой себе, мне нужно умереть. Я так свыклась со своим браком, со своей ролью матери и спокойной жизнью, что не осознавала того, что я еще не пришла к себе».

Такой человек не выбирает смерть. В ней умирал ее прежний миф. Переход в потусторонний мир определяют боги, судьба и Самость; вместе с тем такая личность получает благословение в виде переживания, в процессе которого она получает новое ощущение самости, новую мифологию. Это окончание истории об Ионе. Такой человек пережил героическое странствие независимо от того, насколько осознанно происходило это переживание. Задача героя заключается в освобождении процесса индивидуации от всех, кому временно приходится нести его бремя. Конечно, это совсем не значит, что в роли супруга, родителя или в обладании какой-то собственностью содержится какая-то внутренняя ложь; но это значит, что каждая из этих ипостасей несколько искушает дух, уводя его от вызова взросления из состояния детского сна. Юнг объясняет:

Даже если происходит изменение, прежняя форма совсем не теряет своей привлекательности; ибо тот, кто разлучается с матерью, стремится снова к ней вернуться. Такое стремление может легко превратиться во всепоглощающую страсть, угрожающую всему, что было достигнуто. [117]Несомненно, что «матерью», на которую в данном случае ссылается Юнг, является материнский комплекс в своей общей форме, связанное с ним желание почувствовать заботу и защиту, которое, будучи совершенно понятным, приводит к отказу от индивидуации. Отказ от взросления – это не просто индивидуальное решение; оно влияет на всех, кто имеет какое-то отношение к нам и к нашему незавершенному делу, и оно наносит травму всему миру, не давая возможности всей нашей человечности внести в него предназначенный ей вклад.

Связь фундаментализма и инфантилизма может показаться натянутой, как и излишней обремененности нуждой в близких отношениях; однако все это имеет нечто общее: торжество страха, лени, летаргической силы инстинкта и бессознательного. В центре любой истинной религии и психологического героизма присутствует способность принести в жертву эти регрессивные устремления. Как несколько вызывающе пишет Юнг:

Человек не может жить слишком долго в инфантильной среде или в кругу своей семьи, не причиняя при этом вреда своему психическому здоровью. Жизнь призывает нас к достижению независимости, и тому, кто не следует этому призыву вследствие детской лени или робости, грозит невроз. А как только разразился невроз, он становится все более и более веской причиной, чтобы человек отошел от жизни и навсегда остался в морально ядовитой атмосфере инфантилизма.[118].

Никто из нас не свободен от проявлений робости и лени. По существу вопрос состоит в том, преобладает ли такая установка в общем конфликте нашей жизни. Как бы то ни было, в случае доминирования страха, как это бывает при фундаментализме или при доминировании зависимости, которую мы привносим в наши близкие отношения, отказываясь от взросления, то есть от индивидуации, – мы уходим от решения своей героической задачи.

Наше сопротивление вполне понятно. Мы – люди земные, опасливые, слабые и не обладающие целостностью. Вместе с тем, и так было всегда, путь вперед – это путь через [препятствия]. Стефен Хёллер (Stephen Hoeller) написал об амбивалентности одной пациентки Юнга, которой приснилось, что она оказалась в яме, откуда хотела выбраться, но не могла, так как туда ее сталкивал Юнг со словами: «Не "из", а "через"»[119]. Впоследствии, когда Юнгу пересказали этот сон, он сказал, что бессознательное пациентки восприняло все правильно: путь через депрессию заключается в прохождении через нее, а не в выходе из нее. Путь через нее выявит ее значение и раскроет то скрытое желание, которое может быть у Самости.

Избегание этой открытости к движению вниз и прохождению «через» будет удерживать человека в состоянии духовного подростка, чем-то похожего на тех людей, духовность которых витает там, «наверху», и не вовлекается в реальную связь с жизнью. Оторванная от земли духовность так называемого движения Новой Эры и многих фундаменталистских групп – это не только уход от реальности с неизбежным для нее автономным пребыванием в душевных омутах, но и избегание решения задачи, стоящей перед героем. Существуют чудовища, драконы, страшные бездны, и они все время находятся у нас внутри. Именно они притягивают нас к земле и создают нам возможность более масштабного отношения к жизни посредством сдерживания напряжения между противоположностями.

Еще одна возможность осуществить в нашей жизни решение героической задачи, как и в жизни целой цивилизации, может заключаться в нашей сублимации инстинктивных энергий для достижения абстрактной цели. Стремление к комфорту, безопасности и поддержке представляет собой законные человеческие потребности, и вместе с тем, если преобладает соответствующая им программа, цивилизация не развивается. Слово ностальгия[120], имеющее греческие корни, означает «тоска по дому», слово летаргия[121] имеет связь с Летой – рекой забвения в мире мертвых, и слово сентиментальность подразумевает тонкую эмоциональную настройку человека на свое восприятие, настроение и связь с окружающим миром и погружение в них, – эти понятия свидетельствуют о том, насколько человеку трудно покинуть родительский дом и идти в жизни своим путем.

Люди, жившие в ранние периоды развития культуры, осознавали силу этих регрессивных устремлений и досконально продумывали и разрабатывали широко распространенные переходные ритуалы, освобождающие человека от зависимости и содействующие его переходу в более масштабное состояние взрослости. Сублимация – это трансформация таких энергий в индивидуальные или культурные цели. Трансформация либидо в его высшие формы – это программа развития каждого отдельного человека и каждой культуры. Вместе с тем – это и религиозная ценность, ибо она способствует связи человека с его символической задачей вовлечения в таинство жизни.

Соблюдение поста – это добровольная жертва удовлетворением нормальных инстинктивных потребностей ради высшей ценности, например, духовной жизни или, в равной мере, ради идентификации со страданиями других. То же самое можно сказать о целибате, если его причина заключается не просто в избегании того, что вызывает у него серьезные затруднения в жизни. Жертвоприношение многим богам-спасителям античной мифологии – еще одна форма сублимации инстинктивной жизни во имя таких ценностей, как трансценденция смерти, или же искупление сообщества через поиск козла отпущения или проективную идентификацию. Юнг заметил, что данная жертва представляет собой как раз такое обращение регрессии – это успешная канализация либидо в символический эквивалент матери, а следовательно – ее одухотворение[122].

«Одухотворение» материи означает, что та энергия, которая могла бы остаться в истории или дома, трансформируется в создание новой истории или построение нового дома, которые в свое время тоже будут оставлены, – ради последующей жизни.

Мы можем видеть, что индивидуальная задача героя, задача стать тем, кто должен будет отвечать замыслу богов, совершенно не связана с желаниями Эго, а в конечном счете отвечает развитию культуры, так как решение этой задачи привносит в нее более дифференцированные ценности, более уникальный вклад в коллективное.

Эта задача прямо противоположна нарциссической программе, ибо она отвечает трансцендентным ценностям, которые воплощают боги.

В таком случае не выполнить свою индивидуальную миссию – значит не только потерпеть неудачу в своем собственном странствии, но и принести эту неудачу всей культуре. Мы очень часто проживаем нашу жизнь вспять – не только под давлением истории, но вследствие невротичного программирования таких возвращений назад в будущем. Мы слишком плохо себе представляем, что будущее ждет от нас того, чтобы мы стали теми, кем предназначено судьбой, когда у нас хватит мужества согласовать свой осознанный выбор с программой своей индивидуации.

Основным препятствием на нашем пути всегда становится страх. В одном из своих самых важных высказываний Юнг говорит прямо, не жалея читателя:

Дух зла – это страх, запретное желание, враг, который противодействует жизни в ее борьбе за вечную продолжительность и сопротивляется любому великому деянию, который вселяет в наше тело яд слабости и старости посредством коварного укуса змея. Это -дух регрессии, который угрожает нам материнской тюрьмой вместе с растворением и угасанием в бессознательном. Страх для героя -это вызов и задача, потому что освободить от страха может только смелость. И если не отважиться на риск, то смысл жизни как-то нарушится, и все будущее становится приговоренным к безнадежному устареванию, к серому монотонному свету неуловимых блуждающих огней. [123] 

В таком случае можно видеть, что задача героя – это сама жизнь, сопряженная с риском, жизнь как глагол[124], жизнь как протекающий процесс (life live-ing). Но змей преследует ее в каждом саду, ежедневно, нашептывая нам то, что мы больше всего хотим услышать: что путь наш легкий, что все можно отложить на завтра, что за нас это сделает кто-то еще, что все это в какой-то мере иллюзия, что в конце концов ничего не получится. Однако время от времени мы сходим со своего пути, чтобы дать возможность жизни осуществиться через нас. Таким образом, задача героя – это не столько личные успехи, хотя и они тоже, сколько жизнь, посвященная богам.

Расположившись на Дунае походным лагерем и защищая свои войска от набегов варварских племен, Марк Аврелий писал для себя эти строки:

Поутру, когда медлишь вставать, пусть под рукой будет, что просыпаюсь на человеческое дело. И еще я ворчу, когда иду делать то, ради чего рожден и зачем приведен на свет? Или таково мое устроение, чтобы я под одеялом грелся? <…> Не любишь ты себя, иначе любил бы и свою природу, и волю ее. Вот ведь кто любит свое ремесло – сохнут за своим делом, неумытые, непоевшие. Ты, значит, меньше почитаешь собственную свою природу… а для тебя общественное деяние мелковато и недостойно таких же усилий? [125] 

Этот античный император знал, что его задача состоит в том, чтобы каждое утро вставать вместе с восходом солнца и вступать в борьбу со страхом и оцепенением. То, как он умел писать о своей опасной и зачастую очень суровой жизни – с хладнокровием и решимостью, – это образец задачи героя – задачи, которая бросает вызов любому из нас с началом каждого, самого обыкновенного будничного дня.

Глава 6. Нисхождение-восхождение -смерть-возрождение.

Если бы я стал себя воссоздавать, то отправился бы в самую темную, самую густую и непроходимую лесную чащу и нашел бы там самую гиблую для человека трясину. Я вошел бы в это болото, как в сакральное место, в sanctum sanctorum [126]. Там содержится вся сила и самая сущность Природы. Генри Дэвид Topo[127]. «Прогулка»

НИСХОЖДЕНИЕ (Katabasis[128])

В древних повествованиях встречается множество сошествий, нисхождений в подземный мир: Орфея, Одиссея, Иисуса, Энея и Данте и многих, многих других. Что их там ожидало? Разумеется – мрак, часто – чудовища, иногда – сокровища, но в любом случае нечто полезное. Вспомним о совете, который Юнг дает своей пациентке в ее сне (об этом говорится в предыдущей главе), когда она попадает в глубокую яму: «Не "из", а "через"». Действительно, Данте не выходил оттуда: он направился «через» и оказался на другом краю, откуда он попал в Чистилище, а затем – и в Рай.

Какая же тьма находится там, внизу; в чем заключается эта мрачная метафора? Несомненно, она может поглотить Эго, и потому она вызывает у нас такой страх. Но тьма – это вместе с тем camera obscura[129], место рождения новых образов. Эти образы могут содержать в себе будущее, даже если в данный момент оно остается отдаленным от Эго. Эго может утонуть, как это бывает при психозе. Когда Джеймс и Нора Джойс[130] пришли к Юнгу на консультацию, беспокоясь о своей дочери, больной шизофренией, тот сказал: «Ваша дочь тонет в том самом море, в котором вы научились плавать».

Если распространить эту метафору, точно так же может настичь и темнота, захватить Эго и овладеть им, как иногда случается, когда мы становимся заложниками самых мрачных своих настроений. Темнота, существующая внизу, – это и темнота материнской утробы, из которой рождается новая жизнь, и темнота могилы. Страх, который мы испытываем перед такими мрачными пространствами, проецируется на пауков, змей, мышей, крыс, летучих мышей и других представителей царства тьмы. Вместе с тем жизнь начинается в темноте – в теплой, влажной, нежной плодоносной обители для маленьких существ, которые со временем подрастают. В рыхлой мякоти материнской утробы, наполненной слизью и питательными соками, формируется будущее, которое затем прорывается наружу.

Непосредственно перед шестидесятилетием одной женщине приснился сон:

Пять моих подруг, спускаясь с горы, прыгали и пели песни. Это была радостная пора – мы играли и резвились на солнце. Совершая пешую прогулку, мы подошли к небольшому оврагу и сразу скатились вниз. На другой его стороне был небольшой уступ. Я сказала: «Я пойду первой». Мы пошли по уступу, который имел пологий склон вниз. Я пошла вперед, и в самом низу склона нашла темное озеро, в котором стояли пять женщин. Кругом было темно. Женщины по самую шею были погружены в темную воду. У них на голове были плотно надетые черные капюшоны, скрывавшие их волосы, так что видны были только лица, раскрашенные белой краской. Находясь на темном уступе, я посмотрела на свои ноги. Они были «сияющими», сверхъестественными и исходящее от них тепло стало расплавлять твердую замерзшую землю, и она стала превращаться в расплавленную зелень. Я крикнула подругам, шедшим за мной: «Нам нужно убираться отсюда. Мы им все испортим. Мы здесь все расплавим».

Сновидица начала свой анализ на фоне профессиональной травмы. Она выполняла свою работу так хорошо, как только могла, однако ее предали и настолько унизили, что ей пришлось уволиться. То, как к ней дурно отнеслись, по ее ощущению, было нарушением ее взаимных обязательств с внешним миром, ибо ей казалось, что если она действовала исходя из добрых побуждений и с самыми лучшими намерениями, то и внешний мир должен относиться к ней точно так же. Вместе с тем она стала подвергать сомнению некоторые из своих религиозных убеждений, сложившихся ранее, начала сомневаться в правильности своего постоянного стремления угождать другим, постепенно изменилось и ее отношение к собственному странствию. Рассказывая о чем-то личном, она рефлекторно подносила руку ко рту или к горлу, словно стараясь скрыть то, что говорит, или подавить свой голос. Сновидение было для нее нуминозным, немного страшным и явно чарующим и удерживало ее внимание на аналитическом процессе в течение нескольких месяцев после того, как оно произошло.

Что мы можем увидеть из этого сна и его образов? Сновидение никогда нельзя интерпретировать полностью или окончательно. Но символ – это самая лучшая возможность природы воплотить в жизнь то, что нельзя выразить иначе. Таким образом, «объяснение» сновидения будет всегда в какой-то мере ограниченным. (Сновидение – это природный феномен; деятельность интерпретирующего сознания в лучшем случае может считаться лишь эпифеноменом.) Самое важное заключается в том, как оно переходит в чувственное переживание сновидца. В данном случае сновидица почувствовала, что этот сон является для нее очень важным, и она возвращалась к нему на многих последующих сессиях, несмотря на то что мы никогда не понимали его настолько, чтобы трактовка нас полностью удовлетворяла. Тем не менее мы все же можем сказать, что это сон о погружении в глубину психики.

Сновидицу особенно поразили пять таинственных женщин, находящихся в водоеме в каком-то монашеском облачении, и превращение ее обуви в свет, который расплавил землю, сделав ее сияющей зеленью. Ее ассоциации с фигурами женщин были связаны с чем-то резонирующим глубоко у нее внутри, с ее инстинктами, ее пятью органами чувств, ее сексуальностью, ее архаичной, энергичной фемининностью. Она интуитивно ощутила, что эти женщины соответствовали архетипическому уровню, который предшествовал всем системам ее верований. Она также была уверена в том, что женщины, когда она к ним приблизилась, передали ей какую-то энергию, которая помогла растопить землю, и тогда место, где она стояла, засверкало. Мы не можем объяснить эти неуловимые образы, однако можем ощутить свое проникновение в их смысл посредством ассоциаций и интуиции.

Сновидица имела связь с тем, что находится глубже ее верований и глубже ее прежнего ощущения самости. Вместе с тем она чувствовала амбивалентное отношение к сновидению и его персонажам. Они внушали ей некоторый страх. Интересно отметить, что облачение женщин из сна так же заметно отделяло голову от тела, как это получалось с помощью ее бессознательных защитных жестов.

В процессе культурного формирования нашей личности, включая религиозные догмы, которые могут либо поддерживать движения психики, либо ограничивать их, мы можем жить большую часть времени лишь на верхнем этаже нашей человеческой сущности. По существу мы живем, словно машины, управляемые встроенными компьютерными чипами, которыми заранее определено, кто мы такие, каковы наши ограничения, что для нас приемлемо и как нам следует взаимодействовать с внешним миром.

Ограничивающим фактором является не только родительская семья, формирующая односторонний и ограниченный взгляд на наши возможности; таким же ограничивающим для сновидицы стали ее религиозные взгляды, на которые ей приходилось опираться, чтобы определить, что для нее приемлемо, а что нет. Будучи религиозной большую часть своей жизни, она пришла к выводу, что психоанализ дает ей гораздо больше возможностей для религиозного переживания и религиозного самовыражения, по сравнению с теми возможностями, которые ей когда-либо давали формальные рамки религиозной организации.

Обратив внимание на тех женщин из сновидения, которые, казалось бы, поднимаются из глубин, мы ощущаем земное происхождение не только тела, но и души. Мы можем почувствовать, что они служат воплощением религии, которая старше всех остальных религий, так глубоко укорененной духовности, что она является вневременной или, по крайней мере, открывает доступ к вневременной духовности. Мы также видим, что сновидица обретает силу, которую она никогда не ощущала сознательно, хтони-ческую связь, сияющую энергию, которая растапливает все, что замерзло, и дает ей новую точку опоры в живой природе. Боги природы намного старше, чем боги разума; боги лона намного древнее, чем боги сердца; боги земли и моря намного древнее, чем боги неба.

Именно благодаря этой архаической энергии, этому сокровенному таинству у сновидицы сформировалось амбивалентное отношение к этому сновидению. Она почувствовала себя так, словно стала причастна таинству, – почти как Актеон, который неожиданно наткнулся на купающуюся Артемиду, – а потому должна была понести наказание за такое нарушение. «Нам нужно убираться отсюда», – говорит она своим интрапсихическим спутницам. И при этом ее продолжает преследовать образ женщин, поднимающихся из глубин. Она периодически возвращалась к сновидению, и когда я пишу эту книгу, она все еще с ним работает[131]. Тем временем в процессе анализа заметно глубже стала ее личность и также возросла ее уверенность, она постепенно нашла основу в собственной реальности и стала способна говорить и проявлять себя, опираясь на эту основу.

Если энергия выражается в образе сновидения, значит она уже существует в психике сновидца. Невидимое стало видимым. Задача сознания состоит в том, чтобы учитывать эту энергию, оценивать ее присутствие и включать ее в ходе повседневной жизни. Сновидение принесло дары, которые не иссякают до этого момента. Прежде чем стать более глубокой личностью, человек должен погрузиться в свои внутренние глубины. Мы не можем подняться, если сначала не опустились.

Юнг описывал хорошо известный теперь сон, в котором он видит себя в подземной яме, выложенной камнями, где он столкнулся с объектом фаллической формы и услышал, как сверху раздался голос его матери, говорящий: «Это – людоед!»[132] Присутствие этого нуминозного, непристойного объекта преследовало Юнга в молодые годы, иногда вызывая у него чувство страха, иногда – чувство стыда, даже при том, что этимология слова phallus означает «яркий, сияющий», и это же значение соответствует этимологическому корню слова бог (god). После этого нуминозного, вселяющего страх и вместе с тем навязчивого сна все слова о Господе Иисусе, исходящие от его отца-пастора, а также от его многочисленных дядей-священников, казались нереальными, изощренными или, по крайней мере, неполными в отсутствие дополняющего подземного бога.

Странно, что в темном подземелье хтонический бог был «сияющим». Разве не интересно, что наши предки признавали сияние, нуминозность того, что воплощает фаллос, прежде чем его заставили оказаться под землей? Только значительно позже Юнг смог вернуться к этому сновидению, рассказать его другим и признать его компенсаторную ценность не только в своей собственной жизни, но и для односторонней, боязливой, утонченной теологии, существовавшей в его жизни. Психика рассказала ему, что наряду с существованием высших таинств существуют и низшие таинства, и одно можно исключить только немалой ценой другого.

Со временем Юнг стал рассматривать религиозные установки своего отца как защиты от реальности переживания, как отделение тех земных сил, которые также управляют Вселенной. Если поклоняться исключительно верхнему богу, как это делал его отец, то нижний бог даст волю своей мести, как он это сделал, заставив его отца пребывать в длительной депрессии и духовном параличе. То, что отрицается сверху, станет утверждать себя снизу. Это относится не только к индивидуальной связи с бессознательным у каждого из нас, но и к длительным мистериям космоса.

Юнг рассказывает и о своих других снах, где присутствует погружение. В одном из них он совершает под землей раскопки, чтобы найти останки доисторического животного, а еще в одном он находит в глубоком прозрачном водоеме гигантских радиолярий[133]. Он пишет:

[Эти сновидения] возбудили во мне столь огромное желание к познанию, что, когда я проснулся, у меня от волнения сильно билось сердце. Эти два сна, устранив мои последние сомнения, окончательно убедили меня заняться наукой.[134].

Сначала Юнг хотел стать археологом, но так как он происходил из бедной семьи, ему не хватило средств для удовлетворения своей страсти. Поэтому вместо археологии он стал обучаться медицине и спустя какое-то время стал археологом человеческой души. В его времена изучение человеческой души было исключительной привилегией церковников, но при снижении эффективности институциональных религиозных форм возникла новая дисциплина – психоанализ, которая лежит как раз в промежуточной области между религией и наукой, имея свою еретическую основу в неисследованной психике.

ВОСХОЖДЕНИЕ (Anabasis[135])

Разумеется, нисхождение может закончиться застоем, полным разложением и крушением. Цикличность требует восхождения, повышения уровня, чтобы сделать дар доступным сознанию. Даже те сновидения или жизненные переживания, которые тянут нас вниз, содержат дар, хотя на тот момент мы можем об этом не знать. Мы можем даже отвергать их послания, когда их осознаем.

Например, депрессия небиологической основы говорит нам о том, что желание Эго направить либидо в определенном направлении было, независимо от него, отменено психикой. Это переживание, общее для всех нас, ощущается как неудача или поражение, и Эго продолжает борьбу за осуществление своего намерения.

Одним из первых признаков такого погружения является апатия или скука, быть может, даже в работе, к которой человек так упорно стремился. Вместе с тем, независимо от того, правильным был этот выбор на какой-то стадии жизни или нет, человека уже вообще не интересует никакая возможность выбора. Если долго не обращать внимания на послания психики, она отберет еще больше либидо, и человека потянет вниз, как это случилось с отцом Юнга во время его депрессии и с самим Юнгом в период кризиса среднего возраста. А кто, как Данте, не нашел себя, заблудившись где-то в темной лесной чаще, и сбился со своего пути? Если на это не обращать внимания, не делать ничего, чтобы изменить свои жизненные приоритеты, то депрессия будет упорно продолжаться.

Восхождение требует от человека не только выбираться из глубин, но и решать необходимую задачу – интегрировать в сознание то, что удалось познать. Орфей возвращается, но, усомнившись в расположении к себе богов, оборачивается назад, чтобы в этом убедиться, и таким образом навсегда теряет свою Эв-ридику.

Возвращается Иисус, Данте прорывается через границы Ада, погружаясь вниз и проходя через него. Поэт Сен-Жон Перс[136] написал свою эпическую поэму «Анабасис» в 1924 году, посвятив ее древнему завоевателю азиатских степей, который прибывает в конечный пункт своего странствия и там находит:

Кроме всех исторических событий, связанных с человеческими деяниями, На пути встречается много предзнаменований и пророчеств, много семян непредсказуемого. В любую погоду любого времени года, Во время великого дыхания земли И щедрой плодовитости стад!.. Всюду видя разные земли, стада и людей, Я думал о поводыре в нашем жизненном странствии.[137]

«Поводырь» – это душа, боги, настоятельные требования индивидуации, которые этот древний завоеватель признает смиренно и с достоинством.

Нам нужно помнить, что все, что мы узнали от природы, из нашей встречи с миром или психикой, может не доставить радости Эго. И вместе с тем такие знания всегда расширяют наш кругозор, а следовательно, дают нам больше свободы. Многое из того, что мы должны узнать о себе, встречи с нашей Тенью создадут беспокойство в фантазиях нашего Эго. Многое из того, что мы узнаем о мире и его лживости, подорвет наш идеализм. Многое из того, что мы поднимем на поверхность, заставит нас в жизни больше страдать, но это будет более честным по отношению к самим себе.

Героиня романа Милана Кундеры[138] служит прекрасной иллюстрацией этого горестно-сладостного познания мира в тот момент, когда она, пережившая великую скорбь по ребенку, которого она потеряла, поднимается на ноги, чтобы снова встретиться с этим миром – таким, какой он есть. Стоя перед могилой своего ребенка, она говорит внутри себя:

Мой любимый, не думай, пожалуйста, что я тебя не люблю или что я тебя не любила, но именно потому, что я тебя любила, я не смогла бы стать сегодня такой, какая я есть, если бы ты остался жив. Невозможно иметь ребенка и ненавидеть мир – такой, какой он есть, потому что именно в него мы отпускаем ребенка. Ребенок заставляет нас заботиться об этом мире, думать о его будущем, добровольно участвовать в его лжи и неразберихе, принимать всерьез его непроходимую глупость. Твоя смерть лишила меня удовольствия быть с тобой рядом, но вместе с тем ты освободил меня. Я стала свободной в своем противостоянии миру, который мне не нравится. И я могу себе позволить его не любить именно потому, что тебя больше нет рядом со мной. Мои темные мысли не могут навлечь на тебя никакого проклятия. Сейчас я хочу тебе сказать, что все эти годы, после того как ты меня покинул, я шла к тому, чтобы принять твою смерть как дар, и что в конце концов я приняла этот чудовищный дар. [139].

Восхождение и выход из глубокого колодца депрессии заставили ее почувствовать печальную враждебность к миру – такому, какой он есть. Только сентиментальный человек стал бы настаивать на счастливом конце для этой героини. Она заслужила свое знание, свое освобождение, и оно превратилось в свободу, она откинула щупальца мира, которые иначе связывали бы ее надеждой на то, что является безнадежным.

Она, как и все мы, по выражению Марка Аврелия, процитировавшего стоика Эпиктета, представляет собой «душонку, на себе труп таскающую»[140].

Одному мужчине, исполнительному директору компании, приснилось, что он забрался на вершину горы лишь для того, чтобы увидеть, что он оказался у подножия другой горы, на которую нужно взбираться. Он спросил себя, хватит ли у него сил, чтобы взобраться на следующую гору, и в ответ услышал: «Нет, я этого не хочу». Когда мы размышляли над этим сном, он пришел к выводу, что вся его жизнь была запрограммирована на то, чтобы быть честолюбивым и всегда ставить перед собой новые цели. Его матери не давала покоя мысль, что она – «никто», а его отцу не удалось удовлетворить ее невознагражденные социальные амбиции. Односторонность его мышления принесла ему впечатляющий послужной список, но не давала передышки. В результате он прошел через огонь трех браков, переходил с одной корпоративной вакансии на другую, успел пожить практически во всех больших городах США и в двух за границей.

«Все эти годы я никогда не знал покоя, не чувствовал признания и не имел ощущения настоящего успеха», – жаловался он. Он пришел к выводу, что его фаустианское странствие, предпринятое с самыми лучшими намерениями, заключалось в том, чтобы жить жизнью, которую запланировали ему родители и которая подкреплялась существующей культурой. Ему было очень трудно себе представить, как он на полном скаку спрыгнет с жеребца, которым он всегда управлял или, быть может, который управлял им самим. Его возвышение отдалило его от жизни, а не завоевало ее, как ему представлялось. При всей его успешности, при всех покоренных им вершинах он ощущал свою жизнь пустой и даже бессмысленной. Окончание его анализа совпало с его решением оставить корпоративную жизнь, пораньше уйти в отставку, восстановить отношения со своей рассеянной семьей и, быть может, впервые в своей жизни решить, что он для себя хочет. По иронии судьбы, самая сложная вершина среди всех, которые ему когда-то пришлось покорять, оказалась та, которую он оставил позади.

Этому джентльмену нужно было выкарабкаться из Трясины Успеха прежде, чем он мог достичь некоего пика в своем неудачном предприятии, и посредством этого странствия исправить свою жизнь. Его погружение происходило через сознательное возвышение, и его погружение в потусторонний мир сновидений привело его к спасительному восхождению.

Если подумать о том, что должно быть найдено в конце странствия, во время апофеоза мудрости, то неплохо поразмышлять над зрелыми рассуждениями Йейтса о сущности нашего странствия, о великой скорби и сердечной печали, которые являются нашими постоянными спутниками, и вместе с тем – над возможностью сказать жизни «да» во время того, что он называл «трагическим весельем». За месяц до своей смерти Йейтс увидел привезенный из Японии камень – лазурит, а затем описал сцену, как древние мудрецы, находясь на горной вершине, взирают на человеческую суету, царящую на равнине у подножия горы. Он исповедуется в своей радости:

Я рад, что всяк пришедший там утешен, Так яростен, трагичен мир вокруг, Что жаждут души их печальных песен, Из струн искусный перст рождает звук, И свет, лучащийся из глаз, чудесен, Среди морщин – сиянье древних глаз, но Лишь чудаки глядят на мир так ясно. [141]

Чтобы подняться на горную вершину, чтобы завершить странствие, нужно в конце концов осознать, что мы взбираемся именно на ту гору. Свидетельства сторонних наблюдателей не в счет. Удовлетворительным будет только подтверждение нашей индивидуальной, собственной психики. Когда человек достигает такого апофеоза ясности, он может смотреть на мир проницательным и, быть может, отстраненным взглядом древних.

Глава 7. Боги.

Любящему тебя богу, наверное, хлопотно. Размышлять о том, как бы сделать тебя сегодня счастливее. Если бы ты мог бросить взгляд на свое многоликое будущее. Карл Деннис[142]. «Бог, который тебя любит»

Что такое бог? С точки зрения семиотики слово «бог» – это символ, который мы используем для описания того, что является подлинно трансцендентным (или Абсолютно Другим – по определению швейцарского теолога Карла Барта) и по существу непознаваемым. Как два века тому назад Иммануил Кант утверждал, что мы никогда не познаем Ding-in-Sich – вещь в себе в мире природы; и еще меньше мы можем познать сферу трансцендентного. Все, что в представлении конечного разума являет собой бесконечное, больше говорит о человеческом воображении, чем о самом бесконечном. С «теологической точки зрения», по существу, имеет место противоречие, и вместе с тем нам приходится использовать оксюморон, чтобы понять, что представляет собой Абсолютно Другой, трансцендентный по отношению к нашим ограниченным средствам познания.

Тем не менее могут существовать какие-то путеводные нити к этому Другому. Несомненно, такие мировые религии, как иудаизм, находили эти нити в красно-желтых песках горы Синай и на самой ее вершине в Десяти заповедях; христианство видело эти знаки в Личности и учении Иисуса из Назарета; ислам находит их в свидетельствах Мохаммеда. Но каждое из таких внешних выражений Другого претерпело трансформацию, пройдя через «дистиллятор» племенной восприимчивости и мировоззрения Эго, которые существовали там и тогда.

В таком «богословии» язык используется как эпифеноменальный конструкт, позволяющий моментально реализовать изначальное событие и его результат. Бог воплощается сознанием через образ, порождаемый во время таких встреч с сознанием. Образ, который предстает сознанию, – это не бог, – вследствие ограниченности, порожденной не совсем подходящими средствами восприятия, имеющими определенные пределы чувствительности, и вместе с тем такой образ наполнен и управляется исходящей от бога энергией.

Хорошо известное снижение уровня сознания заключается именно в путанице этих двух вещей: наполненного энергией образа и состояния зачарованности образом. Образ – лишь форма символической связи между источником энергии и системой восприятия, имеющей пределы чувствительности. Однако Эго зачастую воспринимает образ буквально, очаровывается им и впадает в самый древний религиозный грех – идолопоклонство. Как нам напоминает Кьеркегор, бог, у которого есть имя, – это не Бог[143]; как нам напоминает Пауль Тиллих[144], Бог – это бог, появляющийся из-за образа того бога, который исчезает[145]. Иначе говоря, автономия и абсолютно иной характер божества всегда являются многогранными и изменчивыми, как бы эго-сознание ни старалось их зафиксировать и приспособить к себе.

Эта путаница между образом и наполняющей его энергией ведет не только к идолопоклонству, а постоянно существует внутри психики, как, например, в том случае, когда Эго отдает предпочтение своей собственной ограниченной реальности перед несравнимой с ней масштабностью Самости. Существует притча о том, как боги рассмеялись, когда местное божество по имени Яхве, прочее среди равных, объявило себя Богом.

Так и Эго всегда стремится занять положение божества, пока не наступает время, когда Самость, которой до того пренебрегали, так заявляет о себе Эго, что последнее расстается с иллюзией о своей независимости. Эго считает себя Самостью, а религиозная восприимчивость позволяет думать, что образ – это бог. Поэтому история наших иллюзий продолжается: отчасти – из-за ограниченных возможностей Эго, а отчасти – из-за его скрытой программы, связанной со стремлением управлять тем, что полностью находится за рамками его возможностей. Поэтому такая большая область теологии и индивидуальной психологии проявляется как психопатология, травматическое выражение душевного размаха.

Что можно сказать о богах такое, что еще не было сказано? Кто они? Почему относительно рациональный человек даже сегодня ссылается на богов? Что можно о них сказать, если вообще о них что-то можно сказать? Являются ли они чем-то еще, кроме наших проекций? Являются ли они по существу древними родительскими фигурами на небе, унаследованными нами из первобытной истории, когда небеса были где-то «там, наверху»? Смотрят ли они на нас, держа перед собой огромную книгу, в которой записаны все, до одного, наши дела и поступки, чтобы огласить их в день Страшного Суда, желая нас запугать до такой степени, чтобы мы даже и не пытались сбиться с истинного пути? Или, например, может ли человек, который искренне верит в метафизическую реальность своего бога, Бога А, а не бога соседа, Бога В, все же найти для себя возможность подойти разумно ко всей этой мороке?

Могут ли вообще напуганные люди открыться для некоторых таких вопросов в отношении божественногого, или они слишком несвободны в своих верованиях, чтобы позволить себе расслабиться и поразмышлять на эту тему. Есть ли причины для беспокойства? Почему бы не радоваться в тот, мимолетный миг между двумя великими бесконечностями мрака, прежде чем уйти в забвение? И разве кого-нибудь – в нашей поверхностной культуре материального изобилия, слишком измученной, чтобы ее отвергать, -все еще занимают эти вопросы?

Один сорокалетний бизнесмен, который проводил свою жизнь в борьбе со своей верой, своей карьерой, с несогласующимися сферами своего бытия, как раз сегодня утром прислал мне следующий сон.

Я держу ящик размерами три на три фута, и кручу его в руках у себя над головой, чтобы удержать. Он почти пуст, но из него выпадает маленький краб. Рядом стоит женщина. Она хочет взять у меня этот ящик. Я нахожусь на собрании. При этом сижу под столом. Я игриво касаюсь ботинка сидящего за столом мужчины. Он на меня злится. У меня веселое настроение, потому что я не чувствую, что на собрании решается что-то важное. Я борюсь с лосем. У него большие рога, а веточки рогов бархатистые, и на них написано слово – по-моему, это слово «договор» или «обязательство». Я подумал, что борюсь с Богом. Лось пытается вырваться и убежать. Я не уверен, что знаю, кто одержал победу. Я не должен прекращать борьбу. Кто победил?

Как во всякой работе со сновидениями, индивидуальные ассоциации сновидца являются ключевыми. Он чувствует, что ящик является «нуминозным», хотя не знает почему. Ящик пуст, но вместе с тем подвижен, и ситуация, когда сновидец вертит ящик над своей головой, в попытках удержать, идентична ситуации, в которой он держится за рога лося. Также у него возникает ассоциация с Ковчегом Завета, которая не только имеет отношение к истории, но и является образом его проблемы, заставляющей его сейчас страдать из-за своих взглядов, в особенности из-за веры и межличностных отношений. Присутствующая во сне женщина не описана, но она хочет получить ящик вместе с его содержимым. По его ощущению краб представлял собой нечто связанное с сексуальностью. Он, будучи обычным членистоногим, служил для него источником беспокойства, вроде гусеницы в яблоке или паука в компоте. В дальнейшем краб ассоциировался у него с чем-то игривым, как береговой краб, который живет в зоне прибоя, на самой границе моря и суши.

Что касается второй части сна, он отметил, что вечером предыдущего дня присутствовал на утомительном заседании комиссии в своей церкви. Это заседание было в основном посвящено соблюдению строительных норм, а также тому, чтобы провалить предложение относительно службы для бедных, которую, по его мнению, церковь была обязана проводить. Он был уверен, что оказался под столом не только из-за своих разнообразных теологических сомнений, которые нужно было держать при себе и которыми нельзя было поделиться с другими прихожанами, чтобы оставаться членом этого сообщества, но и из-за мучившего его ощущения, что многое из того, что занимало внимание этих людей, было совершенно тривиальным.

Что касается третьей части сновидения, он сказал, что просто «знал», что лось, которого считает величественным животным, является воплощением Бога. (Сновидец проявлял очень сильный интерес к природе и был убежден, что он скорее найдет Бога в природе, чем в теологии.) Он был убежден, что в его борьбе с богом-лосем выражалась его жизненная дилемма и вопросы: «Как мне сохранить свою целостность в мире банальности, сексуальности и нуминозности?»; «Как я могу продолжать жить своей жизнью праведника и при этом признавать наличие интереса к самому себе?» – последнее его особенно интересовало.

Подобно тому как ветвятся рога лося, сновидец сам находился «на рогах» противоречий. Он размышлял об изменении своей карьеры, колебался между двумя профессиями, ощущая перед каждой из них свою ответственность; он состоял в браке, у которого были свои плюсы и минусы, и вместе с тем он хотел быть верным всем своим обязательствам. Он разрывался между своим обещанием Богу и долгу по отношению к жене – и также своими желаниями и потребностями в индивидуации, – при этом он хотел оставаться верным обоим полюсам этой дилеммы.

Выпавший из нуминозного ящика краб является частью его сущности и частью его божественности, хотя проживание этой части остается для него крайне проблематичным. Он чувствует, что женщина в его сновидении чем-то похожа на образ его Анимы, трансцендентной состоянию его Эго, и что она является «интуитивной, принимает и не осуждает его». Таким образом, он чувствует, что она является его частью, которая говорит от имени его души, тогда как Эго говорит от имени культуры, из которой он вышел, и во имя ценностей, которые он до сих пор одобрял.

Существенный аспект дилеммы его выбора между долгом и желанием заключался в том, что он никогда не ощущал себя веселым, шаловливым и спонтанным, так как всегда чувствовал, что его отягощает бремя долга. Следовательно, можно предположить, что образ краба символизирует и его инстинктивную сексуальность, и его игривость; сердце хочет и то и другое, а Эго запрещает. С одной стороны, он хочет продолжать поддерживать уважаемые им ценности, а с другой – он стремится к joie de vivre[146], он хочет чувствовать вкус к жизни. Краб, само по себе существо приземленное, является образом божества, ибо, подобно Гермесу, оно снует туда-сюда в полосе прибоя между двумя мирами: морем и берегом, Эго и бессознательным.

Приземленное существо – краб несет в себе амбивалентные ценности всего творения; он чем-то похож на навозного жука или скарабея из египетского мифа. Скарабей возник из мертвой материи, которую оставила жизнь, и создает новую жизнь. Так и здесь, этому сновидцу существо низшей организации приносит высочайшую ценность. Это теологическая ценность и психологическая ценность, архетипическая по своему характеру. Отброшенный камень становится краеугольным камнем новый структуры, блаженные, нищие духом восходят на престол, им принадлежит Царство, а кроткие наследуют землю.

Во второй части сна сновидец быстро связал свою актерскую игривость во сне с банальным, скучным совещанием, состоявшимся прошлым вечером, но вместе с тем он признал, что его пребывание под столом говорило не только о его потребности скрывать свою Теневую жизнь, но и о том, что по существу его положение было обусловлено той подчиненной ролью, которая, по его ощущению, определялась его карьерой. Его положение в церковной общине заставляло его скорее ощущать свою деградацию, чем услужливое умаление. Он также чувствовал, что этот образ ему внушал: «ты не имеешь к этому никакого отношения».

Для этого сновидца могучий лось был вполне подходящим носителем божественного. Более того, кончики его рогов были бархатистыми, что в его понимании свидетельствовало о тех изменениях, которые претерпел образ Бога. Рога, которые сбрасывает лось, символизировали устаревшие верования, которые ему следует оставить позади и вместе с тем необходимо скрывать от еще более консервативных коллег. Для него было естественно видеть Бога в природе, и он, несомненно, считал лося воплощением духовности. Его борьба с лосем символизировала его борьбу за жизнь в соответствии с его сознательными убеждениями и уважение к собственной сущности. Смысл результата борьбы в конце сновидения уловить очень просто.

Мне сразу пришло в голову стихотворение Йейтса о борьбе с божеством:

Вот с Богом война его началась; Полночь наступит, и Бог победит.[147]

Столь же великой борьбой занимался пастор-иезуит Джерард Мэнли Хопкинс, который в одном из своих так называемых «Ужасных сонетов», поскольку они были полны теологического ужаса, борется с чудовищем, которое хочет его сожрать, которое «протягивает к нему львиную лапу», он видит перед собой «темные голодные глаза», которые вселяют в него ужас, и вдруг он с изумлением в конце концов узнает: «Глупец несчастный, я борюсь (Боже мой!) с моим Богом» [148].

Гюстав Флобер в своей повести «Простое сердце» пересказывает историю простой служанки, которую хозяева награждали за верную службу, а при этом за спиной они смеялись над ее наивностью. Как и сновидец, она имела связь с природой, любя в своей жизни только одно существо – своего попугая. У нее было видение попугая, и она решила, что видела Бога. По причине такого поразительного святотатства над ее видением все потешались, но Флобер не оставляет ни тени сомнения, что это простое сердце соприкоснулось с божеством больше, чем все утонченные парижские знаменитости[149].

В концентрационном лагере Фленсбург Дитрих Бонхоффер также боролся и со своей личной, и своей теологической дилеммой, перед тем как его казнили фашисты. Неужели это место сотворил Бог? – поражался он. Он пришел к выводу, что его задача заключалась в том, чтобы найти свой путь, пройти через все – такой для него была воля Бога – в этом ужасном месте, в том месте, где каждое деяние каждый день было этическим кошмаром[150].

Как похожа борьба Дитриха Бонхоффера с борьбой этого сновидца: «Как мне сохранить свою целостность в таком мире, чтобы обрести себя?» Вышеупомянутое сновидение – вполне подходящее выражение этой дилеммы и в своем роде – глубинное выражение явления божества как некоего третьего, воплощающего ужасное напряжение, существующее между двумя сторонами, -напряжение противоположностей. Как этому человеку снять напряжение между приверженностью своим этическим обетам и автономными требованиями своей природной сущности, которая хочет более честного проявления религиозности и более страстной сексуальной жизни? Очутившись перед такой дилеммой, никто не смог бы сделать выбор, однако нечто у нас внутри выбирает за нас и приводит нас на такое перепутье, где может совершиться лишь распятие Эго.

Мы не можем ни предсказать, чем это обернется, ни посоветовать, что является правильным для души другого человека. (Мнение аналитика обычно неуместно в разрешении тех вопросов, которые задает душа.) Юнг неустанно повторял, что напряжение противоположностей следует сдерживать, пока не появится его значение, неизвестное «третье». По существу, неизвестное третье – это смысл, обретенный в процессе развития личности. В жизни одного человека верность определенному принципу должна вызывать уважение, быть выстраданной вплоть до принесения ценной жертвы; для другого человека принцип, несмотря на то, что ему честно следуют, является фиксацией, которая тормозит развитие личности.

Каждый путь связан со скатыванием по наклонной плоскости скользких рационализации; каждый путь – это выбор с болезненными последствиями. Но как же тогда интересно, что «третье», которое появляется в психике сновидца, является Богом, принимающим желанную для сновидца форму, сновидение, в котором есть образ дикого бога, который требует почитания, бога, с которым он борется при неизвестном исходе борьбы. Насколько часто боги оказываются для нас загадочными, окутанными мраком и тайной, парадоксальными, заставляющими ломать голову и разрываться сердце. Но они являются для нас богами, и потому они – боги.

Итак, кто же тогда эти боги и почему же мы называем их богами? Само название боги является метафорой, означающей наше почитание таинства, автономии и не поддающейся контролю энергии, которую они воплощают. Боги возникают при нашей встрече с глубиной, с таинством. Богов оказывается столь же много, сколь часто происходят такие встречи. У людей, которые когда-то жили в одушевленном мире, который теперь считается примитивным и полным предрассудков, этот мир резонировал с божеством. Вспомним Джерарда Мэнли Хопкинса, который сказал, что «мир заряжен величием Бога»[151].

Последующее историческое развитие Эго шло в направлении «эпохи теологии», когда силы Вселенной персонифицировали отдельные боги. Потом наступила «механистическая» эпоха, когда науку и образование использовали для выявления и овладения тайнами другой метафоры, метафоры великого единого механизма движения материи.

Благодаря прогрессу, достигнутому в эти эпохи, власть человека над материей постепенно возрастала и даже достигла уровня проекции фантазии трансценденции смерти, – однако этому всегда сопутствовала утрата нуминозности. Изгнание богов в конечном счете приводит к созданию тоскливой, механистической Вселенной. Когда в античном мире распространилась весть о смерти великого природного бога Пана, не было ни радости, ни ликования. На смену ему пришел суровый монотеизм иудейско-христианско-исламского мира; единых богов, в свою очередь, сменили воцарившиеся в наше время божества: Позитивизм, Материализм, Гедонизм, и самый главный в этом пантеоне – великий бог Прогресс. Таким образом, мир становился все более и более пустым, и клиенты толпятся у кабинетов терапевтов, скапливаются в ужасе, прибившись к культовым местам своих предков, или беспомощно цепенеют, уставившись в телевизор, употребляя наркотики или даже навязчиво занимаясь сохранением своего здоровья. Боги вряд ли ушли совсем; они просто скрылись под землю и постоянно появляются на поверхности в виде различных патологий.

Я уверен, что самым важным результатом наблюдения «модернизма» (определенного исторического периода, основной целью которого было разрушение метафизического категориального аппарата, необходимого в эпоху теологии, и его замена такими мертвыми, тупиковыми понятиями, как структурализм, нигилизм и деконструктивизм) является фрагмент текста, который Юнг написал более шестидесяти лет тому назад:

Мы думаем, что можем себя поздравить с достижением такого уровня ясности, воображая себе, что уже давно освободились от всех тех призрачных богов. Однако мы освободились лишь от словесных химер, а не психических фактов, которые отвечали за рождение богов. Мы по-прежнему так же одержимы автономными содержаниями психики, как если бы они были олимпийскими богами. Сегодня их называют фобиями, навязчивыми повторениями и т.д., одним словом – это невротические симптомы. Боги становятся болезнями, и Зевс уже правит не Олимпом, а солнечным сплетением, создавая любопытные клинические случаи либо нарушая мышление политиков и журналистов, которые невольно распространяют по всему миру психические эпидемии.[152].

Конечно, в каждую эпоху присутствует своя форма гордыни, но в нашу эпоху люди приходят в особый восторг от иллюзии «прогресса». Как известно, в массовой культуре мифы – это боги других людей. «Наши», разумеется, являются «реальными». Что же тогда исчезло? Зевс? Разве власть, которую когда-то воплощало это имя, просто не была перенесена на власть Прогресса? Разве комплекс власти не стал «расстройством» и «нарушением» нашей истории, наших институтов, а иногда – и нашей личной жизни? На самом деле исчезло имя, словесная шелуха, но та энергия, которая воспринималась как божественная, ускользнула под землю. Да, Пан убит, убит торжественной серьезностью, и при этом, оказавшись подземным узником, он таки по-прежнему нападает на отдельных людей паническими атаками, на общество в целом -крайностями и произволом массовой культуры, а также проявляется в националистическом безумии.

Да, словесный призрак Афродиты исчез, но та энергия, которую она воплощала и которая заслуживает всяческого почитания, сегодня превращается в эмоциональные расстройства и бесплодные отношения. Богами пренебрегли; иначе говоря, первичные энергии, которые подавлялись, расщеплялись и проецировались, сегодня проявляются как неврозы. Они представляют собой ожившие раны, которые проявляются в истории, отыгрываются в семьях, средствах массовой информации или в различных изъянах отдельной взятой души.

Вполне допустимо, что к такому феномену, как боги, врачебное сообщество относится как к изумительной гиперболе, а сообщество верующих – как к святотатству. Для первых, которые отвергли глубинное и отделили душу от психологии и психиатрии, такая метафора, как боги, является всего лишь метафорической крайностью. Вместе с тем они сами бессознательно обожествляют фармакологию, DSM-IV [153] и так называемый «курс лечения». Они игнорируют именно смысл травмы, задачу страдания и духовную программу исцеления.

Для истинно верующих или людей, ленивых в своем оцепенении, такое употребление слова «боги» кажется святотатством, ибо оно значит, что есть чей-то еще родовой бог, и это – не их бог. При этом они нарушают Первую заповедь: «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим»[154]. Бог, которому они поклоняются, – это родовой бог, а не бог, который, застывая, самоликвидируется и скрывается под землю в поисках другой формы. Они совершают самый древний из всех религиозных грехов, идолопоклонство, поклоняясь сотворенному ими образу бога[155].

С архетипической точки зрения бог – это образ, порожденный глубинным переживанием, встречей с таинством. Поэтому божество всегда самообновляется. Как вообще его можно зафиксировать? Это энергия, а не образ. Образ – это лишь мимолетная внешняя оболочка божества. Божественное переполняет оболочку, оставляя ее нуминозной, и когда человеческое Эго хочет его зафиксировать, ему поклоняться и сузить его в угоду безопасности собственного Эго, бог «умирает», то есть покидает эту оболочку, чтобы найти себе какое-то иное воплощение. В этом заключается мотив «смерти бога», который можно встретить в античной мифологии всех народов, существовавший задолго до того, как его в XIX веке провозгласил Ницше.

Такое признание смерти бога, с одной стороны, представляет собой простое наблюдение того, как некий создавшийся образ оказался столь материализованным, столь связанным, что больше не трогает ни сердце людей, ни их дух. В детском возрасте меня сбивало с толку, что при таком количестве творческой, радостной, побуждающей к изменениям и к тому же жуткой риторики о боге все, что воздействует на жизнь окружающих меня людей, содержит очень мало признаков такой энергии. Хотя в то время я еще не мог ничего понимать, но ощущал расхождение между риторикой, которая воздействует на мозг, и de facto диссоциативными проявлениями измельчания души – в депрессии, инфантилизации, устрашении, деградации и замаскированными усилиями узаконить социальный и моральный статус-кво. Позже я понял, что все эти качества удовлетворяли потребности Эго в ощущении безопасности и никогда не признавали присутствия богов в самом ядре нашей сущности.

А с другой стороны, такое утверждение, как смерть бога, парадоксальным образом является подтверждением достижения свободы и автономии, на которой настаивают боги. Чем больше мы стремимся их определить и ограничить, тем больше они от нас ускользают. Именно поэтому столь пустыми кажутся воззвания телепроповедников. Демонстрируя свою безумную уверенность, они расписываются в своей неуверенности, а их настойчивость подчеркивает отсутствие экзистенциальной свободы, которое они тщательно пытаются скрыть. Их тайные теологические намерения сразу становятся явными, как только у них в руках оказываются деньги напуганных ими людей.

Почему человек не должен ощущать себя в безопасности в присутствии великого таинства? Кто сказал, что предпочтительнее служить своему хрупкому Эго, чем богам? Разве по своему определению вера не основывается именно на неопределенности, а не на определенности? Разве не неопределенность и не смиренное признание автономии богов как раз и характеризуют истинно религиозную установку?

Конечно, фраза «бог умер» вносит путаницу, ибо она подпитывает наше искушение мобилизовать метафизические структуры. Считается, что слово должно обозначать объект; понятие должно отражать его содержание; образ должен содержать создавшую его энергию. Эта существующая в нас природная тенденция приводит к глубокому непониманию. Во многом даже аналитическая психология не находит понимания из-за представления о том, что такие метафоры, как Анима, Тень и Самость, могут быть конкретными.

Юнгианцы часто пишут слово Самость с заглавной буквы -не для того, чтобы ее обожествить, а для того, чтобы отличить ее от Эго-самости. Самость – это глагол; психика самоосуществляется. Самость невидима, но ее деятельность ощущается во всех аспектах нашего бытия – от биохимических процессов и до сновидений. Самость – это не бог; такое предположение привело бы нас в хорошо известную ловушку. Нет, Самость – это метафора того вида энергии, который дает возможность видеть деятельность божества. Точно так же горящий куст в Священном Писании иудеев – это не бог; это пылающая оболочка божественной энергии. Поклоняться кусту – значит убить бога посредством буквализма. Несмотря на свою понятность, буквализм является богохульным, нечестивым, идолопоклонническим и, в конечном счете, неуместным.

Когда человек испытывает религиозное переживание, он становится одержимым энергией неизвестного происхождения. Ее источником могут быть боги или какой-то интрапсихический комплекс. Кто из нас не был одержим, по крайней мере на время, сильным убеждением, пребывая в состоянии утраты ощущения безопасности, которое переходит в паранояйльную идею, навязчиво-одержимый защитный ритуал или даже в долговременное психическое расстройство, например в фанатизм? Так как все эти состояния являются интрапсихическими, они по определению для нас реальны, и мы стараемся не тратить усилия на их выявление, чтобы объективно их оценить. Какое же количество культов, социальных движений было порождено моментальной одержимостью харизматической личностью или родовыми социальными представлениями} Юнг проводит важное различие:

Совсем не все равно, если человек называет нечто «манией» или «богом». Служить мании предосудительно и недостойно, а служение богу полно смысла и надежды, ибо это акт подчинения высшей, невидимой и духовной сущности. Персонификация позволяет нам видеть относительную реальность автономной системы, и не только допускает возможность ассимиляции, но и лишает энергии демонические силы в жизни. Если не признавать бога, развивается эгомания, а из этой мании развивается болезнь. [156].

Современному мышлению признание бога в самый пик «одержимости», которую мы могли бы назвать энтузиазмом (слово, производное от en-theos[157] – бог внутри), навязчивостью, зависимостью, состоянием тревоги, в лучшем случае кажется несовременным, а в худшем – предрассудком. Но Юнг мыслит глубже. Наши предки пришли к осознанию того, что нечто получает над ними власть, что некая энергия становится побуждающей и независимой от них. Вспомнить о том, что таково может быть воздействие бога, которого мы чем-то обидели, – значит направить Эго в сторону смиренного и вместе с тем осознанно-ответственного отношения к этой энергии. Говорить о боге, который имеет надо мной власть, – значит уже сотрудничать с этим богом, с этой энергией и начать осознавать те шаги, которые нужно сделать, чтобы восстановить к нему правильное отношение. Сегодня мы можем употреблять более нейтральный язык: например, власть гнева вместо власти Ареса, но в любом случае нам нужно отдавать себе отчет в том, что воздействующая на волю энергия находится у нас внутри.

В городе, где я живу, недавно одна женщина утопила своих пятерых детей. Она так поступила под воздействием иллюзий своей личной вины и неполноценности, которые преимущественно были порождены ее друзьями-фундаменталистами. Она верила в то, что может освободить от себя своих детей и отправить их в лучший мир. Старшие дети пытались бороться за жизнь, но она силой держала их голову под водой. Хотя она состояла на учете в психиатрической клинике и принимала медикаменты, ни психиатрическая помощь, ни фармакологические препараты не обладали достаточной силой, позволяющей снизить приступ ее мании. В тот период, когда она совершила пять убийств, она не получала психиатрическую помощь и не принимала свои таблетки, зато регулярно впитывала в себя определенную дозу фундаментализма.

Мы спросим: как бы смогла Медея[158] до сих пор жить среди нас? Но кого из родителей миновала хотя бы мимолетная одержимость мыслью об убийстве своих детей, даже с учетом того, что он одновременно с тем обожает их. В реальном мире психики амбивалентные мысли живут бок о бок друг с другом, хотя сознание может отдать предпочтение той или другой из них. Но что тогда происходит с другой мыслью, отвергнутой сознанием? Волей-неволей она найдет способ своего выражения каким-то иным, быть может, совершенно ужасным способом.

Давайте признаем, что вместе с Героем внутри нас живет и Арес, и что для каждой верной Антигоны[159] обязательно найдется смертоносная Медея. Те из нас, кто знают об их присутствии, могут лишь смиренно склониться в мольбе перед богами, которые нами правят. Если мышление современной психологии выходит за рамки категорий невроза или проходит мимо них (и в чем тогда заключается фантазия о «нервах»?) и вместо этого метафорически представляет раненого или отвергнутого бога, то тем самым мы восстанавливаем таинство и глубинную размерность человеческого переживания.

Мы все время околдованы нашим языком. Вместо того чтобы сказать: мы – это рак, и он является частью нашей жизни, мы говорим: для нас рак – чуждый элемент, присутствующий в нашей жизни. Мы говорим, что у нас есть комплекс, вместо того чтобы сказать, что комплекс – это часть нашей интрапсихической реальности. Естественно, дистанцируясь от всего этого, Эго пытается от него защититься, но тем самым по существу мы все больше оказываемся в состоянии диссоциации. Современные люди вряд ли смогут постичь ценность идентификации с богом как часть внутренней работы, но вопрос остается: в какой мере мы связанны с невидимым миром, а в какой мере он действует автономно, и в каком случае он нам помогает, а в каком мы становимся его жертвой?

Джинетт Пари[160], специалист в области архетипов, сформулировала эту дилемму следующим образом:

То, что древние греки называли раной, нанесенной божеству, оборачивалось для смертных божественной яростью и трагическим проклятием. Как при неврозе или психозе, страдания такого типа никуда не ведут и ничего не дают. Древние греки с несчастной судьбой спросили бы, какое божество они задели или обидели. Постановка таких вопросов была частью того, что мы назвали бы терапией.[161].

С одной стороны, у этой бедной женщины, утопившей своих детей, в голове сидели демоны, а демоны извне обвиняли ее в грехах. Задача терапии заключается в том, чтобы признать силу идеи, в особенности той, которая противна Эго, и с уважением отнестись к ее силе, иначе человек станет жертвой ее автономного отыгрывания. Называя такие мысли злом и подавляя их, мы тем самым лишь порождаем чудовищ в бессознательном. В этом и состоит обман фундаментализма, а именно – в фантазии, что человек может избавиться от дурных мыслей, а затем совершать только праведные дела и поступки. Если бы это было так, у нас было бы осознанное богатство, а не душевная теснота, радостное язычество, а не безрадостная ортодоксия и мы тратили бы гораздо меньше усилий на контроль за эротическим мятежом пророка, пришедшего к людям с обещаниями изобильной жизни.

Но можно возразить, что у этой современной Медеи была связь с богами, по крайней мере с богом, который существовал для ее круга, осуждающим и карающим богом. И что этот бог сделал для ее детей? Разумеется, в данном случае проблема заключается не только в том, что эта женщина была окружена своими напуганными современниками, которые проецировали свой страх и негативный отцовский комплекс в качестве божества, а в том, что энергия ее собственного Эго оказалась истощенной: отчасти из-за влияния культуры, отчасти – ее биологии.

Корректирующее или компенсаторное психотерапевтическое или фармакологическое воздействие оказалось прерванным и больше не могло ей помочь сохранять равновесие с силами ужасного консенсуса[162] и подвижными биохимическими процессами, происходящими у нее в мозге. Если бы это воздействие сохранялось, оно помогло бы ей укрепить сознание, и тогда она смогла бы преодолеть круговерть противоречивых эмоций, начать более-менее ясно мыслить и принимать адекватные решения. Ее дети могли бы остаться живы. Но мы не можем этого знать, хотя знаем точно, что в тюрьме, под воздействием лечения, согласно результатам обследований, у нее восстановилось психическое здоровье, и теперь ей придется жить с полным осознанием того, что она сделала. Следовательно, скрытым богом в данном случае является великий бог Страх – бог, который сохраняет свою власть над многими душами. Кто не сможет распознать этого бога, закончит тем, что будет подчиняться ему бессознательно. По выражению Юнга, подчиняться мании – отвратительно; подчиняться богу – достойно.

Персонифицировать бога – значит не только признать его силу, но и иметь возможность вступить с ним в какие-то особые отношения. Бог Страх, общепризнанный бог, становится деспотичным убийцей. С персонификацией бога появляется возможность ассимилировать соответствующее ему содержание в сознание и тем самым лишить это содержание его демонической силы. Когда человек находится в плену демонических сил, а их энергия подпитывается толпой, лишь малая толика такого содержания достигает сознания обычного человека.

Это снижение уровня сознания, abaissment de niveau mental, происходит не только у живущих среди нас Медей, но и в психопатологии обыденной жизни. В наше время нам приходится считать ориентиром жгучее воспоминание о том, как целая нация может быть охвачена манией уничтожать произведения искусства, культурные, научные и человеческие ценности, может склонить свою душу перед демоническим оратором, харизматической фигурой, который обращается к страху, живущему у нас внутри, который побуждает нацию салютовать тому единственному, кто спасет людей от самих себя и вместе с тем покончит с ними, навлекая огонь на их головы.

Даже фантазия о тысячелетнем Рейхе является симптомом страха сопротивления перед изменениями и состоянием неопределенности; она остается невольным признанием ощущения страха неполноценности, второсортности и компенсирующей их риторики, в которой провозглашается доминирование и превосходство посредством проективной идентификации с архетипом героя. Стоит ли этому удивляться, если вспомнить об архетипической основе брачного союза той враждебности и той страсти ради той надежды на Vereinigung[163] – на единение; и стоит ли удивляться тому, что такой союз становится возможным только ценой подавления определенных ценностей? От поразительного союза Ареса и Афродиты родилось трое детей. Одной из них была Гармония, примирение противоположностей. Но двумя другими были Фобос (Страх) и Деймос (Ужас). В наше время такой союз враждебности и страсти порождает в качестве национальной политики Schrecklichkeit [164], то есть Террор.

Итак, кто говорит, что боги исчезли? Они просто сбросили свои прежние оболочки и, оставаясь невидимыми, переместились в новую сферу. Вместе с тем Гимн к Деметре нам напоминает: «Человеку трудно видеть богов»[165]. В другое время, в анимистическую или теологическую эпоху, деятельность богов можно было видеть, она проявляла себя в фантазии, в апокалиптических исторических событиях, в долгожданном появлении паруса в опьяняющем море, в восхождении румяной зари и в хтонических силах, которые опускают нас всех на землю.

Такие озарения иногда бывают приятными, иногда вдохновляющими, иногда ужасающими, но они всегда трогают людей, с которыми это происходит. Они стремятся сохранить такие моменты нуминозной вовлеченности посредством развития культурных форм, основные из них: 1) догма – т.е. что произошло и что это должно было значить; 2) ритуал – т.е. как мы воспроизводим переживание; 3) отправление культа: в чем состоит это различие для нашего сообщества?

Каждая из этих культурных форм стремится сохранить живую связь с первичным переживанием, воспроизвести присущие первозданности изумление и ужас. Но течение времени уносит нас все дальше и дальше от этого изначального чувства. В результате Эго пытается получать удовлетворение на прежнем уровне и все более и более настойчиво повторяет свои попытки. Таким образом, если даже человек настойчиво, быть может, даже безумно стремится сохранить божественную ауру догмы, сделать ригидным ритуал и превратить переживание культа в ощущение безопасности, которое дает культ, то боги ускользают и вновь становятся невидимыми. В такие моменты отдельный человек, сообщество, цивилизация испытывают глубокий кризис в отношении идентичности, смысла и направления своего развития. Такая дилемма – это история нашего времени.

Мы не считаем, что богов нет; совсем наоборот. У нас их очень много, слишком много их суррогатов, при помощи которых Эго пытается сопротивляться духовному вакууму модернизма. Оказавшись в осаде таких псевдобожеств, как Власть, Богатство, Здоровье, Удовольствие, Прогресс, мы постепенно все больше и больше отчуждаемся от природы, друг от друга и от самих себя. Именно поэтому глубинная психология была обречена родиться в конце XIX века. Слишком большая часть человеческой жизни попадает в пропасть между институциональной религией, с одной стороны, и институциональной медициной – с другой. Спросить «Какой здесь вмешивается бог, какой бог оказался забытым, оскорбленным, отчужденным, спроецированным?» – значит заняться решением терапевтической задачи, предполагающей исцеление. И вместе с тем метафорическую формулировку такого типа подвергает насмешкам большинство представителей современного терапевтического сообщества.

Только глубинная психология обладает достаточной смелостью, чтобы употреблять такой язык. Именно поэтому терапия концентрируется на поведении, которое можно наблюдать, а не на невидимых богах, которых наблюдать нельзя. Почему когнитивные структуры реструктурируются, а не используют силу, которая сделает их автономными в нашей душе? Почему обожествляют фармакологию, если так много человечности оказывается за рамками всей биохимии, вместе взятой? Употреблять сегодня такой метафорический язык, имеющий архетипическую основу, – значит сразу превратиться в маргинала, если не стать объектом насмешек. Но именно поэтому у нас путают лечение с исцелением, виды лечения с его значением и конечную программу Эго с бесконечной деятельностью души.

Утрата связи с невидимыми силами приводит к тому, что воздействие видимых сил кажется все более мощным. Мы видим, что коррумпированные правительственные деятели обманывают людей ничуть не меньше, чем они обманывали, находясь на высоких постах в крупных корпорациях; это вовсе не короли-философы, как предполагал Платон, и даже не просто властные люди, которых описывал Макиавелли. Горе тем, кто живет только в мире конкретики, ибо они обманывают сами себя, и это уже происходит. Роберто Калассо[166] справедливо замечает:

«Там где нет богов, царят призраки», – пророчески выразился Новалис[167]. Здесь можно сделать следующий шаг и сказать: боги и привидения будут чередоваться на сцене на равных основаниях. Больше нет теологической силы, способной взять и привести их в порядок. Зачем кому-то брать на себя риск и, пытаясь с ними совладать, приводить их в порядок?[168].

Таким образом, спектакль современного социального и политического взаимодействия мало чем отличается от попытки прежнего стремления власти формировать современные неврозы. В ее результативности можно больше не сомневаться. Мы заканчиваем неврозами, зависимостями, мощными безумными проявлениями энтузиазма, банальности, всевозможной навязчивости и все более и более глубокого одиночества. Боги вряд ли исчезли; они просто скрылись под землей и проявляются в травмах, в инфляции, в патологии. Наши современные страдания не трагичны, ибо мы боремся не с богами; скорее они патетичны – страдания, которые являются бессознательными и превращают в жертву и себя, и других.

Как все это закончится? – Да как всегда: гордыня усмирится, а жаждущая душа через страдания откроется познанию. Ницше сказал об этом:

Когда-то существовала звезда, где жили умные животные, которые изобрели знания. Это был период самой большой заносчивости и самого большого обмана в «истории мира». Природа всего несколько раз сделала вдох и выдох: тогда звезда застыла, и умным животным пришлось умереть.[169].

А вот что действительно хотят от нас боги – чтобы мы о них помнили, чтобы мы признавали их присутствие в каждый момент, даже когда мы спим, даже когда мы суетимся, даже когда мы думаем, что мы такие, какими себе кажемся. Именно этим вездесущим богам мы должны открывать свою мятущуюся душу: каждый день, во всем ее смирении и во всех ее унижениях и мелочных победах, и исповедоваться:

Ваш ученик, каким бы медлительным он ни был, Хочет остаться вашим единственным учеником во все времена.[170]

Глава 8. Психопатология. Какой бог сейчас оказался оскорбленным?

Не потому ли я не буду на тебя навлекать. Мельчайшие, как укусы насекомых, Уколы критического осмысления, Никогда не выпущу вслед за тобой гончих-борзых тревоги. Из их конуры, И не обращу к тебе гигантское зеркало рефлексии - Размером со стадион? Билли Коллинз[171]. «Бегство читателя»[172]

Огромную роль в современной психотерапии и психиатрии играет DSM-IV, наша любимая аббревиатура, настольная книга, любимый справочник, наше специальное «Руководство по диагностике и статистике психических расстройств, четвертое издание». Никто из обучающихся в рамках какой бы то ни было программы, начиная с психиатрии и кончая социальной службой, ничего не узнает о богах, зато все должны досконально знать DSM-IV, так сказать Библию психотерапевтов.

Каждого специалиста обучают помнить номер диагноза, вести наблюдение за поведением человека, собирать историю его болезни и согласовывать все это с названием диагноза, которое стало результатом соглашения членов комиссии, разумеется, в результате некоего конфликта и найденного компромисса. В соответствии с DSM-IV у нас больше нет обычного «насморка», который называется депрессией, а страдаем мы «дистимическим расстройством»; причем термин «дистимия» имеет греческие корни и означает «отсутствие сильного чувства». (Оказывается, что даже DSM-IV подчиняется метафоре.).

Таким образом, человек лишается страсти, Афродита изгоняется, Арес подавляется и т.п. Никого особенно не волнует ни этиология, ни причины депрессии, не беспокоят и ее последствия; зато заботит курс лечения, который определяется в основном влиянием страховых компаний и поддерживается стараниями подхалимов, которые им прислуживают. И будьте уверены: здесь, в нашем обожаемом DSM-IV не будет ни одного упоминания о каком-то оскорбленном боге.

DSM-IV, как и все предшествующие издания, создавался с самыми благородными намерениями: это был поиск универсальных паттернов поведения, чтобы сократить хаос и снизить возможность ошибок при постановке диагноза, назначении медикаментов в ходе лечения пациента и тем самым способствовать единообразию врачебных действий. Но, к сожалению, общим результатом стало сверхобобщение, которое не учитывает индивидуальность пациента, избегает личностных нюансов и устраняет глубинную размерность – ради того, что поддается учету, что сводится в таблицу, укладывается в статистические нормы и что подчиняется фантазии о контроле.

С точки зрения сознания этот мотив вполне приемлем, но бессознательно он уводит в сторону и даже является вредным. И терапевт, и пациенты обязаны следовать общепринятым правилам, если они хотят продуктивно общаться друг с другом, иметь доступ в клинику, получать оплату по страховке, выписывать и получать рецепты и т.д. Это вполне управляемая система, хорошо задуманная, но в конечном счете попирающая человеческую индивидуальность и земные силы, которые управляют душой. Но, что важнее всего, здесь никогда не разрешается употреблять подозрительное, расплывчатое слово душа, которое, как я уже отмечал, по иронии соотносится с греческим словом psyche, то есть психика.

Как и в любой загадке, пропущенное слово, конечно же, содержит разгадку.

Давайте на минуту откроем DSM-IV и посмотрим, что можно там увидеть. Ибо, как уже отмечалось, наша старая знакомая, наша постоянная спутница депрессия практически исчезла. Все, что было «выдавлено обратно или вниз» (depressed), сейчас мучительно страдает от недостатка страсти или порыва, но так должно быть. Депрессия интрапсихическая, в отличие от депрессии, вызванной биологическими факторами, представляет собой автономное отведение потока либидо в сторону от его основного русла, направленного во внешний мир. Эго может снова обратить свой интерес к внешнему миру, но либидо отказывается направиться туда, куда хочет Эго. Короче говоря, человек противодействует некой силе, трансцендентной Эго.

Несомненно, было бы весьма оригинально назвать такую силу богом, не так ли? Вместе с тем в своем ответном письме Валентину Бруку Юнг позволил себе дерзкое утверждение. Юнг отвечал на все вопросы, поступавшие к нему с тех пор, как в своем известном интервью Джону Фриману на телеканале Би-Би-Си он заявил, что у него не было необходимости верить в Бога, потому что он знал о его существовании [173]. Многие люди писали Юнгу, выражая просьбу прояснить, что он имел в виду, когда заявлял об этом. Его ответ был провокационным, однако вполне соответствует нашему подходу:

Я знаю о существовании образов Бога и в общем, и в частности. Я знаю, что они представляют собой универсальное переживание, а поскольку я сам не являюсь исключением, то знаю, что и у меня тоже существует такое переживание, которое я называю Богом. Это переживание противостояния моей воли другой, зачастую более сильной воле, которая встает у меня на пути с явно пагубными последствиями, вкладывает в мою голову странные мысли и которая иногда направляет мою судьбу туда, куда я меньше всего хочу, или заставляет ее совершать самые неожиданные повороты, о которых я ничего не предполагал и не имел никаких намерений.[174].

На очевидный вопрос «Почему вы называете это Богом?» Юнг отвечает:

А почему бы и нет? Это всегда называли «Богом». И на самом деле это прекрасное и очень подходящее слово. Кто мог бы откровенно сказать, что его судьба и жизнь были сознательными результатами лишь его сознательного планирования… Я знаю, что я хочу, но я сомневаюсь и пребываю в нерешительности относительно того, придерживается ли Нечто того же мнения или нет.[175].

Безусловно, некоторая сентиментальность и склонность к антропоморфизму побуждает нас иметь более воплощенное представление о боге как о том, кто больше всего похож на нас и, конечно же, разделяет наши моральные ценности и имеет тот же взгляд на внутренние декорации – теории о том, как должен быть устроен мир и т.д. Но устремивши свой взгляд на целый пантеон, на сонм божеств, мы можем видеть, что многие из них не обладают теми индивидуальными свойствами, которые создают у нас ощущение комфорта. Совершенно наоборот: они часто противостоят нам, причем делают это грубо и бесчеловечно.

В данном случае Юнг говорит именно о том, что всегда, когда программа Эго оказывается перечеркнутой, когда оно становится подвластным трансцендентным силам, речь идет о присутствии божества. У того Нечто, о чем или о ком говорит Юнг, есть свое мнение, совершенно не имеющее ничего общего с нашим. Если бы, наоборот, его мнение полностью совпадало с нашим, мы безусловно были бы бессмертны, прекрасны, мудры и всемогущи, – кем мы, конечно, вовсе не являемся.

Говоря о «богах», мы говорим метафорически, как подобает любому подходу к mysterium tremendum [176], великому таинству. Не будем забывать о том, что Боги являются нашими персонификациями, конструктами нашего ограниченного интеллекта, которые указывают на энергии, управляют мирозданием и пронизывают всю нашу сущность. Поэтому при «депрессии» наша сущность перестает находиться в согласии с намерениями богов. Несомненно, боги могут запросто унести нас туда, куда им захочется, включая стабильное состояние депрессии. Но когда мы исследуем психодинамику, то есть динамику души, мы увидим, что депрессия – это выражение энергии, трансцендентной возможным вариантам выбора Эго, хотя она может ощущаться как подавленность.

Быть может, Эго находится под воздействием комплекса (который является отщепленной мифологемой, а иногда – даже целой мифологической системой), или оно теряется в изобилии возможностей воображаемого выбора, как это часто случается с нами в детстве. Ребенок может пребывать в депрессии просто потому, что открывающийся ему диапазон возможностей, реальных или воображаемых, не согласуется с программой его развития, предначертанной богами.

Или же рассмотрим тревогу, аффект, который постоянно присутствует в нашем шатком, зависящем от непредвиденных обстоятельств экзистенциальном состоянии. Трудно себе представить организм, сохраняющий спокойное самообладание перед лицом неизбежной гибели несмотря на то, что главная цель большинства мировых религий как раз и состояла в том, чтобы противопоставить Нечто страху смерти. Многие из этих религий стремились избавить человека от страданий, прибегая к манипуляции – обещанию загробной жизни, которое, в конечном счете, представляет собой лишь обещание Эго прожить вторую жизнь, как правило в лучших условиях[177]. Наверное, только буддизм идет по самому сложному пути, а именно через освобождение от тревоги благодаря деятельности самого Эго. К этому следовало бы добавить огромное моральное воздействие программ «Двенадцать шагов», в которых коллективные усилия направлены на то, чтобы каждый мог узнать пределы собственных возможностей и превзойти их.

Совсем недавно я разговаривал с коллегой, которая страдала по причине взятых на себя обязательств перед взрослыми детьми – сыном и дочерью, о которых она по-прежнему пеклась и заботилась. Притом что ее привязанность к детям была абсолютно естественной, она ужасно устала не только от работы, но и от выматывающих каждодневных родительских обязанностей, ибо человеческая зависимость беспредельна и потребности в поддержке не имеют границ.

Абсолютно безнадежно пытаться повернуть этот энергетический поток вспять. Вместе с тем люди, которые выросли в хаотичном и нестабильном окружении, научились приносить в жертву свои потребности и устремления души фантазиям, стабилизирующим окружение. При этом они страдают хроническим чувством вины за то, что им не удалось это сделать, и гнева, что им приходилось это делать (он обычно скрывается под видом депрессии, «обращенного внутрь гнева»), а также изнуряющим безумным намерением перевернуть мир ради его стабильности.

Во время нашей беседы мне пришлось рассказать ей многое из того, что она и так хорошо знала, но ей нужно было услышать это снова. Я напомнил ей о реальных пределах ее физических возможностей, о том, что все равно ее дети, как и пациенты, находятся во власти богов, о том, что боги управляют космосом, не нуждаясь ни в наших советах, ни в нашем участии. Как только прозвучали эти слова, соответственно снизился уровень тревожности. Не было никакого великого инсайта. Никакого революционного изменения личности. Было просто напоминание о том, что все в руках богов, и не дело людей заботиться о божественном. Но могло случиться наоборот – уровень нашей тревожности мог закономерно повыситься, вместо того чтобы использовать свой шанс ее избежать. Тогда в тревоге воплощается оскорбление богов, потому что проявлять ее – значит забыть о том, что боги – это боги. Иногда мы считаем себя богами, и этого уже достаточно для того, чтобы начать страдать от тревоги.

Известный недавний скандал, связанный с педофилией у священников и похищением детей, напоминает нам о том, что каждый из нас может оказаться в плену, во власти одной более ранней мифологемы, которая останавливает процесс развития эроса. Легко ненавидеть другого, кто совершил тяжкое преступление против беззащитного человека, когда сам отказываешься признать, что твой собственный эрос имеет свои изъяны, которые все равно проявятся: так или иначе. Существует немецкая пословица: «Напишите на стене "черт", и он тут же появится». Начните гнать от себя эту мысль, и бог постарается вам отомстить как-то иначе.

В конечном счете слово «патология» означает не что иное, как «выражение страданий». Уязвленные боги – это патология, которая свойственна всем нам. Боги не имеют морали в конвенциональном смысле этого слова, который мы имеем в виду. Акула, которая заглатывает нас, торнадо, который разносит в щепки наш дом, рак, который пожирает нас изнутри, вообще не имеют морали; это просто Dasein, бытие как оно есть, история, «какой ей следует быть». Вместе с тем, если нам приходится жить в том или ином сообществе, мы морально ответственны и за наше служение богам.

Если верить ежедневным газетным и телевизионным новостям, человек становится наиболее опасным, если отрицает эротическую энергию, живущую у него в душе. Тогда волей-неволей происходит отыгрывание божественной энергии. «Молочные» теологии[178], на которых были воспитаны очень многие из нас, не принимают во внимание суровый, иногда деструктивный и всегда властный характер божества. Такие отвергнутые боги ищут возможность отомстить через бессознательное. В одном случае будет совершено насилие по отношению к невинному и беззащитному ребенку; а в другом случае это насилие будет совершаться над самим собой посредством вытеснения в подсознательное и, возможно, соматических симптомов, потому что отток энергии вызывает истощение эроса.

Если мы изучим DSM-IV, то найдем много разных категорий человеческих переживаний; все они описаны на языке бихевиоризма: по той же причине в большинстве, если не во всех современных колледжах, существуют отделения социальных и бихевиоральных наук. (При этом большая часть студентов посещает курсы, больше связанные с бизнесом, тогда как меньшая часть – курсы изучения языков, изящных искусств и истории.) Кто бы стал спорить, что поведение человека неважно? Я точно не буду. Наша индивидуальная история – это отчасти совокупность стилей нашего поведения. И вместе с тем наша история – это раскрывающийся архетипический паттерн, архетипический процесс, который следует своей программе развития, это последовательность возможностей выбора, которые могут быть сознательными или бессознательными, а кроме того, в нашей истории присутствует нечто таинственное, о чем мы почти ничего не знаем и что еще меньше поддается нашему контролю. Когда мы объединим все эти факторы, что-то обязательно упустим из виду, а именно: ключ к тому таинству, которое мы называем «богами».

Среди всех бихевиоральных категорий в DSM-IV чаще всего встречаются зависимости и парафилии (причудливое слово, обозначающее сексуальные расстройства). Может ли существовать связь между этими обозначенными паттернами, один из которых – паттерн жизнедеятельности, который выбирает большинство студентов колледжа, а второй – паттерн одной из этих массовых патологий?[179] На первый взгляд, не существует никакой связи, но вполне возможно, что и на эту таинственную сферу тоже воздействуют боги. В силу того, что так называемым социальным наукам предписано быть логичными, строгими и кроме всего включать в себя количественные исследования, может ли быть так, что богов просто вынудили уйти вглубь и, по выражению Юнга, заставили стать «болезнями»?

Что же может быть общего между зависимостями и парафилиями? И то и другое – постоянные навязчивые состояния. Просыпаясь утром, никто не хочет, чтобы у него весь день пошел наперекосяк. Никто не вызывает у себя нежелательные и зачастую бессознательные мысли, никто специально не погружается в навязчивые состояния; никто не хочет пребывать в состоянии одержимости, совершать действия, мотивированные увеличением страха из-за таких повторяющихся мыслей. Несомненно, их объединяет именно желание соединения. (Более того, вспомним, что это желание соединения скрыто в этимологии латинского слова религия (religio), буквально означающего «снова вступить в связь», «воссоединиться».) Наше общее состояние – это состояние отделения, изгнания из рая, потери, исторжения из утробы – и соответствующее переживание одинокого, опасного блуждания в этом зачастую враждебном мире, лишь с небольшой отсрочкой неизбежного приговора – смерти. (Ах, ну да, – хорошего дня всем нам!).

Желание соединения символически переносится на пищу (материя/Мать), приобретения, алкоголь (aqua vitae [180] или spiritus [181]), работу, теплое тело. В каждом случае экзистенциальная тоска направляется на суррогат, и символ, материализуясь, воплощается в одержимости, за которой стоят паллиативное поведение или навязчивость. Разумеется, исцеление архетипической травмы может быть только временным, а потому оно должно повторяться; именно это и характеризует зависимость.

Зависимости присущи всем людям. Стоит лишь посмотреть на цикличные методы борьбы с тревогой, которые развились на рефлекторной основе в повседневной жизни. Вопрос заключается не в том, существует ли зависимость, а в том, какая существует зависимость, какую символическую форму она принимает, в какой степени она развивается и каковы масштабы ее последствий. Что же касается парафилии, то Американская психиатрическая ассоциация (АРА) здесь снова прибегла к метафоре. Термин парафилия означает «всевозможные видоизменения нашей любовной тоски», – тоски, которая, наверное, может найти удовлетворение только в соединении с богами.

Все мы тоскуем вследствие расщепления души. Одна часть души жаждет зацепиться за землю в хтоническом объятии; другая тоскует по небесам, по трансценденции, по духовному пристанищу. Таким образом, в наиболее часто встречающихся формах психопатологии – зависимостях и парафилиях – мы видим тоску по единению с исчезнувшими божествами, источниками жизни, первоисточниками нашей энергетической системы, хранилищем смысла – с домом, от которого мы отделились и к которому, естественно, стремится наша душа.

Пока мы будем называть «богом» того, по кому мы тоскуем, и признавать силу своей тоски[182], только ограничиваясь психологическими рамками повседневности, мы будем лишь манипулировать своим поведением, поддерживать шаткую силу Эго, переживать рецидивы, навязчивые повторения и чувство вины[183]. Пока мы не сможем сознательно подчиниться тоске по богам, мы будем по-прежнему вязнуть в трясине материализма, пребывать в тупике бесплодных фантазий относительно изменения своего поведения и продолжать очернять человеческую душу.

Вместо того чтобы стремиться к восстановлению почтительного отношения к таинствам, наши современники, благодаря высоко научным психиатрическим установкам, оставляют эти вещи далеко за пределами нашего внимания. Поэтому наши болезни прогрессируют сильнее, а состояние нашей культуры становится все более безнадежным.

Когда мы не можем сформировать правильное отношение к собственной душе, нечто у нас внутри стремится нас защитить. Поэтому часто DSM-IV и те, кому приходится применять существующие в нем предписания, помещают своих клиентов в футляры поверхностных и умаляющих человека диагнозов. Достоинство и глубина каждой человеческой души, независимость духа и отдельный путь индивидуации, которым должен следовать каждый из нас, приносятся в жертву фантазии об обозначении, контроле и исправлении. Но богов нельзя поставить в дурацкое положение, и в результате таких усилий лишь увеличивается патология и клиента, и терапевта.

Вместе с тем парадокс заключается в том, что если боги – это болезни, то наши болезни являются религиозными. Если боги -это персонификации сил, которые правят Вселенной, то наши расстройства – это нарушения этих энергий и их намерений в отношении нас.

Другая категория возрастающей диагностической заболеваемости связана с тем, что сегодня называется «расстройствами личности». Ранее называвшиеся характерологическими расстройствами, словно они относились к недостаткам характера, не соответствующему какому-то коллективному смыслу морали, личностные расстройства являются недостатками «личности». Здесь мы снова сталкиваемся с влиянием метафоры, даже исходящей от АРА. Некоторые юнгианские теоретики называют эти феномены «расстройствами Самости», предполагая, что отношение к Самости было нарушено: чаще всего в родительской семье или в результате культурной травмы. Эта метафора является довольно полезной в той мере, в которой человек хочет приравнять деятельность Самости к телеологии богов. Что касается меня, то мне хочется иметь такое метафорическое равенство.

Действительно, метафорой является сама Самость. Это – не сущность, это – деятельность. Самость самоосуществляется; боги – «божествуют», так сказать. (Заметим, как трудно в нашем нарицательном, называющем языке превратить эти существительные в истинную идентичность, выраженную в глагольной форме. Это звучит ужасно, даже смешно, однако мы должны приложить усилия, чтобы восстановить динамическую, телеологическую и вместе с тем непредсказуемую сущность богов в их божественной деятельности.).

Конечно, я был несправедлив к АРА и к DSM-IV, ибо они создавались добросовестно, с серьезными намерениями, и существующая бюрократизация в нашей службе охраны психического здоровья, быть может, даже неизбежна. Простите меня за некоторую риторическую гиперболу, но все же позвольте мне настоять на своем. Мне хочется, чтобы мы не были околдованы сухим диагностическим языком, пустой псевдонаучной номенклатурой, этой книгой посланий Папы Римского, этой терапевтической Торой, как ими околдованы множество практикующих психологов, на которой настаивают многие страховые компании и из-за которой столько людей на всю жизнь почувствовали себя униженными, оскорбленными, с приклеенным ярлыком на всю оставшуюся жизнь.

Нельзя выписать рецепт, подходящий нашему общему состоянию: не существует прозака для человеческой личности, нет се-рентила для лечения прекращения деятельности души, нет рисперидона[184] в качестве духовного рецепта, как нет возможности избежать нашей аномии[185]. Если внешний и внутренний миф у нас не совпадают, то и душа остается разделенной. Если внешний миф не поддерживает индивидуацию, то мы проживаем экзистенциальную диссоциацию.

Такова атмосфера и таков контекст нашего времени, и именно поэтому в конце XIX века была изобретена глубинная психология.

К концу XIX века человеческая душа оказалась в пропасти между медицинской моделью, которая по своей сути прекрасна и полезна, – и екклесиастической моделью – такой тесной, которой она стала. Кто-то должен был опуститься в те глубины в поисках души, чтобы пойти по следу богов вплоть до их древней обители. Фрейд и Юнг, а также их последователи совершили этот шаг во внутреннюю пропасть, ибо они должны были его сделать. Это нужно было не только их пациентам, но и им самим, ради спасения своей собственной души. Снижение значимости родовой мифологии привело их к поиску истока всего мифа, движения души, обители богов и поля их действия.

Психоанализ – это не суррогатная религия, как заявляли некоторые критики. Тем не менее этот процесс может вызвать у человека возобновление трепетного ощущения при движении трансцендентных сил у него внутри. Как нам известно, институциональная религия часто может служить защитой от возможного религиозного переживания. И современная психотерапия в сильной степени является защитой от возможности истинной психологической встречи, которая происходит у тех людей, которые никогда не были ни на одной сессии индивидуального анализа. А что было бы, если бы к психике пришлось отнестись всерьез? Тогда следовало бы признать присутствие тех, кого мы метафорически называем богами] тогда можно было бы отказаться от фантазий о контроле и управлении и начать разгадывать покрытые мраком тайны своего странствия.

Истинная практика терапии заключается в приближении к нуминозному, к тому, чтобы под его воздействием снова испытать страх и трепет и тот душевный подъем, который бывал в детстве, и ощутить волю недремлющих богов в слабой плоти, в загадочных сновидениях и, наконец, быть может, благодаря расширению и углублению сознания.

Глава 9. Наши истории как индивидуальный миф.

Когда мы терпим в жизни очередное поражение, То ищем, что нужно себе сказать, И тогда встречаемся с богами: Будь то голоса нашего собственного страха Или проявления неизвестного, невидимого мира… Стефен Данн[186]. «Тайна Одиссея»[187]

Невидимый мир управляет видимым миром, и это одна из причин, по которой человеку так трудно достичь полного или даже частичного осознания. Жизнь каждого человека служит воплощением не одной, а многих историй. История, которая известна нашему сознанию (или мы думаем, что она известна) редко является полной историей, которая разворачивается в процессе нашей жизни.

Наши истории уходят глубоко, очень глубоко, в архетипическую область, в наши гены, в родовую историю, в родительские истоки, которые отчасти известны, отчасти вытеснены, а также в мифологию, которую мы проживаем ежедневно, – то есть в наши комплексы. Каждый комплекс – это фрактал[188] общего взгляда на мир и вместе с тем – ряд соматических и аффективных реакций.

Например, когда активизируется любой комплекс, человек отыгрывает старую историю отвергнутого ребенка, папочкиной любимицы, мамочкиной надежды, обиженного брата или сестры. Когда мы оказываемся во власти комплекса, мы всегда находимся в прошлом, в том месте, откуда мы произошли, в переплетениях систем ценностей[189], которые очень плохо осознаем, если осознаем их вообще.

Будучи юнгианским аналитиком, я ежедневно занимаюсь наблюдением, как бы «внешним считыванием» того, что говорят и о чем умалчивают, что говорит тело и о чем свидетельствует поведенческий паттерн, на что указывают образы сновидений – и так далее. Это удивительная и очень трудная работа, которая требует особой отрешенности, окутана покровами тайных мистерий прошлого и часто вызывает ужас и удивление.

Поэтому мне, как и любому другому аналитику, приходилось убеждаться в том, что по большей части наши истории живут через нас, чем мы создаем их. Они живут своей жизнью и настолько самостоятельны, что не зависят от Эго. Чтобы действительно осознать, что в нас действуют наши гены, семейные мифы и кластеры психической энергии, нужно смиренно это признать. Против своей воли мы узнаем, что есть осознанные и бессознательные истории, которые воплощаются ежедневно, как и архетипические истории человеческого рода, незначительными, но уникальными представителями которого мы являемся. Спросить «В чем заключается ваша история?» – значит обязательно иметь в виду, в чем заключаются ваши истории, ибо мы не воплощаем в себе какое-то одно повествование. Нас заставляет смириться именно признание того, что с возрастом и развитием сознания в результате множества повторений мы, скованные рамками жизненных ограничений, обладаем гораздо меньшей автономией, чем рассчитывали. В конечном счете, основной результат долговременного анализа – это не разрешение дилеммы, ибо жизнь – это не проблема, а постепенное раскрытие таинства. Радостное открытие состоит в том, что, как только мы узнаем, что являемся частью более масштабного таинства, жизнь становится для нас гораздо интереснее. Это подлинный переход Эго от имперской фантазии на свое собственное, уникальное место. Мы становимся зачарованными зрителями великой драмы, в которой играем свою роль и где нам постоянно напоминают о постепенном воплощении[190], которое происходит даже в самые спокойные моменты жизни.

Открытие, благодаря которому наша история будет для нас интересной, – капля надежды в море непрекращающихся страданий, но именно оно оказывается самым важным для нашего временного пребывания на этой земле. Без ярких деталей узор нашей мозаики не будет складываться. Узнать истории, которые живут через нас, – значит восстановить ту возможность удивляться, которой мы обладали в детстве.

ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ С УДИВЛЕНИЯ.

Когда я недавно навестил своего четырехлетнего внука, он засыпал меня вопросами. (Как говорит его мама, самое любимое место, откуда он никогда не хочет уходить, – это магазин, где продается электронная и радиоаппаратура.) Он всегда готов задавать вопросы, ибо находится в состоянии полного изумления миром, который перед ним раскрывается. Он не только спрашивает о том, как все устроено, но все время задает вопросы: «Почему, почему, почему?» Именно такой вопрос продолжает задавать наша психика, даже если наше сознание отупело от повторений и зациклилось на них.

Людвиг Витгенштейн[191] был одним из наших современников, продолжавшим задавать детские вопросы, которые являются столь элементарными, что открывают перед нами пропасти. Он мог спросить не только о том, почему могло произойти то или иное явление, но и о том, как мы его могли заметить и превратить в нечто, существующее у нас внутри. Такие вопросы всегда в первую очередь натыкаются на условности, посредством которых мы познаем мир, но в конечном счете заставляют нас удивляться тому, что это явление и мы сами вообще существуем.

Однако на самом деле вкус к жизни и ее смысл все время связаны с некоторыми вопросами, на которые мы ищем ответ. В своей книге On This Journey We Call Our Life [192], я попытался обозначить десять таких вопросов, которые соответствуют сущности нашего странствия; я уверен, что если мы не станем задавать масштабных вопросов, то наша жизнь будет очень мелкой и ограниченной во всех смыслах. Однако нам нужно рассмотреть и некоторые менее осознанные и менее глубокие вопросы, которые определяют нашу жизнь.

«Как мне почувствовать себя в безопасности?» – такой вопрос может лишь вызвать обострение тревоги, ибо, с чем бы мы ни связали свое ощущение покоя, отвечая на этот вопрос, – с деньгами ли, с подходящим партнером или с предсказуемым Богом, -такое ощущение лишь еще больше усилит нашу тревогу: даже старательно предусмотрев все, мы на самом деле никогда не окажемся в безопасности. Если мы зададим вопрос: «Как мне найти партнера, который бы отвечал моим потребностям?» – то вследствие возможности управлять Другим, заложенной в самом этом вопросе, а также вследствие обособленности (separateness) Другого мы тем самым уже разрушаем отношения, к которым обращаемся в поисках нарциссического удовлетворения.

Если человек спрашивает: «Как мне сделать так, чтобы люди меня любили и уважали?» – то его неопределенное отношение к Самости будет постоянно подрывать его сознательные намерения и создавать атмосферу, в которой его сомнения в себе будут вызывать сомнения в нем у других людей. Проживание такого вопроса по существу побуждает человека действовать исключительно как исполнителя, который живет лишь для того, чтобы улавливать вкусы других и им соответствовать.

Если человек спрашивает: «Как бы мне не оскорбить Бога?» – то вполне возможно, что прежде всего он обидел Бога тем, что уклонился от индивидуации и тем самым нанес ущерб осуществлению воплощаемой им цели. Как правило, скрытый, а иногда и явный вопрос нашей родительской семьи становится и нашим тоже, и редко встречается человек, который по-настоящему преодолел мощь такого бессознательного мифологического двигателя.

Вспоминаю, что, будучи в том же юном возрасте, как сейчас мой внук (могу определить свой возраст на тот момент достаточно точно по месту, где мы тогда жили), я задавал другой вопрос. Помню, я сидел на траве и смотрел в небо. Я думал, – если употреблять язык, на котором разговаривают взрослые, – что небо образует свод, так сказать ячейку, которая является одной из множества ячеек мозга великого мыслителя, бога, и что я и весь известный мне мир представляли собой мысль, быть может, даже сон этого великого мыслителя.

Вместе с тем мне приходило в голову, что у этого мыслителя или сновидца могла появиться другая мысль, другой сон, и тогда бы я исчез. О своих размышлениях я не говорил никому, так как боялся насмешек, а может быть, я коснулся какой-то запретной области, как это случилось, когда я впервые узнал о «сексе», невинно распевая пошлую песенку, которой научил меня другой мальчик. Было ясно, что от таких вещей лучше держаться подальше. В тот самый момент секс стал для меня нуминозным. Это было во время Второй мировой войны; я шел, радостно горланя песенку, которую не могли не услышать все, кто жил по соседству: «Потерял я ногу в армии, / вторую на флоте, / яйца в Ниагаре, / а нашел все у себя в супе». Еще я пел (отвечая на ваш вопрос): «Работай и насвистывай: / Гитлер – капут, / Муссолини хвать его за уд, / и с тех пор у него не стоит».

Эти песенки притягивали мое внимание, но не потому, что я хорошо разбирался в теме, а просто они были ритмичными. Я скоро понял, что в таких областях ничему нельзя научиться легко и непринужденно, и эту благоразумную мысль я распространил заодно и на все теологические спекуляции.

В те дни мы фантазировали о том, чтобы кто-то отвел нас в сторонку и нашептал нам на ухо все о смысле этого странствия. Жизнь казалась необъятной, тело не слушалось рассудка и вело себя анархично, общество предъявляло жесткие требования, а мы им подчинялись. И потом, в последующие годы, пережив всевозможные аварии на магистрали жизненного пути, пережив побоища, оставляющие незаживающие раны в сердце, мы так и не знаем ответа ни на вопрос Эджи[193], ни на вопрос Рильке. Если избегать осознания, с сопутствующим ему болезненным свойством нести ответственность, то возникает желание порицать других, даже если во всех сериях этой нескончаемой внутренней мыльной оперы нет других актеров кроме нас. Осознав, быть может, мы могли бы что-то сделать; быть может, дело заключается в том, чтобы разобраться, какие мифы мы проживали.

Теперь вы знаете: ваши родители прекратили поиск и перестали задавать вопросы. Мнительные учителя, косматые священники и щеголеватые политики, – все они сделали то же самое. По существу ответов не знал никто: ни тогда, ни потом – и не знает сейчас. Тем не менее ваш миф живет у вас внутри, совершает для вас выбор, создает историю, приближает будущее. Над нами имеет власть все, что мы не осознаем, а осознаем мы очень мало, даже те из нас, кто пытается это сделать. Гораздо больше нас создает наша история, чем ее создаем мы.

Все, что мы оставляем без внимания в мифе, который раскрывается у нас внутри, непременно приходит к нам или, как всенепременно оказывается, – это еще неустанно повторял Юнг – приходит к нам как бы по воле Судьбы. Например, имаго наших родных, ощущение самости, ощущение Другого и сценарий воспроизведения [паттернов] будет порождать у человека склонность снова и снова выбирать партнеров с одинаковым типом личности, повторять прежнюю динамику и делать похожие выводы[194].

Или может оказаться так, что мы постоянно сталкиваемся с такими же ограничениями выбора, которые стесняли родительскую семью. Тогда мы либо молча приспосабливаемся к таким ограничениям и тем самым перечеркиваем возможность своей индивидуации, или же тратим огромную энергию в попытках геперкомпенсации таких ограничений и тем самым невольно создаем иные искажения в своем мифе.

КАК ПОТЕРЯЛАСЬ ИСТОРИЯ?

О, дух прошлого, унесенный ветром, возвращайся обратно! Томас Вулф [195] «Ангел, оглянись назад». Что еще. В глубокой бездне времени ты видишь? Шекспир «Буря»

Насколько же выбор, который мы делаем сейчас, продиктован «мраком прошлого и бездной времени» и как наша история потерялась в детстве, когда мы стали проживать истории других людей?

Отчасти наше интуитивное детское знание заключается в том, что мы оказались в этом мире вместе со своей историей, которую получили от богов. То, как мы воплощаем в жизнь эту историю, испытывая муки по-разному распятого Эго, стремящегося к ощущению комфорта и безопасности, составляет содержание мифологемы, которую Юнг назвал мифологемой индивидуации. Индивидуация, которую слишком часто путают с индивидуализмом наряду с сопутствующими ему нарциссизмом и самолюбованием, чаще всего является суровым испытанием и сопровождается новыми вызовами, страхом, ложными целями и смирением перед богами.

Нарушение этого индивидуального мифа приводит к появлению самых разных патологий и к всевозможным страданиям: как нашим собственным, так и тех, кто нас окружает. Такое невольное предательство причиняет раны телу, самости и другому и вызывает расщепление, которое мы называем «неврозом». Избегать исполнения требований, которые предъявляют нам боги, это и есть основная патология нашего времени, которой подвержены все мы.

В материнской утробе наши глаза не видят, легкие не дышат – мы совершаем вневременное плавание во внутреннем океане. Время и сознание могут появиться только при рождении. Нет ничего удивительного в том, что изначальный миф всех людей -это миф о потере рая, то есть об утрате первичной связи, и что изгнание в сферу сознания становится возможным только ценой этой потери.

Хотя в существенной мере наша идентичность является генетически и культурно обусловленной, следует отметить, что все мы травмированы вдвойне, испытывая состояния подавленности и покинутости (overwhelment and abandonment). При такой интенсивности, степени воздействия и длительности этих экзистенциальных событий посредством проб и ошибок у нас формируются адаптивные стратегии, в лучшем случае основанные на частичном «считывании» мира. Хотя жизнь даст нам другие объяснения, другой опыт отношений, другие силы, очень немногие парадигмы самости и мира станут для нас важнее тех, с которыми мы столкнулись, когда были больше всего уязвимы и впечатлительны и меньше всего способны видеть альтернативы и рефлексировать.

И как же мы можем предъявлять к жизни права на свои истории, если мы находимся под преобладающим воздействием искажающих психологических линз и стратегий поведения, которыми управляет страх? Вследствие этого неизбежного конфликта природы и воспитания, души и реальности мы утратили связь с индивидуальным мифом и попали в какой-то чужой миф. Тогда оказывается, что наша жизнь проходит в соперничестве двух мифологий: одна из них была дарована богами, а другую мы приобрели посредством интерпретаций «прочтения» мира. Мы представляем собой разделенное пополам государство и сами для себя являемся иностранцами.

Древнее наставление Дзен – найти лицо, которое было у нас перед сотворением мира, – означает вспомнить свой изначальный миф. При этом наши истории являются разрозненными и бессвязными. Мы даже можем играть второстепенную роль в истории, которую мы называем своей жизнью. Иногда мы являемся всего лишь читателями, которые терпеливо, до самого конца, ждут, чтобы понять, о чем, собственно, роман, – это отрывочное, скудное и лишенное цельности повествование. И слишком часто мы узнаем, что прожили жизнь кого-то другого, чью-то другую историю.

ИСТОРИЯ ОБ ИСТОРИЯХ.

Как правило, сказанное лучше всего пояснить на конкретном примере – размышляя над историей какого-нибудь человека. Франц Кафка был одним из тех, кто написал свою историю под диктовку собственных травм. Он писал ее, чтобы себя спасти, чтобы выразить свой глубинный инсайт и чтобы получить некое облегчение. Однако он не получил никакого облегчения.

Например, короткий рассказ Кафки «Приговор» может служить иллюстрацией силы отцовского комплекса, в данном случае – негативного отцовского комплекса. Вспомним о том, что система ценностей – мощный аффект и связь с историей – обычно является примитивной, феноменологической и эмпирической[196].

Архетипическое имаго отца служит в качестве мифологемы для решения задачи деятельности, а именно той степени, в которой мы можем почувствовать свою состоятельность и психологический вес (gravitas). Мы должны найти способ пробудить свои силы на благо служения душе. Если человек чувствует уверенность в законности такой попытки и обладает мужеством, чтобы ее осуществить, то тем самым он содействует воплощению позитивной отцовской мифологемы. Если сознательно или бессознательно человек чувствует, что задача ему не по зубам, значит, его энергия является отрицательной. Мы обязаны разобраться в том, какая энергия (положительная или отрицательная) определяет нашу историю. (Энергетическая заряженность мифологемы лишь отчасти является следствием реального переживания имаго отца; она усиливается или ослабляется другими переживаниями, связанными с культурой или отношениями с другими людьми.).

Как Юнг видел в комплексе осколок личности, так и мы можем видеть в таких комплексах осколки мифологем, активированных сознательными и бессознательными стимулами, отыгрывающих свои архаические программы и воссоздающих нашу идентичность через огромные пространственно-временные интервалы.

Из-за того, что Кафка жил с требовательным отцом, не получая от него одобрения, индивидуальное странствие Кафки превратилось в противостояние воздействию силы, превышавшей его собственную. Он экстраполировал столкновение со своим не признающим жизнь отцом на отношения с богом патриархальной религии своего народа. Он получил степень доктора права, но зарабатывал на жизнь тем, что чертил рабочие таблицы для служащих страховой компании.

В рассказе «Приговор» молодой человек писал письмо своему другу, уехавшему в Россию и проживающему там. Жителя Восточной Европы Россия начала XX века должна была увлекать всевозможными открытиями и приключениями, как в свое время привлекала людей Северная Америка. Друг по переписке зовет главного героя рассказа покинуть Прагу и приехать в Россию, чтобы начать новую жизнь. Отец главного героя находит письмо и говорит юноше: «…я приговариваю тебя к казни – казни водой!»[197].

Подчинившись отцу, молодой человек перебегает улицу, бежит на мост, и, перекинув ноги через его перила, бросается в воду. Конец рассказа вызывает шок, он даже кажется невероятным. Нам хочется сказать: «Но ведь в жизни так не бывает!» Так случайно человек не может покончить с жизнью, – скажем мы; ни один человек не обладает такой властью над другим человеком. При этом многие из нас проживают такие ядерные мифологии, отказываясь от своих собственных возможностей посредством избегания или такого поведения, которое заведомо обрекает на провал. Такая обессиливающая мифологема противоречит жизни, мешает проявлять риск и решимость, заставляет отречься от своей истории.

Каждый из нас ощущал воздействие такого комплекса, хотя оно может иметь разную силу. Кто из нас не тонул в бурных водах бессознательного? Всякий раз, когда мы отказывались от своих возможностей, подчинялись своему страху, обесценивали свои устремления, уподобившись Квислингу[198], вступали в сговор с агрессором, мы ощущали такую силу негативного отцовского комплекса. При всем блеске своего таланта Кафка очень хорошо знал эту силу; она подавляла его всю его жизнь. Он знал, что никогда не сможет избежать приговора и что позади отца находится imago Dei, суровый, осуждающий Яхве, от всепроникающего взора которого не может скрыться никто.

В коротком рассказе Кафки «Превращение» главный герой Грегор Замза, проснувшись однажды утром, обнаружил, что, будучи у себя в постели, он превратился в гигантское насекомое[199]. Он был обескуражен, смущен и все еще хотел прийти вовремя на работу. Семья от него отреклась и все от него отвернулись. Там все осталось без изменений, ибо его уже долго унижали и умаляли чуть ли не до уровня букашки. Они видели, что он сконфужен, и бросали в него яблоками. При всей абсурдности описываемого Кафка снова изображает деформацию индивидуального мифа под воздействием силы комплекса. Он испытал ее на себе и может о ней рассказать через метафору, позволяющую выразить дилемму радикального обезличивания человека.

В рассказе «Голодарь» Кафка изображает циркового артиста, который зарабатывает деньги голоданием[200]. Он сделал голодание цирковым трюком. Некоторое время люди проявляли любопытство и приходили посмотреть, как он голодает, но подозревали, что тайком он все-таки принимает пищу. Однако вскоре внимание публики привлекли более захватывающие номера и внимание к нему ослабло. Когда голодаря спросили, почему он голодает, тот ответил, что никогда не найдет пищи, которая пришлась бы ему по вкусу. Если бы он нашел такую пищу, то наелся бы до отвала.

Сколько душ приняло смерть, не выдержав истощения, в какой-нибудь жизненно важной сфере, к которой призваны, лишь потому, что никогда не получали никакой поддержки?

Потом голодарь умер. Он скончался в своей клетке на куче гнилой соломы, и ему на смену в клетку впустили молодую пантеру. Зрители плотным кольцом обступали клетку, очарованные этим диким зверем, который отвлекал их от их собственного чувства голода.

Здесь мы снова видим драматизацию мощного комплекса вместе с его архаичной фантазией. Кафка так и не нашел подпитки, которую хотела его душа, но он научился превращать свое желание в произведения искусства, создав портрет своего и нашего общего эмоционального голодания. Ребенок, которого не кормят, может исходить только из своего ограниченного опыта, и тогда он часто приходит к выводу, что заслуживает того, чтобы его кормили, и что сама жизнь не дает ему никакой подпитки.

Рассказ «Голодарь» можно рассматривать как личную исповедь Кафки. Он испытывал мучительные страдания вследствие интроецированной ядерной энергии отвержения жизни из-за ужасного отца, который со всех сторон окружил своего сына, так что тот постоянно испытывал эмоциональный голод. К его чести, он обратил свои страдания в выражение психологических глубин, даже оставаясь во власти этого пагубного мифа. Прежде чем его в возрасте тридцати девяти лет сожрал туберкулез, он создал произведения, в которых рассказывается о духовной нищете целой эпохи. Однако это свидетельство не лишает нас надежды на то, что он все-таки мог найти поддержку[201].

Современника и земляка Кафки, Рильке, сначала назвали Рене, одевали как девочку, и мать ему сказала, что он плохо заменяет свою сестру, которая умерла до его рождения. Когда он стал взрослым, его отношения с женщинами оказывались мимолетными и вызывали у него смятение чувств. Как-то он написал, что он не мог полюбить женщину, потому что не мог полюбить свою мать. Он также написал, что он, как мог, пытался от нее защититься, видя, как она стремится нарушить его права и подчинить его себе. Как мог взрослый человек выбрать какой-то иной путь в жизни при такой парадигме отношения к фемининности?

Опять же, Рильке был блестящей личностью, способной к великим озарениям, но даже эта одаренная душа не смогла противиться власти его интрапсихического имаго. Не получив подпитку от архетипической фемининности, он слишком слабо держался за жизнь. Как цветок, слишком хрупкий и нежный для этого мира, он тоже преждевременно увял, когда укололся шипом розы и получил роковое обострение своей лейкемии. Его эпитафия была посвящена розе; утонченные лепестки розы, постепенно раскрываясь, воплощали для него изысканную красоту таинства. Мучительно страдая от опустошающих вторжений смертельной болезни, он написал одни из самых ярких лирических стихотворений XX века, стихотворений, полных величайшей страсти и нежности, и при этом не мог испытывать душевного комфорта в присутствии партнера.

История замечательной поэтессы Сильвии Плат тоже создавалась под воздействием ядерных комплексов. Ее мать, уроженка юга, обладала заметными способностями, но испытав профессиональную фрустрацию, проживала свою жизнь через дочь. Ее постоянная нерешительность и ревность обременяли дочь жизнью, которую не прожила мать. Но в самом известном стихотворении Сильвии Плат «Папочка» [202] перед нами раскрывается другая история. Ее отец был профессором в Новой Англии. В своем стихотворении Сильвия изображает его чудовищем, называет его выродком и сравнивает с вампиром и фашистом. Принимая во внимание аффективную силу метафор, нам ничего не остается, как решить, что здесь идет речь о об огромном вреде, который причинили ребенку, скорее всего, связанном с его растлением?

Насколько известно, Отто Плат был обыкновенным невротиком – как большинство из нас: пренебрежительным, требовательным, но не одиозным чудовищем. Его дочь Сильвия, которая в стихотворении сравнивает себя с узницей фашистского концентрационного лагеря, не имела права на такое несправедливое сравнение. Когда она впоследствии покончила жизнь самоубийством, отравившись газом, то стала одновременно жертвой и преступницей, она осознанно решила заплатить шиллинг, чтобы включить газ. В газовых камерах в фашистских концлагерях у детей не было такого выбора, и не нужно умалять о них память дешевыми сравнениями. Тем не менее к такой метафоре, как «насекомость»[203] у Кафки, надо относиться с уважением. Но что может считаться мерой метафоры?

В стихотворении «Папочка» Сильвия Плат обращается к своим прежним попыткам самоубийства, когда она пыталась «вернуться» к отцу. С одной стороны, у нее была мать-манипулятор, проживавшая свою жизнь через своего ребенка, толкавшая дочь к тому, чтобы та стала звездой, и сама же подставляла ей ногу, чтобы та спотыкалась и падала, а затем, после ее самоубийства, добилась того, что ее поэзия стала пользоваться успехом у читателя, а сама Сильвия Плат стала культовой знаменитостью. С другой стороны, Сильвия жила с относительно пресным отцом, не дававшим ей никакой поддержки, который сподобился умереть[204] , когда дочери было десять лет. Тогда его «чудовищным» преступлением было вовсе не растление девочки; предательство заключалось в том, что отец ее покинул. Таким образом, имея внутри требовательного, недовольного отца, потеряв надежду на его внимание и заботу и обремененная амбивалентными амбициями своей матери, Сильвия периодически пыталась заглушить свою боль в приступах психоза и в попытках покончить с собой. Наконец, когда сиделка опоздала прийти ей на помощь в Лондоне, ее нашли мертвой, с головой в духовке.

Стихотворение «Папочка» остается серьезным официальным обвинением. Это стихотворение, которое можно было бы назвать cri du соеur [205]. Это скорее эмоциональный понос, чем поэзия. Его скорее можно назвать катарсисом черной желчи, чем «эмоцией, вспомянутой в покое» Вордсворта[206]. Но с другой стороны, это тревожное напоминание о силе ядерных мифологем наряду с их ужасными двигателями, которые работают всю нашу жизнь. Эта блестящая, одаренная девочка, это дитя горе-родителей, которые сами были чьими-то детьми, так и не смогла перестать быть ребенком своих родителей. А кто из нас когда-нибудь это сможет?

Оба следующих коротких примера относятся к двум президентам Соединенных Штатов: Аврааму Линкольну и Уильяму Джефферсону («Биллу») Клинтону. Родившись в бедных семьях, они оба достигли огромной власти. Они оба были податливыми, красноречивыми, интеллектуально одаренными людьми с гигантским материнским комплексом. При всей их одаренности они оба серьезно страдали от тяжелых последствий этой ядерной проблемы. У них обоих вряд ли можно переоценить власть архаичного имаго в его способности воспроизводить прошлое и свою сохраняющуюся власть. Несмотря на то, что они оба командовали огромными армиями, всю свою жизнь эти мужчины подчинялись своей внутренней матери.

Все мы знаем Линкольна как великого мудрого мыслителя, осознавшего всю несправедливость рабства и принимавшего участие в самом ужасном гражданском кровопролитии. Он перестал заниматься политикой в 1849 году, не сделав ничего примечательного в своей политической карьере. В течение пяти последующих лет он работал судьей в Спрингфилде, исколесив весь южный Иллинойс [207], содержал семью, а затем, после изнурительной депрессии среднего возраста, с новой энергией вернулся в политику. Его депрессия определенно соответствовала тому, что называется творческим кризисом, – конфликту взрослеющей личности с мятежом Самости. Если человек проходит через такой катабасис, он обновляется, и его личность становится более масштабной. Задействуются новые части его личности. Ложной самости брошен вызов. Из внутреннего источника исходит энергия обновления.

Но в жизни Линкольна по-прежнему доминирует негативная Анима. Его отец был эмоционально отчужденным, его мать -строгой и требовательной, но оказывала ему поддержку. В его адаптации к маскулинной энергии неизбежно существовал перекос из-за отсутствия отца. Единственная любовь в его жизни, Энн Рутледж, умерла от лихорадки еще в Нью-Салеме[208]. Когда он женился, то казалось, что он это сделал из уступчивости, а не по какой-то иной причине. Его жена, Мэри Тодд, страдала болезнью, которую сегодня назвали бы маниакально-депрессивным психозом. У нее были глубокие, черные депрессии, и много времени она проводила в психиатрической клинике, куда ее поместил ее переживающий сын. Но при этом она проматывала все, ревновала мужа к другим женщинам, проводила жизнь в разорительных кутежах и вела себя эмоционально и физически оскорбительно по отношению к Президенту Линкольну. Много раз в Спрингфилде видели, что Линкольн спал вне спальни, словно старался избегать своей жены. Она устраивала шумные сцены и в Белом Доме, и на публике, и для всех стала главным возмутителем спокойствия. Но Верховный Главнокомандующий в то время самой большой армии в мире был перед ней совершенно бессилен.

Линкольн считал свой брак адом, но его брак точно был адом еще до того, как он стал нежизнеспособным. Соответственно, мы видим, что в своем браке он воспроизводит отсутствующую маскулинность и негативную фемининность. То, что оказывается самым непримиримым и наименее восприимчивым к изменению сознания, исходит из ядерной мифологемы. В восприятии Линкольна его брак был «фонтаном мучений, совершенно адских по своему характеру» [209]. Его мать, которую он публично называл ангелом, была с ним жестока и часто его била. Там, где она жила, ее считали аморальной. Его отношения с женщинами в основном характеризовались его пассивностью. Но, принимая во внимание, что его мать умерла, когда ему было девять лет, вполне понятно, что его мучили ужасные мысли о том, что она его покинула, ибо, какой бы ни была эта женщина, она была его матерью – единственным источником тепла в жизни ребенка. Тогда нет ничего удивительного в том, что он должен был найти такую женщину, как Мэри Тодд, которая была сверхдоминирующей из-за своей эмоциональной нестабильности, перед которой он чувствовал себя бессильным и которую боялся потерять. Plus да change, plus c'est la mёmе chose[210].

В истории Билла Клинтона есть много общего: отсутствие отца, доминирующая, иногда неуравновешенная мать, которую он боготворил и одновременно боялся, а также его неспособность выйти за рамки парадигмы. Он женится на властной женщине и навязчиво вовлекается в сторонние связи и тем самым едва не доводит свою жизнь до плачевного финала. Этот паттерн характеризуется двойной потребностью: в проявлении раболепной зависимости и одновременно навязчивого стремления соединения с фемининностью, чтобы достичь самоутверждения перед угрозой быть покинутым.

В основе любой навязчивой одержимости лежит глубоко скрытая тревога, для которой навязчивость становится паллиативным лечением. Как и у его предшественника, Ричарда Никсона, который имел такую же психологическую структуру и который вспоминал свою мать в день своего импичмента, всякий раз совершаемый Клинтоном выбор приводил к печальным последствиям. Оказалось, что ни Никсон, ни Клинтон не способны осмыслить свой паттерн и узнать, откуда берутся их предпочтения в выборе. Содержание трагедии – безмолвная рука интериоризированной судьбы. Конечно, в классической греческой трагедии протагонист через страдания приходит к мудрости. Но в повседневной жизни всегда остается открытым вопрос: сможет ли человек пройти через искупительные и спасительные страдания, которые ведут к познанию и исцелению, и пройдет ли он через них.

Есть один вопрос, на который никто из нас не может ответить. Он следующий: в чем мы являемся бессознательными? Тем не менее добросовестный анализ паттернов человеческой жизни может часто привести к открытию скрытых факторов, логическим продолжением которых является наш внешний паттерн.

Самое худшее, что мы можем сделать другим, – это возложить на них бремя своего бессознательного материала; вместе с тем мы не можем этого избежать. Тогда остается осознать: самое лучше, что мы можем сделать в отношениях с другими, – как можно лучше осознать свою внутреннюю историю. Для нас всех история – это то, что мы сделали вследствие своей бессознательности. Именно то, что побуждает каждого из нас делать то, что мы сделали, и создает историю; редко бывает, что история раскрывается как осуществление абсолютно бессознательных намерений. Судьба наносит свои удары, повторяя их изощренно и многообразно.

Хотя, быть может, для кого-то оскорбительно относиться к комплексу как к мифологии – но в таком случае проясняются некоторые важные идеи. Первая: поскольку мифы, которые воплощает каждый комплекс, создаются исторически, то их активация и оцепенение сознания приводит к наложению прошлого ощущения самости и мира на то, которое существует сейчас. Во-вторых, динамика таких мифологий имеет рефлекторную тенденцию к навязчивому повторению, а следовательно, к созданию и укреплению паттерна, который, по нашему выбору или нет, становится нашей судьбой. В-третьих, сила мифологем, существующих здесь и сейчас, обладает возможностью распространяться за границы настоящего. Хорошо это или плохо, но эти мифологемы могут вмешиваться в наше общее отношение к миру. Как только вмешивается ядерный комплекс, наш диалог с миром подвергается влиянию значимого кластера, который находится в центре. От этого мифического ядра, как круги по воде, расходятся наши фундаментальные установки, такие как доверие – недоверие, зависимость – независимость, способность к близости – социофобия и т.д.

И наконец, энергия в ядре мифологической системы – это наша энергия; это крупица нашей души. Как только сознание сможет ее более полно ассимилировать, оно получит достаточно сил, чтобы увеличить масштаб нашей системы отсчета и границ нашей деятельности. Это таинственное море, из которого бьют ключи всей нашей жизни и без которого мы уже не являемся теми, кто мы есть. Это наше фрагментарное видение богов.

Глава 10. Воссоздание таинства в бесплодное время.

Лишь таинство позволяет нам жить. Гарсиа Лорка[211] Не я, не я, но ветер, который пронизывает меня. Д.Г Лоуренс[212] Ошибочно говорить: «Я думаю». Надо было бы сказать «Меня думает»[213]. Артюр Рембо[214] Богам нужна вера, а люди хотят иметь богов. Терри Пратчетт[215]. «Маленькие боги» Жить – значит вести войну с троллями в своем сердце и своей душе. Генрик Ибсен[216] 

В архивах человечества нет очень древних документов, поэтому мы не помним то время, когда люди имели прямую связь с богами.

Сегодня я следил за освобождением девяти шахтеров из завалов шахты в Пенсильвании. После того, как они пробыли несколько дней в воде, на глубине 240 футов[217] от поверхности земли, их спасение было поразительным, ошеломляющим и, конечно, чудесным. Их не оставили товарищи, их семьи рыдали и молились одновременно, и расчеты, куда нужно подать воздух, чтобы он вытеснил откачиваемую воду, и дать им хотя бы немного тепла, были научными, но вместе с тем все происходило наудачу. Вечером многие собирались по молельным домам, чтобы поблагодарить своего Бога за освобождение. Я бы присоединился к ним, если бы там был. Пусть это была прихоть богов, а в других случаях многие погибли бы. Важно, что эти остались живы; на тот момент этого было достаточно.

Я согласен с Овидием, который в своих «Метаморфозах» написал: «Праведных боги хранят: почитающий – сам почитаем»[218]. Здесь нет никакого зла, это просто воздействие тех сил, которые мы называем богами. Как великие колебания природных сил, которые существуют до сих пор, они нас сохранили, чтобы мы умерли другой смертью в другое время. В этом маленьком городке сегодня вечером отмечали оберегающую веру в Бога.

Однако для большинства из нас боги исчезли, оставив после себя бесплодный мир. Некоторые из них стоически приспособились, умудрившись сохранить себя в целости во время своего отсутствия. Поэт Стефен Данн дает наставления своему панегиристу:

Скажи им, что, умирая, я не верил в Бога: Он был просто историей, Которую я когда-то любил, как и многие другие истории, Со всеми ее величайшими тайнами и чудесными спасениями, При всей ее высокопарности и пышности. Все дело в том, Что я научился жить без надежды на загробную жизнь, Насколько я смог, почти что счастливо В сегодняшнем разграбленном сверкающем мире.[219]

Переход из града небесного на грешную землю длился века. Сверкающий центр Западного мира уже исчез, когда Данн описал свое последнее великое видение метафизической гармонии, моральной причины и следствия и кульминации в фантазии о спасении. Но пышная роза, которая служила ему блаженным божественным видением, сменилась машиной, а затем – Интернетом и разными другими энергиями, которые будут продолжать сверкать в темноте. Вольфганг Кёппен[220] так описывает этот переход:

…вспомни, какую силу в эпоху Средневековья давало людям привлекавшее их небо……Осел тащил повозку. Он воображал, что тащит ее на небо, и скоро начнется рай, и там ослы уже не будут таскать поклажу, и пастбища будут вечно зеленеть, и хищные звери станут ласково играть с ним. Но постепенно осел начал замечать, что небо-то не приближается, он почувствовал усталость, сено религии уже не так манило его, ему уже не хотелось столь храбро идти вперед. Тогда, чтобы повозка не остановилась, голод осла переключили на земной рай, на некий общественный парк, где всем ослам дадут равные права, кнут будет отменен, поклажа станет легче, корма – лучше; но и к этому Эдему путь долог, цель не приближается, и осел опять начинает упрямиться. К счастью, ему всегда надевают шоры, поэтому он не замечает, что идет не вперед, а только по кругу, и что он не тащит повозку, а вертит карусель, и, может быть, мы просто развлечение на празднестве богов, боги после ярмарки забыли убрать карусель, и осел все еще вертит ее, а боги и не вспоминают о нас.[221].

Когда попутчик главного героя сказал, что если бы он так же смотрел на мир, как он, то скоро покончил бы с собой, но тот ответил, что он не хочет торопиться к своему концу, каким бы он ни был. Если бы ему должна была открыться истина, он хотел бы ее увидеть, даже если бы испугался, что не сможет ее выдержать. «Наряду с миром, с жизнью существует еще что-то, чего мы не видим. Но вот что это?»[222] О том, что доступно нашему видению, мы знаем. Половина мира живет, купаясь в материальном изобилии, а другая половина – за чертой бедности. Половина мира находится в некой зависимости – от власти, пищи, богатства – от того, что дает им надежду на изменения. Однако правительства и корпорации давно лишились прав на народное доверие. Нет ни одной компании, увещеваниям которой можно полностью доверять, нет правительства, которое не было бы пропитано лицемерием.

Может быть, так было всегда, но обещания материализма и прогресса в достижении мира, спасения, душевного покоя и, главным образом, смысла явно увенчались неудачей. Если бы всего этого удалось достичь, свидетельства тому мы видели бы вокруг нас; вместо этого мы видим психопатологию и страдания души. Мы превратили в богов прогресс, материализм и другие идеологии, тогда как сами боги, как отметил Юнг, стали болезнями.

И чем же мы стали? Согласно Т.С. Элиоту[223], мы стали полыми людьми:

Мы полые люди Мы набивные люди Труха в башке, Как в мешке. Увы! Наши засушенные голоса, Если шепчемся, Безотносительно голосят, Как ветер в сухой конопле, Как шаги крысят По стеклянному бою в погребе где ни капли…[224]

Согласно содержанию романа Роберта Музиля[225] «Человек без свойств» (Der Mann ohne Eigenshaften), написанного в 1930 г., мы потеряли свою душу и свою индивидуальность. Спросим себя: что же представляет собой человек без свойств?

Ничего. Именно ничего! <…> Нынче их миллионы…Это порода людей, рожденная нашим временем!… Погляди на него! [современного человека]… То есть вид у него настолько интеллигентный вообще, что какого-то единственного, определенного содержания лишен![226]

В данном контексте я бы перевел слово Eigenschaften[227] скорее как «характеристики», ибо человек без характеристик – это, в конечном счете, человек без характера. Отличительная черта нашего времени заключается в том, чтобы оставаться между -как отметил Хайдеггер, – между богами, которые исчезли, и богами, которые еще не появились, между Поццо и Лаки, которые ждут Годота[228], между эйхмановской «банальностью зла» (по выражению Ханны Арендт[229]) и мироощущением поэта Карла Денниса, который обращается к вопросу существования своего собственного рая или ада:

Скорее всего, я не двинусь с места, навсегда застыв [в этой жизни], Приговоренный к созерцанию вечного повторения Времен года: лета и осени, зимы и весны… Оставшись лишь тенью – слишком слабой, чтобы открыть дверь [в новый мир].[230]

Закончу, пожалуй, стенанием израильского поэта и прозаика Амоса Оза [231] :

Осталось лишь море, И хотя оно изменилось: из ярко-синего Стало серым. Ребенок не верит. Или верит. Пусть верит. Какая разница. [232]

Глубинная психология появилась более века тому назад, и ее появление было далеко не случайным. Понятие «психоанализ», которое впервые было использовано в статье, вышедшей в 1896 году, указывало на его главную цель – сдерживание напряжения противоположностей в течение великого между: между разными стадиями человеческой жизни, между прежними, подразумеваемыми соглашениями с Вселенной – и более новыми и более сложными представлениями, между духовными заповедями, питавшими наших предков, и образами, которые стали доступными нам сейчас. Мы утратили ощущение видения Овидия, согласно которому связь с невидимым миром существовала везде и всюду, а природа была живым свидетельством деяний богов. Мы отошли от признания гностического Евангелия, в котором говорится, что Царствие распространяется на всю землю, и при этом мы его не видим [233]. Мы забыли о выводе, к которому пришел Марк Аврелий:

Любопытствующим: «где ты богов видел и откуда взял, что существуют они, чтобы так их почитать?» Ну, во-первых, и глазами можно их видеть. Кроме того, я и души своей не видал, а ведь чту же ее. Так и с богами: в чем вновь и вновь испытываю силу их, чрез то постигаю, что они существуют, и вот благоговею. [234].

У нас нет таких возможностей получить непосредственное переживание, как это было в эпоху античности. Следует помнить, что значит слово «боги» для нас, живущих в эпоху постмодернизма. Ричард Тарнас[235] выражает это кратко и емко: «Считается, что реальность наполнена и структурирована присутствием мощных нуминозных сил, которые воплощаются как мифические божества» [236].

Таким образом, боги порождаются нашим почтительным отношением к тем мощным энергиям, которые пронизывают мир. Однако мы пришли к осознанию не только внешних, но и внутренних аспектов нашей самости как «первобытных психических форм, которые структурируют и стимулируют поведение и переживание человека… как проявление коллективного бессознательного, присутствующее у каждого человека»[237].

В таком случае, если мы говорим о богах, значит мы признаем существующую между нами дистанцию, ибо мы превратили их в существительные. Но вспомнив о том, что они являются не существительными и не объектами, а глаголами и процессами, мы сделаем шаг по направлению к воссозданию таинства. Дилемма современного человека как раз и заключается именно в том, чтобы совершить этот шаг, который Уильям Блейк[238] назвал «обновленной невинностью» (reorganized innocence).

Такая невинность во многом была характерной чертой первобытного состояния людей, которые испытывали религиозное переживание. В состоянии трепета они обратились к метафоре, ибо то, что действительно является трансцендентным, не может содержаться в общих понятиях, относящихся к мышлению и чувственному восприятию. Очевидно, такие метафоры имеют следующую тенденцию: когда они переносятся на переживание другого содержания, они застывают, становятся артефактами сознания и уже не воплощают эмпирические образы.

Трудности в передаче изначального откровения приводят к догматизму, возникновению ритуалов и закреплению их в культовой практике.

Опыт [религиозного переживания] обрастает догмами, которые пытаются его объяснить, защитить и передать другим. Очевидно, что сама по себе догма не содержит никакого таинства, хотя в ней может очень искренне говориться об изначальном переживании этого таинства. Главным мотивом ритуалов является воссоздание и, будем надеяться, возвращение к жизни изначального переживания мистической сопричастности, participation mystique, сопутствующей феноменологическому переживанию. Спустя какое-то время, в результате многочисленных повторений, ритуал может постепенно застыть и омертветь, утратив способность к воссоединению его участника с изначальным аффектом. То же самое можно сказать о культовой практике[239], которая, с одной стороны, отличает одни группы населения от других, а с другой – со временем может стать властной и подавляющей.

Вследствие снижения аффективной связи с изначальным образом такой религиозный опыт обрастает различными институтами, с целью сохранить то сокровище, которое одухотворяло наших предков.

Как нам всем известно, со временем власть начинает больше угнетать, чем служить внешним выражением изначального опыта, деспотично навязывая свои ценности всему обществу. И со временем эти институты начинают жить своей собственной жизнью, а сохранение их тлеющей святости постепенно становится их собственным raison d'etre[240]. Все боги скрылись под землю только затем, чтобы появиться где-то еще.

Если мы будем относиться к богам как к фактам, а не как к метафорам, мы уйдем в споры о достоверности фактов вместо постижения их смысла. Фундаменталист привязывает свои верования к фактам и тем самым ограничивает духовную жизненную силу, отказывается обсуждать преследующие его насущные вопросы, выстраивая ригидные защиты. С другой стороны, атеист отстаивает то, что и так ясно, путается под воздействием внешних институциональных форм и упускает возможность смотреть глубже, которая всегда возникает при столкновении со смыслом божественности.

Когда общественные институты превалируют над личным переживанием, их подавляющее воздействие будет проявляться в виде депрессии и оцепенения, которые предшествуют погромам и крестовым походам. Именно этот смысл составляет содержание критики Кьеркегора и Ницше в XIX веке, а также так называемой «смерти Бога», о которой говорили теологи в XX веке. И те и другие отмечали, что imago Dei – образ Бога – застыл и перестал вызывать трепет у сопричастных ему людей. Со временем собственный импульс и своекорыстие институтов могут даже помешать людям испытывать первичное религиозное переживание, ибо оно могло бы нести угрозу их стабильности и социальным представлениям, которые они охраняют.

Юнг сказал, что боги стали болезнями. Их имена, которые когда-то были лучезарными, превратились во внешние оболочки. Как я уже отмечал, самый древний религиозный грех заключается в поклонении этой скорлупе, которую покинула энергия. Он называется идолопоклонством, и в наше время возродилось множество лжебогов. Посмотрим на современный пантеон: безграничный Прогресс, увесистый Материализм, героическое Здоровье, нормативный Нарциссизм, омерзительный Национализм, рассуждающий Сциентизм и многие другие. Никто из них не спасает, не создает близость, никто из них не имеет силы, и все мы прекрасно это знаем.

Тогда ничуть не удивительно, что психодинамическая психология появилась в последнее десятилетие XIX века, ибо она позволяла приблизиться к разверзшейся пропасти, которая открылась человеческой душе. Прежние установления не могли предложить огромному числу людей ничего такого, что затрагивало бы их душу, а новая научная парадигма хоть и дала огромный толчок продвижению в материальной сфере, но ничуть не удовлетворила духовный голод.

До тех пор, пока мы будем отрицать бога, то есть отвергать, переключать, обуздывать и угнетать энергию, которая одухотворяет Вселенную и движет нашими душами, мы будем страдать душевными болезнями. Пропасть между тем, что требует от нас культура, и тем, что хотят от нас боги, станет именоваться словом невроз, имеющим научное звучание, хотя он никак не связан с нарушениями нервной системы. Это раздвоение, которое можно увидеть на архаичной картине Эдема, – раздвоение между тем, чтобы съесть плод с дерева жизни или с дерева познания, мучительное переживание конфликта между программой инстинкта и программой разума. Вытеснение одухотворяющей энергии богов будет называться депрессией. Жажда трансцендентной вовлеченности будет вызывать пищевые расстройства, зависимости, навязчивые состояния и парафилии.

Страдания неудовлетворенной души будут находить свое проявление в социопатии, нарциссических расстройствах, шизоидном расщеплении и очень, очень глубоком одиночестве. Боги, которые не получают признания, будут порождать чудовищ. Общественные институты, которые стремятся подчинить себе силы природы, рано или поздно ожидает расплата от самой природы; как ни прискорбно, это показали скандалы, вызванные уголовными процессами над священниками, обвиняемыми в педофилии и совершении сексуального насилия над своими прихожанами. Пожалуй, ничем не лучше их коллеги-психотерапевты, вооруженные мощным этическими и юридическими нормами; в результате ряда исследований оказывается, что ни много ни мало десять процентов психотерапевтов демонстрируют неуместное отыгрывание по отношению к своим клиентам.

Не стоит смеяться над богами нашей природы; они возьмут свое либо вынудив нас признать их, либо отомстив нам, появившись в виде психосоматических расстройств, депрессии или бессознательного отыгрывания. Опять же, вспомним, что божество -это персонификация духовной энергии. Забывать о том, что за образом скрывается эта энергия, – значит вести себя бессознательно. И из-за незаметного порока нашей сущности постепенно разворачивается трагедия.

ОБНОВЛЕННАЯ НЕВИННОСТЬ.

Призыв Уильяма Блейка к «обновленной невинности» в лучшем случае представляет собой оксюморон, а в худшем – просто невыполним. Что мог иметь в виду поэт? Как можно вообще вновь оказаться в состоянии безгрешности, быть настолько открытым, чтобы видеть мир в том его лучезарном великолепии, каким его видели первые люди, Адам и Ева[241], которые сами являются метафорами, а этимологические корни этих имен соответственно означают земля и одушевленность.

Представляя собой «одушевленную материю», мы имеем притуплённое отношение к одухотворенному миру. Повторяемость, груз повседневной монотонной деятельности невидимым ливнем обыденности и рутины всей своей тяжестью придавливает нас. Несомненно, нам нужно снова сделать так, чтобы боги стали нам доступны, а этого не будет, если мы по-прежнему будем до хрипоты заниматься агитацией и пропагандой, не прислушиваясь к голосу разума, чтобы заставить рпеита[242] снова вернуться в старые оболочки. Запомните, боги не ушли; они лишь покинули старые оболочки, но они живы-здоровы и пребывают где-то в другом месте. Поэтому вся проблема заключается в нашем умении их видеть.

Вспомним и об уже упоминавшемся изречении Христа из гностического Евангелия от Фомы, что Царствие распространяется на всю землю, и при этом мы его не видим. Хорошо известна и фраза поэта-сюрреалиста Поля Элюара[243]: «Другой мир существует – и вот он».

Проблема в том, чтобы увидеть все снова, точнее заново. Именно поэтому становятся необходимы Фрейд и Юнг, поэтому глубинная психология становится ключевым фактором для формирования постмодернистской чувствительности, и поэтому каждому из нас нужно вернуться к горнилу рождения его души, чтобы найти новые образы, которые посылают нам боги, которые они, конечно же, нам пошлют. Это обязательно случится – точно так же, как сегодня ночью нам обязательно приснятся сны, независимо от намерений Эго.

Как заметил Джозеф Кэмпбелл, нам брошен вызов стать «прозрачными для трансцендентного» [244]. Что это значит для любого из нас? Естественная тенденция нашей сознательной жизни связана со стремлением объективировать реальность и овладеть ею, чтобы выполнить программу Эго, в соответствии с которой оно должно справиться со своей тревожностью. В основном современная психология служит примером такой тенденции, а потому скорее фокусируется на поведении, чем на смысле, на умении справляться, чем на терапии, и все это ради того, чтобы подчинить богов великому и требовательному супербогу – Безопасности.

Следуя этой программе, мы обретаем склонность к материализации образов, к фантазии о том, что они властвуют над нами или, по крайней мере, манипулируют нами, а это значит, что они перестают излучать энергию. Короче говоря, мы устанавливаем связь с оболочкой, а не с божественным духом (рпеита), который пронизывает оболочку и делает ее нуминозной. Полнейшее чудо сновидений, необычайно творческий процесс их образного представления, их странные сценарии, их поразительные программы -все это свидетельствует о присутствии божественной энергии. Те, кто оказался под институциональным воздействием, станут отрицать божественность таких проявлений, опасаясь зова следовать программе, подразумевающей распятие, трансформацию, смерть. И, вероятно, они правы, проявляя такую предосторожность. Но пока мы, оставаясь сознательными людьми, ощущаем присутствие этой автономной, трансцендентной энергии – мы ощущаем присутствие богов.

Я всегда полагал, что люди могут проснуться утром и спросить себя: откуда взялся их сон. Может быть, они его придумали? Может быть, я его придумал для них? Может быть, он исходит от Самости, чем бы она ни была? Прожить какое-то время в процессе таинства раскрытия дара сновидения – значит вновь обрести трепет и способность правильного отношения к божественному. Иначе говоря, человек является «прозрачным для трансцендентного». Сакральная энергия через образ протекает к нам и через нас, а не мы концентрируемся на образе, поклоняясь Христу, Будде или какой-то иной харизматической фигуре.

Наверное, эти фигуры так мощно воздействовали на своих современников, потому что они были прозрачными, то есть от них исходил свет, и наполнявшая их энергия затрагивала что-то глубоко внутри у людей, которые их окружали. Несомненно, что и это тоже имел в виду Блейк, когда сказал, что в каждой песчинке видит вечность и что обновленное восприятие мира, способное сквозь оболочку материального ощутить движение духа, созерцает вечность:

В одном мгновенье видеть вечность, Огромный мир – в зерне песка, В единой горсти – бесконечность И небо – в чашечке цветка…[245]

Юнг размышлял над этими вещами и пережил глубокие инсайты. Хотя Блейк тогда еще мог говорить о силе, которая настолько одухотворяла песчинку, что он смог в ней увидеть очертания Сиона[246], у нас уже вряд ли есть такая аффективная связь с древними образами, которая была у Блейка. Юнг говорит, что мы можем еще приблизиться к сфере сакрального если не через Сион, то по крайней мере, через душу, которая является той ареной, на которой происходят все важные для нас события. Юнг пишет:

…Я затем и отделяю сущность от ее метафизической обертки, чтобы сделать ее объектом психологии. Тем самым я могу… выявить психологические условия и процессы, прежде облеченные в символы, которые были выше моего понимания. Таким я могу пойти по стопам верующего и, быть может, испытать похожие переживания; а если в конце концов за всем этим должно скрываться что-то невыразимо метафизическое, то таким образом оно сможет проявиться лучше всего.[247].

Именно такие высказывания Юнга некоторых людей приводили в ярость. Они заявляли, что он «психолигизирует» Бога, словно Бог является психическим эпифеноменом. Что бы ни представляли собой боги, наше переживание их неизбежно является интрапсихическим, как и все прочие наши переживания, независимо от того, какими причинами они вызываются, внутренними или внешними. Здесь же Юнг стремится сохранить достоверность смысла бога-события и восприимчивость к нему. Независимо от того, что послужило причиной этого события: какая-то внешняя метафизическая сущность или некий интрапсихический процесс, оно является для нас реальным и заслуживает уважения.

По мнению Юнга, такая установка дает нам возможность испытать самое важное – переживание воплощенного смысла, а не потакать тревожности Эго, побуждающей превратить божественное переживание в понятие, – и таким образом пребывать в покое на Сионе[248]. Юнг утверждает, что при такой открытости могут гораздо полнее проявиться любые метафизические реальности. Во всяком случае, человек становится более прозрачным для трансцендентного. Как нам всем хорошо известно из Священной истории, божество постоянно карает верующих за стагнацию их переживания божества, за превращение духа в образы. Мы ни в чем не превзошли наших предков; мы все становимся склонными к идолопоклонству, когда забываем о том, что образ предназначен для того, чтобы выводить нас за свои границы – к невыразимому. Символ направляет нас к божественному, но сам он не является богом.

Как уже отмечалось, путаница идолопоклонства ведет к буквализму, погромам и крестовым походам. Это плохая психология и плохая идеология.

В конечном счете, и психолог, и теолог должны с почтением относиться к невыразимому. Психология не больше знает о том, что такое психика, чем знает теолог о том, что такое Бог. Тот, кто думает иначе и провозглашает иное, заблуждается, подвержен инфляции или страдает психозом. «Бог» – это метафора того, что полностью трансцендентно нашей способности понимать и проявляется посредством изначальных сил, воздействие которых мы, как бы то ни было, на себе испытываем. (Употребление слова Бог – это форма почтительного отношения к сверхъестественной энергии.) Слово психика (psyche) – это метафора того, что полностью трансцендентно нашей способности постигать, сил, действующих у нас внутри. (Употребление слова психика возможно лишь в том случае, если мы сохраняем почтительное отношение к невыразимому, пока мы не деградировали до фантазии психологии -то есть до фантазии о контроле за тем, что выходит за пределы наших возможностей.).

И для психологии, и для теологии истинно религиозное отношение включает в себя трепет и смирение перед непостижимым.

Все остальное – это самообман. Вот что писал Юнг о тайнах средневековых знахарей-целителей:

Нам не следует лишать Парацельса и алхимиков их тайного языка… Изменчивые мифологемы и мерцающие символы гораздо лучше выражают происходящие в психике процессы и, в конечном счете, гораздо яснее, чем самое точное понятие. Ибо символ не только делает процесс видимым, но и позволяет воспроизвести его переживание.[249].

Если говорить об алхимии… Что мы можем сделать со сновидением, которое принесла мне на прошлой неделе женщина в возрасте пятидесяти с лишним лет, которая об алхимии не имела вообще никакого представления? Вот ее записи:

Чистая жидкость кипит в колбе, стоящей на плитке лаборатории. Я бросаю в колбу шарики жидкой ртути (такой, какая она бывает в термометрах). С помощью специального инструмента я помешиваю жидкость: несколько шариков ртути превращаются в кусочки золота. Оказывается, их нужно было бросить в какой-то другой сосуд; однако меня совершенно завораживает то, что я вижу. Я беру один из этих кусочков, и он сразу превращается в клуб дыма! Над лабораторным столом висит предупреждение: «Не трогать – ядовитый газ!». Пораженная происходящим и не веря своим глазам, я снова делаю то же самое. Я иду к лаборанту, чтобы рассказать ему о том, что я сделала, и спросить, что нужно делать. Он стоит и что-то взвешивает на микровесах, как фармацевт, который готовит лекарства. У него в руках две разных соли, и он мне говорит, чтобы я взяла определенное количество. Я отвечаю, что не знаю, как взвесить эти соли. С отвращением он взвешивает дозу и ссыпает ее мне в рот.

В объективном, внешнем мире она в последнее время соблюдала специальную диету с ограничением соли, чтобы восстановить нормальное кровяное давление. Кроме того, она только что вернулась после неожиданно удачного посещения своей матери, которая обычно пыталась контролировать ее жизнь. На этот раз сновидица отметила, что она смогла выслушать свою мать, не реагируя нервно на ее провокационные замечания, и при этом думала: «Если мне понадобится уйти, я всегда смогу это сделать. Я свободна в своих действиях. Я не пошла против себя, а просто позволила себе не считать минуты и свободно провести у нее несколько часов».

Хотя этот сон мог послужить основой для бесконечных амплификации, важно заметить, что главная задача для этой женщины, как и для всех людей, которым уже за сорок, заключалась в том, чтобы найти свою собственную истину, стать авторитетом для самой себя и отважиться, рискнуть все это прожить. В алхимической литературе Меркурий (ртуть) ассоциируется с трансформативными качествами Гермеса, содействующего изменениям и скрытым процессам. Она почувствовала, что в отношениях со своей матерью ей следует стать в чем-то подобной Гермесу: откровенной – да, конечно, но чаще всего – скрытной.

Весь ее аналитический процесс был посвящен задаче трансформации, в решение которой она сама внесла весьма существенный вклад. При этом в тот самый момент, когда ртуть превращалась в золото, она убедилась в том, что была слишком нетерпеливой, чтобы уловить изменения, установить произошедшее развитие, поэтому «золото» сразу «испарилось», возможно, оказав на нее отравляющее воздействие. (Приблизительно в то же самое время ей приснился ребенок без рук, который, как мы знаем из сказки «Девушка-безручка» [250], символизирует отделение желания от действия, ибо руки – это части тела, осуществляющие внешние действия.).

В разгар ее борьбы за обретение собственного авторитета и свободы благодаря воздействию собственной психики она явно успокоилась в отношении того, что позволила себе поторопиться взять золото. Процесс должен быть более длительным. Соль, которую ей нужно научиться глотать, является катализатором. Точно так же, как ей следовало умерить потребляемую дозу соли, ей нужно было умерить процесс происходящих с ней изменений. Несомненно, там присутствовало золото, но вместе с ним были и ядовитые испарения. Этот opus[251] должен занимать какое-то время. Сознание должно следовать ритмам психики.

И снова мы должны спросить: что порождает эти образы? Сновидица ничего не знала об алхимической литературе, однако она имела отдаленное представление о Юнге и интересовалась им. Такие тайные образы, такая алхимия и магия раскрывают динамику таинств внутри психики. Любой аналитик может вспомнить десятки замечательных снов своих пациентов, которые он узнал на протяжении многих лет своей практики: одни из них давали ошеломляющее видение проблем, существующих в реальной жизни; другие, казалось бы, имели банальное происхождение; третьи, опять же, не имели отправной точки в сознании, зато несли на себе печать таинства.

Эти образы приходят из воображаемого мира, находящегося между миром нашего физического восприятия и божественной сферой. Точка соприкосновения, быть может, возникшая благодаря действию Самости, которую Юнг назвал «трансцендентной функцией», – это точка автономной деятельности психики, цель которой – найти связь между сознательной и бессознательной сферой. В достижении этой точки заключается основная функция глубинной психотерапии, как и разных мистических традиций, существующих во всех великих религиях, а также в душе каждого отдельного человека. Именно в той области находятся творческие энергии и возникают откровения при увеличении масштаба человеческой личности. Не будем забывать о том, что возникающий образ – это не бог, бог наделил этот образ нуминозностью. Но именно через образ мы можем получить к богам доступ и постичь их.

АКТИВНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ.

 Разработанный Юнгом метод активного воображения достаточно хорошо известен, и вместе с тем его и по сей день путают с медитацией, направленным воображением и свободными ассоциациями. Но как предполагает само его название, в процессе активного воображения сознание почтительно приближается к образу, активирует его, вовлекая в диалог, а затем сосредотачивается на том, что этот образ хочет делать. Будучи небезопасным, такое неограниченное исследование угрожает стабильности основы Эго. Есть много практикующих психологов, которые не верят в существование бессознательного, или же они говорят, что им нужен серьезный диалог с бессознательным. Таким образом, даже если отрицать бессознательное, это значит делать его еще более автономным. При всей своей образованности, они еще недостаточно знают, чтобы знать, что они недостаточно знают.

Это похоже на робкое применение устарелых догм или повторяющихся ритуалов в качестве оберега от религиозного переживания. А что будет, если боги действительно обратились бы к ним? – Тогда им пришлось бы жить, испытывая еще более тяжелый груз ответственности.

Процесс активного воображения опирается на деятельность сильного и волевого Эго – открытого по отношению к инсайтам, развитию, открытию. Скептичное Эго скажет: «Ах, да я ведь просто это придумаю». И иногда Эго действительно вмешивается. Но, как правило, человек находит жизнь внутри образа, который может быть каким-то загадочным персонажем из сна или же фрагментом личной истории. Задача Эго заключается в том, чтобы сохранять свою стабильность, наблюдать, взаимодействовать и регистрировать то, что ему открывается, делая записи, создавая образы или процессы. Эти образы приходят к нам из таинства, которое не только присутствует в космосе, но и проникает в каждого из нас.

Юнг дал нам хороший пример этого процесса в своих мемуарах «Воспоминания, сновидения, размышления», где он применял активное воображение по отношению к образам, пришедшим к нему из бессознательного. Воспоминание позволяет нам выявить не только паттерн, но и ту невидимую руку, которая участвует в создании этого паттерна. А сновидения приходят из области, находящейся вне контроля нашего сознания. Вместе с тем, серьезно размышляя над паттерном и над сновидением, человек принимает на себя ответственность за свое изменение, за признание и за этический выбор.

Такой индивидуальный, прямой доступ к таинству снижает нашу пассивность в присутствии богов. Мы их приглашаем, хотя они все равно будет присутствовать, даже без приглашения. Не получив приглашения, они придут к нам как патологии. Неправда, что боги исчезли. Воплощаемые ими телеологические энергии являются вездесущими и глаголющими; они открывают нам, что видимый мир и невидимый мир – это одно и тоже. Можно еще раз повторить то, что сказал о богах Марк Аврелий: «…в чем вновь и вновь испытываю силу их, чрез то постигаю, что они существуют, и вот благоговею»[252].

На это верующий возразит и скажет, что мы сделали из богов «сущий миф», «психологизм» и «грубый вымысел». Но если относиться к богам как к фактам, а не к метафорам или символам, указывающим на трансцендентное им таинство, мы подорвемся на собственной бомбе эмпирических фактов [тем самым затруднив себе доступ к таинству и настаивая на таком подходе], и тогда духовная трансформация станет для нас совершенно невозможной.

Повседневная жизнь людей, отвергающих такой взгляд, не получает посланий, исходящих из глубины или от таинства. Но жизнь без глубины или таинства является совершенно бесплодной. Вспомним Поццо и Лаки из пьесы «Ожидание Годота»: им некуда пойти, нечего делать, ибо нет иерархической перспективы, – только горизонтальная, на которой они сидят и ждут. Но создать динамику психики, вызвать сердцебиение и приток крови, а также распознать в раскрывающихся лейтмотивах индивидуальной истории деятельность богов [253] – значит почитать их и воссоздавать глубину и перспективу.

В XIX веке жил поэт Стефан Малларме[254], который боролся с этой дилеммой двойственности. Он писал:

Да, я знаю, мы – всего лишь полые материальные формы, – и вместе с тем возвышенные, если представить, что мы создали Бога и свою душу столь возвышенными… что, да, я хочу придать этой материальной форме осознание того, что она собой представляет. Но она как безумная бросается в Сон, который, как ей известно, не является сном, воспевает Душу и все те божественные впечатления, которые накапливаются в нас с самого детства, и бросает в лицо Великому Ничто, что вся эта великолепная ложь является истиной[255].

Малларме не боится напряжения противоположностей, и его высказывание является несколько более утонченным, чем кажется на первый взгляд. Мы – полые материальные формы, и притом обладающие некой способностью воображать богов, то есть способностью создавать метафоры, указывающие на область таинства, к которой мы подходим. Мы – «сознательная материя», материя, способная на рефлексию, на создание метафор и символов, на что, оказывается, не способна никакая другая форма жизни. Мы – существа, создающие символы, животные, живущие не только инстинктами, но и смыслом. Мы – создания, которые могут не только испытывать печаль, гордость, радость, страх и пребывать во многих других физических состояниях, но и размышлять над ними.

Психика, способная к саморефлексии, представляет собой проявление духа, которое отличает нас от простой личинки или левиафана. Часть нашей инстинктивной сущности стремится создавать метафоры: именно так наше изначальное изумление жизнью принимает феноменологическую форму. Понятие, структура, классификация и даже институциализированная косность приходят позже. «Познание», «приобретение опыта» и «извлечение смысла» происходят одновременно и проникают в сознание посредством метафоры. Поэтому мы с почтением относимся к богам, проживая за свою жизнь последовательно одну мифологему за другой и тем самым создавая миф своего странствия и своего времени, и признаем сопричастность богов нашей жизни и нашему странствию.

Мы живем уже не в эпоху анимизма, когда видели богов в полете птиц, в ветвях деревьев, в поднимающейся по спирали дымке костра на стоянках племени. Мы были загнаны в мир объектов, из которого изгнали богов. Хотя мы обрели гигантскую силу, позволяющую перемещать объекты по нашему желанию, мы все равно живем более поверхностной и безумной жизнью, чем когда-либо. Только понимание метафоры позволит снова сделать видимым невидимый мир. Боги появляются всегда, когда встречаются Эго и Самость, когда их соответствие порождает образ, а сознание может открыться изумлению, вызванному происходящим.

Размышляя над сновидением, Юнг пишет:

Благодаря этому сновидению я понял, что самость – это принцип и архетип ориентации в мире и смысле. Именно в этом заключается его исцеляющая сила. Для меня этот инсайт означал приближение к центру, а значит, – и к цели. Отсюда ко мне пришло первое предчувствие моего индивидуального мифа.[256].

Таким образом, наше отношение к силам Вселенной, которые движут не только космические тела, но и нашей скоротечной, смертной оболочкой, начинается с встречи с метафорой, с всеведущего «мгновения ока», которое узнает, что мы не околдованы нашими ментальными конструктами до уровня материализации богов. Мы сознательно используем свои вымыслы, а значит, мы не порабощены ими. Скорее они позволяют нам приблизиться к невидимому миру. Вот как об этом говорит от лица Рильке его вымышленный персонаж – Мальте Лауридс Бригге:

Я учусь видеть. Не знаю, отчего это так, но все теперь глубже в меня западает, не оседает там, где прежде вязло во мне. Во мне есть глубина, о которой я не подозревал. Все теперь уходит туда. И уж что там творится – не знаю.[257].

Каждому из нас нужно вспомнить о том, что знали наши предки: что у нас внутри есть автономная область, которая, если мы будем ей доверять и по всем правилам вести с ней диалог, вступит с нами в контакт и согласится нас направлять.

Будучи ученым, врачом, психотерапевтом и мыслителем, Юнг обладал способностью открыть себя таинству. Он не создал сам, но несомненно помог воссоздать у современного человека способность воспринимать духовное. Он заявил: «Мои работы – это лишь более или менее удачная попытка включить этот "горячий" материал [его переживание бессознательного] в современную картину мира» [258].

И напоследок из Юнга:

Потребность в мифических формулировках удовлетворяется, когда мы формируем видение мира, вполне приемлемое для объяснения смысла человеческого существования во Вселенной, – видение, исходящее из нашей психической целостности, из сотрудничества [со-действия] сознания и бессознательного. Бессмысленность мешает ощущать полноту жизни, а значит, она эквивалентна болезни. Смысл позволяет выдержать очень многое, – если не все. Никакая наука никогда не сможет заменить миф, и миф не может быть создан никакой наукой. И тогда не «Бог» является мифом, а миф является раскрытием божественности в человеке.[259].

В наше время создателями мифа становитесь вы и я: благодаря сновидениям, которые нам снятся, благодаря нашим переплетающимся паттернам, а также благодаря тому непредсказуемому «окну в вечность», через которое мы улавливаем уходящие от нас внешние формы богов. Наш материальный мир плывет по океану тревоги, и при этом его уверенно поддерживают на плаву незримые нити. Никогда это не было столь истинным, чем тогда, когда убедишься в том, что боги совсем ушли.

Подобно орфическим странникам, которые, возвращаясь в видимый мир, приносили с собой метафоры, поэты могут многое сказать нам об этом. В стихотворении под названием «Смерть Бога» Стефен Данн отмечает этот парадокс: невидимые боги находятся прямо под поверхностью видимого мира:

Бог занял свое невидимое место в царстве желаний. Предатели-менестрели сложили и пели Его песни. Ангелы стали дышать и думать. Все так и продолжалось, пока Он был мертвым для этого мира.[260]

Даже в наступлении смерти неверующий поэт интуитивно ощущает божественную динамику в невидимой сфере:

…сотни звезд мерцают: если, если, если. Оказалось, что всюду во Вселенной Создавалось нечто новое и еще неизвестное[261].

Пока мы фантазируем о том, что мы строим наше царство осознанных желаний и намерений, смерть вмешивается невидимым тормозом, сея повсюду семена раковых клеток, или она появляется на аттракционах, портя деревянные рельсы на американских горках[262].

А история, которая лишь внешне является нашим прошлым, незримо наполняет каждый момент, пока мы наивно полагаем, что действительно знаем достаточно, чтобы делать правильный, неповторяющийся выбор. А в это время умершие.

Смотрят вниз сквозь прозрачное днище небесных кораблей, ряд за рядом медленно уходя в вечность[263].

Боги всегда оказываются рядом, если мы задаем правильные вопросы о своем странствии. Знание того, в чем состоит вопрос, -это главная и, наверное, самая сложная задача. Великий вызов состоит в том, чтобы жить теми вопросами, которые предлагают нам боги, а не теми, которые предпочитаем мы.

Как, например, это делает Карл Денис:

Живу ли я той жизнью, какой моя душа, -

Смертная ли, нет ли, – хочет, чтоб я жил – это вопрос,

Который кажется столь же важным, как и другой вопрос:

Живу ли я той жизнью, какой я хочу жить…[264].

В великом круговороте звезд и в лихорадочной суете и неумолимом потоке наших будней некие силы направляют нас через всю эту суматоху к неизвестному финалу. Свое почтительное отношение к этим невидимым силам мы выражаем через метафору – боги.

Пока не приблизишься к границе с Неизвестным,

Он не покинет тебя, и даже когда.

Ты покинешь эту землю, и войдешь в темную реку один,

Он будет взывать к тебе, направляя[265].

Библиография.

Agee, James. A Death in the Family. New York: Bantam, 1957.

Aurelius, Marcus. Meditations. Trans. Maxwell Staniforth. London: Penguin, 1964.

Barfield, Owen. Saving the Appearances: A Study in Idolatry. London: Faber and Faber, 1957.

Barth, John. "The Night-Sea Journey". In Lost in the Funhouse. New York: Doubleday, 1968.

Beckett, Samuel. Waiting for Godot. New York: Grove Press, 1997.

Blake, William. The Poetry and Prose of William Blake. Ed. David K. Erdman. Garden City, NY: Doubleday, 1965.

Bly, Robert, Hillman, James, Meade Michael, eds. The Rag and Bone Shop of the Heart: Poems for Men. New York: HarperCollins, 1992.

Bonhoeffer, Dietrich. Letters and Papers from Prison. Trans. Eberhard Beth-ge. New York: Macmillan, 1953.

Brecht, Bertholt. Galileo. New York: Grove Press, 1991.

Burlingame, Michael. The Inner World of Abraham Lincoln. Urbana, IL: University of Illinois Press, 1994.

Calasso, Roberto. Literature and the Gods. New York: Alfred A. Knopf. 2001.

Campbell, Joseph. The Hero with a Thousand Faces (Bollingen Series XVII). Princeton: Princeton University Press, 1972.

Campbell, Joseph. Thou Art That: Transforming Religious Metaphor.

Novato, С A: New World Library, 2001.

Camus, Albert. The Stranger. New York: Knopf, 1988.

Collins, Billy. Sailing Alone Around the Room. New York: Random House, 2001.

Dahl, Roald. Kiss, Kiss. New York: Random House, 1959.

Dennis, Carl. Practical Gods. New York: Penguin, 2001.

Diagnostic Criteria from DSM-IV. Washington, DC: American Psychiatric Association, 1994.

Donaghue, Denis, ed. The Complete Poetry and Selected Prose of John Donne. New York: Modern Library, 2001.

Downing, Christine. Gods in Our Midst: Mythological Images of the Masculine: A Woman's View. New York: Crossroad Publishing, 1993.

Dunn, Stephen. Different Hours. New York: W.W. Norton and Co., 2000.

Eliot, T.S. The Complete Poems and Plays: 1909-1950. New York: Harcourt, Brace, and World. 1962.

Flaubert, Gustave. "A Simple Heart". In Three Tales. New York: Penguin, 1961.

Heidegger, Martin. Being and Time. San Francisco, CA: HarperCollins, 1962.

Henderson, Joseph L. Cultural Attitudes in Psychological Perspective. Toronto: Inner City Books, 1984.

Hoeller, Stephan A. The Gnostic Jung and the Seven Sermons to the Dead. Wheaton, IL: Theosophical Publishing House, 1982.

Hollis, James. On This Journey We Call Our Life: Living the Questions. Toronto: Inner City Books, 2003.

Hollis, James. Tracking the Gods: The Place of Myth in Everyday Life. Toronto: Inner City Books, 1995.

Homer. War Music. Trans. Christopher Logue. New York: Faber and Faber, Inc., 2001.

Jung, C.G. The Collected Works. (Bollingen Series XX) 20 vols. Trans. R.F.C. Hull. Ed. H. Read, M. Fordham, G. Adler, Wm. McGuire. Princeton: Princeton University Press, 1953-1979.

Jung, C.G. Man and His Symbols. New York: Doubleday and Co., 1964.

Jung, C.G. Memories, Dreams, Reflections. Ed. Aniela Jaffe. New York: Pantheon Books, 1961.

Kafka, Franz. Selected Short Stories. Trans. Willa and Edwin Muir. New York: The Modem Library, 1952.

Kierkegaard, Soren. Concluding Unscientific Postscript. Ed. Howard Hong and Edna Hong. Princeton: Princeton University Press, 1992.

Kripal, Jeffrey J. KaWs Child: the Mystical and Erotic in the Life and Teachings of Ramakrishna. Chicago: University of Chicago Press, 1995.

Kundera, Milan. Identity. New York: HarperFlamingo, 1998.

Koeppen, Wolfgang. Death in Rome. Trans. Michael Hofmann. New York: W.W. Norton amp; Co., 1954.

Matthews, William. 'The Psychopathology of Everyday Life". In The Norton Introduction to Poetry. Ed. J. Paul Hunter. New York: Norton and Norton, 1973.

McGuire, William, and Hull, R.F.C., eds. C.G.Jung Speaking. Princeton: Princeton University Press, 1977.

Musil, Robert. The Man Without Qualities. New York: Perigee Books, 1980.

Nasar, Sylvia. A Beautiful Mind: The Life of Mathematical Genius and Nobel Laureate John Nash. New York: Simon and Schuster, 1998..

Nietzsche, Friedrich. The Portable Nietzsche. Ed. Walter Kaufmann. New York: Viking, 1972.

The Norton Anthology of Poetry. 3rd edition. Ed. Alexander Alison et al. New York: WW Norton and Company, 1983.

Ovid. Metamorphoses. Trans. Mary M. Innes. London: Penguin Books, 1995.

Oz, Amos. The Same Sea. Trans. Nicholas de Lange. New York: Harcourt, Inc. 1999.

Paris, Ginette. Pagan Grace: Dionysos, Hermes and Goddess Memory in Daily Life. Woodstock, CT: Spring Publications, 1990.

Paris, Ginette. Pagan Meditations: The Worlds of Aphrodite, Artemis, and Hes-tia. Woodstock, CT: Spring Publications, 1986.

Perse, Saint-John. Anabasis. Trans. T.S. Eliot. New York: Harcourt, Brace, Jo-vanovich, 1949.

Plath, Sylvia. The Collected Poems. New York: Harper and Row, 1981.

Rilke, Rainer Maria. The Duino Elegies. Trans. J.B. Leishman and Stephen Spender. New York: Norton, 1967.

Rilke, Rainer Maria. The Notebook of Malte Laurids Brigge. Trans. M.D. Hert-er Norton. New York: W.W. Norton and Co., 1949.

Rilke, Rainer Maria. Sonnets to Orpheus. New York: W.W. Norton Inc., 1962.

Rosenthal, M.L., ed. Selected Poems and Two Plays of William ButlerYeats. New York: Macmillan, 1962.

Schopenhauer, Arthur. Samtliche Werke. Frankfurt: Verlag der Corraschen Buchhandlung, 1895-1998.

Sharp, Daryl. The Secret Raven: Conflict and Transformation in the Life of Franz Kafka. Toronto: Inner City Books, 1980.

Slochower, Harry. Mythopoesis: Mythic Patterns in the Literary Classics. Detroit: Wayne State University Press, 1970.

Stem, Paul. C.G.Jung: The Haunted Prophet. New York: George Braziller, 1976.

Tamas, Richard. Prometheus the Awakener. Woodstock, CT: Spring Publications, 1995.

Thomas, Dylan. Collected Poems. New York: New Directions Publishing Co., 1946.

Tillich, Paul. The Courage To Be. Ncwhaven, CT: Yale University Press, 1980.

Waley, Arthur. The Way and Its Power. New York: Grove Press, 1958.

Wordsworth, William. William Wordsworth: The Major Works. Oxford, U K.Oxford University Press, 2000.

Yeats, W.B., ed. The Oxford Book of Modern Verse. Oxford, UK: Oxford University Press, 1936.

Глоссарий юнгианских терминов.

Анима (Anima) (лат. «душа») – бессознательная, женская часть личности мужчины. В сновидениях Анима воплощается в образе женщин. Спектр персонажей очень широк – от проститутки и соблазнительницы до духовной путеводительни-цы (Премудрости). Анима несет в себе закон Эроса и подчиняется ему, поэтому развитие мужской Анимы отражается на отношении мужчины к женщине. Идентификация с Анимой может проявляться в подверженности перепадам настроения, в изнеженности и чрезмерной чувствительности. Юнг называл Аниму архетипом самой жизни.

Анимус (Animus) (лат. «дух») – бессознательная мужская часть личности женщины. Он подчиняется закону Логоса. Идентификация с Анимусом проявляется у женщины в жесткости, стремлении отстаивать свою точку зрения и склонности к аргументации. Говоря о позитивной стороне Анимуса, можно представить его как внутреннего мужчину, который, подобно мосту, соединяет Эго женщины с творческими ресурсами ее бессознательного.

Архетипы (Archetypes) – понятие, которое трудно представить конкретно, но их воздействие проявляется в сознании в качестве архетипических образов и идей. Это универсальные паттерны или мотивы, которые всплывают из коллективного бессознательного и являются основой религий, мифов, легенд и сказок. В психике человека они возникают в снах и видениях.

Ассоциация (Association) – спонтанный поток сцепленных между собой мыслей и образов, имеющих отношение к определенной идее, обусловленной сетью бессознательных связей.

Вечный юноша (лат. Puer aeternus) – определенный тип мужчины с характерной, слишком затянувшейся подростковой психологией, которая, первую очередь, связана с сильной бессознательной привязанностью к матери (реальной или символической). Позитивными чертами мужчин такого типа являются спонтанность и способность к изменению. Его женская противоположность (Puella) – «вечная девушка» -имеет соответствующую привязанность к отцовскому комплексу.

Индивидуация (Individuation) – осознание человеком своей реальной психологической уникальности, включающее в себя как его возможности, так и ограничения. Индивидуация приводит к тому, что регулирующим центром психики становится Самость.

Интуиция (Intuition) – одна из четырех психических функций. Это иррациональная функция, помогающая увидеть возможности, скрытые в настоящем. В отличие от ощущения (sensation – функции, связанной с восприятием существующей реальности опосредованно через органы чувств), через интуицию реальность воспринимается бессознательно, т.е. через проблески инсайтов неизвестного происхождения.

Инфляция (Inflation) – состояние человека, которое характеризуется далеким от реального, завышенным или заниженным (негативная инфляция) ощущением идентичности. Наличие инфляции свидетельствует о регрессии сознания в бессознательное, что обычно происходит, если Эго вбирает в себя слишком много бессознательного материала и теряет способность к его различению.

Комплекс (Complex) – эмоционально заряженная совокупность идей и образов. В «центре» комплекса находится архетип или архетипический образ.

Констелляция (Constellation) – о констелляции (возбуждении, активном состоянии) комплекса свидетельствует сильная эмоциональная реакция на человека или ситуацию.

Мистическая сопричастность (фр. Participation mystique) – понятие, введенное антропологом Леви-Брюлем, обозначающее примитивные психологические связи, приводящие к сильному бессознательному единению с объектами или между людьми.

Перенос и контрперенос (Transference and Countertransference) -

Особые разновидности проекций, которые обычно используются для описания бессознательных эмоциональных связей, возникающих в аналитических или терапевтических отношениях между аналитиком и пациентом.

Персона (лат. Persona) («маска актера») – социальная роль человека, обусловленная его воспитанием и общественными ожиданиями. Сильное Эго устанавливает связи с внешним миром при посредстве меняющейся Персоны. Идентификация с конкретной Персоной (врач, школьник, артист и т.п.) тормозит психологическое развитие личности.

Проекция (Projection) – процесс, в котором качество или характерное свойство субъекта воспринимается и переживается им как качество или свойство внешнего объекта или другого субъекта. Проекция Анимы или Анимуса на женщину или мужчину переживается как состояние влюбленности. Фрус-трированные ожидания указывают человеку на необходимость возвращения проекций, чтобы устанавливать отношения с реально существующими людьми.

Самость (Self) – архетип целостности и регулирующий центр личности. Он переживается как трансцендентная Эго трансперсональная энергия и т.п., как Бог.

Символ (Symbol) – максимально возможное выражение некой малоизвестной сущности. Символическое мышление нелинейно, имеет отношение к правому полушарию и комплементарно линейному логическому мышлению, относящемуся к левому полушарию.

Старик (лат. Senex) – этот комплекс свидетельствует о привязанности к установкам, соответствующим более старшему возрасту. Негативные стороны проявляются в виде цинизма, жесткости и чрезмерного консерватизма. Позитивными чертами являются ответственность, признание субординации и самодисциплина. Хорошо сбалансированной личности соответствует весь спектр деятельности, адекватной в рамках существующих полюсов «риег – senex».

Тень (Shadow) – часть личного бессознательного, характеризующаяся как позитивными, так и негативными чертами и установками; сознание Эго имеет тенденцию к отвержению или игнорированию этой части. В сновидениях Тень символизируют образы людей того же пола, что и сам сновидец. Сознательная ассимиляция Тени человеком приводит к возрастанию его психоэнергетических возможностей.

Трансцендентная функция (Transcendent function) – примиряющий «третий», возникающий из бессознательного (в виде символа или новой установки) после того, как конфликтующие противоположности были сознательно дифференцированы и между ними сохранилось определенное напряжение.

Уроборос (Uroboros) – мифический змей или дракон, заглатывающий свой собственный хвост. Он является символом инди-видуации как самодостаточного циклического процесса, а также символом нарциссического самопоглощения.

Чувство (Feeling) – одна из четырех психических функций. Это рациональная функция, с помощью которой человек оценивает отношения и ситуации. Чувство следует отличать от эмоций, возникающих при наличии возбужденного комплекса.

Эго (Ego) – центральный комплекс, существующий в поле сознания. Сильное Эго может объективно относиться к возбужденному содержанию бессознательного (т.е. к другим комплексам), а не идентифицироваться с ними, впадая в состояние одержимости.

Примечания.

1.

 Гофман Э.Т.А. История о пропавшем отражении // Гофман Э.Т.А. Сера-пионовы братья: Сочинения: в 2 т. Минск, 1994. Т. 2. С. 292. – Примеч. пер.

2.

 Это слова из 1-го Послания к Коринфянам апостола Павла: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13: 12). – Здесь и далее примечания без помет, чьи они, принадлежат автору.

3.

 Первая книга на эту тему – Tracking the Gods: the Place of Myth in Modern Life. (Рус. перевод: Холлис Дж. В поисках божественной обители: Роль мифа в современной жизни. М.: Независимая фирма «Класс», 2008.).

4.

 Оуэн Барфилд (1898-1997) – британский философ, писатель, поэт и критик. – Примеч. пер.

5.

 Saving the Appearances: A Study in Idolatry, p. 11.

6.

 Homer, War Music, p. 63. (Гомер. Илиада / [Пер. с др.-греч. Н. Гнедича]. Песнь 19.).

7.

 Перевал в середине пути: Как преодолеть кризис среднего возраста и найти новый смысл жизни. М.: Когито-Центр, 2008. – Примеч. пер.

8.

 Сотворить свою жизнь: Поиск своего пути. М.: Независимая фирма «Класс», 2006. – Примеч. пер.

9.

 Жизнь как странствие: Вопросы и вопросы. М.: Независимая фирма «Класс», 2009. – Примеч. пер.

10.

 См. прежде всего его статьи Wotan и After the Catastrophe в Civilization in Transition, CW 10 (CW – The Collected Works of C.G.Jung).

11.

 Dolchstofilegende (нем.) – тезис об «ударе ножом в спину» (лживое утверждение нацистов, будто Германия проиграла Первую мировую войну вследствие революции). – Примеч. пер.

12.

 The Dawn, in The Portable Nietzsche, p. 91. (См.: Ницше Ф. Утренняя заря: Мысли о моральных предрассудках. М.: Академический проект, 2008. «Рассказывают о датском короле, что музыка какого-то певца так настроила его на воинственный лад, что он вскочил и тут же убил пятерых придворных: не было войны, не было врага, но сила, приводящая от чувства к причине, оказалась так сильна, что одолела и очевидность, и рассудок. Но именно почти всегда действие музыки таково, и чтобы понять это, нет надобности в таких парадоксальных случаях: состояние чувства, которое заставляет нас испытывать музыка, стоит почти всегда в противоречии с очевидностью нашего действительного положения и с рассудком, который сознает это действительное положение и его причины». -Примеч. пер.).

13.

 "Thus Spake Zaratustra", in ibid., p. 288. (Рус. перевод: Ницше. Ф. Так говорил Заратустра / Пер. с нем. Ю.М. Антоновского под ред. К.А. Свасьяна. СПб.: Азбука-классика, 2009.).

14.

 "The 2,000,000-Year-Old Man", in William McGuire and R. К C. Hull, eds., C.G.Jung Speaking, p. 80.

15.

 См. Arthur Waley, The Way and Its Power, p. 42.

16.

 C.G. Jung, Man and His Symbols, p. 95. (Рус. перевод: Юнг К.Г. Человек и его символы. М.: Серебряные нити, 2006.).

17.

 Очень удачным вымыслом Юнга было понятие Самости, под которым он имел в виду автономное упорядочивание реальности через систему отсчета, трансцендентную Эго.

18.

 Memories, Dreams, Reflections, p. 255. (Рус. перевод здесь и далее: Юнг К.Г. Воспоминания, сновидения, размышления / Пер. с нем. под ред. В. Поликарпова. Минск: Харвест, 2003.).

19.

 Ibid., р. 256.

20.

 Dennis Overbye, The Houston Chronicle, January 1, 2002. (См. также: Кросс Л., Шеррер Р. Наступит ли конец космологии? / В мире науки. 2008. Июнь.

21.

 Ibid.

22.

 Джерард Мэнли Хопкинс (1844-1889) – английский поэт, пастор ордена иезуитов, один из самых утонченных поэтов Викторианской эпохи. – Примеч. пер.

23.

 "God's Grandeur", in Norton Anthology of Poetry, p. 855 (выделено Дж. Холлисом).

24.

 Встреча с ДРУГИМ – с тем, которого нет, приводит к необходимости более масштабного восприятия, позволяющего охватить ДРУГОГО.

25.

 Letters, vol. 2, p. 569.

26.

 В оригинале – red herrings. Это метафора взята из английского охотничьего лексикона. Чтобы сбить гончих со следа, используют рыбу, красную сельдь, которую тянут на веревке, пересекая след, по которому бегут гончие. Запах рыбы отвлекает собак, и они теряют след. Эта метафора означает уход от главной проблемы в пользу вторичной, менее важной.

27.

 Уильям Мэттьюс – современный американский поэт. – Примеч. пер.

28.

 "The Psychopathology of Everyday Life", in The Norton Introduction to Poetry,

29.

 У этих городов происходили самые кровопролитные сражения во время Первой мировой войны. – Примеч. пер.

30.

 См. Paul Stern, The Haunted Prophet.

31.

 Auseinandersetzung (нем.) – спор, полемика, дискуссия. – Примеч. пер.

32.

 Memories, Dreams, Reflections, p. 177.

33.

 Ibid.

34.

 Memories, Dreams, Reflections, p. 178 и далее.

35.

 Сильвия Назар (род. в 1947 г.) – немецкий писатель и экономист. В 1998 году опубликовала книгу «Прекрасный ум: жизнь математического гения и нобелевского лауреата Джона Нэша» о судьбе нобелевского лауреата по экономике 1994 г. и его супруги, за эту книгу она получила премию Национальной гильдии литературных критиков за лучшую биографию, а также была номинирована на Пулитцеровскую премию. – Примеч. ред.

36.

 Memories, Dreams, Reflections, p. 183.

37.

 Ibid., р. 188.

38.

 Ibid., p. 192.

39.

 Джон Бёрдон Сандерсон Холдейн (1892-1964) – известный английский биолог, популяризатор и философ науки, дарвинист и коммунист. Один из основоположников современной популяционной, математической, молекулярной и биохимической генетики, а также синтетической теории эволюции. С 1932 г. -член Лондонского королевского научного общества, в 1942 г. был избран иностранным почетным членом Академии наук СССР. Автор множества научно-популярных статей по самым разным областям естествознания – от энзимологии до космологии. В автонекрологе на прощанье он скажет: «В очень значительной степени я был дилетантом, и это совершенно очевидно. Могу сказать, что я немного занимался почти чистой математикой и отваживался даже сунуть нос в астрономию. Но я не стыжусь того, что я дилетант, ведь иногда это оказывается весьма полезным…» – Примеч. ред.

40.

 Несмотря на предсказания древних ортодоксальных вероучений.

41.

 В данном случае используется заимствованная у индуизма метафора, что мир – это игра богов. Я говорю о том, что боги могут играть в любые игры, а людям остается лишь участвовать в играх, которые затеял кто-то другой (боги).

42.

 «И создал Господь человека (в оригинале – «Адам») из праха земного («адама»), и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою земною» (Быт. 2: 7). Слово «адама» само по себе является метафорой слова красный -«адома». То есть буквально в переводе с древнееврейского «Адам» означает «прах земной», или «красная глина», т.е. тот материал, из которого был сотворен. – Примеч. ред.

43.

 Seinzum-Todt (нем.) – выражение Хайдеггера: бытие, предопределенное смертью. – Примеч. пер.

44.

 См. Being and Time, в тексте. (Рус. перевод: Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В.В. Бибихина. Харьков: Фолио, 2003.).

45.

 Einbildungskraft (нем.) – сила воображения, фантазия. – Примеч. ред.

46.

 "The Phenomenology of the Spirit in Fairy Tales", The Archetypes and the Collective Unconsciousness, CW 9i, par. 389. (Рус. перевод: Юнг К.Г. К феноменологии духа в сказке // Юнг К.Г. Дух Меркурий. М.: Канон, 1996. С. 204.).

47.

 Ibid., par. 393. (Там же, с. 206.).

48.

 Daimon (др.-греч.) – божество (преимущественно низшего порядка), дух, гений, демон. – Примеч. ред.

49.

 Внешняя форма богов исчезла из нашей жизни, но их следы, свидетельствующие об их присутствии, остались и продолжают проявляться.

50.

 Йейтс, Уильям Батлер (1865-1939) – ирландский поэт и драматург, нобелевский лауреат. Он является одной из самых заметных фигур в поэзии XX века. – Примеч. пер.

51.

 "Sailing to Byzantium", in M.L. Rozenthal, ed. Selected Poems and Two Plays of William, Butler Yeats, p. 26. (Рус. перевод: Йейтс У.Б. Отплытие в Византию // Йейтс У.Б. Тайная роза / Пер. с англ. А. Машиняна. СПб., 2000. С. 21.).

52.

 Mitleid (нем.) – сострадание, жалость, сочувствие. – Примеч. ред.

53.

 "On the Foundations of Morality", Collected Works, p. 293.

54.

 Перси Биши Шелли (1792-1822) – один из величайших английских поэтов-романтиков XIX века. Он был свободолюбивым борцом за справедливость, проповедником и поэтом, рационалистом и романтиком, художником и мыслителем. – Примеч. ред.

55.

 Джон Донн (1572-1631) – английский поэт и богослов. Здесь имеется в виду отрывок из его «Обращений к Господу в час нужды», триада 17, ставший эпиграфом к роману Э.Хемингуэя «По ком звонит колокол»: «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий – часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа: меньше – на каменную скалу, на поместье друзей, на твой собственный дом. Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством. А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит и по тебе». – Примеч. ред.

56.

 "Devotions xvii", in Denis Donaghue, ed., The Complete Poetry and Selected Prose of John Donne, p. 12.

57.

 Марк Аврелий Антонин (121-180) – римский император из династии Антонинов. Философ, представитель позднего стоицизма, последователь Эпиктета. Большую часть времени своего правления провел в военных походах и при этом был склонен к размышлениям, кои излагал в философском дневнике, 12 книг, написанных по-гречески, которые впоследствии назвали «Размышления наедине с собой». – Примеч. пер.

58.

 Meditations, vol. IV, p. 77. (Рус. перевод: Марк Аврелий. Размышления / Пер. с др.-греч. А.К. Гаврилова. Кн. 5: 1).

59.

 Метафора и символ помогают нам вступить в человеческие отношения с таинством и придать духовной сущности физическую, осязаемую форму. Таким образом, в данном случае я пользуюсь метафорой, которая говорит, что наши мифы придают живую форму таинству и проливают свет на нашу жизнь, тогда как мы с каждым днем приближаемся к смерти.

60.

 Creatio (лат.) – творение. – Примеч. пер.

61.

 "On the Psychology of the Trickster Figure", The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, par. 457.

62.

 "The Psychology of the Child Archetype", ibid., par. 261.

63.

 "The Psychology of the Child Archetype", par. 273.

64.

 "Ode: Intimations of Immortality", The Norton Anthology of Poetry, p. 551.

65.

 Уильям Вордсворт (1770-1850) – английский поэт-романтик, выдающийся представитель «озерной школы». Поэт с открытым сердцем, в простоте воспевавший обыкновенную жизнь в гармонии с природой. – Примеч. пер.

66.

 Роальд Даль (1916-1990) – валлийский писатель, автор романов, сказок и «черных» новелл, мастер парадоксального рассказа. – Примеч. пер.

67.

 Realpolitik (нем.) – реалистическая политика. – Примеч. пер.

68.

 "The Psychology of the Child Archetype", The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, par. 267.

69.

 Кабиры (по-финикийски Kabirim означает «Великие боги») – древние пеласгические божества, которых чтили как помощников Гефеста, преимущественно на островах Лемнос, Имброс и Самофракия. Маленькие существа, наделенные особой силой и мудростью, способные оставаться невидимыми, избавлять от опасности или, наоборот, карать за проступки. – Примеч. ред.

70.

 Ясли – кормушка для скота, где согласно евангелиям родился Младенец Христос. – Примеч. ред.

71.

 Джеффри Крипал – профессор религиоведения в Университете Раиса в Хьюстоне, а также преподаватель в хьюстонском Центре юнгианской психологии.

72.

 Шри Рамакришна Парамахамса (1836-1886) – реформатор индуизма, мистик, проповедник, один из наиболее почитаемых религиозных лидеров Индии. – Примеч. пер.

73.

 Kali's Child, p. xiii.

74.

 Джованни Лоренцо Бернини (1598-1680) – итальянский архитектор и скульптор. «Экстаз Святой Терезы» – значительное произведение зрелого мастера, оно находится в алтаре капеллы семейства Корнаро в церкви Санта-Мария делла Витториа в Риме. – Примеч. пер.

75.

 Тереза Авильская, Тереза Иисуса, Тереза де Аумада из города Авилы (1515-1582) – известная католическая святая, первая женщина-богослов в истории католической церкви, первая испанская писательница, автор мистических сочинений, монахиня-кармелитка, реформировавшая кармелитский орден, создав направление в монашестве под названием «босоногие кармелитки». В ее мистическом трактате «Внутренний замок» душа изображается как замок с многочисленными комнатами и переходами, в центре которого находится Христос. – Примеч. пер.

76.

 Coniunctio (лат.) – связь, родство, близость, содружество, согласие, супружество. – Примеч. ред.

77.

 Prima facie (лат.) – на первый взгляд. – Примеч. пер.

78.

 "The Psychology of the Child Archetype", The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, par. 289.

79.

 Имеется в виду протяженность человеческой жизни перед лицом вечности. – Примеч. пер.

80.

 Эзра Лумис Паунд (1885-1972) – американский поэт, один из основоположников англоязычной модернистской литературы, издатель и редактор. -Примеч. пер.

81.

 Цит. по: Roberto Calasso, Literature and the Gods, p. 33 и далее.

82.

 Иксион, дерзко попытавшийся соблазнить Геру, привел в ярость Зевса и по его повелению был привязан к огненному колесу, которое должно было, не останавливаясь, катиться по небу, пока не попадет в царство Гадеса. – Примеч. пер.

83.

 "Pied Beauty", in Norton Anthology of Poetry, p. 854.

84.

 В выражении father-forth Хопкинс подчеркивает звук /, чтобы обозначить Бога как Творца. В жизни следует творить так, как творит Отец. Процесс созидания преходящ, но Его красота, то есть красота Бога, остается неизменной, при том что все вокруг меняется. Таким образом, в данном случае речь идет о метафоре Божественного творения.

85.

 Шарон Олдс (род. 1942) – американская поэтесса, автор восьми сборников стихотворений. – Примеч. пер.

86.

 "Saturn" in Robert Bly, James Hillman, Michael Meade, eds. The Rag and Bone Shop of the Heart: Poems for Men, p. 128. («Сатурн» Шарон Олдс. Перевод Б. Дагаева. http://www.lal-balu.com/verses/olds_saturn.php).

87.

 Ощутив поддерживающую или позитивную силу Отца, ребенок может ощутить на себе и часть этой взаимной позитивной эмоциональной связи.

88.

 Томас Джефферсон (1743-1826) – видный деятель Первой американской буржуазной революции, автор Декларации независимости (1776), Третий президент США в период 1801-1809 гг., один из отцов-основателей этого государства, выдающийся политический деятель, дипломат и философ эпохи Просвещения. – Примеч. пер.

89.

 Фрейд писал о том, что в первобытных племенах сыновья часто убивали отцов в борьбе за власть. Метафора Тени Сатурна, о которой я пишу, то есть маскулинной Тени, имеет тот же самый смысл – мужской конкуренции в борьбе за власть.

90.

 Imago Dei (лат.) – образ Бога. – Примеч. пер.

91.

 Это метафора: сама Земля – это крупица пыли и грязи, вращающаяся в бесконечности пространства и времени.

92.

 Дилан Марлайс Томас (1914-1953) – валлийский поэт, драматург, публицист. – Примеч. пер.

93.

 "The Force That Trough the Green Fuse Drive the Flower", Collected Poems, p. 10.

94.

 Более подробно этот мотив обсуждается в моей книге «В поисках божественной обители: Роль мифа в современной жизни» (М.: Независимая фирма «Класс», 2008).

95.

 "Psychological Aspects of the Mother Archetype", The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, par. 159. 9G Ibid., par. 160.

96.

 Ibid., par. 160.

97.

 Более подробное описание подхода к этим проблемам можно найти в моей книге: Under Saturn's Shadow, в первую очередь в главах "Dragon Dread" и "Father Hunger". (Холлис Дж. Под тенью Сатурна: Мужские травмы и их исцеление. М.: Когито-Центр, 2005, главы «Дракон ужасен: внутренняя фемининность и реальная женщина» и «Жажда отца».).

98.

 В своем очерке, посвященном материнскому комплексу, написанному в 1938 году ("Psychological Aspects of the Mother Archetype", The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, par. 162ff), Юнг объясняет гомосексуальность преобладанием материнского комплекса в жизни мальчика; такое объяснение не соответствует современным открытиям в области биологии и генетики.

99.

 Миннезингеры (от старонем. Minne – любовь и Singer – певец) – собирательное название лирических поэтов-музыкантов в Германии в XII-XIII вв., воспевавших рыцарскую любовь, любовь к Даме, служение Богу и сюзерену, крестовые походы. – Примеч. пер.

100.

 Альбер Камю (1913-1960) – французский писатель и философ, представитель экзистенциализма, получил нарицательное имя при жизни «Совесть Запада». Лауреат Нобелевской премии по литературе 1957 г. – Примеч. пер.

101.

 The Stranger, p. 1. (Рус. перевод: Камю А. Посторонний // Камю А. Избранное. М.: Правда, 1990. С. 37.).

102.

 "Psychological Aspects of the Mother Archetype", The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, par. 167.

103.

 Разные личностные и поведенческие паттерны женщины сформированные ее отношением с отцом в раннем детстве, можно найти в книге «Эмоциональная женская травма» Линды Шиерз Леонард (М.: Независимая фирма «Класс», 2009). – Примеч. пер.

104.

 "Psychological Aspects of the Mother Archetype", The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, par. 172.

105.

 Уилфред Эдвард Солтер Оуэн (1893-1918) поэт и солдат, которогомногие люди считали основным поэтом Первой мировой войны. Его шокирующие,реалистичные военные стихотворения об ужасах окопов и газовых атак былинаписаны под влиянием его друга, Зигфрида Сэссуна, и составляли разительныйконтраст с массовым восприятием войны в то время. – Примеч. пер.

106.

 Исаак Розенберг (1890-1918) – английский поэт времен Первой мировой войны, который считался одним из величайших британских поэтов этого периода. Его «Стихи из окопов» считались одним из самых выдающихся литературных произведений, написанных во время Первой мировой войны. – Примеч. пер.

107.

 Чрезвычайно метафоричная форма высказывания Йейтса. В эпоху массовых смертей и убийств вместо того, чтобы отражать в поэзии героический образ,поэту лучше посмотреть в зеркало, и оказывается, что там нет его отражения.Человек словно исчезает в амальгаме зеркала. Таким образом Йейтс выражал свойпротест против этой бесчеловечной эпохи и ее антигероической сущности.

108.

 Yeats, ed., The Oxford Book of Modern Verse, p. xxxiv.

109.

 The Oxford Book of Modern Verse.

110.

 Джон Симмонс Барт (род. 1930) – американский писатель, автор романов и коротких рассказов, известный своими постмодернистскими взглядами и фантастической направленностью своих произведений. – Примеч. пер.

111.

 Джозеф Джон Кэмпбелл (1904-1987) – американский исследователь мифологии, наиболее известный благодаря своим трудам по сравнительной мифологии и религиоведению. – Примеч. пер.

112.

 См. The Hero with a Thousand Faces. (Рус. перевод: Кэмпбелл Дж. Тысячеликий герой. Киев: Ваклер; М.: Рефл-Бук: ACT, 1997.).

113.

 Galileo, p. 99. (Рус. перевод: Брехт Б. Жизнь Галилея / Пер. с нем. Л. Копелева. М: Искусство, 1957.).

114.

 Imitatio Christi (лат.) – подражание Христу. – Примеч. пер.

115.

 Mare nostrum (лат.) – букв, «наше море», так римляне времен Римской империи называли Средиземное море. – Примеч. пер.

116.

 lа petite mort (фр.) – маленькая смерть. – Примеч. пер.

117.

 Symbols of Transformation, CW 5, par. 352.

118.

 Ibid., par. 461.

119.

 The Gnostic Jung, p. 197.

120.

 От др.-греч nostos - возвращение и algos - страдание, мука; скорбь,

121.

 От др.-греч. lethargos - погруженный в забвение, не помнящий;

122.

 Symbols of Transformation, CW 5, par. 461.

123.

 Symbols of Transformation, par. 551.

124.

 В данном случае я имею в виду, что жизнь – это не объект, она не статична, а представляет собой динамический процесс. Употребление вместо существительного «протяженной» глагольной формы «континуус» live-ing выступает в качестве метафоры динамического жизненного процесса.

125.

 Meditations, vol. V, p. 77. (Размышления. Кн. 5: 1. Пер. А.К. Гаврилова.).

126.

 Sanctum sanctorum (лат.) – святая святых. – Примеч. пер.

127.

 Генри Дэвид Торо (1817-1862) – американский писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель, аболиционист. – Примеч. пер.

128.

 Katabasis, katabasia (др.-греч.) – схождение вниз, спуск, сошествие, движение из глубины страны к побережьям (от katd – вниз и baino – ходить, идти). – Примеч. ред.

129.

 Camera obscura (лат.) – «темная комната», камера-обскура, предшественница фотоаппарата, простейшее устройство, позволяющее получать оптическое изображение объектов: светонепроницаемый ящик с отверстием в одной стенке и экраном на внутренней стороне другой. – Примеч. пер.

130.

 Джеймс Джойс (1882-1941) – один из величайших писателей XX века, автор знаменитого романа «Улисс». С Норой Джойс провел всю жизнь, у них было двое детей – Джорджио и Лючия, которая заболела шизофренией. Джойс воспринимал болезнь Лючии как наказание за своего «Улисса». – Примеч. ред.

131.

 Книга издана в 2004 году. – Примеч. пер.

132.

 Memories, Dreams, Reflections, p. 12 и далее.

133.

 Радиолярии, или лучевики, – группа микроскопических одноклеточных животных, напоминающих амеб, имеющих внутренний и наружный скелет из кремнезема, который может принимать разнообразные правильные формы – решетчатых шаров, многогранников и проч., с правильно расположенными иглами. Радиолярии живут в океанах в толще воды и, отмирая, образуют радиоляриевый ил. В ископаемом состоянии известны с докембрия в составе морских отложений. Имеют большое значение в определении относительного возраста горных пород. – Примеч. ред.

134.

 Memories, Dreams, Reflections, p. 85.

135.

 Anabasis (др.-греч.) – восхождение (на гору), вознесение (на небо), дорога вверх, подъем; всадник, конница; движение вглубь страны (от ana – вниз и bаinо – ходить, идти). Анабасисом также называется жанр литературных произведений, повествующих о походах великих полководцев (см. в тексте ниже). – Примеч. ред.

136.

 Сен-Жон Перс (1887-1975) – литературный псевдоним французского поэта и дипломата Алексиса Леже (или Сен-Леже), лауреата Нобелевской премии по литературе 1960 г. – Примеч. пер.

137.

 Anabasis, р. 37. Перевод Дж. Холлиса и В. Мершавки.

138.

 Милан Кундера (род. 1929) – современный французский писатель-прозаик. Родился в Чехословакии, в Брно, с 1975 года работает во Франции, в 1979 году лишен гражданства Чехословакии за книгу «Книга смеха и забвения», с 1981 года – французский гражданин. – Примеч. ред.

139.

 Identity, p. 59.

140.

 Meditations, vol. V, p. 77. (Размышления. Кн. 4: 41. Пер. А.К. Гаврилова.).

141.

 "Lapjs Lazuli", in M.L. Rosenthal, ed., Selected Poems, p. 160. («Ляпис-лазурит» У.Б. Йейтса. Перевод Я. Пробштейна.).

142.

 Карл Деннис (род. 1939) – американский поэт и педагог; за сборник Practical God в 2002 году получил Пулитцеровскую премию. – Примеч. пер.

143.

 Concluding Unscientific Postscript, p. 142.

144.

 Пауль Йоханнес Тиллих (1886-1965) – немецко-американский протестантский теолог и философ, представитель диалектической теологии. В отличие от Карла Барта и др., стремился к созданию универсальной «теологии культуры». – Примеч. пер.

145.

 The Courage To Be, p. 86.

146.

 Joie de vivre (фр.) – радости жизни. – Примеч. пер.

147.

 "The Four Ages of Man", in Rosenthal, ed., Selected Poems, p. 157.

148.

 "Carrion Comfort", in The Norton Anthology of Poetry, p. 858.

149.

 "A Simple Heart" in Three Tales.

150.

 См. Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison.

151.

 См. примеч. 23 на с. 30.

152.

 "Commentary on The Secret of the Golden Flower', Alchemical Studies, CW 13, par. 54.

153.

 DSM-IV (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders, Fourth Edition) – Справочник по диагностике и статистике психических расстройств, четвертое издание, принятое в 2000 г. Разрабатывается и публикуется Американской психиатрической ассоциацией (АРА). – Примеч. пер.

154.

 Исход 20: 3.

155.

 Символ, застывая, превращается в знак, в понятие, в некоторую застывшую форму. Когда бог превращается в знак, он становится культурным имаго, или иконой, и тогда утрачивает свою жизненную силу или божественность и становится всего лишь понятием для нашего ограниченного разума.

156.

 Commentary on The Secret of the Golden Flower', Alchemical Studies, CW 13, par. 55.

157.

 Entheos (др.-греч.) – (бого)вдохновенный, воодушевленный. Enthousias-mos, enthousiasis – (божественное) вдохновение, воодушевление, восторг, исступление (ср. рус. энтузиазм) – является производным от entheos. – Примеч. ред.

158.

 Медея была дочерью колхидского царя Ээта и океаниды Идии, внучкой бога Гелиоса, племянницей Цирцеи, волшебницей, а также жрицей (или даже дочерью) Гекаты. Медея собственноручно убила своих сыновей от Ясона (Мермера и Ферета) и скрылась на посланной ее дедом Гелиосом (или Гекатой) крылатой колеснице, запряженной драконами. – Примеч. пер.

159.

 Антигона – персонаж древнегреческой мифологии, старшая дочь фиванского царя Эдипа и Иокасты, оказавшейся неведомо для него его родной матерью. Антигона была сестрой Этеокла, Полиника и Исмены. Она сопровождала отца в его добровольном изгнании в Колон, город Аттики, а после его смерти вернулась в Фивы. Антигона представляет собой идеал любви к родителям и благородного самоотвержения при исполнении своего долга по отношению к брату. Это самоотвержение и привело ее к трагической смерти. – Примеч. пер.

160.

 Джинетт Пари – профессор мифологии в Университете Пасифик в Карпинтерии, штат Калифорния. – Примеч. пер.

161.

 Pagan Meditations, p. 101.

162.

 Под «ужасным консенсусом» я имею в виду сочетание черно-белой системы ценностей ее фундаменталистской сверхконсервативной основы, которая очень часто управляется бессознательным страхом, и биохимических процессов, которые вызвали психические нарушения. Такое сочетание или консенсус не оставляет никакой основы для появления рационального мышления.

163.

 Vereinigung (нем.) – соединение, союз. – Примеч. ред.

164.

 Schrecklich (нем.) – ужасный, отвратительный, неприятный. – Примеч. ред.

165.

 Цит. по: Calasso, Literature and the Gods, p. 5.

166.

 Роберто Калассо (род. 1941) – итальянский писатель и публицист. - Примеч. пер.

167.

 Новалис (псевдоним, настоящее имя – Фридрих фон Гарденберг; 1772-1801) – немецкий писатель, один из самых крупных представителей немецкогоромантизма. – Примеч. пер.

168.

 цит по: Calasso, Literature and the Gods, p. 5, p. 85.

169.

 Ibid., p. 184.

170.

 Carl Dennis, "A Chance for the Soul", in Practical Gods, p. 31.

171.

 Уильям А. («Билли») Коллинз (род. 1941) - современный.

172.

 Перевод Дж. Холлиса и В. Мершавки.

173.

 См. McGuire and Hall, eds., С. G.Jung Speaking, p. 428.

174.

 Letters, vol. 2, p. 522 и далее.

175.

 Ibid., p. 523.

176.

 Mysterium tremendum (лат.) – мистерия, таинство, внушающее ужас и трепет. – Примеч. ред.

177.

 По существу, это обещание скорее продлить эту жизнь, чем ее сократить и начать новую.

178.

 Речь идет о раннем религиозном воспитании, при котором человек воспитывается в добре, а зло либо отрицается, либо проецируется на других людей. Молочными я называю теологии, которые либо игнорируют темные силы души, либо романтизируют их.

179.

 Студенты колледжа выбирают область обучения, которая их больше всего интересует, ибо вместе с тем она представляет собой область, где существуют эти патологии. После бизнеса, который тоже патологичен, студенты выбирают социальные науки.

180.

 Aqua vitae (лат.) – «вода жизни»; врач и алхимик Арнольд из Виллано-вы (ок. 240-1311) так назвал продукт перегонки виноградного вина – винный спирт – из-за свойств этой субстанции поднимать настроение и сообщать жизненную энергию. – Примеч. ред.

181.

 Spiritus vini (лат.) – «дух вина», другое алхимическое название винного, или этилового, спирта, от spiritus и происходит слово «спирт». – Примеч. ред.

182.

 Нами движут тоска и стремление к соединению с Другим. Наш духовный голод вызван тоской по «дому», по «любимому», по «Богу», и этот духовный голод оказывает очень сильное воздействие на наше психологическое состояние. В таком случае нечего удивляться тому, что многие люди страдают расстройствами, связанными с приемом пищи, ибо мы испытываем духовный голод или, наоборот, стремимся контролировать наше постепенное отчуждение от основ нашего бытия. Кроме того, мы наблюдаем и распространение диссоциативных расстройств личности, ибо кто же может выдержать невыносимую реальность, пребывание там, где нарушается целостность человеческой души? Кто не хочет оказаться в юдоли, где его душа будет защищена? Даже в случае самых сильных диссоциативных расстройств, таких как амнезии, фуги или диссоциативные расстройства идентичности, мы замечаем, как разделяется Самость, и она делает это автономно, чтобы сохранить себя.

183.

 фуга - состояние помраченного сознания, когда человек, отрешенный.

184.

 Прозак – антидепрессант, блокирует обратный захват серотонина нейронами головного мозга; серентил, рисперидон – нейролептики, антипсихотические лекарственные препараты. – Примеч. пер.

185.

 Аномия – состояние общества, характеризующееся разложением, дезинтеграцией и распадом системы ценностей и норм, падением нравов в обществе; также аномия – это психологическое состояние личности, характеризующееся чувством потери ориентации в жизни. – Примеч. пер.

186.

 Стефен Данн (род. 1939) – американский поэт, автор 14 поэтических сборников, лауреат Пулитцеровской премии в области поэзии. – Примеч. пер.

187.

 Перевод Дж. Холлиса и В. Мершавки.

188.

 Фрактал – математический объект с дробной размерностью, обладает свойством рекурсивности: каждая ее часть является уменьшенной копией целого. – Примеч. пер.

189.

 Зачастую в результате такого переплетения происходит образование системы ценностей и жизненных целей – как переплетаются нити, составляющие ткань.

190.

 Невидимый мир всегда проникает в видимый мир и становится воплощенным, то есть принимает конкретную материальную форму. Бессознательное и духовная сфера всегда оказываются воплощенными в какой-то конкретной форме.

191.

 Людвиг Витгенштейн (1889-1951) – австро-английский философ, один из основателей аналитической философии и самых ярких мыслителей XX века. Человек насколько выдающийся, настолько и сложный, он был по-детски наивен и легкомыслен, когда речь шла о его собственной жизни, и оскорбительно груб, когда дело касалось философии – он всегда хотел добиться полной ясности, полной, настолько полной, что окружающие с трудом его понимали. – Примеч. ред.

192.

 Холлис Дж. Жизнь как странствие: Вопросы и вопросы. М.: Независимая фирма «Класс», 2009. – Примеч. пер.

193.

 Джеймс Эджи (1909-1955) – американский журналист, поэт, писатель, сценарист. О нем и его вопросе можно прочитать в книгах Джеймса Холлиса «Под тенью Сатурна» (М.: Когито-Центр, 2009) и «Жизнь как странствие: Вопросы и вопросы» (М.: Независимая фирма «Класс», 2009). – Примеч. пер.

194.

 Более подробное обсуждение паттерна наших отношений с другими можно найти в книге: Hollis, The Eden Project: In Search of the Magical Other. (Рус. перевод: Холлис Дж. Грезы об Эдеме: В поисках доброго волшебника. М.: Когито-Центр, 2009.).

195.

 Томас Клейтон Вулф (1900-1938) – американский писатель, представитель так называемого «потерянного поколения». – Примеч. пер.

196.

 Ключевые ценности, с которыми мы связаны и в плену которых мы находимся, часто вступают в конфликт с их «посланиями», и этот конфликт является самым ранним и самым травматическим. Мы его переживаем, но не осознаем. То есть мы воспринимаем эти ценности на феноменологическом, иррациональном, примитивном, базовом, архаическом уровне.

197.

 Selected Short Stories, p. 18. (Рус. перевод: Кафка Ф. Приговор // Кафка Ф. Избранное. М.: Политиздат, 1991. С. 291.).

198.

 Видкунг Квислинг был предателем Норвегии и своего народа, перейдя на сторону фашистов. В данном случае речь идет о том, что у каждого из нас есть свой внутренний «квислинг», предающий нас и окружающих нас людей.

199.

 Selected Short Stories, p. 19 и далее. (Кафка. Избранное. С. 292.).

200.

 Ibid., p. 188 и далее. (Там же, с. 385.).

201.

 Исследование воздействия на Кафку материнского комплекса можно найти в книге: Daryl Sharp, The Secret Raven: Conflict and Transformation in the Life of Franz Kafka.

202.

Чтобы лучше понимать, о чем пишет автор, приводим выдержки из этого стихотворения в переводе В. Бетаки (http://stroki.net/content/view/4119/22):

Папа, надо было тебя убить.

Ты умер раньше, чем я успела, -

Каменный мешок богом набит,

Призрачная статуя, палец серый -

Огромный как тюлень из Фриско,

А голова – в Атлантике капризной.

Телефон черный со стены сорван:

Ничьи голоса теперь никогда.

Не вползут… В одном я двоих убью:

Вампира, посмевшего воображать,

Что он – это ты. Пил он кровь мою,

И не год и не пять -

Целых семь лет я жила на краю,

Семь лет, если хочешь знать – на краю,

Папа, можешь спокойно лежать:

В твое черное сердце я кол вобью!

Никто в деревне тебя не любил,

Вот пляшут и топчут могилу твою,

Все знали, что ты вурдалаком был!

Папа, папа, выродок-

Кончено… – Примеч. пер.

203.

 В оригинале – bugdom. Я сконструировал это слово по такому же принципу: king – kingdom (король – королевство). Соответственно bug (насекомое, букашка) – bugdom («букашество», «насекомость»). – Примеч. пер.

204.

 Это несколько ироничное замечание о смерти отца связано с гневом Сильвии Плат в отношении него: «позволив себе умереть», он тем самым совершенно не подумал о ней и бросил ее.

205.

 Cri du coeur (фр.) – крик души. – Примеч. пер.

206.

 "preface to Second Edition of Lyrical Ballads (1800)", in William Wordsworth: The Major Works, p. 8.

207.

 В те времена профессия судьи или адвоката была достаточно редкой на «Диком Западе», поэтому Линкольну приходилось выезжать в разные места штата, где проходили судебные заседания.

208.

 Нью-Салем – это небольшая бедная деревенька, в которой жил Линкольн перед тем, как он переехал в Спрингфилд, столицу штата Иллинойс.

209.

 Michael Burlingame, The Inner World of Abraham Lincoln, p. 268.

210.

 Plus да change, plus c'est la mёmе chose (фр.) – чем больше изменений, тем больше постоянства.- Примеч. пер.

211.

 Федерико Гарсиа Лорка (1898-1936) – испанский поэт и драматург, известный также как музыкант и художник-график. Центральная фигура «поколения 27-го года», один из самых ярких и значительных деятелей испанской культуры XX века. Убит в начале Гражданской войны в Испании. – Примеч. пер.

212.

 Дэвид Герберт Лоуренс (1885-1930) - английский писатель, один из самых известных писателей начала XX столетия. Знаменитый благодаря своим психологическим романам, он также писал эссе, стихи, пьесы, записки о своих путешествиях и рассказы. - Примеч. пер.

213.

 В оригинале: / am thought. – Примеч. пер.

214.

 Жан Николя Артюр Рембо (1854-1891) – французский поэт, один из основоположников символизма. – Примеч. пер.

215.

 Теренс Дэвид Джон Пратчетт (род. 1948) – популярный английский писатель. Больше известен как Терри Пратчетт. Наибольшей популярностью пользуется его цикл сатирического фэнтези о Плоском мире. – Примеч. пер.

216.

 Генрик Ибсен (1828-1906) – норвежский драматург. – Примеч. пер.

217.

 240 футов приблизительно равно 73 м. – Примеч. ред.

218.

 Metamorphoses, p. 198. (Рус. перевод: Овидий. Метаморфозы / Пер. с лат. СВ. Шервинского. М.: Художественная литература, 1977. Кн. 8: 725.).

219.

 "A Postmodern Guide", in Different Hours, p. 120f. Перевод Дж. Холлиса и В. Мершавки.

220.

 Вольфганг Артур Рейнгольд Кёппен (1906-1996) – один из самых известных немецких писателей послевоенного периода. – Примеч. пер.

221.

 Death in Rome, p. 164 и далее. (Рус. перевод: Кёппен В. Смерть в Риме // Вольфганг Кёппен. Избранное / Пер. с нем. В. Девекина, В. Станевич. М.: Прогресс, 1980.).

222.

 Ibid., p. 166.

223.

 Томас Стернз Элиот (1888-1965) - американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. - Примеч. пер.

224.

 "The Hollow Men", in The Complete Poems and Plays: 1909-1950, p. 56. (Рус. перевод: Элиот Т.С. Полые люди. СПб.: Кристалл, 2000.).

225.

 Роберт Музиль (1880-1942) – австрийский писатель, драматург и эссеист. – Примеч. пер.

226.

 The Man Without Qualities, p. 70. (Рус. перевод: Музиль Р. Человек без свойств / Пер. с нем. С. Апта. М.: Ладомир, 1994.).

227.

 Eigenschaften (нем.) – свойства, характеристики. – Примеч. ред.

228.

 Поццо, Лаки и Годот – персонажи самой известной и самой спорной драмы Сэмюэля Беккета "Waiting for Godot" («Ожидание Годота»), в которой ждут Годота, который никогда не приходит. – Примеч. пер.

229.

 Ханна Арендт (1906-1975) – известный немецко-американский философ и историк. – Примеч. пер.

230.

 "Eternal Life", lines 8-12, in Practical Gods. Перевод Дж. Холлиса и В. Мершавки.

231.

 Амос Оз (род. 1939, настоящее имя Амос Клоснер) – израильский писатель и журналист. Он также является профессором литературы в Негевском университете им. Бен-Гуриона в Беэр-Шеве.- Примеч. пер.

232.

 "Little Boy Don't Believe", in The Same Sea, p. 140. Стихотворение Амоса Оза глубоко метафорично. Его суть заключается в том, что многое в жизни застывает и остается неизменным. Даже изменчивое море только изменило цвет: из ярко-синего стало серым. Мальчик вырастет, во что-то веря или не нет, по существу это не имеет никакого значения.

233.

 «…Царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его», Евангелие от Фомы: 117. – Примеч. пер.

234.

 Meditations, р. 186. (Размышления. Кн. 12: 28. Пер. А.К. Гаврилова.).

235.

 Ричард Тарнас (род. 1950) – культуролог и профессор философии и психологии Калифорнийского Института интегральных исследований в Сан-Франциско. – Примеч. пер.

236.

 Prometheus the Awakener, p. 4.

237.

 Ibid.

238.

 Уильям Блейк (1757-1827) – англииский поэт, художник, мистик и визионер. – Примеч. пер.

239.

 Под культовой практикой подразумевается внешние факторы и характеристики, отличающие одну референтную группу населения (национальную, этническую, религиозную) от другой, например: система правосудия, этика, особенности повседневной жизни, религиозные обычаи и т.д.

240.

 Raison d'etre (фр.) - разумное основание, смысл бытия. - Примеч. пер.

241.

 «И создал Господь человека (в оригинале – «Адам») из праха земного «адама»), и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою земною» (Быт. 2: 7). «И нарек Адам имя жене своей: Ева (в оригинале – «Хавва»), ибо она стала матерью всех живущих» (Быт. 3: 20). Древнееврейское «Хавва» (ср. «хай» – жизнь, «хайим» – живой) означает буквально «дающая жизнь». Об имени Адам см. также примеч. 42 на с. 40. – Примеч. ред.

242.

 Рпеита (др.-греч.) – ветер, дух, жизнь, испарение, дыхание. – Примеч. пер.

243.

 Поль Элюар (1895-1952) – французский поэт, один из основателей дадаизма, потом сюрреализма. – Примеч. пер.

244.

 Thou Art That: Transforming Religious Metaphor, p. 118.

245.

 "Augures of Innocence", in The Poetry and Prose of William Blake, p. 481. («Прорицания невинного» У. Блейка. Перевод С.Я. Маршака.).

246.

 Гора Сион (в переводе с древнееврейского «цион» – блестящий, солнечный) – юго-западный холм в Иерусалиме, на котором в библейские времена стояла городская крепость. Со времен царя Давида Сион стал символом Иерусалима и всего Израиля. Образ Сиона издавна вдохновлял поэтов и пророков. Сион представлялся Царством Божьим, местом жительства Бога на небесах, откуда придет спасение Израилю и явится Бог во всей Своей славе. – Примеч. пер.

247.

 Commentary on The Secret of the Golden Flower', Alchemical Studies, CW 13.

248.

 Иначе говоря, при превращении божественного переживания в понятие, однозначно понимаемое Эго, тревога исчезает, и при этом человек чувствует себя более комфортно и безопасно, находясь дома, «на Сионе», испытывая всю полноту Божественного переживания и находясь в амбивалентном состоянии.

249.

 "Paracelsus as a Spiritual Phenomenon", ibid., par. 199.

250.

 Братья Гримм. Сказки. М.: Художественная литература, 1978. С. 102. – Примеч. пер.

251.

 Opus (лат.) – здесь: алхимический процесс. – Примеч. пер.

252.

 Meditations, р. 186. (Размышления. Кн. 12: 28. Пер. А.К. Гаврилова.).

253.

 Потоки энергии, пронизывающие наше тело, нашу биографию и все наши истории, являются свидетельством присутствия богов (то есть, полей архетипической энергии).

254.

 Стефан Малларме (1842-1898) – французский поэт, примыкавший сначала к парнасцам (печатался в сб. «Современный Парнас»), а позднее стал одним из вождей символистов. – Примеч. пер.

255.

 цит по: Calasso: Literature and the Gods, p. 111. Основной смысл этого высказывания Малларме заключается в следующем: мы – всего лишь плоть, но эта плоть создала бога и душу, а потому заслуживает всяческого уважения. Мы – всего лишь материя, но мы – сознающая материя, и мы создаем смысловые структуры и бросаем их Великому Ничто. Наши смыслы и ценности являются «ложными», однако они совершенно замечательны, ибо они дают нам возможность жить осмысленной жизнью.

256.

 Memories, р. 199.

257.

 The Notebook of Malte Laurids Brigge, p. 14 и далее. (Рус. перевод: Райнер Мария Рильке. Записки Мальте Лауридса Бригге. СПб.: Азбука-классика, 2000.

258.

 Memories, p. 199.

259.

 Memories, p. 340.

260.

 Different Hours, p. 27.

261.

 Dunn, "Zero Hour", in ibid., p. 43.

262.

 "My Number", in Billy Collins, Sailing Alone Around the Room, p. 15.

263.

 "The Dead", in ibid., p. 33.

264.

 "A Chance for the Soul", in Dennis, Practical Gods, p. 30.

265.

 "А Рriеst of Hermes", in ibid., p. 1. Перевод Дж. Холлиса и В. Мершавки. Здесь «Он» – неоднозначная фигура, возможно, Бог. Но это проводник в Потусторонний мир, как, например, Вергилий в «Аду» Данте.