Криминальная история христианства.

О КНИГЕ.

Посвящается особо моему другу Альфреду Шварцу и всем, чью беззаветную помощь я с благодарностью познал после постоянной поддержки родителей.

Вильгельму Адлеру, Проф. д-ру Жансу Адлеру,

Лоре Альберт, Клаусу Антесу,

Эльзе Арнольд, Йозефу Беккеру,

Д-ру Вольфгану Бойтину, Д-ру Отто Биккелю,

Д-ру Дитеру Бирнбахеру, Д-ру Элеоноре Коттье-Бирнбахер,

Курту Бирру, Д-ру Отмару Айнвагу,

Д-ру Карлу Финке, Францу Фишеру,

Кларе Фишер — Фогель, Хенри Гельхаузену,

Д-ру Хельмуту Хойслеру, Проф. д-ру, Норберту Хойстеру,

Проф. д-ру Вальтеру Хофманну,

Д-ру Стефану Кагеру и фрау Лене,

Хансу Кальвераму, Карлу Камински и жене,

Д-ру Хедвигу Катценбергеру, Д-ру Клаусу Катценбергеру,

Хильде и Лотару Кайзер, Проф. д-ру Кристофу Кельманну,

Д-ру Хартмуту Климту, Д-ру Густаву Зеехуберу,

Д-ру Михаэлю Шталь-Баумайстеру,

Проф. д-ру, Вольфгангу Штегмюллеру,

Альмут и Вальтеру Штумпф,

Д-ру Фрицу Кельбе, Д-ру Верндту Умлауфу,

Хельмуту Вайланду, Клаусу Вессели,

Рихарду Вильду, Лотару Виллиусу,

Хансу Коху, Хансу Крейлю,

Ине и Эрнсту Кройдер,

Эдуарду Кюстерсу, Роберту Мехлеру,

Юргену Макку, Фолькеру Макку,

Д-ру Йоргу Магеру, Проф. д-ру X.М.,

Нелли Мойа, Фрицу Мозеру,

Регине Паулюс, Хильдегунде Реле,

М. Ренарду, Херману Руделю,

Д-ру К. Рюгхаймеру и фрау Иоганне,

Хейнцу Руппелю и фрау Ренате,

Марте Сахсе, Хедвигу и Вилли Шааф,

Фридриху Шайбе, Эльзе и Сеппу Шмидт,

Д-ру Вернеру Шмитцу, Норберту Шнайдеру,

Артуру Уэккеру, Д-ру Элизабет Вольфхайм,

Проф. Д-ру Хансу Вольфхайму,

Францу Цитцшпергеру, Д-ру Людвигу Цоллитшу.

ВВЕДЕНИЕ КО ВСЕЙ РАБОТЕ.

Круг тем, метод, проблема объективности и проблематика всей историографии.

«Кто пишет мировую историю не как криминальную историю — ее сообщник» КД.

«Я осуждаю христианство, я выдвигаю против христианской церкви страшнейшее из всех обвинений, какие только когда-нибудь бывали в устах обвинителя. По-моему, это есть высшее из всех мыслимых извращений из всякой истины она сделала ложь, из всего честного — душевную низость. Я называю христианство единым великим проклятием, единой великой порчей, единым великим инстинктом мести, для которого никакое средство не будет достаточно ядовито, коварно, низко, достаточно мало, — я называю его единым бессмертным, позорным пятном человечества» Фридрих Ницше.

«Во имя господа сжигать, убивать, предавать анафеме — все во имя господа» Георг Кристоф Лихтенберг.

«Войны для историков — как священная, сокрушающая, целительная или неотвратимая гроза, из сферы сверхъестественного они трансформируются в само собой разумеющийся и ясный ход мира. Я ненавижу почтение историков перед чем-то только потому, что оно свершилось, их фальшивые, пагубные мерки, их бессилие, которое перед любой формой силы падает ниц» Элиас Канетти.

Вначале я скажу, чего читатель не должен ожидать.

Как и во всей моей критике христианства, здесь отсутствует многое, что хотя тоже принадлежит его истории, но не к истории преступлений христианства, которая обозначена заголовком. То, что тоже к ней принадлежит, заполняет миллионы сочинений в библиотеках, архивах, книжных лавках, на чердаках пасторских домов, и каждый может их там читать, насколько хватит его жизни, его терпения, его веры.

Нет, меня не прельщает говорить и нечто о человечестве как о «горючей массе» для Христа (Дирингер) или о «теплотворной способности» католицизма (фон Балтазар) — кроме фактов инквизиции. Столь же мало меня влечет славить добросердечие, которое «царило в католических странах до недавнего времени», или «откровение правды с величайшей веселостью характера», даже если католик Рост расположен причислять их к «сущности католицизма».

Я не могу также решиться отмечать «грегорианский хорал», «ландшафты с крестным ходом» или «деревенские церкви в готическом стиле», которые так любил Вальтер Диркс Еще меньше меня манит к тому, чтобы отдавать почести annus ecclesiasticus[1] — например, «Белому Воскресенью», несмотря на наполеоновское изречение, естественно высказанное незадолго перед смертью «Самым прекрасным и счастливым моим днем был день Святого причастия» (с Imprimatur[2]). Или же я должен рассказывать, что четвертый собор в Толедо (633) запретил пение «Аллилуйя» не только в Неделю плача, но и на время поста? Что он постановил, чтобы троичное славословие в конце псалма завершалось словами «Gloria et honor patri»,[3] а не просто «Gloria patri».[4].

И о gloria et honor ecclesiae[5] будет сказано мало ничего, кроме предполагаемых или, как исключение, действительно позитивных последствиях христианства. Я не отвечаю на вопрос в каких отношениях хорошо христианство? — заглавие у книги уже есть Существуют тысячи, сотни тысяч людей, которые эту религию защищают, славят, есть книги, в которых чванятся — при всех «пятнах», «промахах», «слабостях», при всем «человеческом несовершенстве», — ах, столь почтенным, доблестным прошлым, «исполненным света шествием церкви сквозь времена» (Андерсен), этой церкви, какова она здесь, в нижеследующих цитатах и сверх того, и которая есть «единственная», воплотившая Христа и «святая», так как «ее сущность — святость, ее цель — приобщение к святости» (бенедиктианец фон Рудольф), в то же время все остальные, прежде всего «еретики», — всегда пребывают в неправедности, безнравственны, преступны, тотально продажны, гибнут, уже погибли, или же те, за которыми «прогрессивные», однако все еще с прибылью распределяющие свет и тени церковные историки признают определенные заслуги и которые только-только приобщились к содействию вечному искупительному процессу и прогрессу.

Само собой разумеется, что при этом все достойное сожаления (религиозная борьба, преследования, чума, война, голод) богоугодно, часто непостижимо, конечно, но правомерно, опять же исполнено смысла и целительной силы, хотя и возможной расплаты тоже «Месть за то, что католическая церковь, папство борется, вместо того чтобы стать признанными как ведущий принцип» (Рост).

Разве не необходимо при гигантском перевесе все оглупляющего, вводящего в заблуждение, лживого прославления показать, прочитать нечто противоположное? Что в особенности говорит в пользу этого? Не является ли отрицательная история христианства как раз тем искомым, после которого все прокричат или должны прокричать слова похвалы? По крайней мере, всякий, кто хочет видеть и худую сторону, истинную сторону вещей?

Принцип «audiatur et altera pars»[6] вряд ли требуется обвинению. Тем не менее апологеты появляются часто — согласен, большей частью коротко, саркастично, как вообще я здесь, в сотнях дискуссий, столь часто, сколь это возможно, настойчиво рекомендую их учение, вовсе не достойное рекомендации в предположении, что его сравнят, по крайней мере, с некоторыми основательными напечатанными возражениями.

Читателя ожидает «Криминальная история христианства», а не просто история церкви (Различение церкви и христианства относительно молодо, в общем, известно лишь со времен Просвещения и обычно связывается с девальвацией церкви как устаревшей посредницы в вере). Конечно, данная попытка во многом — церковная история, представление организационных форм церковности, отцов церкви, чисто церковных властных амбиций и насильственных действий, чисто церковной эксплуатации, чисто церковного обмана, чисто церковного надувательства.

Конечно, так называемые большие христианские церкви будут рассмотрены обстоятельно, особенно папство, «искуснейшее из всех построек», которую Шиллер видел «достижимой лишь благодаря беспрерывному отрицанию правды», которую Гете обзывал «Вавилоном», «матерью столь великого обмана и заблуждения». Однако будут подробно рассмотрены и внецерковные формы христианства, ересиархи наряду с ересиологами, секты, сепаратистские объединения и все это не только применительно к универсальным представлениям о криминальном, человеческом, но также к центральным этическим мыслям синоптиков евангелистов, к христианскому самопознанию как религии Евангелия, любви, мира, как «истории искупителного подвига Христа» в том числе. Последнее понячие появилось, правда, лишь в XIX веке, в XX подверглось нападкам евангелических теологов Барта и Бультманна, но в то же время охотно употребляется самими протестантами, понятие, которое объемлет временное пространство от «сотворения» мира (или первого «пришествия Христа») до «Страшного суда» — «все случившееся от блага (или зла)» Дарлапп.

Соотнесено будет христианство и с попранными поздней церковью обязательствами, такими, как запрет военной службы сначала для всех христиан, потом для духовенства, запрет симонии, процентов, ростовщичества и многих других вещей «Христианство это Евангелие радости, — писал св. Франц из Салеса, — и если оно не приносит радости, это не христианство». А для папы Льва XIII «даже сверхъестественный принцип церкви в том откроется, что увидят, что благодаря ей случается и делается».

Как известно, сохраняется кричащее противоречие между жизнью Христа и его учением, противоречие, которое издавна пытаются притупить, приуменьшить ссылками на извечный антагонизм идеала и действительности — напрасно пытаются. Никто, однако, не проклял христианство, раз оно не реализует свои идеалы ни целиком, ни наполовину, ни еще меньше. Однако оно понимает, как я сказал в 1969 г в речи, которая довела меня до судьи, «понятие человеческого и даже слишком человеческого несколько широко, если от столетия к столетию, от тысячелетия к тысячелетию реализуют прямо противоположное, короче, если всей своей историей оно засвидетельствовано только как высшее проявление и реальное воплощение, как абсолютная вершина всемирно-исторической преступности».

Об этом, таким образом, идет речь. Не достигнут идеал не только частично, в определенной степени, нет, его, так сказать, бьют в лицо постоянно, и одновременно со всей претенциозностью разыгрывают роль защитника святых идеалов, даже высшей моральной инстанции мира. В признании такого лицемерия, выражения не «человеческой слабости», а не имеющей равной духовной низости и исток этой криминальной истории Бог идет в башмаках дьявола (см. Послесловие).

При этом моя работа не только криминальная история, но также, как говорит заголовок, история христианства, история христианских династий, христианских князей, христианских войн и мерзостей, история по ту сторону всех организационных и конфессиальных границ, история многих форм действия и поведения христианского мира, включая последствия секуляризации, которые развились, отделившись от исходного пункта, внутри культуры, хозяйства, политики, во всей толще общественной жизни. Однако сами христианские историки едины в том, что их дисциплина охватывает «возможно широкий радиус христианского проявления жизни» (К Борнкамм), интегрирует все «только мыслимые измерения исторической действительности» (Эбелинг), даже «со всеми изменениями содержательного, объективного характера» (Рендторф).

Историография делает различие, правда, между мирской историей (употребляемое теологами как историками понятие противоположность Спасению, святому) и церковной историей — в качестве самостоятельной дисциплины, как известно, лишь с XVI столетия. Однако сколько бы обе — не случайно — ни писали раздельно, фактически церковная история не больше как составная часть общей истории, как «священная история» она охотно прячется, в отличие от общей, за «божественные святые дела», «совокупностью божественной милости и человеческого греха» (Блезер), за провиденциальной, метафизической глубокомысленностью — мистицизмом.

Католические теологи добиваются при этом часто удивительных открытий Для Ханса Урса фон Балтазара, к примеру, недавнего иезуита, признанного своим братом по ордену Карлом Ранером в качестве значительнейшего католического теолога, внутренний процесс истории есть «излияние» «семени Господнего в лоно мира Размножение и зачатие же совершаются в состоянии исключительного самоотречения и безоглядности Церковь и душа, которые восприемлют названия слов и чувств, могут воспринять их лишь в женской открытости и готовности (согласии), которая не сопротивляется, не сжимается судорожно, не испытывает никаких мужских встречных усилий, напротив, отдается в темноте».

В действительности это столь мистически — и здесь столь неуклюже — затуманенная, якобы историко-критически определяемая, фактически при отказе от познания сочиненная «священная история» вообще непосредственно примыкает к истории, более того, является одной из ее ординарных, дурных сфер. Хотя царство Христа должно быть не от мира сего, хотя, в отличие от марксистских исторических воззрений — историю расхваливают, славят как духовное начало, «трансцендентную энтелехию», «как продолжение миссии Богочеловека» (Един), как раз католики подчеркивают таинственный характер «истинной» истории, «мистику истории» (де Сенарклен), полагают «потусторонний мир всякого прогресса» уже осуществленным в Христе (Даньелу), хотя у его представителей и в их проповедях речь всегда идет о том, что необходимо сделать. В действительности же, в особенности папство и епископы не боялись буквально ничего, чтобы подчинить себе, сделать послушными власть имущих, чтобы с ними конкурировать, вести за ними слежку, надувать их, властвовать над ними. На самом деле они так шли в этом мире, словно они не хотели отходить в вечность.

Это дерзко началось в IV столетии с императора Константина, которому не случайно посвящена самая большая статья тома, и проходит через теократический средневековый Запад до сегодняшнего времени Империи Хлодвига, Карла, Олафа, Альфреда и других, в первую очередь средневековые немецкие империи могли установиться лишь на христианском фундаменте Многие владыки мотивировали — по убеждению или для видимости — свою политику ссылками на свою веру, как вообще средневековый христианский мир почти все соотносил с Богом и Христом. Однако еще в XVI столетии церковная история влиятельнее всеобщей истории, и нельзя не признать всестороннего влияния до сего времени церкви на государство и наоборот, в каком объеме, с какой интенсивностью, каким образом — осветить именно это в рамках темы, через призму разных эпох, мой главный замысел.

Вся история христианства была в своих примечательных чертах историей войны, одной-единственной войны вовне и вовнутрь, наступательной войны, гражданской войны, подавлением собственных подданных и верующих. То, что при этом — при ограбленных, разоренных — делали подачки (чтобы приглушить народную ярость), или оплачивали художников (чтобы увековечить самих себя и свою историю), или строили дороги (чтобы на них потом вести войну, обделывать дела), все это здесь неинтересно.

Напротив, интересна вовлеченность высокого клира, особенно папства, в политику, масштабы и важность его влияния на властителей, правительство, законодательство история паразитического стремления наверх с последующим освобождением от зависимости, сначала от восточно-римской, затем западно-римской императорской власти с целью, благодаря религиозным лозунгам, приобрести мировую власть. Многие историки считали неоспоримым, что преуспевание церкви было как следствием, так и причиной падения римского государства Посланию «Мое царствие не от мира сего» пришло на смену учение о двоичности власти (после чего auctoritas sacrata pontificum[7] и regalis potestas[8] — дополняли друг друга), потом даже император, король объявлялись лишь исполнительным органом церкви одна из сформулированных Бонифацием VIII в булле «Unam Sanctam» претензий, от которой официально дистанцировался лишь Лев XIII (умер в 1903 г), что, впрочем, ничего не значило Западный христианский мир, во всяком случае, «был существенным творением католической церкви», «под папской властью предельно организованная церковь — главный институт средневекового порядка» (Тойнби).

В этой связи войны велись под давлением, с участием и под командой церкви уничтожение целых народов, вандалов, готов, на Востоке последовательное вырезание славян — для христианских хронистов каролингцы или оттонцы лишь находящиеся в языческой тьме преступники, которых надо любыми средствами (предательством, обманом, жестокостью) обратить к истине. В позднее Средневековье всякое вероучение ориентировано прежде всего на спор и борьбу за Христа, это миссия меча, «Священная война», «новая религия», гарантия для всего Доброго, Великого, Вечного Христос, воспетый уже в ранних средневековых гимнах как борец, становится теперь вообще предводителем воинства, королем, победителем. Кто борется за него, за Иерусалим, его «наследную страну», «святую страну», с тем рядом сражаются ангелы, святые, он вынесет любое бедствие, отчаяние, голод, нужду, смерть. Если он падет в сражении, его ожидает награда, тысячекратно гарантированная священниками. Он попадет, без очистительного огня, без адских мучений, с поля битвы прямо в рай, прямиком в Христово сердце, обретет «вечное святое блаженство», «сияющую небесную корону», requies aeterna, vita aeterna, salus perpetua.[9] Эти обольщенные — как и миллионы обманутых полевыми священниками в годы мировой войны — мнили себя неуязвимыми, с открытыми глазами и слепые одновременно шагали они на бойню.

Сюда, естественно, относятся крестовые походы, в Средние века — чисто римско-католические войны, крупнейшее преступление папства, сопровождавшееся при этом проповедью «Даже если бы бой вели одни лишь сироты, маленькие дети, вдовы, мы одержим победу над людьми дьявола» Уже при первом христианском императоре только смерть помешала крестовому походу против персов. Но эти «вооруженные паломники» скоро отправятся в путь едва ли не в большем числе. Эти походы станут образом жизни «на долгий срок», идеей, которая «проходит в бесконечных повторениях через общество, через человечество и различные психические структуры» (Бродель). Так Христос хочет осчастливить весь мир «высокой оценкой», своей «единоспасающей правдой», своим «спасением», которое часто ведет к разновидности «окончательного решения» за полтора тысячелетия до Гитлера «окончательно решить» еврейский вопрос с большим христианско-католическим размахом попытался св. Кирилл Александрийский. Почти всюду, в Европе, Африке, Азии, в Средней и Южной Америке «европейцы» выступают в поход как крестоносцы — «даже если при этом речь идет лишь о хлопке и нефти» (Фридрих Хеер). Даже вьетнамскую войну американские епископы объявили крестовым походом и потребовали во время второго ватиканского собора сбросить атомную бомбу на Вьетнам, чтобы защитить католические школы. Ибо «Даже атомные бомбы могут служить любви к ближнему» (протестант Кюннет, 13 лет спустя после Хиросимы).

Психоз крестовых походов феномен, который и сегодня инфицирует конфликт Запада и Востока — кое-где испытывали и миникрестовые походы примерно в 1971 г в Боливии «Следующим объектом для штурма будет университет», — бахвалился «Антониус», ежемесячный журнал францисканцев в Баварии «Боролись под лозунгом «За Бога, Отечество и честь против коммунизма» Героем дня был командир полка. Кл Целих. Я пришел под своим собственным именем, чтобы искоренить в Боливии коммунизм. Он уложил всех парней, которых достал своим автоматом Целих теперь министр внутренних дел и будет действовать наверняка решительно Можно ожидать, что теперь будет немного лучше, после того как Божья матерь прикончила здесь коммунистов».

Наряду с бесчисленным впутыванием церкви в «мировые» мерзости клерикальная террористическая активность будет включать борьбу с язычеством, инквизицию, еврейские погромы, искоренение ведьм и индейцев et cetera, вплоть до междоусобицы князей церкви, монастырей друг с другом. Сами папы появляются в конце концов в шлемах, латах и с мечом. Они имеют собственные армии, собственный морской флот, своих оружейных мастеров — еще в 1935 г, во время нападения Муссолини на Абиссинию, бурно поддержанного итальянскими прелатами, ватиканская фабрика боеприпасов считалась важнейшим военным по ставщиком. Во времена Оттона государственная церковь была полностью милитаризована, ее военный потенциал был порой в два раза больше, чем у «светских» владык. Во всех странах света кардиналы и епископы командовали целыми армиями, они гибли на полях сражения, становились во главе больших партий, являлись придворными духовниками, государственными мужами, и не было ни одного епископства, в котором бы епископ не вел десятилетиями борьбу, причем с жаждой власти возрастает жестокость, еще в позднем Средневековье было невозможно многое, что практиковалось позднее.

Подробные комментарии относятся к возникновению и умножению церковного имущества (официально, по меньшей мере с Пелагия I, «достояния бедных») через продажу, обмен, проценты, двойные проценты, вымогательство, обман, ограбление, благодаря функциональной трансформации германского культа мертвых и даров мертвым в культ душ, ломке родственных отношений («наследник рождается, а не выбирается»), путем использования наивности, веры в потустороннее, расписывания адских мучений, райского блаженства, из чего не в последнюю очередь образовывались дары князьям, знати, даже, особенно в раннее Средневековье, мелким земельным владельцам, арендаторам pro salute animae.[10] Все в церкви владели огромным количеством земли мужские монастыри, женские монастыри, рыцари орденов, соборы, деревенские церкви Божьи дома повсюду выглядели скорее усадьбой, обслуживались полусвободными работниками, крепостными, рабами. Только одному аббатству Тегернзее принадлежали в лучшие времена 11 860 крестьянских дворов, монастырю св. Жермена де Пре около Парижа почти 430 000 гектаров, аббатству св. Мартена в Туре временами 20 000 батраков. И в то время как члены ордена, не являвшиеся духовными лицами, несвободные крестьяне трудились, в то время как монастыри становились богаче благодаря благотворительным пожертвованиям и полученному наследству, богатство повседневно разлагало монахов «Религия произвела богатство, — гласит средневековая пословица, — однако богатство истощает религию». В то время христианская церковь владела третью Европы. На Востоке ортодоксальной церкви принадлежала до 1917 г треть огромного русского богатства. И еще сегодня церковь Христа — крупнейший частный земельный собственник мира «Где надо искать церковь? Естественно, там, где случается свобода» (теолог Яан Хекендийк).

В средние века помещичьи определенные рабочие установления, а также территориальные захваты требовали от светских и духовных владык подавления большой части населения, разорения pauperes liberi homines[11] и minus роtеntеs[12] посредством завоевательной политики, военной службы, налогов, идеологически — религиозного принуждения, чудовищных судебных штрафов Все это вызывало индивидуальное и общее сопротивление крестьян, чьи клятвенные союзы и мятежи «conjurationes» и «conspirationes»[13] потрясали западную историю, начиная с Карла «Великого» и вплоть до нашего времени.

Особый объект исследования в этой связи искупительное право, brachium saeculare,[14] светские меры против нарушения запретов и предписаний церкви, причем тяжкие наказания (отсечением головы, повешеньем, сожжением, четвертованием, утоплением, сажанием на кол и т. п.) были усилены Из четырнадцати смертных приговоров, объявленных решением Карла после кровавого покорения саксов, десять касались исключительно прегрешений против христианства. Стереотипный «morte moriatur»[15] будет угрожать всему, что захотят искоренить глашатаи Евангелия церковное воровство, сожжение трупов, отказ от крещения, употребление мяса во время «святого четырнадцатидневного поста» et cetera. Согласно старому польскому уголовному праву у каждого, уличенного в употреблении мяса во время поста перед Пасхой, вырывали зубы.

В дальнейшем были установлены церковные наказания за пренебрежение государственными законами. Духовные суды становились все отвратительнее. Есть множество тому свидетельств практика покаяния (похищенную церковную собственность надо было возместить в Средние века в четырехкратном, а по общегерманскому праву в двадцати семикратном размере), церковные и монастырские тюрьмы, характерно именуемые ergastula[16] (ergastula называли также гроб), в которых в одинаковых условиях содержались «грешники», ослушавшиеся, душевнобольные, иногда в подземных помещениях без дверей и окон, но всегда обеспеченных кандалами всех видов, пыточными козлами, наручниками, цепями. Ссылка также влекла за собой семей ную ответственность, при убийстве кардинала мужчины лишались права наследования до третьего колена.

Пытки имели большое будущее Множились телесные наказания, вначале на Востоке отсечение конечностей, выкалывание глаз, отрезание носов, ушей. И особенно полюбили, как чаще всего бывает в клерикальных кругах, чтобы телесная кара стала чувственным наслаждением уже в названии своем (corporis castigato, flagellum, flagelli disciplina, flagellorum poena, percussio, plagae, plagarum virgae, verbera, verberatio, verberum vindicta[17] и т. д.). Наказание побоями, применяемое даже при малейших проступках, существовало главным образом для монахов и монахинь в монастырях, большей частью для детей на каждом шагу, однако также для священников, прежде всего для низших клириков, которых все лупцевали по меньшей мере с пятого по девятнадцатое столетие, при этом епископы и аббаты били розгами, ремнями, бичами. Порой и епископы мучили аббатов, и число ударов сверх максимума по иудейскому праву (от 40, или может быть 39) могло подняться до 72, 100, 200 ударов, однако установление этого числа было предоставлено «усмотрению настоятеля» и ему лишь в порядке исключения разрешалось «доходить до смертного исхода» (католик Кобер со ссылкой на правящего магистра, стр.13). Возможно, не вся верхушка заходила так далеко и, вероятно, не каждый был столь свиреп, как настоятель Трансмунд, который в монастыре Тремити вырывал монахам глаза, отрезал языки и которому, впрочем, печально знаменитый папа Григорий VII по-прежнему покровительствовал Всех превзошел, однако, не кто иной, как Петр Дамиани, святой и отец церкви если епитимья предписывала 50 ударов и была допустима, то для Дамиани епитимья тем более возможна с 60, 100 до 200 ударов, даже до 1000 и 2000 ударов. В Средние века дело постоянно доходило до монастырских бунтов из-за свирепых аббатов, которых монахи кроваво пороли розгами, увечили, ослепляли, отравляли, закалывали и убивали их с помощью наемных бандитов. Наказание поркой низших слоев было в раннее и позднее Средневековье столь регулярным, что прибывший с визитом епископ без обиняков спрашивал, не бил ли кто-либо рабов и колонов.

Далее будет подробно осмыслено отношение церкви к рабству, к труду Аграрная, торговая, финансовая политика монахов, банкиров раннего Средневековья, чьи монастыри (в Лотарингии) уже в X и XI столетиях функционировали как ссудные организации, банки, вообще были хозяйственными величинами первого ранга. Однако воздействие монахов в мире политики, денег постоянно расширяется, особенно во время немецкого наступления на Восток, при участии орденов в истории заселения, колонизации, кровавого порабощения народов Еще в начале XX столетия иезуиты контролировали третью часть испанских капиталов, в более позднее время того же века они владели 51 процентом капитала крупнейшего частного банка мира — Американским банком. И сегодня папство является мировой финансово-политической силой, которая поддерживает контакты с преступным миром, в том числе и с банком Сицилии, известным как «Банк мафии» — финансовым инструментом курии.

Питомец иезуитов Микеле Синдона, «самый удачливый итальянец после Муссолини» («Тайм») и банкирская звезда мафии (опорные пункты его финансового пиратского государства Италия, Швейцария, США, Ватикан), сицилиец, у которого больше банков, чем у иного мужчины рубашек, и значительная часть денег которого обязана торговле героином, был очень хорошим другом архиепископа Мессины, позднее — архиепископа Марцинкуса, руководителя ватиканского банка «Институт по делам религии» («мое положение внутри Ватикана исключительно», «своеобразно»), он хороший друг также Павла VI, равно как финансовый советник и близкий партнер по бизнесу «Святого трона», чьи банки спекулировали еще черными деньгами итальянского большого гангстерства Мафиози Синдоно, «действительно богатейший человек Италии» (Ло Белло), который «получил от папы Павла VI задание привести в порядок церковные финансы» («Зюддойче цайтунг»), был приговорен в 1960 г к 25 годам заключения как ответственный за крупнейший в истории США банковский крах, потом был выдан Италии и там в 1986 г., два дня спустя после осуждения (за подстрекательство к убийству) к пожизненному заключению, был, несмотря на все мыслимые предосторожности, отравлен в тюрьме цианистым калием Многозначительно определил двенадцать лет финансовых операций Синдоны (только в Италии полтора миллиарда марок потерь) миланский следственный прокурор Гвидо Виола «Мы не избавимся от дерьма, которое варится в этом котле, даже с помощью судебных процессов» Роберто Кальви, следующий банкир мафии, закончивший жизнь в петле под мостом через Темзу в Лондоне, при Павле VI также принадлежал к избранным кругам папских «homini di fiducia[18]» и заражал в качестве «банкира Бога», как его называли в Италии, «раковой опухолью инспирированной Ватиканом хозяйственной преступности весь мир» К примеру, руководитель отделения по организованной преступности и коррупции при американском министерстве юстиции Линч, сопровождаемый агентами полиции и ФБР, представил 25 и 26 апреля 1973 г в ватиканский государственный секретариат «подлинное письмо, в котором Ватикан» «передал фальшивые ценные бумаги в фиктивном эквиваленте примерно в миллиард долларов» нью-йоркской мафии, — «величайшее надувательство всех времен», затеянное, вероятно, не кем иным, как архиепископом Марцинкусом, «хорошим другом Синдоны» (Йеллоп) Предшественник Павла папа Пий XII — умер в 1958 г — имел частное состояние (которое он якобы использовал для спасения евреев при Гитлере) в 80 миллионов долларов в золоте и валюте Непотизм при нем имел ренессанс кие масштабы. Наверное, во спасение лишь прибыль нейдет в счет.

Алчность прелатов подтверждается фактами всех столетий, документально доказывается личное обогащение пап, епископов, аббатов, их по большей части чудовищная роскошь, продажа за бесценок церковного добра родственникам, симония (продажа и купля должностей), вытеснение имеющих доходный приход, махинации от папских выборов до назначения сельских священников, от скупки голосов на церковных съездах до продажи вина, пива, елея, просфор, противозачаточных таблеток под названием «Лютеолас» до взяток и ныне известных отцов церкви — папы Григория I, св. Кирилла, который с помощью огромных сумм внедрил догмат Марии, — и многое другое долговые работы, торговля, ростовщичество, дармовые деньги, отпущение грехов, сбор пожертвований, получение наследства обманным путем через два тысячелетия, чудовищная прибыль на торговле оружием. Последствия перегрузки высшего клира привилегиями, правами неприкосновенности, графскими правами, преимуществом в налогообложении, уголовно-правовыми исключениями, мягкими штрафами вместо, естественно, более жестких. Умолчим о самовластии римского первосвященника sic volo, sic jubeo (так я хочу, так я велю) — Экономическая сторона искоренения евреев, «еретиков», ведьм, индейцев, негров — Хозяйственный фактор культа чудес, житий святых, книг о чудесах, паломничества и прочих других вещей.

«Pia fraus»[19] с его различными типами фальсификации (апостолизация, соперничество пилигримов, имущественное обеспечение, правовое обеспечение) исследуется в собственном сложном комплексе, тем более что в Европе до позднего Средневековья фальсификаторы были сплошь духовными лицами Везде в монастырях и епископских резиденциях они пытались, исходя из церковно-политических причин, реализовывать свои соперничающие претензии фабрикацией фальшивых свидетельств или интерпретацией старых Утверждение, что в Средние века было почти столько же поддельных документов, летописей, хроник, как и настоящих, вряд ли преувеличено, «благочестивый» обман стал политическим фактором, «фальсификаторский цех-упорядывающей инстанцией церкви и права» (Шрайнер).

Беззастенчивое использование невежества и суеверия, в результате чего праздновало триумф надувательство с реликвиями, книжонками о святости, чудесами и легендами (по-научному сказано «Перетолковывание исторических событий в духе агиологической причинности» Лоттер), направляет взгляд на культурную, прежде всего воспитательную сферу.

Конечно, благодаря церкви, главным образом римской, появились значительные культурные ценности, особенно постройки, что имело обычно в высшей степени корыстные основания (демонстрация мощи), также в области живописи, что тоже было идеологически обусловлено (бесконечные иллюстрации сцен из Библии и преданий о святых). Но оставим в стороне то, что превозносимая культурная отрада находится в противоречии с культурным равнодушием раннего христианства в целом, которое было «не от мира сего», которое было полно эсхатологического презрения к нему и ожидало его непосредственного конца, фундаментальный обман, в том числе Христа большая часть культурных достижений церкви стала возможной благодаря беспощадному ограблению масс, порабощению и разорению от столетия к столетию. И этому культурному продвижению противостоит гораздо больше культуру тормозящее, культуру отравляющее и уничтожающее. Почти повсюду были уничтожены великолепные языческие храмы, дорогие постройки превращены в пепел, срыты, не в последнюю очередь в Риме, где остатки храмов использовались как каменоломни, валом лежащие статуи, архитравы, картины были разрушены, прекрасные саркофаги использовались как лохани или свиные кормушки. Даже грандиозная мавританская культура Испании была растоптана — «я не говорю, какими ногами» (Ницше). Тем более в Южной Америке католицизм уничтожил — наряду с миллионами человеческих жизней — намного больше величайших культурных ценностей, чем создал там, несмотря на всю эксплуатацию.

Едва представим по разрушительности ущерб в сфере воспитания Старое всеобщее образование будет все больше изгоняться из школ, богословское образование стало просто преподаванием. В течение всего Средневековья любая наука была нужна постольку, поскольку подпирала церковную проповедь. На Халцедонском соборе заседали 40 епископов — неграмотных Папы следующих столетий кичились своим невежеством, не знали греческого, плохо говорили по-латыни Григорий I «Великий», наряду со Львом I единственный учитель церкви из пап, сжигает, по преданию, на Галатинском холме богатейшую библиотеку. Даже не все папы IX и X столетий могли в действительности читать и писать.

Artes в Средние века были просто instrumentum teologiae, были даже периодически проклинаемы как «глупость и злая шутка» («Моя грамматика — Христос»). И в орденах «illiterati et idiotae»[20] были многочисленны От процветающей в Античности книжной торговли больше ничего не осталось, деятельность в монастырях чисто рецептивная Еще 300 лет спустя после смерти Алквина и Рабанса школьников наставляли по тем самым учебникам, которые те написали. И по-прежнему, согласно Фоме Аквинскому, официальному церковному философу, стремление к познанию «грех», если оно не имеет целью «познание Бога».

Образование в общем получает тающая прослойка. Даже сегодня большая часть мудрости клира заключается в глупости мирян. Сами христианские князья, до времен Гогенштауфенов[21] не были искушены в письме — уверенное проведение черты считалось по императорскому акту исполнением необходимых требований Средневековое дворянство являлось долгое время «thumb»[22] и тем легче позволяло клерикалам надувать себя. И народные массы прозябали до нового времени в состоянии неграмотности Известно, что еще после Первой мировой войны, когда почти две трети всех испанцев страдали от эндемического недоедания, а в 1930 г в самом Мадриде 80 000 детей были без образования, католический министр образования Браво Мурилльо так санкционировал школу для 600 рабочих «Нам нужны не люди, которые думают, а волы, которые могут работать».

В университетах гипертрофированный аристотелизм существенно парализовал возможности самообразования. Не только философия и литература находились под далеко идущим влиянием теологии, но и история как наука не была известна Эксперимент и индуктивное исследование были изгнаны, опытные науки задушены Библией и догмой, естествоиспытатели загнаны в тюрьмы и на костры. В 1163 г папа Александр III (он имел, дабы еще раз об этом напомнить, четырех антипап) запрещает всем клирикам изучение физики. В 1380 г французский парламент, ссылаясь на декрет папы Иоанна XXII, запрещает всякое занятие химией. И если в арабском полушарии — в соответствии со словами Мухаммеда «Чернила школьника священней, чем кровь мученика» — наука, например, медицина, расцветает, то основы католического мира по сути не меняются более тысячи лет — до XVI столетия Больные должны искать спасения в молитве, а не у врачей Вскрытие трупа церковью запрещено Употребление натуральных лечебных средств часто считалось наказуемым вмешательством в область божественной власти. Даже большие аббатства в Средние века не имели врачей. В 1564 г инквизиция приговорила врача Андрея Везалия, основателя новейшей анатомии, к смерти, так как он расчленил труп и установил, что у мужчины ребро, из которого сотворена Ева, вовсе не отсутствовало.

С образовательно — политическим попечительством соединяется церковная цензура, которая часто — со времен чудес Павла в Эфесе — доходила до сожжения враждебных книг, языческих, еврейских, сарацинских сочинений, уничтожения (или запрета) христианской конкурирующей литературы — Ария, Нестория, вплоть до Лютера. Но и протестанты время от времени подчиняли цензуре даже надгробные речи, да и все нетеологические работы, как только они касались вопросов церкви, религии, нравов.

Таковы лишь некоторые важные темы, которые я затрагиваю в этой криминальной истории. И все же моя история здесь — лишь тонкий срез всей истории.

История!

Наполеон называл ее анекдотом, Генри Форд болтовней, Карлейль дистиллятом слухов, Сьюм — столь заслуживающий чтения и так редко читаемый — большей частью позором человечества. И я бы добавил убедительнейшим доказательством его ложного воспитания.

Бесспорно это самый комплексный и самый сложный процесс, так как окружающие и интегрирующие нас феномены человеческого мира, история индивидуумов и народов, в каждое мгновение гигантский поток, современники как грядущий мир по большей части неведомых обстоятельств, мыслей, событий, предвидение событий, воспроизведение событий, даже недоступный предчувствию кавардак былых процессов, запутанная вязь общественных и правовых форм, представлений о нормах международного права, ролевых ожиданий, образов самосознания и поведения, множество разнородных и антагонистических жизненных ритмов, мыслимых влияний, геополитических факторов, экономических процессов, классовых структур, климат и его колебания так же принадлежат ему, как концерт Баха, Варфоломеевская ночь, счастливая игра, равно как и катастрофическое падение цен, религиозные неврозы, проституция, парламентские дебаты и вивисекция, папские энциклики и приведение приговора в исполнение, коммуникация, мода, а еще вскрытые психоанализом бессознательные потоки мотивировок, аналитическая социология или историография, равно как история исторической науки, короче, по Максу Веберу, — «чудовищно хаотический поток случившегося, который катится во времени», и, по Дройзену, — история всех историй.

Есть ли во всем этом, продолжающем клубиться человеческом хаосе что-нибудь устойчивое? Какой-нибудь недвижный пункт в потоке явлений? Есть ли что-то, что всегда возвращается, остается неизменным?

Нет, наверняка это не роль, на которую уже Цицерон однажды предназначил historia как magistra vitae.[23] Или это нечто противоположное? И единственное, чему учат опыт и история, это «то, что народы и правительства никогда ничему не научились у истории и не вели себя согласно урокам, которые должны были извлечь». Почти каждое веское слово Гегеля побуждает меня возразить, что это верно лишь относительно народов. Ибо правительства учились у истории, и столь успешно, что единственное искусство, до сих пор не нуждающееся во вмешательстве, это искусство управления государством — насколько мы можем взглянуть назад.

Отойдем немножко от современности.

Каждый человек может не только прочитать историю, но даже быть ее свидетелем и воочию, конечно, меньше всего посредством опять же непосредственного общения с «действительностью», чем через тексты коммуникации, — благодаря информации, речам, проповедям. Он может узнать ее «с сотнями лиц» (Бродель). Но каков ни есть распутываемый дикий клубок исторических событий, соотношений интересов, подверженности влиянию, как ни сложен организм общества, один факт, к примеру, может определить каждый, и факт этот кажется не только не оспоренным, но и неоспоримым во всем мире имелось и имеется маленькое меньшинство, которое царит, и огромное большинство, которым командуют, имелась и имеется маленькая клика коварных барышников и гигантская масса униженных, оскорбленных «Пока мы будем различать государство и общество, до тех пор останется противоположность между массой управляемых и маленьким числом управляющих» (Ранке). Это имеет силу как для времени космических путешествий и индустриальной революции, так и для эпохи колониализма, или всего западного торгового капитализма, или античного рабовладельческого общества. Так обстоит дело по крайней мере в те 2000 лет, которые нас занимают, это было всегда возможно, не как закон, а как закономерность. Никогда не царил народ. Всегда царили так называемые опоры власти и порядка Господствовало меньшинство, которое подавляло большинство, истощало, вырезало как скот, и с их помощью вырезало, больше или меньше, допустим, но обычно скорее больше История, которой мы заняты, конституируется во все времена из господства и подавления, эксплуатирующего верхнего и эксплуатируемого нижнего слоя (сегодня это называется «ответственностью правительства»), но это также и история человеческой цивилизации, значит, человеческой культуры, и «культурные народы» здесь, даже по праву, ведущие.

«История не повторяется», — это повторяется часто — как история во времена социального напряжения, восстаний, хозяйственных кризисов, войн, то есть в главных и государственных акциях (которые, конечно, отражаются и в самых малых, частных рамках), в отношениях господ и рабов, друзей и врагов. Так увиденное «случилось» принципиально совсем не новое, качественно оно остается тем же самым, использует ли власть стрелы и луки, оружие, заряжающееся с дульной части, пулеметы или атомное оружие История — спектакль со многими актами, прежде всего силы, постоянный прогресс от охотника за черепами до хотя бы промывателей мозгов, от духового ружья к ракете, от кулачного права к праву, кулачному праву в параграфах, в маске силы, от заключения мира к заключению мира, от метастазы к метастазе, от грехопадения к грехопадению.

Это континуум в превращениях истории, определяющая ее в своей глубине структура. Это и есть устойчивое в изменяющемся, собственно «histoire de longue duree»[24] (Бродель), однако, пожалуй, более протяженное, чем период, который охватывает это понятие, перекрывающая тысячелетие «модель», более или менее одинаковым остающийся ритм, вид «histoire biologique». Это почти как удар волны, развитие природы, которая себя по-своему повторяет, даже если это, возможно, случается ненамеренно (по закону причинности, имеющей лишь статистическую вероятность), а история с намерением и волей, через человеческую направленную деятельность.

Конечно, вся история состоит тоже из единственных в своем роде, неповторимых человеческих поступков. Конечно, выдвинутые историзмом антропологические параметры, категория индивидуальности, как везде, так и тут имеют свои права значение самобытности определенной исторической личности, существенность единственности. Но имеется еще и всеобщее, преходящее, константы, тысячекратно доказуемые эмпирически, не нужно, конечно, думать, как Гоббс, Гобино, Бокль, что историю можно ускорить совершенствованием и уточнением естественных наук, историю, о которой Эдмунд Берк писал в своих «Reflections on the Revolution in France»[25] (1790 г), что она состоит «большей частью из нищеты, которая порождена на свет гордыней, алчностью, мстительностью, честолюбием, сладострастием, бунтами, лицемерием, необузданным рвением и целым рядом безудержных порывов. Эти пороки причина этих бурь Религия, мораль, законы, преимущества, привилегии, свободы, человеческие права лишь отговорки». Однако и Кант «не мог предположить в людях и их действиях в целом никакой разумной собственной цели», мог говорить об «абсурдном ходе человеческих дел» и не «может удержаться от явного недовольства, когда их образ жизни предстает на больших мировых подмостках, и, при всей время от времени проявляемой мудрости в частном, в целом все в конечном счете оказывается сотканным из глупости, детского тщеславия, часто из детской злости и жажды разрушения, при этом в конце концов не знают, какие же достоинства столь высокомерного рода должны быть приняты для понятия о нем».

За точку зрения Берка и Канта говорит многое, тем более два последних столетия. Да, разве не превосходит ли любые возможности человека — возвышать себя так, что это приводит только к моральному падению? В самом деле ад — это Историческое, история воскрешения того, что не должно было воскреснуть, по крайней мере не так должно было воскреснуть, жалкий спектакль, в котором народы — цепные псы, мечтающие о свободе, — скорее умрут под лозунгами, чем лозунги под народами, при этом править обычно означает не что иное, как мешать справедливости, делать для многих как можно меньше, а для немногих как можно больше, при этом право не является предварительной ступенью справедливости, но ее предотвращает. В итоге «реальным политикам» можно не якшаться с этикой Мясник думает о свинье, говорят китайцы, если ты с ними заговариваешь об идеях Идеи только кулисы на сцене мира, вначале умирают за это, потом смеются над этим. Военщина — мистика убийства, история не что иное, как сделка, богатство редко больше, чем остаток преступления, и в то время как одни голодают, другие уже сыты, прежде чем они начали есть. И то, что мы, как жалуется Вольтер, остаемся столь же глупыми, жалкими при нашем исходе из мира, как и при вхождении в него, терпимее, чем то, что его и спустя 2000 лет можно считать таким же глупым и жалким, каким он уже был 2000 лет перед этим. Нужно историю знать, чтобы быть в состоянии ее презирать Лучшее в ней то, что она проходит.

Можно это по-разному оценить, да это так и было бы, сумей мы охватить историю, человечество как общность в целом, хотя тогда бы, я полагаю, все было бы еще страшнее. Однако любая абсолютная полнота событий утопична, наше историческое знание ограниченно, многие и ценнейшие информационные материалы случайно утеряны или намеренно уничтожены, а об огромном большинстве событий материалов никогда не было. Однако все, что мы знаем (ставшее камнями, еще стоящими вокруг, или извлеченные археологами свидетельства), мы знаем лишь из историографии. И сколь ни ничтожна их доля, ее сведения об истории, ничего о ней, кроме этого, мы не знаем — quod nоn est in actis, nоn est in mundo.[26].

Как всякий историк, я рассматриваю лишь одну историю среди бесчисленных историй, частную, более или менее ограниченную историю, но и она, само собой разумеется, ни в своем общем «комплексе деяний» (абсурдное представление), ни в сумме дат событий — теоретически хотя и мыслима, практически невозможна, даже нежелательна.

Нет, тема «Криминальная история христианства» обязывает автора к описанию лишь скверных сторон этой религии. Но и при этом он не дает континуума без пропусков, что тоже не было бы возможным, но лишь план соответствующей «конструкции реальности», лишь выделяющиеся, симптоматичные события времени, лишь существенные, исторически важные черты, которые имели далеко идущие последствия, негативные, ужасные последствия, бесконечно перевешивавшие предполагаемые или действительно позитивные. Я показываю, таким образом, историю организующей тенденции, решающей тенденции, которая влияла или определяла судьбу всех живущих последние 2000 лет поколений и наций, затронутых, покоренных, завоеванных христианством, показываю ведущие идеи и фигуры этой христианской политики, их декларации, действия, многие тысячи фактов, типичные факты, собранные в определенной связи не злонамеренно и ради оскорбления, а потому что они действительно должны стоять в такой связи.

Кто хочет видеть другие страницы, пусть читает другие книги. Хотя бы «Радостную веру», «Евангелие как наитие», «Разве не правда, что католики лучше других?», «Почему я люблю свою церковь?», «Мистическое тело Христа», «Красоту католической церкви», «Радость в католической церкви», «Защищенность в католической церкви», «Бог существует. Я его встретил», «Радостное хождение к Богу», «По-католически хорошо умирать», «С венком из роз в небесах», «SOS из чистилища», «Доблесть в христианском браке».

Или, если этот выбор, почти всегда с «Imprimatur», слишком односторонен, — доблесть есть не только в христианском браке «Герой в ранах», «Крест в военном лазарете», «Военная проповедь на Троицу», «Наша война. Этические размышления», «Религиозно-нравственное сознание в мировой войне», «Мировая война в свете немецко-протестантской военной проповеди», «Борьба и победа. Мысли о Страстной пятнице и Пасхе как привет с Родины для армии и флота», «Благословение на фронт», «Забота о душе как военная служба», «Священник в армии Гитлера», «В ружье», «Верность до смерти», «Умереть в Господе», «Молод, но умер по-настоящему», «Блаженны мертвые», «Мария спасает Запад Фатима и «победительница во всех битвах Господа» в решении о России».

Прохристианская литература как песка у моря. И на 10 000 таких названий едва ли придется одно типа «Криминальной истории» Имеются многие миллионы тиражей газет и журналов. По меньшей мере половина мира кишит зазывалами христианства, из церквей, монастырей, да и экраны телевизоров Западного полушария настолько рябят крестами и Христом, что Гете сегодня имел бы еще больше оснований для насмешки «перед золотым крестом и Христом забывают о нем самом и его кресте» Христианская проповедь — от изобретательного «Воскресного слова» здесь у нас до проникновения во всевозможные передачи культурной сферы и папских посланий urbi et orbi, я не знаю, на скольких языках. Есть даже действительно хорошие люди среди христиан, как и во всех религиях, во всех партиях, что не свидетельствует в пользу этих религий и партий, иначе должно было бы говорить в пользу всех — а сколько негодяев свидетельствовало бы в таком случае против. Есть даже «пастыри», которые охотно жертвуют собой ради овечек — в то время как верховные пастыри охотно приносят в жертву овечек. Но каждая религия живет тем, что часть ее слуг более полезны, чем она. И хорошие христиане наиболее опасны — они подменяют христианство. Или, согласно Лихтенбергу «Не подлежит сомнению, что среди христиан имеется много порядочных людей, так же, как и повсюду и во всех сословиях есть хорошие люди. Но несомненно одно — они сами in corpore[27] и то, что они совершили в качестве христиан, — не многого стоило».

Намного острее высказывают аналогичные мысли столь разные гении, как Джордано Бруно, Бейль, Вольтер, как Дидро, Гельвеций, Гете, Шиллер, Шопенгауэр, как Гейне и Фейербах, Шелли и Бакунин, как Маркс, Марк Твен, Ницше. Или Геббель, который видит, что «христиане принесли в мир мало благодати и много несчастья, с чем согласны «благороднейшие и первейшие мужи», причем причину он находит не в «христианской церкви», как большинство, а в «христианской религии», этом «оспинном яде человечества», «корне всех раздоров», «я ненавижу, чувствую отвращение к христианству, и ничего с большим правом», он задает «христианскому высокомерию» лишь «один вопрос» «Откуда же это идет, что все, бывшее когда-либо на земле значительным, думало о христианстве, как я?».

Представить исторические доказательства тому, что, возвращаясь к Лихтенбергу, христиане «сами in corpore и то, что они совершили в качестве христиан - не многого стоило», что есть все основания вместе с Геббелем презирать христианство, — задача моей «Криминальной истории».

* * *

На чем основывается моя работа?

Она основывается, как все исторические штудии, на источниках, «традиции», современной историографии, то есть прежде всего на текстах. Она основывается на вторичной исторической литературе и привлекаемых ею смежных науках — нумизматике, геральдике, сфрагистике и др. Она основывается не в последнюю очередь на исследованиях во вспомогательных дисциплинах и соседних областях истории, особенно — естественно-церковной истории с ее зачастую пересекающимися разделами истории миссионерства, веры, теологии и догматики, истории мучеников и монахов, истории папства, даже истории «благочестия» Принимается, далее, во внимание археология, хозяйственная и социальная история, история права, основного закона, войн и воинской службы, география и статистика Широкий спектр уже настолько развившихся направлений исследования, что их даже специалисты едва ли в силах обозреть, наверняка можно использовать лишь частично, выборочно Между тем как основы моей работы важнее те, которые, собственно, сами по себе понятны. Как я вижу историю? И как я ее себе представляю? Различия в методологическом подходе, однако, нередко уже заключает в себе различие во взглядах, оценках Теоретик науки Вольфганг Штедмюллер пишет по этому поводу «Метод, который будет избран, в решающей мере определяет теоретическое представление, закрепляющее результаты научного исследования».

Никто не будет ожидать, что автор «Криминальной истории христианства» перенял принципы своей историографии от «Откровения», от Рима или из каких-нибудь спиритуалистических протестантских церковных представлений, каких-либо столь же «прогрессивных» теологических исторических представлений Мистифицирующие переходы границ, категории сверхъестественной перспективы, путь из истории в надисторию, от земного к не бесному Эону — все это остается передать апостолам святоучрежденной исторической химеры, тем слишком многочисленным слугам церкви, которые дополнительно прикованы, конечно, крещением, материнской грудью, семьей, в принципе географической случайностью, позднее — саном, честью, креслами, приходом и, по моему опыту, «верующие» тем больше являются неверующими, чем они образованней.

Как обстоит дело с моей объективностью? Не односторонен ли я? Не предубежден ли?

Само собой разумеется. Как любой человек. Так как каждый субъективен, каждый многосторонне отформован индивидуально и общественно воспитанием, происхождением, социальным окружением, своим временем, своим жизненным опытом, познавательными интересами, своей религией или нерелигией, короче, полнотой различных влияний, целой сетью стеснений.

Но если каждый запрограммирован, то и историк тоже, о чем, пожалуй, первым (для исторической науки) размышлял Хладений. Таким образом и я имею, употребляя несколько устаревшее вместе с Хладением выражение, «точку зрения», или, по введенному Карлом Маннгеймом в социологию знания термину, «позицию», я тоже, без сомнения, обусловлен определенным климатом формирования мнений вокруг меня, моими исследованиями, моей интуицией Естественно, я нашел решения задолго до того, как приступил к их изложению здесь Лишь совершенно наивный человек мог бы начать эту работу, будучи беспартийным. Однако оставим в стороне, что это едва ли мыслимо, что вряд ли кого заинтересовали бы такие исследования через некоторое время самый большой невежда больше не был бы невеждой — и он тоже уже имел бы «предвзятое мнение».

Один рецензент назвал меня «предубежденным», так как я в предисловии трактата отстаивал тезисы, которые, пожалуй, должны бы стоять в его конце. Однако, не говоря о том, что предисловие я, как большинство авторов, имею обыкновение писать в последнюю очередь, я знаю, само собой разумеется (как, пожалуй, опять же каждый автор), уже в начале книги, что примерно будет она содержать, — да это же знает любой сочинитель письма Историческое исследование и сочинение тем более живет не случайностями, как сказал Драйзер, а ищет. Но оно должно «знать, что ищет, лишь тогда найдет что-то. Вещи надо правильно спрашивать, тогда они дают ответ».

Десятилетиями занимаясь изучением истории, особенно христианства, я выработал для себя, вместе с обретением новых знаний, философию истории (слово, созданное Вольтером), мнение о христианстве, которое лишь потому не будет хуже, что оно просто не может быть хуже, — с чем я и пребываю в лучшем из обществ. Однако так как я без обиняков декларирую свою субъективность, свою «точку зрения», «позицию», читатель не чувствует себя одураченным мною, как теми бессовестными писателями, которые свое признание веры в чудеса и пророчества, в приобщение святых тайн и воскрешение мертвых, в сошествие во ад и вознесение и прочие чудеса более чем бесстыдно связывают с приверженностью к объективности, правде и науке.

Разве я, декларирующий свою предубежденность, по сравнению с ними не являюсь все же менее предубежденным? Разве не способен я к независимой оценке христианства благодаря моей жизни, моему развитию? Я все же отказался, несмотря на большую привязанность к моей очень христианской матери, от христианской веры, как только я признал ее неверной Все-таки я всю жизнь пилю тот сук, на котором мог бы сидеть. И еще я снова и снова удивляюсь, сколь мало серьезно принимают на христианской стороне трактовку советской истории советскими учеными и — как серьезно христианской христианскими теологами!

Признаемся, однако мы все «односторонни». Кто это оспаривает, лжет с самого начала. Не наша односторонность важна Важно, что мы в ней признаемся, не лживая «объективность» лицемерит, а рафинированная «единоспасающая правда». Решающе то, сколь много и сколь добротные основания подведены под нашу «односторонность», сколь существенны базисные источники, методический инструментарий, каков уровень аргументации и критический потенциал вообще, короче, решающим является очевидное превосходство одной «односторонности» над другой.

Так как каждый односторонен. Каждый историк имеет свои собственные жизненно — исторические и психические детерминанты, свое предвзятое мнение. Каждый общественно определен, классово и группово обусловлен. Каждый подвержен симпатиям и антипатиям, знает свои любимые гипотезы, свою систему ценностей. Каждый судит персонально, спекулятивно, уже уровнем проблем занимает свое место, и за каждой его работой стоят «постоянно, очевидные или, как это бывает в большинстве случаев, неочевидные историко-философские фундаментальные убеждения обширной природы» (В. Дж. Моммзен).

Совсем по-другому относятся к этому те исторические писатели, которые в большинстве по большей части отрицают субъективизм, так как они в большинстве по большей части лгут — и при этом еще взаимно ловко ставят друг друга на христианнейшее место. Как забавно, когда католик протестанту, протестант католику, когда тысячи теологов различных конфессий приписывают друг другу односторонность — всякий раз, в течение десятилетий и столетий, с обдуманной серьезностью. Когда, к примеру, иезуит Хайнрих Бахт ощутил у протестанта Фридриха Лоофа «слишком много реформаторского аффекта против монашества как такового», «поэтому его суждения остаются односторонними» Значит, Бахт не знает никаких иезуитских аффектов по отношению к реформаторским? Он, приверженец ордена, член которого должен верить, что белое это черное, а черное это белое, если церковь прикажет? И, подобно Бахту, все католические теологи понуждены к чрезвычайному послушанию крещением, догмой, преподавательской должностью, подписью к печати, равно и другими обязательствами и принуждениями, из года в год с надежным вознаграждением за то, что они защищают определенный образ мыслей, определенное учение и, как всегда, грубо теологически пропитанное толкование истории, что, как известно, многих удержало от измены, это имело бы зачастую ужасные последствия. В Италии, после заключения в 1929 г с Муссолини конкордата, ни один клирик, покинувший церковь, не мог где-либо преподавать и просто занимать официальную должность. С каждым таким священником обращались так, «словно он кого-то убил Цель всего этого — выбросить изменников на улицу и безжалостно уморить голодом» (Тонди, Общество Иисуса). Показательно, что кардинал Фаульхабер (Мюнхен) уже 24 апреля 1934 г рекомендовал Гитлеру эту статью 5 итальянского конкордата. Вместо того чтобы выйти из церкви, большинство церковных слуг предпочло лицемерить и дальше, как прежде, больше или меньше, скорее больше, — чем образованней и осведомленней в истории (не в вере священники узнаются, а в неверии); это значит — меньше предаваться самообману, чем обману других, конфессиональным противникам при случае припомнить односторонность и самому так прикидываться, будто это для него невозможно именно как католику в то время как на протяжении 2000 лет существовало подлое пристрастие именно с католической стороны, которая как раз поэтому объявляет (себя) решительным сторонником правды, науки, объективности.

Однако статус истории как науки, как объективированной науки, и возможность исторической объективности (проблематика «Теории истории» или «Истории») ставится, между тем, многими историками под вопрос или напрямую оспаривается, я добавляю многими «отраслевыми историками». Так как тот, кто, по крайней мере в этой стране, не принадлежит к сыгранному (постоянно на новейшем исследовательском уровне новейшей сменой власти восстановленной научной деятельности), августейшему цеху благословенных университетами толкователей прошлого, тот не существует совсем, во всяком случае, сначала, потом иногда бывает наоборот. Я читал слишком многих историков, чтобы питать почтение к многим — тем больше почтения питаю к некоторым. Однако чтение большинства исторических книг необходимо столько же, сколько чтение авгуром полета птиц, что все-таки приятней. Такой достойный внимания муж своего дела, как француз Бернар Бродель, не случайно предупреждает об «l'art pour 1'art» в специальности историка. И, согласно В.О. Айделотту, английскому эксперту, критерии согласия среди ученой специализированной публики «часто», так пишет он, ведет «к ухудшению историко-научного ремесла», так как историк может стать «извне управляемым» и тогда он скажет не то, «что важнее всего согласно его убеждениям и взглядам, а то, на что, по его мнению, согласна его аудитория».

Как красноречив уже тот факт, что каждое поколение историков пишет ту же самую историю еще раз, что оно снова и снова заново обрабатывает те же самые старые исторические интервалы и исторические фигуры, как их заново обрабатывало предшествующее поколение историков по отношению к предшественникам — очевидно, всякий раз для неудовольствия последующих. После того как они обсудили факты, были ли эти факты действительно разгаданы? И означает ли описание само по себе уже богатые исследовательские урожаи? Расширение знаний и углубление знаний? Прогресс познания? Очень многое я находил у старых историков лучшим, часто значительно лучшим, чем у молодых.

Конечно, историки нашли объяснение для этой «реинтерпретации истории» (Ахам), для их «историографического обновления» (Рюзен), которые в высшей степени просветили, но ничего не изменяют в том, что поколения историков после них снова будут переписывать историю От случая к случаю — новые критерии, предпочтения, способы артикуляции, методы и «модели», новые модные повышения и снижения ценности тоже, адекватные времени расшифровки и шифровки. В XIX столетии «событийная история» повсюду была господином положения, сегодня интерес повернулся больше к «квантитативной истории». Недавно классической парадигмой были дипломатия и государственная политика, сегодня это скорее социально-экономические исследования. Есть также промежуточные позиции Время от времени возвращаются к старой технике, в общем и целом она не всюду сохранилась, как повествовательная «histoire evenementielle»,[28] история, по образцу еще в Античность тянущейся традиции, рассматриваемая по-преимуществу как литературная дисциплина, но, за исключением, возможно, Англии, почти везде вынуждена уступить первенство «histoire structurelle»,[29] аналитической рефлексии, критическому обсуждению, наивозможно точной понятийной фиксации, пока недавно не пришли к всемирному ренессансу старого повествовательного исторического наблюдения и к форме равновесия Следующие столетия принесут новые виды исследования, критерии основательности, методы споров, новые смешанные формы и новых посредников и т. д.

Спрашивается только, с какой такой самоуверенностью историки «смеются сегодня» (Козеллек) над некоторыми «исторически наивными высказываниями» XIX столетия, если, однако, многие историки XXI века будут смеяться над некоторым состоянием знаний и сознания многих историков XX века, а многие из XXII столетия — над многими из XXI, — всегда предположено, при условии, что еще подходит этому веку. Так и будет продолжаться вечный смех историков над историками? Вечная иллюзия, что так или иначе можно открыть истинные или хотя бы вероятные основные принципы исторической науки или, по крайней мере, к ним приблизиться.

Напротив, можно было бы предположить это постоянное переписывание, зановописание, другое видение истории — результат лишь ее собственных претензий на научность и истину, стремления к максимальной объективности, большей точности, главным образом, улучшенным условиям работы, функционально дельному инструментарию, измененной исследовательской техники и интерпретационной техники, глубоко проникающему зонду, лучшей возможности верификации, новым теоретически и методически концепциям, добавим сюда ограничивающие и расширяющие, точнее построенные проблемные установки, не говоря о нахождении новых источников.

Но в действительности историография показывает, что центр тяжести ее интересов перемещается лишь тогда, когда современная история перемещает ее интересы, ее идеологию, ее представления, что историография находится под известным нажимом вненаучных сил, метанаучного окружения, господствующей в определенный момент власти, политической практики, что она следует диспозициям и замыслам диктаторов, и тем самым является — как особенно учит развитый у большинства американских историков (в пику позитивизму) презентизм — лишь проекцией современных интересов на прошлое, именно XX век обнаруживает это во всем мире. И в XIX веке, как и в предыдущие эпохи mutatis mutandi,[30] едва ли было по-другому. Чем помогают прекраснейшие теории об объективности исторической науки, если реальность этой историографии опровергает ее собственные теории. Это почти напоминает о противоположности между проповедью христианства и его практикой.

И при методических разногласиях речь идет — как при так называемом методическом споре конца XIX столетия — намного меньше о деловой, чем о политической дискуссии, общественном процессе переоценки. Что же внешне было сделано ради науки, теоретического сознания, на самом деле было обусловлено пред- и вненаучной реальностью, текущей политикой, социальной сферой жизни, субъективностью, эгоизмом.

Теперь к общей проблеме объективности присоединяется еще один частный, щепетильный феномен, который с нею сопряжен Трудности — меньше всего результат того факта, что источники часто имеют пробелы, датировка ненадежна — не говоря уж о мировоззренческих различиях всех ветвей науки, хотя бы археологии, лингвистики или истории Скорее, речь идет о языке историков, так как история касается множества текстов, так как вся историография это язык.

Еще Луи Альфану (1946) было достаточно «определенным образом положиться на документы, которые, будучи прочитанными друг за другом, как они нам предстали, чтобы цепь фактов увидеть организованной почти авто матически». Но, к сожалению, «историографические» факты еще не «исторические» факты, представления не действительность, не faits bruts.[31] К сожалению, нет «никакого резкого разрыва между историей и мифологией никакой четкой границы между «фактами» и теорией» (сэр Исайя Берлин), напротив, те и другие «настолько переплетены друг с другом, что напрасно было бы пытаться их строго и точно разделить» (Арон). К сожалению, даже исторические факты могут быть по-разному увидены и оценены, они могут быть односторонне освещены или затемнены, искажены, перевернуты, подвергнуты фальсификации, они могут быть и сами по себе многослойными, сами быть уже «научной конструкцией» (Бобинска), «конструкцией исторического ученого» (Шафф) Короче, историческую жизнь нельзя понять адекватно через репродукцию, а лишь приближенно, всякое историческое описание — неразделимое переплетение фактов, гипотез, теорий «Каждый факт уже теория», — как остроумно утверждал еще Гете.

Мы никогда, поскольку история ушла, не будем непосредственно с событием, никогда не будем на одной ставке с чистым фактом, по слову Ранке, с тем, «как это собственно было», что, впрочем, звучит скромнее, чем полагали Консервативный историк, которому служба историографа — достаточно педантичная — кажется сравнимой со службой проповедника, который зачастую даже имел основания аттестовать себя беспартийным, в высшей степени беспартийным, желал «погасить, так сказать, свое Я», «говорить лишь о вещах, которые явлены могущественными силами», и приписал «истинной» истории задачу быть «надпартийными за и против», «лишь смотреть, проницать чтобы потом сообщить, что она увидела».

Эта самоуверенная убежденность в объективности, высмеянная графом Паулем Йорком Вартенбургом как «окурялизм», Дройзеном («объективно лишь бессмысленное») как выражение «евнухской объективности», иллюзорна. Так как нет никакой объективной историографии, нет истории, как она в действительности осуществилась, «есть лишь исторические интерпретации, из них ни одной окончательной» (Поппер). Мы же в историографии — а по сути в работе с «источниками», должны иметь дело с (первичными) носителями информации, надписями на памятниках, монетах, документами — иметь дело с описанием «событий», «фактов».

Эти описания, однако, принадлежат без исключения авторам, которые могли работать лишь с помощью риторических и повествовательных вспомогательных средств, которые — во все времена — выбирали, должны выбирать и должны были привести факты в какой-нибудь порядок, акт в меньшей мере научный, чем литературный Описания принадлежали авторам, которые исповедовали хорошую или плохую веру, которые не признавались, что ими, само собой, более или менее управляют интересы, которые, само собой разумеется, излагали односторонне, которые накладывались на свои исключительно корректные источники доказательств (при этом всякий перевод, конечно же, более или менее толкование), свою печать, ставили в определенный контекст, которые свое мировоззрение, более или менее сознательно, сделали лейтмотивом их интерпретации, причем к проблематике этого текста примыкает еще и традиция — нередкий феномен фальсификации, интерполяции. И современные историки поступают с документами, естественно, ни на йоту иначе, выбирают, продолжают, освещают, комментируют, толкуют в духе своего мировоззрения.

Как раз корифеи-то не укрепляли наше доверие к объективности их специальности Теодор Моммзен (Нобелевская премия 1902 г) назвал исключительно фантазию «матерью как всей поэзии, так и всей истории» Бертран Рассел написал заголовок «History as an art».[32] А.А. Роуз, ведущий английский историк XX столетия, видит историю намного ближе поэзии, чем большей частью думают, «in truth, I think, it is in essence the same».[33] Согласно Джерри Элтону, она (1970 г) прежде всего «повествование», «а story, a story of the changing fortunes of men, and political history therefore comes first because, above all the forms of historical study, it wants to, even needs to, tell a story».[34].

И Хайди Уайт назвал недавно исторический текст не чем иным, как «писательским художественным продуктом» (literary artefacts) Знатоки вроде Козелле и Джаусса подчеркивали в то же время тесную связь тактичности и фикции Кажется, Г Страсбургер нашел в 1966 г меткую формулу для истории, выразительно подтвержденную.

Ф.Г. Майером в 1984 г. «Смесь науки и искусства», «до сегодняшнего дня» — после того, конечно, как Ранке назвал в 1824 г задачу историков «одновременно литературной и научной», а самое историю «одновременно искусством и наукой».

Надо признать, что все необъективные, «ненатуралистические» акции позднейших историков покоятся на изложении, образцах толкования, типизирования ранних историков, которые точно так же неизбежно соблазняли «ехать» более или менее не туда, что сами наши «источники» осуществляли очень похоже, уже опосредованно, уже пройдя через другие воззрения, они уже селекция, в лучшем случае смесь исторических фактов и текста — это называется «литература», это называется дополнительным толкованием, короче, лишь «остаток», «традиция», уясним это четко, так очевидно, что каждая историография пишется из-за кулис присущего исследователю мировоззрения.

Некоторые ученые, правда, совсем не имеют такого мировоззрения и поэтому кажутся не особенно прогрессивными, зато весьма непартийными, прямыми, честными. Они представители «чистой науки», представители якобы нейтральной к оценкам, якобы индифферентной позиции. Они отбрасывают всякую возможность позиции, всякое субъективное участие как ненаучное, как почти кощунственное покушение на предложенный постулат объективности, это священное для них «sine ira et studio»,[35] чему, как язвил Генрих фон Трейчке, «никто меньше не следует, чем его инициатор» Разве все, «что называют чистой наукой, а именно регистр систем и гипотез, толкований и воззрений, все это заполнено, забито, набито до отказа старыми чувственными и сверхчувственными мифологемами», что точно, скорее во исключение, определил Шарль Пеги, само собой со своей католической позиции.

Ну, можно скрывать симуляцию научно — теоретической невинности, утайку мировоззренческих предпосылок исторических заявлений, многое другое, например, профессиональную косность, узость кругозора, прежде всего как раз в ученых кругах, в «маленьком музее избранных» (Сибел), наводящую страх нерешительность, этический релятивизм и эскапизм, трусливое бегство от ясных мировоззренческих решений — хотя это тоже решение, но безответственность во имя научной ответственности. Однако наука, которая не оценивает, поддерживает, хочет она того или нет, status quo, она поддерживает господствующих и наносит ущерб подневольным. Она лишь видимость объективизма и большей частью не что иное, как опасение за собственный покой, безопасность, собственную карьеру. Я ни в коем случае не оспариваю, что оценивающее историческое воззрение тоже отклоняется от научных убеждений, может быть порочным. Однако как раз страх историка толковать историю, его страх признать, что действительно происходит, лишь «еще один пример всем знакомого «trahison des clercs»,[36] отказа специалистов жить в соответствии с их делом» (Барраклудж).

Конечно, имеется не только один или два метода заниматься историей. Имеется большое многообразие методов, как показывает особенно американская историография, где ни один метод не имеет права на единственное представительство. Но даже если существует много различных форм знания и науки, то здесь речь идет лишь о двух — о науке, которая хочет заниматься самой собой, для которой наука конечное, высшее, род религии, и которая, как религия, может шагать по трупам и шагает, и о той науке, которая для себя не конечное, высшее, которая действует как слуга, стоит на службе человека, мира, жизни, которую связывает с историографией «долг политической педагогики», — выражение Теодора Моммзена, который как раз называет историю «судом мертвых» и, видя ее «обнаженную пошлость», ее «ужасные дикости», предупреждал «о детской вере, что цивилизация сможет вырвать зверство из человеческой натуры».

Свое известнейшее выражение эти оба научных представления нашли в XIX веке, в научном оптимизме естественных и исторической наук, в позитивизме и объективизме и в радикальном научном пессимизме Ницше. Он определил естественные науки своего времени как «нечто ужасное и опасное», как выражение той «роковой глупости», из-за которой мы «однажды погибнем» Сходно оценивает он господствующую историческую науку и требует истории «для цели жизни», истории, которая предлагает «примеры», «учителей, утешителей», но особенно — «критической истории», которая прошлое «притянет к суду, с пристрастием допросит и наконец приговорит», потому что «такое прошлое достойно быть приговоренным».

На другой стороне стоит Макс Вебер, сторонник полного отделения от науки и оценок, для которого наука лишь эмпирическое исследование, аналитическая инвентаризация и принципиально не имеет дела с ценностями, чувствами, должным, даже если Вебер, различая суждение о ценности и (неокантианское слово) ценностное отношение, принимает в науке последнее и хочет поставить научное знание на службу решений в духе ценностных отношений, что не произойдет без резких противоречий.

Наша жизнь, однако, не свободна от оценок, а переполнена ими, и наука как часть ее может свободу от оценок только высмеять. Если мы можем день ото дня сравнивать, изучать, решать, почему мы не должны заниматься этим (оценками) именно в науке, области, которая стоит не рядом с нашей жизнью или даже над нею, но ей принадлежит, которая нам, человечеству и миру, может угрожать или содействовать? Я держу в руках труды историков, посвященных погибшей в бомбовой войне жене, иногда порой двум, трем павшим сыновьям, но порой эти люди, как и прежде, продолжали писать «чистую науку». Это их дело. Я думаю по-другому. Даже если бы аполитичное, свободное от оценок научное исследование и существовало само по себе, что я оспариваю, оно не было бы желательно, так как хоронит этическую мысль, способствует безгуманности К тому же такие исследования собственно никакие не исследования, никакое не открытие причинных связей, но, как подчеркивает Фридрих Майнеке, простая предработа, чистое собирание материала.

Насколько же согласуется действительность истории с моими представлениями?

Я оставляю здесь в стороне теоретико-познавательную проблему (вместе со структурой нашего перцепционного аппарата). Я спрашиваю в какой мере. Я не спрашиваю согласуется ли действительность истории с моим представлением о ней. Так как сам Витгенштейн говорит о математической теореме «Нет ничего, что она сделала бы воистину ясным, но то, что мы признали ясным, делает ее математической теорией», Эйнштейн также сказал «Насколько законы математики касаются действительности, они не гарантированы, и насколько они гарантированы, они не касаются действительности», — сколь же недоверчивее мы должны смотреть на историографию.

Каждый историк пишет в определенной политико-общественной системе отношений, что, несомненно, находит отражение в его точке зрения, уже в его механизме вы бора, его отборе. Так как каждый «вырывает из контекста», никто не может объективно отразить, при этом отразить натурально реальный объект прошлого с его никогда непосредственно не уловимой высокосложной цепью событий, этим гигантским переплетением мыслей и дел, разнообразнейших сходных и противоречивых событий, отношений, процессов. Каждый не просто отбирает, каждый интерпретирует при этом, посему дело заключается не в том, что кто-то тематизировал историю, а как он это сделал, при этом я здесь игнорирую формальную сторону дела, не как несущественную, а как слишком многословную и запутанную способ, каким историк словесно излагает историю, соответствующие модели его сообщения, избранный литературный жанр, «тип репрезентации», грубо говоря как он «деформирует», «отчуждает», «насилует», не только в дурном, но и лучшем смысле.

Итак, как всякий, кто пишет историю, я основательно выбирал, «вырывал из контекста» — глупейшие из всех упреков, так как по-другому не бывает. Как каждый, я внутри тематики еще раз провел селекцию. Как у каждого, у меня есть носители произошедшего, все эти коронованные, некоронованные, сами себя короновавшие преступники, епископы и папы, святые, полководцы и прочие вершители дел и истории (так как из дел образуется история), разумеется, схваченные не во всех подробностях их частной жизни, не во всех индивидуальных поступках, персональных проблемах, не во всех их амурах (которые, конечно, иногда суть не без влияния) или со всеми затруднениями пищеварения — хотя они тоже порой воздействовали на макрособытия сильнее, чем думают. Но обычно мы не знаем об этих недугах и уж совсем не выяснить их влияние на мировую историю, нелегко выяснить, по крайней мере — здесь имеются, как и некогда, все еще воистину сумасшедшие шансы для докторантов и соискателей доцентуры, да, могла бы открыться совершенно новая ветвь науки, если б можно было подарить нам наряду с уже существующей судебной медициной еще и историческую медицину (не путать с как раз уже учрежденной, весьма поучительной историей медицины), подарить во всей полноте подотделов и тем вроде. «Систематическая история пищеварения коронованных и помазанных владык наряду с их влиянием на христианский Запад с начала спора за инвестуру и до конца Тридцатилетней войны с добавлением о пищеварении, пищеварительных средствах и лечебных препаратах всех св. пап и антипап этого периода».

Возможно, вышесказанное для некоторых звучит порой недостаточно теоретично — но историография выдает такие сумасшедшие теории, каждая — к тому же с раздраженным скепсисом. Но для скепсиса есть основания, даже самые большие — если вы, конечно, не позволили зайти так далеко, чтобы смириться и ни во что больше не верить.

Но и убывающая — по праву — вера в возможности исторической объективности ни в коем случае не должна подрывать «научный этос историка» и вести к распаду мысли (Юнгер, Рейзингер) Гораздо скорее именно упорное настаивание на объективности подрывает этос ученого, потому что такое упорство недобросовестно, однажды именно тем мотивировано, чтобы спасти «фундамент исторической науки», то есть не случайно снова и снова волнующий их научный характер, что меня едва интересует Для меня правда, или осторожнее сказать — правдоподобность важнее, чем та наука, которая во имя науки выступает против правды. И принципиально я предпочитаю науке жизнь, всякую жизнь, в особенности той науке, которая угрожает жизни, может быть, всей жизни вообще Возражение, что де «не наука», а отдельные ученые (все-таки очень многие, если не большинство), меня трогает столь мало, как и утверждения, что промахи христианского мира не относятся к христианству.

Естественно, я защищаю не чистый субъективизм, которого нет, столь же мало, как и чистого объективизма Естественно, я не отвергаю полезные ценностные шкалы, контролируемые соотношения фактов, поддающийся передаче и проверке опыт, интерсубъективное знание и интерсубъективные обязанности. Но я оспариваю интерсубъективную интерпретацию. И исторический философ Бенедетто Кроче знал, почему он оставлял субъективное суждение в историческом созерцании, по «очень основательной причине», так как его именно «никоим образом нельзя исключить».

Если, таким образом, в истории и нельзя делать выводы с помощью логических выводов Штрингенца, то это не значит, что их совсем не надо делать, более того, чтобы ложно заключать Многое, а по мнению радикальных скептиков, все может быть проблематичным, можно подойти к историческим обстоятельствам происшедшего ближе или нет, однако для определенного образа видения дозволено выдвинуть, без сомнения, лучшие и худшие основания, такие, которые больше, меньше, совсем не достигают цели. Или вместе с Вильямом О Эйделоттом формулируя мысль отрицательно «Утверждение, что все высказывания-де неверны, не означает, что они одинаково неверны».

Я исхожу из этого, а также из убеждения, что можно, при всей комплексности, всем хаосе и сумбуре истории, постичь ее всеобщий смысл, выявить существенное, типичное, короче, исторически обобщить, что, как якобы слишком спекулятивное, недоказуемое, еще часто отрицают или преуменьшают, хотя историки, которые рассматривают историю не просто с музейным удовольствием, не могут обойтись без обобщения, если они вообще хотят что-нибудь сказать, стоящего сообщения Разумеется, они не должны идти дальше, чем позволяют их документы.

Чтобы сделать эти обобщения наивозможно доказательными, существует один из моих основных методов — метод квантификации, подбора сопоставимых фактов, вариантов, дат, исходя из того, насколько они существенны, репрезентативны Писать историю значит выявлять основные черты. Таким образом, я занимаюсь суммированием информационного материала. Во-вторых, обобщение и квантификация составляют одно целое.

Подкрепи я совсем не новый тезис о преступном характере христианства лишь некоторой выборочной фактурой, он был бы лишен убедительной силы. Но в многотомном труде нельзя уже говорить об отдельных, недоказательных примерах При этом для меня, говоря словами Цицерона, «первый закон историографии чтобы не осмеливались говорить нечто ложное». Далее Цицерон, правда, продолжает «Затем чтобы осмеливались не говорить ничего кроме правды, чтобы не возникало никакого подозрения, что пишут из-за благосклонности или вражды», хотя по отношению ко мне это подозрение совершенно неприменимо. Я пишу из-за «вражды». Так как история тех, о ком я пишу, сделала меня своим врагом. Меня смогут опровергнуть не потому, что я не написал о том, что тоже было правдой. Меня опровергнут лишь тогда, если то, о чем я писал, было ложью.

Но так как целое (дабы тоже вставить слово о его структуре) я составлял в обоснованной надежде быть полезным многим людям, у которых мало или совсем нет времени заниматься исследованием христианства, то все факты, события, параллельности и причинные связи, которые я показываю, все выводы, которые из этого извлекаю, я воспроизвожу по-возможности ясно в следующих главах или книгах часто хронологически, нередко систематически, с особой разработкой важнейших аспектов, с цезурами, сознательным разделением тем, временными отступами, с сжиманием времени, порой дальним заглядом, отсылками, экскурсами, — ведомый единственным желанием облегчить читателю чтение, обзор, понимание контекста.

Есть немало людей, думающих, что критиковать легко Прежде всего так думают те, кто никогда или никогда всерьез не пытался этого делать — из оппортунизма, равнодушия или неспособности. Да, есть люди, которые не находят ничего отвратительнее критики, если она относится к ним. Они никогда в этом не признаются. Они говорят и всегда будут говорить мы ничего не имеем против критики, мы за критику. Но за полезную, созидающую, конструктивную критику. Не за разлагающую, сокрушающую критику При этом созидающая критика всегда та, которая в лучшем случае задевает их только мимоходом, если даже не совсем мнимо критикует, чтобы можно было дальше еще вернее утверждать и встречать ликованием. Однако «разрушительна», «неплодотворна», «заслуживает проклятия», естественно, всякая атака, касающаяся и разрушающая их основы. Чем она убежденнее, тем больше она будет осыпана проклятиями — или подвергнута умолчанию.

Более всего чувствительны к критике клерикальные круги. Именно те, которые, правда, восклицают да не судите, но сами все, что им не подходит, посылают в ад, именно те, чья церковь разыгрывает из себя высшую моральную инстанцию мира, разыгрывала сотни лет и дальше будет разыгрывать, именно те крайне возмущаются, если кто-то однажды начинает их самих мерить и судить, и чем жестче, чем уничтожающе это происходит, тем они гневнее, яростнее — причем их гнев и их ярость (в отличие от наших аффектов) являются святым гневом, святой яростью или даже исступлением, «упорядоченным исступлением», естественно, согласно Вернгарду Херингу, эксперту по моральным вопросам, «чрезвычайно ценной силой для преодоления сопротивления добру, к достижению высоконапряженных, но трудно достижимых целей. Кто не способен злиться, любовь того не полнокровна (!) Так как если мы любим добро полнокровно, со всей душевно — телесной энергией, то с такой же энергией мы будем сопротивляться злу Быть христианином это не вялое спокойствие перед злом, а мужественное выступление против него при напряжении всех сил, а к ним принадлежит и сила исступления».

С пламенным возмущением против «мании осуждения» выступают именно в этих кругах, показывают себя «на учно» возмущенными, если автор (как ужасно) «прибегаем к ценностям», «историк, взятый под опеку моралистами, переходит в амплуа обвинителя», если он поддастся «искушению» «ригористично определять горизонты ожидания», если он погрузится в «тень идеалистических максималистских требований», впадет в «судебный пафос», и все это к тому же еще без заботы о «старом историческом вопросе о конкретной реализации этических требований» (Фольк, Общество Иисуса).

Разве это не гротескно, когда представитель отжившего мифологического колдовства, веры в Триединство, в ангела, черта, ад, непорочное рождение, телесное вознесение Марии, превращение воды в вино, вина в кровь хочет произвести впечатление с помощью (их) «науки»? Когда иезуит Фольк (которому тринадцатое правило его Ордена приказывает, «чтобы то, что я вижу белым, стало черным, если того требует иерархическая церковь») бахвалится «духом непредубежденной трезвости и объективности»? И разве это не вершина гротеска видеть такие фигуры еще и широко признанными самой наукой?

Но в таком случае как раз они охотно обязывают — своим отверганием ценностей, жажды судить (других), фарисейски произносимыми общими фразами, которыми украшено большинство исторических книг, — что нужно-де это и это понимать в «ситуации времени» (Демпф) позднеантичные имперское законы, к примеру, которые обращались с осужденными «еретиками» как с повстанцами, вообще тогдашнюю церковную политику императора против «еретиков» или «точно так же», как тут же охотно добавляет Демпф, «как соответствующие периоды нашей западной культуры, время примерно 1560–1648 гг., период религиозных войн» Все это и многое другое, а также время между этими периодами должно быть понято и объяснено, исходя «из духа времени» Теологические церковные историки особенно не ходят вокруг этих жестов умиротворения, умаления, преуменьшения, которые в принципе ни в коем случае не должны быть отброшены. Это необходимо понять, то есть сделать это понятным, это будет понятным и тогда, когда оно понято «исходя из духа времени», все не так уж скверно, это, так сказать, и должно было быть, история в любом случае богоугодна.

Теолог Бернард Кеттинг заявил в 1977 г в Рейнско-Вестфальской Академии наук, что сегодня де нельзя требовать от епископов константинопольского времени, «чтобы они рекомендовали императору, быть может, из чувства христианской любви равное положение всех религиозных культурных групп. Это бы означало духовный горизонт, в котором жили люди Античности, произвольно определять нашим, и наше представление о происхождении государственной власти спроецировать в IV столетие». Эти во имя исторического мышления приведенные аргументы на самом деле этого мышления совершенно недостойны, по большей части — абсурдны. Во-первых, именно языческая Античность религиозно в общем терпима. Во-вторых, именно христианские писатели II, III и начала IV столетия снова и снова и страстно требовали из «духа христианской любви» религиозной свободы. В-третьих, чего стоит «дух христианской любви» вообще, если его постоянно презирали — в IV веке так же, как столетия спустя, не в последнюю очередь и в XX (в Первой мировой войне, во Второй, во вьетнамской войне), в котором христиане едва ли жили при духовном кругозоре Античности, но наверняка все еще столь же мало в «духе христианской любви» Все это ведь не проецирование анахронических представлений. «Дух христианской любви» для власть имущих — в государстве и церкви — никогда не был нужен, им клялись только на бумаге, а в действительности отвратительно предавали. Это было истинным духом времени, и он на все времена остался одним и тем же — другое не что иное, как очковтирательство.

Однако «дух времени», апологетически столь необходимый, всякий раз совершает в голове волшебное превращение, извиняясь, обвиняя, все равно. Как будто не насмешничал еще Гете в «Фаусте».

То, что вы называете духом времени, Это в основе дух самих господ.

Если пристойно антихристианскому, весьма антиклерикальному поэту не доверяют, можно рядом поставить и св. Августина «Плохие времена, тягостные времена, так говорят люди, — пишет он — Дайте нам хорошо жить, и времена — хороши. Времена это мы, каковы мы, таковы и времена». И в другом месте Августин обвиняет не время и «дух времени», а людей, которые всю вину — подобно многим историкам сегодня — перекладывали на времена, на гнетущие времена, тяжелые времена, плачевные времена. Однако «Время никому не причиняет вред. Кто портится, так это люди, и это от людей портится оно (время) О великая боль люди портятся, людей обирают, людей угнетают. Кто? Не львы, не змеи, не скорпионы, а сами люди. В страданиях пребывают те, что портятся. Но разве не сами они это делают, если знают, что бранят?».

Августин знал, что говорил, как раз последнее предложение относится к нему самому целиком и полностью При этом я верю во вневременную raison universelle совсем не так твердо, как Вольтер Еще меньше я склонен переносить все идеи и ценностные мерки современности в отдаленное прошлое, что Монтескье по праву, хотя и преувеличивая, называет «ужаснейшим из источников заблуждения». Однако всегда, по крайней мере последние 2000 лет, разбой, убийство, эксплуатацию, войну принимали за то, чем они были и есть. Как раз христиане должны это знать. Как раз они имели пацифистски и социально сильно определенное возвещение синоптического Иисуса, у них была почти трехсотлетняя пацифистская раннехристианская и раннецерковная проповедь, у них были также страстные, в духе «любви», коммунистические обращения отцов и учителей церкви еще IV столетия Короче, был все-таки христианский мир — и во многих отношениях все-таки скверный. Так как христианство покоится на различных заповедях, например, заповеди любви к ближнему, любви к врагу, заповеди не красть, не убивать, и на здравом смысле не придерживаться ни одной из этих заповедей.

Нас часто поучают апологеты, которые все это в основе не могут отрицать, что там и тогда-то — всегда там и всегда тогда-то, где и когда это как раз подходит, маскирует какой-то исторический отрезок — люди еще не были «действительными христианами». Однако когда они были ими? Во времена отвратительных Меровингов, франкских грабительских войн, латеранского женского правления? При сожжении еретиков и ведьм, искоренении индейцев, преследовании (почти двухтысячелетием) евреев? Или в Тридцатилетнюю войну? Первую мировую? Во Вторую? Во вьетнамской войне? Когда-то они же должны быть христианами?

Во всяком случае, дух времени совсем не был всюду одним и тем же в одно и то же время.

Когда христиане проповедовали свое Евангелие, свою веру, свои догмы, когда они инфицировали все большую часть мира, было немало людей, подобно первым великим критикам христианства, Цельсию во II и Порфирию в III веках, уничтожающе критиковавшим христианство в целом и в главном остающимся правыми, что все же признают христианские теологи XX века.

Однако против христианского учения резко протеставали не только язычники. В то самое время, когда повсюду жили и умирали с верой в догму Триединства, евреи, как и мусульмане, отвергали это как не имеющую себе равных провокацию, абсурдным был для них и парадокс о человеческом воплощении Бога, эта «неправда», этот «позор», исламский философ и мистик Аль Газали (1059–1110 гг.) рассматривал противоречащие друг другу двуприродные учения монофизитов, несторианцев, ортодоксов лишь как выражение «невнятности, даже глупости и слабоумия».

Как и в мыслях, люди одного и того же времени разнились в поступках.

В то время как христианство совершало свои чудовищные мерзости, буддизм, который в Индии не создал никакой организованной на западный лад церкви, даже центральной инстанции, определявшей истинную веру, был намного терпимее. Он не требовал от своих приверженцев-мирян ни исключительного обязательства буддистского вероисповедания, ни выхода из других религий, не предпринимал насильственного обращения. Напротив, его терпимость по отношению к чужим конфессиям в других странах как раз «характерна» (Меншинг).

Его пацифистское действие доказывает, например, история Тибета, народ которого, одна из храбрейших и воинственных наций Азии, под буддистским влиянием стал одним из самых миролюбивых, причем несмотря на глубокую благочестивость и хорошо организованную духовную иерархию сохранил полную терпимость между всеми видами вероучений и сект Справедливо пишет буддист лама Анагарика Говинда «Религии, которые признают за индивидуальностью человека все его права, автоматически будут покровителями гуманности Те же, что притязают на единоличное владение истиной или пренебрегают ценой индивидуума и индивидуальных убеждений, могут стать врагами гуманности, и тем больше, если религия становится вопросом политической или общественной власти».

Среди самих христиан не каждый был побежден духом времени. Не каждый слеп Пер Кардинал, великий трубадур, так издевался над Хуго фон Монфортом и его надгробным изречением «Если кто-нибудь за то, чтобы он убивал людей, проливал кровь, позволял потерять душу, чтобы он соглашался на убийства, следовал дурным советам, разжигал огонь похоти, уничтожал, причинял вред, насильно отбирал угодья, убивал женщин, удавливал детей тогда он должен носить корону и блистать в небесах» Более того, в XIII столетии есть целая сатирически ироническая литература крестовых походов. Вот как иронизирует француз Рутбеф.

Лишь только когда чудовищно выпьют И потянутся, опьянев, к огню, Потом хватаются за крест с криком «ура» И смотри, вот он, крестовый поход, Который затем при первых утренних лучах В паническом бегстве кончается крахом

Таким образом, не каждый был одержим духом времени, не каждый был некритичен и не в состоянии сравнивать, изучать, судить. Во все века была этическая мысль, не в последнюю очередь в христианских кругах, среди «еретиков». И почему бы не мерить христианство также его собственными библейскими, иногда даже церковными мерками? Почему именно христианство не хотят распознать по плодам его?

Я признаю себя, как всякий критик общества, сторонником оценочной историографии. Я рассматриваю историю в том виде, как это мне полезно, как кажется необходимым, этически ангажированной, под девизом «humanisme histonque». Для меня несправедливость, преступление 500, 1000, 1500-летней давности столь же живы и возмутительны, как и несправедливость, преступление, свершающееся сегодня или через 1000, 5000 лет.

Итак, я пишу политически мотивированно, то есть с просветительски — эмансипационным намерением «Histoire existentielle» для меня ближе, чем «histoire scientifique». И недавно многократно обсуждавшийся вопрос, наука ли история вообще — что оспаривалось уже Шопенгауэром и Боклем, — меня печалит меньше всего, аргументированные потуги (и вывихи) столь многих профессиональных историков сохранить научный характер своей дисциплины (и своих воззрений), кажутся мне сомнительными, часто менее «научными», чем «слишком человеческое». Пока есть подобные нам, историю будут понуждать, признаете ли вы сказуемое «наука» или нет К чему волнения. Теология тоже никакая не наука, во всяком случае, единственная, представитель которой — а это историки не позволяют себе сказать — не имеет никакого представления об объекте исследования, и однако же они располагают сравнительно большим числом кафедр, чем все другие. По меньшей мере в нашей стране семидесятых годов XX столетия в Варцбурге на 1149 студентов хозяйственно- и социально-научных факультетов приходилось 10 кафедр, на 238 теологов — 16! Более того, в Бамберге свободное государство Бавария, руководимое тогда христианскими социалистами, финансировало 11 профессур для 30 студентов — теологов! Для 30 будущих божьих ученых, если они вопреки всему не «отбились», по-прежнему больше профессоров, чем для 1149 студентов менее заказываемого по ту сторону научного направления.

Я не могу изучать историю (уже этот пример, капелька в море несправедливости, должен сделать это понятным) sine ire et studio. Это противно моему чувству справедливости, моему состраданию тоже. Кто не враг многих людей, тот враг всех. И кто рассматривает и даже пишет историю без ненависти и доброжелательства, не уподобляется ли тому, кто видит удушенных, сожженных, обреченных на смерть жертв грандиозного пожара и безучастно это регистрирует? Историки, цепляющиеся за «чистые» ценностные мерки, за «чистую» науку, нечестны. Они обманывают других или самих себя, да, они, так как нет худшего преступления как равнодушие, преступны Быть равнодушным значит непрерывно убивать.

Это звучит непривычно, жестко, однако вытекает из двойного значения нашего понимания истории, которое обозначает как происшедшее, так и его изображение — res gestae и rerum gestarum memoriae.[37] Историография не только описание истории, но всегда также история, часть ее, причем она не только всегда каким-то образом отражает, но и воздействует, не просто описывает, но и делает Главное в том, чтобы эта рефлексия стала действием, чтобы она повлияла, скорректировала мысли и дела людей, их вождей и совратителей, может быть, в решающей степени, чтобы вся историография тем самым имела «тройственный аспект» «Они рассказывают, есть и воздействует история» (Беманн).

Историки никогда не были низкого мнения о себе. Оно возрастало в течение лет и никогда не было столь выкормлено, как вчера и сегодня — вопреки всем дефицитам теории, методологическим сомнениям, сомнениям в себе, самообвинениям и всем соперничающим направлениям в историографии, не говоря уж об атаках извне «Место реализованно — прошедшей истории в голове историка. Что сможет сохраниться там от реальной истории, является ее содержанием» (Юнкер, Райсингер). Однако многие историографы именно XX столетия выглядят словно действующие лица истории, что Эдвард Халлер Карр осуждает «История то, что делает историк».

Это лишь часть правды Важнее и — правило, что история делает за и против человека, как меньшинство правит для меньшинства и против большинства, против терпящих, страдающих масс, правило, что политическая история покоится на власти, насилии, преступлении, правило, к сожалению, то, что большинство историков все еще не называют это поименно, более того, гордятся — по-прежнему владыкам и духу времени в угоду Правило тем самым в том, что историография политику не улучшает, но «обычно от нее портится» (Ранке) — а ту самое снова портит. Так как хотя политику можно было бы делать ради (массы) людей, но обычно она делается против, так и история обычно пишется против них Речь идет у нас, однако, говоря словами Вольтера, о судьбе людей, а не о революции тронов Всякий историограф должен был бы сказать «homo sum», однако большинство описывает битвы. Так продолжается еще долго после Вольтера, имеются часто grosso modo[38] и сегодня. И, по крайней мере, принципиально верно настаивает положение Иоанна Хризостомоса «Кто хвалит грех, тот намного хуже того, кто ему предается», в таком случае каждый, кто хвалит исторические преступления и преступников, также хуже, чем те сами.

Встает вопрос, что такое преступление? Кто преступник?

Я не буду заниматься уголовным кодексом, ибо каждый такой кодекс, так сказать, общественно консервирован, выражение идеологии истеблишмента, так как он написан под влиянием господствующего меньшинства и поэтому направлен против подчиненного большинства. Я исхожу из communis opinio,[39] впрочем, из правовой науки тоже, что убийца тот, кто намеренно убил другого человека, в особенности если он исходил из «низких» мотивов, например чтобы его ограбить или занять его место Тут для юстиции существует большая разница, убили одною или миллионы, лишь то (первое) считается криминальным, большая разница также, были ли миллионы убиты или миллионы украдены — лишь это юстициабельно Для меня такая «справедливость» не заслуживает своего имени.

Но столь же ясно массовое сознание верит, что знает, кто преступник, и так же ясно, кто герой. А кто, кроме государства и церкви, мог внести сюда вклад, как не сама историография? В течение преобладающей части времени традиция первоисточников льстит угнетающим и игнорирует угнетенные слои, представляет, большей частью блестяще, актеров истории, маленькие деспотические банды тех, кто ее делал, и редко или никогда горбы тех, кто их терпел. Но тем самым историография, особенно в последние столетия, воздействовала буквально катастрофически. В начале 1984 г Михаэль Науманн в своей работе «Структурное изменение героизма» показал, что со времен абсолютизма политическая власть, общественные институты, история и национальная тождественность, так сказать, наглядно «объединились и олицетворились», что толпа тоже приняла поступки таких героев, как «жизненно представительных», как «достойных подражания», и «что под этими людьми сами историки всегда подразумевали героев».

Героизм, политический героизм, но всегда намного меньше доброй воли к собственной гибели, чем злой — к погибели других. И почему Жан Поль назвал историю не только самым истинным романом, который он когда-либо читал, но и самым прекрасным, останется, пожалуй навсегда тайной Равно как, почему Гете «в своем известнейшем изречении» (Майнеке) восславил как лучшее, что мы имеем от истории, исключительно энтузиазм, который она возбуждает. История духа, может быть, история искусства — наверняка. Но политика? Мерзкая песня?

Как и всегда, Томас Карлейль, «наместник Гете в Англии», представил в 1840 г. в программно озаглавленной книге «Heroes and Неrо Worship»[40] мировую историю как историю великих людей сила равна праву. И подавляющее большинство профессиональных историков, которые, собственно, должны называться государственными историками, обычно и являются государственными чиновниками, видели и видят ее не иначе, видят много всяких «великих» мужей, богато одаренных для греха, как и для благодати, — как восторгается Трейчке, саксонский генеральский сын.

Даже столь сокрушительная голова как Гегель мыслит по-другому. Не удивительно для духа, который, с одной стороны, мнит себя обладателем абсолютной истины (которая противоречит собственной системе развития), счи тает себя верующим «лютеранским христианином», а мировую историю в своей философии истории осуществлением Божественного Откровения, с другой стороны, как решительный защитник в высшей степени нетерпимой государственной власти ведет борьбу против всего, стоящего особняком, отклоняющегося, — как, при случае, против «безумия еврейской нации», «этой с другими несовместимой нации», но также ненавидит еще и все протестующее и слабое, «гангренозные конечности», «разложение ближней жизни», при этом он не одобряет никакой спешки «с лавандной водой», «никаких мягких контрольных испытаний», напротив, снова и снова превозносится сила, «насильственнейшее действие», и сам рекомендует государству утверждаться «силой», так как «тогда человек подчинится». И «пошлая толпа немецкого народа должна быть собрана в массу силой покорения», должна быть «принуждена рассматривать себя принадлежащей Германии» «Так благодаря возвышенной силе великих людей были основаны все государства» Соответственно для Гегеля мир, рафинированная идея Канта о вечном мире — кошмар, «если дело затянется, разложение человечества», более того, «смерть». Напротив, война имеет «огромное значение», благодаря ей «сохраняется нравственное здоровье народов подобно тому, как движение ветра предохраняет озеро от загнивания» О «военном сословии» Гегель говорит коротко и ясно, что «его долг приносить себя в жертву». Однако «самопожертвование» — гораздо точнее назвать это «отчуждением» — «всеобщая обязанность» и «для индивидуалитета государства», вообще послушание, как уже для Августина, начало всех мудростей — фактически (особенно, что касается этого) часто лишь начало «героической» смерти «Подлинная храбрость образованных (!) народов это готовность к самопожертвованию на службе государству». И так как государства взаимно признают друг друга даже в войне, даже «в войне сама война определена как нечто долженствующее быть преходящим» и «содержится возможность мира», то Гегель даже делает вывод «Поэтому войны новейшего времени ведутся гуманно, и люди, — впрочем, типично христиански, прямо-таки в духе фронтового священника сказано, — не испытывают ненависти по отношению друг к другу». Если бы Гегель уже знал возможности атомной, бактериологической и химической войны, он бы уж предусмотрел наверняка лучшие доказательства Все ведь вовремя посылает Бог «Человечеству потребовался порох, и он скоро появился» Человечеству потребовался Гегель, и он вскоре появился. Человечеству потребовались человеческие войны, и они уже пришли. Нет ничего лучше бесстрашного мыслителя, который потому-то пишет напрямик об актерах истории что они сделали, действительно сделали, было-де «их славой О таком герое нельзя было бы сказать ничего худшего, чем то, что он был невиновен в своих поступках. Это честь великих характеров — быть виновным». Для «маленьких» — это их позор. Их ждет, если они виновны, нередко даже когда не виновны, тюрьма, петля, электрический стул — больших преступников ожидает хвала историков и философов истории.

Это ясно, что если целые поколения имеют таких воспитателей, то они будут использованы в преступных целях каждым всемирно — историческим негодяем Разве дело с человечеством и историей не обстояло бы иначе, если б оно было просвещено и сформировано историографией — и школой — этически? Если б не были преступники превозносимы, а прокляты? Однако большинство историков распространяют дерьмо прошлого, как будто это гумус для будущего рая. И как раз немецкая историческая наука поддерживала традиционный образ истории, общества, завещанный «порядок» (в действительности социальный хаос, продолжающаяся внутри и извне война), вместо того чтобы способствовать его падению. Именно немецкая историография была особенно привязана к национальной априорности. В XIX столетии она все больше попадала в кильватерную струю национал-государственной идеи, патриотического оптимизма и веры в подъем. Этим она оказывала более сильное влияние, чем историческая наука других стран, но испытывала сильное влияние и с их стороны. Напротив, она мало обращала внимания, почти презирала скрещение политических и общественных процессов, то есть социальной истории — которая будет здесь играть значительную роль, — особенно во время их крупных проявлений конца XIX столетия, сам Фридрих Майнеке, перешедший позднее к либеральным левым, еще во Вторую мировую войну служил «нашему государству, нашей политике диктата, нашей войне высшего качества, нашей национальной культуры», Германия представляла «национальную идею в ее высшей форме», враг — «грубый национализм». И уже после Гитлера, когда тут и там все же началось пробуждение, большое число историков, с той стороны нашей (благодаря великодержавной политике все более короткой) границы тоже, проявило тенденцию если не к фальшивой идеализации, к фетишизации государства, то к дальнейшему его оправданию, защите, немецкая историография и последнего времени меньше определена так называемыми научными точками зрения, чем проекциями определенных сегодняшних интересов в прошлое, «немецкой послевоенной историей с ее отчетливо реставраторскими тенденциями» (Гро).

Но еще хуже, чем национал-патриотическая или «европейская» мысль — большей частью не что иное, как больший, худший национализм, — инфицированная в головы, к сожалению, не только историков, насильственная, империалистическая мысль, и отвратительно читать, к тому же постоянно, у церковных и нецерковных, даже антицерковных ученых одни и те же слова оправдывания.

Я высказываю здесь лишь немного замечаний о Карле «Великом», почти всеми вознесенном до неба герое, который в течение сорокашестилетнего правления вел войну почти непрерывно (около 50 военных походов), грабил в своей «Impenum Christianum» (Алкуин), «regnum sanctae ессlеsiае»[41] (Libri Carolini)[42] так же хорошо, как всюду — на Северо-Востоке и Юге, на площади в сотни тысяч квадратных километров, — за что в 1165 г Пасхалисом III, антипапой Александром III был провозглашен святым, эта канонизация была подтверждена Григорием IX и позднейшими папами не была аннулирована, еще я праздновал ребенком свои именины в день св. Карла «Великого».

Историки приписывают такому мужу, естественно, не разбойничьи войны большого размаха, пожары, смерть, убийства, жестокое порабощение — кто так формулирует, тот изначально несерьезен. Настоящие исследователи, из профессиональных кругов, располагают совсем другими категориями суждения, говорят о самых скверных разбойничьих походах и массовых бойнях истории как об экспансии, внешней операции, воздействии, основном перебазировании, процессе блокирования, проникновении в сферу господства, христианизации и умиротворении пограничных народов.

Когда все вокруг порабощает, эксплуатирует, убивает Карл «Великий», тогда — «централизм», «сохранение мира в большой империи» Грабят и убивают другие, — тогда это «разбойничьи и грабительские походы внешних врагов (сарацин, норманнов, славян, аваров)» (Кемпф). Когда Карл вымогает угрозами опустошения седло, украшенное священнейшими реликвиями, и убивает во всемирном масштабе, когда он становился выдающимся создателем великофранкской империи, тогда католик Флеккенштейн говорит о «политической интеграции» и может при этом еще и подчеркнуть, что то было «не единичное событие, а прецедент, включающий долговременные задачи» Очень верно «Запад», разумеется, по Флеккенштейну (но так пишут почти все историки), «уже скоро перерос немецкие восточные границы», что напоминает о совершенно гармоничном процессе роста в природе, в человеческой жизни, о расцвете дерева, вырастании из детских лет. Некоторые специалисты формулируют даже дружелюбнее, еще невиннее, лицемернее, подобно Камиллу Вампаху, некогда профессору Боннского университета «Страна пригласила к переселению, и примыкающая франкская область вынуждена была отдать жителей для освободившихся целинных земель».

То, о чем идет речь, можно, между тем, рассмотреть более ясно и, однако, не допускать при том «великих», скорее — выдаваемых за великих «Карл был велик как завоеватель. Но еще большего величия требовала от него задача построить новый порядок вещей там, где он до сих пор казался разрушителем». Итак, сперва завоевывают, разрушают. Потом строят «новый порядок» От этого «нового порядка» шагая, разрушают по ту сторону границы дальше и или строят там, где «оказались разрушителями», снова «новый порядок», или вновь ведут пограничную войну, когда можно не строить никакого «нового порядка» — и тем самым становиться все более великим.

Эти цитаты взяты из старой «Истории епископства Хильдесхейм» (1899), автор которой — небезызвестный клерикал, в то время каноник Адольф Бертрам, «трезво мыслящий нижнесаксонец» (Фольк, Общество Иисуса). Этот трезво мыслящий имел возможность чествовать, естественно, не только св. Карла, но и, будучи кардиналом и председателем конференции немецких епископов, очередного завоевателя и организатора нового порядка на Юге, Западе, Востоке, хотя и не провозглашенного святым, но и никогда не отлученного от церкви Гитлера, при аннексии которым Австрии примас Бертрам, например, не преминул «почтительнейше высказать пожелания счастья и благодарность и назначить в воскресенье праздничный колокольный звон». Даже еще 10 апреля 1942 г он уверял «всемогущего господина фюрера и рейхсканцлера», что немецкие епископы молятся «за дальнейшее победоносное окончание пылающей войны».

Князья церкви, трезво мыслящие или нет, всегда, если это можно, состоят при звездных бандитах истории, как это здесь дальше и дальше будет показано, так как они всегда (до сих пор) наиболее удачливы, а на князей церкви ничто не производит такого впечатления, как успех, особенно успех оружия (post factum они охотно становятся борцами сопротивления) Бешеный сторонник Первой и Второй мировых войн кардинал-архиепископ Мюнхена — Фрейзинга, «борец Сопротивления» Фаульхабер так заявил «Если мир истекает кровью тысяч ран и языки народов смешались, как в Вавилоне, тогда бьет час католической церкви!» Однако и в V веке (когда и Августин уже мечтал о войне, даже наступательной войне) отец церкви Феодорит признавал «Исторические факты учат, что для нас война приносит больше пользы, чем мир».

Но еще столь критичный по отношению к церкви и значительный историк, как Иоганнес Халлер, восторгается (мимоходом 1935 год) «заслугами великого короля» Карла и выразительно пишет, что порабощение саксов для франкской империи «было настоятельным требованием собственной безопасности и что оно лишь проведено с беспощадной силой, следовательно, право было не исключительно на стороне саксов. Нельзя также забывать, что речь шла о включении нецивилизованного народа в упорядоченное государство, итак, о расширении империи человеческой культуры».

Однако там, где история свершилась «с беспощадной силой», разве происходит «расширение империи человеческой культуры»? Очевидно и соответственно она развивается — в Европе, в Америке и сверх того — прежде всего по христианскому предписанию непрестанная кричащая эксплуатация и война одна за другой — отнюдь не преувеличение — пока в конце концов Европе или целиком человечеству не угрожает гибель, иезуит Хиршманн призывает к «мужеству приветствовать перед перспективой миллионократного опустошения в сегодняшней ситуации жертву атомного вооружения», иезуит Гундлах смиряется даже с гибелью всего мира («Так как, во-первых, твердо уверены, что мир существует не вечно, а во-вторых, мы не отвечаем за конец мира»), все, естественно, при одобрении папы Пия XII, который сам разрешил атомную, бактериологическую и химическую войну против «бессовестных преступников». И все это «расширение империи человеческой культуры»! Таким образом, признано, что речь шла — и сегодня, спустя по меньшей мере 1000 лет, идет не о борьбе упорядоченного общества против нецивилизованных народов, но о бесцеремонной победе сильных над слабыми, развращенных над — может быть — менее развращенными, короче, о законе джунглей. Он царил до сегодняшнего мгновения человеческой истории, коль скоро хотело государство (или не хотело), конечно, не только в христианское время.

Так как, само собой разумеется, не утверждается, что во всех бедах виновато только христианство Дело однажды, возможно, пойдет так же плачевно и без христианства. Этого мы не знаем. Мы знаем только с ним так пойдет и должно пойти дальше. Не в последнюю очередь поэтому я выявляю его вину во всех существенных случаях, на которые я натолкнулся, по возможности максимально широко, но никогда не преувеличивая, не утрируя, как это может некоторым показаться, кто не имеет никакого представления о христианской истории или введен в заблуждение по ее поводу.

То, что наряду со всякой политикой силы велись теологические дискуссии, что, возможно, на арианском споре «теологическая работа не остановилась», что «не вся церковная жизнь утонула в борьбе партий за власть» (Шнеемельхер), никогда, пожалуй, не отрицалось и не считалось всей историей христианства. Однако автор, который, начиная с Рождества и кончая Воскресением, видит чистый плагиат, не ждет чего-то ни от теологической работы, ни от церковной жизни. Напротив так как именно они служат — догматической ложью, гомилетическим[43] утешением, литургическим оглушением (что проповедь оставляет открытым, заглушает орган) — голой борьбе за власть, которая именно с их стороны столь успешно велась и еще ведется.

ГЛАВА 1. НАЧАЛО В ВЕТХОМ ЗАВЕТЕ.

«И что произошло?» Ангелы Господни, — сказано, — вышли и положили в стане ассирийцев 185 000 человек; и когда на другое утро рано встали, нашли только трупы. Это плоды смирения перед Богом». Св. Отец церкви Кирилл из Александрии «стало ясно, что история духа и политическая история не могут быть разделены. Это действительно повсеместно, но особенно для Израиля, в истории которого едва ли упоминается война, за которой не стоит религиозный мотив». Мартин Адриан Беек «Но опаснее, чем уличные беспорядки и хищные патриоты гор, были успехи еврейской теологии». Теодор Моммзен «Это сегодня везде легко увидеть, что самые поразительные угрозы кары всегда там, где в дело вступает теология»; «что для искоренения язычников прибегли к основательному уничтожению их культа и предметов культа Убийства инаковерующих священников вместе с женами и детьми рассматривается как типичный израильский образ действия». Эрих Брок «Борьбой против хананеян язычество было побеждено и обещанная Богом отцам земля была полностью завоевана как сцена Откровения. Борьба против хананеян была, таким образом, религиозной войной, так же как и последующие христианские войны крестоносцев на той же земле, и поэтому велась тем же самым оружием божественного доверия — «Бог хочет этого». Кардинал Михаэль Фаульхабер

ИЗРАИЛЬ.

Страна, где возникло христианство, эта узкая береговая полоска на восточном краю Средиземного моря, на Западе Азии, образует мост между Малой Азией и Северной Африкой, особенно Египтом. В «грозовом углу» обоих континентов буйствовали старейшие великие державы мира. В предизраильское время она называлась Ханаан (так значится в Библии девяносто восемь раз), ее жители хананеянами (возможно, от аккадского «kinahhu», красного пурпура, важного предмета торговли того времени). После завоевания Израиля во время Второй иудейской войны императором Адрианом она носит имя Палестина, которое должно было вытравить всякое воспоминание о евреях Библия не знает этого слова. Только Вульгата, ее латинский перевод, говорит о «Palaestini», но подразумевает при этом филистеров. Иногда римляне, как часто и библейские авторы, обозначали всю Палестину на Юге области как Юдеа, откуда происходит имя евреи,[44] которое вначале употребляли лишь не-евреи, сами евреи называли себя народом Израиля.

Напротив, относительно редко говорили о «стране Израиль», в то время как формулировка «страна иудеев» стала употребляться (как было уже сказано, — по отношению всей Палестины) не больше, чем Гессен или Сицилия. Однако все, что по Божьему повелению было захвачено как «наследственная доля», называлось также Землей обетованной, еще в Послании евреям, или «Святой страной», понятие «святой» придает даже самым мрачным местностям, фактам, фигурам воистину ослепляющий блеск Талмуд тоже писал просто страна — «просто страна», радуется Даниэль-Ропс, хотя иронично, «страна Бога».

КОЛОНИЗАЦИЯ И «ЛЮБИМЫЙ БОГ».

Израилиты, согласно некоторым исследователям, кочевники, разводившие мелкий рогатый скот, занимали часть Ханаана, может быть, в 14-м, но вероятно в 13-м веке до РХ, и быстро слились с еще раньше пришед шими сюда евреями — возможно, наполовину мирный, наверняка длительный процесс названный колонизацией, он все еще спорная проблема. Однако его историческим фоном было, бесспорно, расшатывающее влияние египетского господства До сих пор разъединенно действовавшие двенадцать племен образовали теперь с довольно сильным религиозным отпечатком «Амфиктионию», вид культового государства, с храмами, одновременно местами паломничества, как центром. Стечением времени эти племена сплотились на основе почитания Яхве, их единство не было ни кровным, ни естественным, а зиждилось на союзе с Богом. Конечно, они почитали и других божеств и духов семитского Эла, господина с особенно большим членом, позднее слившегося с Яхве Знали они также культ небесного светила, культ природных божеств, домашних богов (терафим), зверей (теленок, змея), священных деревьев, источников, камней.

Постепенно израилиты уничтожили густую сеть ханаанских городов-государств позднего бронзового века, простиравшихся от Палестины и Сирии, их маленькие, частично состоявшие из профессиональных воинов армии, их значительно более высокую культуру, — страну, в которой, как известно, текли молоко и мед «большие и прекрасные города, которые ты не строил, дома, полные добра, которое ты не добывал, пробитые источники, которые ты не пробивал, виноградники и маслины, которых ты не сажал» Все это Яхве дал в их руки. И наряду с затяжным вырезанием хананеян (в Ветхом Завете названы и охарактеризованы как полностью пришедшие в упадок «амореи» и «хеттеи») израилиты сражались против аммонитов, моабитов, из которых однажды, согласно Библии, было убито «около 10 000 человек», — «все сильные и воинственные мужчины». Они без конца побеждали филистеров, из которых якобы 600 человек убил один Самегар палкой, которой погоняют волов, «и освободился Израиль тоже», — переводит Лютер. Именно борьба против филистеров, владевших пятью городами береговой зоны (Газа, Астод, Экрон, Аскалон, Гаф) и, возможно, приходивших с эгейских островов, способствовала тому, чтобы созрела еврейская национальная мечта и до сих пор расколотые племена оказались спаянными Израилиты воевали против тсикалов, мидианитов, арамейцев и, естественно, против самих себя, так что, например, Бефель (Дом Бога) был разрушен между 1200 и 1000 гг. до РХ, четырежды.

Теперь устраивались эти бойни не кровожадными рыцарями-разбойниками, степными бандами, грабителями, головорезами, как их называет тогдашнее сообщение в Тель-ель-Амарну, а «царством священников и народом святым, 12-я книга Моисеева, 19, 6) чистыми, побуждаемыми духом Господним» пастырскими натурами (Нот), по приказу «харизматических вождей» (Вюртвейн) Впереди всех сражается Яхве, который никого не оставляет «безнаказанным», чей нос извергает дым, рот — «пожирающий огонь», который «мечет пламя» и проливает дождем серу, посылает раскаленных змей и чуму, «Господь муж брани», «сражающихся колонн Израиля», «настоящий воин», «страшный Бог», «Бог ревнитель, за вину отцов наказывающий детей до третьего и четвертого рода». Конечно, Яхве предстает и милосердным, совершает целительные поступки. Однако о язычниках он вообще печалится лишь постольку «as the Gentile was a potential Jew»[45] (Фееведе) Чаще всего, однако, от него исходит «несчастье», «уничтожение, стремительная порча», и одинаково для «всех жителей Земли» При его приходе вздрагивает мир, горы качаются, а противники околевают как мухи Золотое правило для обращения с вражескими городами «И когда Господь, Бог твой, предаст его в руки твои, порази в нем весь мужеский пол острием меча, только жен и детей и скот и все, что в городе, всю добычу возьми себе, и пользуйся». Такое милосердие относится, разумеется, к далеко живущим врагам Для близживущих следует «не оставляй в живых ни души».

Но этот Бог, одержимый абсолютностью, как до сих пор ни одно порождение религиозной истории, и жестокостью, которую никто после этого не превзошел, стоит за спиной всей истории христианства! И сегодня еще требуют от человечества в него верить, ему молиться, за него умирать. Это Бог столь редкой кровожадности, что он «поглотил все демоническое». Так как он сам «был могущественнейший демон, то в Израиле больше не нуждались ни в каком другом демоне» (Фольц). Это Бог, клокочущий ревностью и жаждой мести, не допускающий никакой терпимости, иноверия, более того, всякое общение с язычниками, goyim, которые абсолютно rasha, безбожны, определенно говоря, требует «острого меча», свершить над ними «возмездие» — «за заблуждения Аллилуйя». «Когда введет тебя ГОСПОДЬ, Бог твой, в землю и изгонит от лица твоего многочисленные народы и поразишь их тогда предай их заклятию, не вступай с ними в союз и не щади их, дочери твоей не отдавай за сына его, и дочери его не бери для сына твоего. И истребишь все народы, которые ГОСПОДЬ, Бог твой, дает тебе. Да не пощадит их глаз твой».

Этот Бог ничто так не вкушает, как ненависть и руины. Он поглощен кровожадностью Со времен «колонизации» исторические книги Ветхого Завета «надолго стали хроникой всегда обновляющейся резни без оснований и пощады» (Брок) «Видите ныне, что это Я, Я — и нет Бога, кроме меня живу Я вовек. Когда изострю сверкающий меч Мой, и рука Моя приимет суд, то отомщу врагам Моим Упою стрелы Мои кровию, и меч Мой насытится плотию, кровию убитых и пленных, головами начальников врага».

7 февраля 1980 г еврейский теолог Пинхус Лапиде открыл в Мюнхенском университете мероприятие «Общества для совместной христианско-еврейской деятельности» докладом «Особенное в иудаизме» с высказыванием «если бы нужно было свести веру Израиля в телеграфном стиле к одному-единственному слову, то оно будет называться «жажда единства» Оставим в стороне, что жажда единства, как учит история, обнаруживает большей частью ужасные последствия — не точнее было бы сказать кровожадность? Однако Лапиде, у которого перед глазами была не библейская история, а, как почти у всех теологов, теология, немедленно вывел как «первое последствие иудаистского монотеизма» — «моно — этику» и утверждал, будто высшая ценность этой веры защита человеческой жизни. «Так как чтобы спасти жизнь, даже собственную, не только могут, но должны быть порой нарушены почти все заповеди». Но разве библейская история Израиля (и кое-что в его сегодняшней) не доказывает, что хотя часто и нарушают заповеди, но не для того, чтобы спасти жизнь, а уничтожить? Лапиде, однако, выводит во-вторых из иудейского единобожия — «равенство всех Божьих детей» и в-третьих — «равные права всех смертных на счастье» «Евангелие с горы Синай, которое в зародыше подавляет все виды высокомерия выбора».

Ну, в Библии, которой мы заняты, доминирует другой тон, в Библии этот Бог хуже, чем его народ. Не защиты жизни требует он, не равенства всех людей, не равных прав на счастье, но наоборот. Он в который раз стонет из-за пренебрежения к его истребительным приказам, из-за братания с язычниками «Также они не истребили народы, как им, однако, велел Господь, но связались с язычниками и учили их труды и служили их Богам». Так как этот Бог хочет быть единственным Богом, никого рядом с собой не терпеть, он «always at war with other gods»¹ (Девик). Всякая конкуренция должна исчезнуть. Тотальная религиозная война дает о себе знать — tabula rasa.[46] «Истребите все места, где народы, которыми вы овладеете, служили богам своим и разрушьте жертвенники их, и сокрушите столбы их, и сожгите огнем рощи их, и разбейте истуканы богов их, и истребите имя их» Приказ, который «возлюбленный Бог» изрыгает в Ветхом Завете постоянно. И кто бы ни уклонялся, кто бы даже ни советовал служить другим богам, будь это брат ли, сын, собственная дочь, «жена на лоне твоем, или друг твой, который для тебя, как душа твоя», каждый должен умереть «Твоя рука прежде всех должна быть на нем, чтобы убить его».

Измена Яхве, который фигурирует также как супруг (муж) (конечно, не богинь или одной единственной богини, но — Израиля), часто называется «блудодейством» и буквально подразумевается мать — «блудница», дети — «дети-блудницы», дочери — «блудницы», невесты — «прелюбодейки», мужчины — ходят с «блудницами», «храмовыми девками», «страна бежит от Господа к блуду», принимает «блудодейные дары на всех гумнах» — «слово Господа» временами не устает красочно описывать нам «страну Обетованную», «Святую страну» как разновидность рая для шлюх Новаторство Осия, пророк, обманул собственную жену во время празднества плодородия у хананеян, что было в значительной мере инспирировано. Однако и Иеремия тоже сравнивает отход Израиля к идолам с поведением похотливых животных «Ты бегаешь вокруг как верблюдица в течке, как дикая ослица в пустыне, исходящая похотью».

Если же народ не прислушивается Господь предвещает ему бесчисленные страхи, кары, «ужас, чахлость и горячку, от которых истомятся глаза и измучится душа. Пошлю на вас зверей полевых, которые лишат вас детей, истребят скот ваш». Да, он хочет большего, он бушует дальше «накажу вас всемеро за грехи ваши. И будете есть плоть сынов ваших, и плоть дочерей ваших. Города ваши сделаю пустынею, и опустошу святилища ваши и обнажу вслед вас меч». Никогда не устает этот Бог грозить местью за любое непослушание «Проклят ты будешь в городе, и проклят ты будешь на поле. Проклят будет плод чрева твоего Проклят. Пошлет ГОСПОДЬ на тебя моровую язву. Поразит тебя ГОСПОДЬ проказою Египетскою, почечуем, коростою и чесоткою, от которых ты не возможешь исцелиться. Поразит тебя ГОСПОДЬ злою проказою от подошвы ноги до самого темени и всякую болезнь и всякую язву ГОСПОДЬ наведет на тебя» и так далее.

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ И «СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА».

Наряду с массовыми убийствами в войне, разумеется, была общепринята и смертная казнь, но ее объявление (обычно побивание камнями, в исключительном случае сжигание живьем) не было закреплено за какой-то особенной инстанцией.

Иудейским законом легализованное и религиозно обоснованное, это наказание стало применяться разнообразно Умереть должен не только убийца, но и тот, кто ограбил человека, бьет отца или мать, хотя бы ругает их. Точно также полагалась смертная казнь за прелюбодеяние (естественно, для жены вместе с ее любовником), половое сношение во время менструации, распутство дочери священника, некричание обрученной во время изнасилования, далее за инцест, гомосексуализм, сношение с животными, причем само греховное животное не должно было дальше жить Женщина должна быть убита, даже если она нецеломудренно приблизилась «к какой-нибудь скотине» — и «скотина» тоже (3-ья кн. Моисеева, 20, 16) Женщины, однако, мало уважались у евреев как упрямые и легкомысленные, что выражает хотя бы сопоставление «женщины, рабы, дети». Их всячески подвергали клевете, насмехались над ними, осаживали, вытесняли из общественной жизни и рассматривали их Жизненный смысл исчерпанным в материнстве, все это возвращается позднее в христианство. Само собой разумеется, за любое почитание других богов полагалась смертная казнь, также как за любое поношение своего, позднее за пренебрежение обрезанием, за колдовство, предсказания, прикосновение к горе Синай. Даже приближение к монастырской куще влекло за собой смерть, равно как неподобающее одеяние первосвященника в храме, работа в субботу, употребление пресного теста на Пасху, запоздалое принесение пасхальной жертвы, употребление жертвенного мяса после трех дней, намеренное нарушение порядка жертвоприношения, непослушание по отношению к священникам и судьям и многое другое.

Смертная казнь, положенная порой за пустяки или просто желание, имела религиозный чекан. Так как в духе Яхвы лгали и обманывали — Фамар Иуду, Ревекка Исава, еврейские повивальные бабки фараона, Лаван Иакова, как и Иаков (это означает хитрый), «благовоспитанный муж», обманывает со своей стороны, то и убивали в духе Яхве. Да, Яхве сам пожирает, извергает огонь, посылает наводнения, убивает без конца, только не по отдельности, целыми группами всех первенцев Египта, мятежников и нечестивых в пустыне, три тысячи почитателей золотого тельца — «Так говорит Господь, Бог Израиля каждый заостри меч свой и убей брата своего, друга и ближнего» Яхве уничтожает «все войско Фараона не осталось ни одного из них великолепное деяние» Яхве убивает семью первосвященника Эли, искореняет дома царей Иеровоама, Вааса, Ахаба, уничтожает такие города, как Содом и Гоморра, проливает «дождем серу и огонь с неба», поливает все человечество Всемирным потопом «Библия содержит историю великих деяний, mirabilia, которые Бог свершил в космосе и истории» (католик Даньелу).

Но так как все это Господь сделал, так как он постоянно поощряет Израиль «С сего дня Я начну распространять страх и ужас пред тобою на народы под всем небом», так как он мечет гром и молнии «И будете прогонять врагов ваших, и падут враги ваши пред вами от меча. Пятеро из вас прогонят сто, и сто из вас прогонят тьму[47] — то это все тоже ни в малейшей мере не криминально, а хорошо, существенно религиозно, сама война — полезный акт, нечто святое (giddes milhama = посвящать войне), военный лагерь как раз старейшее святилище. «Войны ведутся по преимуществу как Святые войны. Война стала делом самого Яхве» (Гросс). Все успехи в сражениях будут приписаны исключительно его могуществу. Победы — это победы Яхве, войны — это войны Яхве, враги — враги Яхвеса, собственные убийцы «народа Яхвеса», и добыча, естественно, принадлежит ему тоже Все рубаки должны быть чистыми в культовом отношении и верить Богу, все будут «освящены», в том числе оружие. Перед резней приносят жертву. Имеется организованный, влиятельный клир. Особенно важен допрос Бога перед сражением. Ковчег завета[48] гарантирует свое присутствие, сопровождает бойцов. Священник воодушевляет их, изгоняет из них страх, вселяет мужество.

«Так как ГОСПОДЬ, наш Бог, идет с вами» ГОСПОДЬ, мое походное знамение».

Как много из этого возвратилось вновь в христианство. Итак, ни в чем нет недостатка, противники Яхве должны пасть, чтобы жил «союзный народ», избранное орудие спасения мира Еще при жизни Моисея израилиты уничтожили крупные царства Сигона и Ога севернее Моава. Они убили Сигона, царя аморитов, «и предали заклятию все города его, мужчин и женщин и детей, не оставили никого в "живых. Только взяли мы себе в добычу скот и захваченное во взятых нами городах». Не иначе поразили они Ога, царя Васана, «и сынов его и весь народ его, так что ни одного не осталось», «не было города, которого мы не взяли бы у них шестьдесят городов. И предали мы их заклятию с мужчинами, женщинами и детьми. Но весь скот и захваченное в городах взяли себе в добычу» О победе над мадиамитянами Ветхий Завет тоже сообщает «И пошли войной как повелел Господь Моисею, и убили всех мужеского пола. И вместе с убитыми их убили царей мадиамских. А жен мадиамских и детей их сыны Израилевы взяли в плен, и весь скот их, и все стада их и все имение их взяли в добычу. И все города их во владениях их и все селения их сожгли огнем».

Но даже это не удовлетворило Моисея, которого уже трактат 1598 г «О трех обманщиках» обвиняет как «крупнейшего и серьезнейшего преступника» (summa et gravissima Mosis crimina). Он «прогневался», так как остались еще в живых женщины, дети, и он вскричал «для чего вы оставили в живых всех женщин? Итак убейте всех детей мужеского пола, и всех женщин, познавших мужа на мужеском ложе, убейте а всех детей женского пола, которые не познали мужеского ложа, оставьте в живых для себя. И было добычи мелкого скота шестьсот семьдесят пять тысяч, крупного скота семьдесят две тысячи, ослов шестьдесят одна тысяча, людей, женщин, которые не знали мужеского ложа, всех душ тридцать две тысячи» — убийство и жестокий разбой, которые, впрочем, все нарушали пятую и седьмую заповеди самого Моисея.

Таким образом «народ Бога» опустошает где-то между 1250 и 1225 гг. большую часть Хананеи, «храбро» убивает всех врагов — чаще всего под религиозные крики (вроде «меч Господу и Гидеону»)- сыны Израилевы берут, в лучшем случае, в добычу женщин и детей, ну а стада всегда, короче, совершают отвратительные зверства и превозносят их, сжигают селения и города часто до основания При раскопках мест поселения хананеян уничтожение их огнем доказывает и толстый слой пепла. Так, был сожжен в 13-м веке Асдод, tell — is dud, на международной «дороге у моря» (Via maris), по палестинским масштабам один из крупнейших городов железного века, позднее столица союза пяти городов филистеров. Таким же образом, вероятно, уничтожен и соседний tell mor. Исчез в пламени и Газер, один из значительнейших укрепленных пунктов Хананеи, между озерами Гуле и Гениисаретским. Затем были разрушены стратегически важный Лахис, сегодня tell edduwer, один из наиболее укрепленных городов Палестины, потом Давир (tell bet mirsim), Еглон (tell el hesi) и другие Уверенных доказательств, что все эти разграбления относятся к напористым израильтянам, конечно, нет Но «It is true that there is ethnic intolerance all through Israel's history»[49] (Парке).

Иногда истребляли сам род полностью Врага (самая суровая форма войны, поощряемой Господом, — отрицание жизни вообще) часто, однако, приносили заклятием (евр heram, сопряженное с корнем, который у западных семитов означает «священный») в своеобразный дар, в чудовищную жертву Яхве. Не случайно сравнивали библейское изображение этой «колонизации» со многими позднейшими например чуть менее кровожадным триумфальным шествием ислама и подчеркивали, что завоеватели действительно должны были чувствовать себя «носителями слова Бога», чувствовать что они ведут «Священную войну» «Только «Священные войны», не обычные, завершались заклятием» и означали «всегда лишь искоренение всего живого во славу Яхве» (Гамм). Это как раз позволяло «объяснить жестокую основательность разрушений религиозным фанатизмом израильтян» «Возмущение» было «определено в первую очередь религиозно — социально» (Корнфельд, Боттервекк). ГОСПОДЬ выразительно приказывал в таких случаях «Ты не должен оставлять в живых ничего, что имеет дыхание, но должен предать их заклятию, а именно хеттеев, аморитов, хананеян, периситеев, хевитеев, евусеев, как тебе ГОСПОДЬ, Бог твой, повелел, чтобы они вас не научили творить мерзости, которые они творили на службе у своих богов, и вы не согрешили перед ГОСПОДОМ, Богом своим».

Предпосылкой такого религиозного рвения, во-первых, был бесспорно экстремистский национализм Античности, связанный с кругом враждебной исключительностью еврейского монотеизма Оба взаимно усиливались — нетерпимое, уже рано как odium generis humani,[50] как ненависть к остальному человечеству воспринимаемое, высокомерие избранности никогда не оставлявшее «народ Бога» даже во время катастрофы изгнания «adversus omnes alios hostile odium»,[51] как писал Тацит, который восхваляет евреев за «упорство в суеверии» (pervicacia superstitionis) и бичует их в еврейском экскурсе своей «Истории» как «ненавистный богам человеческий род» (genus hominus invisum deis), «отвратительный народ» (taeterrima gens), называя их житейские привычки «дурными и грязными», «абсурдными и жалкими» Второй предпосылкой еврейского религиозного фанатизма была предполагаемая греховность всех «неверующих», которая исходила именно от «неверия» мнимые сексуальные преступления, скучно перечисляемые Библией, страшные «ужасы», от которых страна становится «нечистой», да, столь «постыдные обычаи» язычников, что «земля свергнула народы», и «если кто будет делать все эти мерзости, то души делающих это истреблены будут Я ГОСПОДЬ, Бог ваш».

Хотя язычники всегда были готовы признать Бога евреев, хотя или так как они вели свои войны в общем заметно менее жестоко, израилиты еще в додавидовское время совершали ужасные преступления, торжественно отмечали тотальное разрушение как богослужение, как вероисповедание. И эта «Священная война» — здесь и позднее всегда предпринимаемая с особой силой, при чем не должно быть никаких переговоров, никакого заключения мира, только истребление, искоренение, необрезанных, некрещенных, «язычников», «дьяволов» — «типично израильское явление» (Ринггрен) Ветхий Завет, который изображает в Книге Судей время между 1200 и 1050 гг. до нашей эры спустя полтора столетия после «колонизации», хотя, по мнению большинства экспертов не всегда надежный, но реальный источник информации, рассказывает почти без изъятья о «Священных войнах». Их начинали с религиозного освящения и полового воздержания, а заканчивали большей частью тотальной ликвидацией врагов, убийством человека и зверя «Руины многих не раз разрушенных селений и городов поставляют живой археологический комментарий» (Корнфельд, Боттервекк).

Но и Книга пророка Осии — с тем же самым историческим фоном и вообще тесно связанная с Книгой Судей — изображает «колонизацию» как «Священную войну Яхве», которую оплачивают едва ли превзойденной жестокостью Ковчег завета, гарантия присутствия Бога, сопровождает бойни. С помощью ковчега завета даже пересекают Иордан Семь дней носят его вокруг осажденного Иерихона, причем семь священников «постоянно» трубили в трубы, пока не было предано заклятию «все», а «мужей и жен, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов, все истребили мечем». Точно так же поступают Осия и «дети Израиля» со всеми другими городами, которые полегли в мусор и золу, с Аи, Македой, Ливной, Лахисом, Еглоном, Хевроном, Давиром, Газером, с Гивефоном, где солнце во время сражения «почти весь день стояло посреди неба» (Сегодня «невероятная история Библии», согласно католическому толкованию, означает не что иное «как следующее солнце было закрыто тяжелыми облаками» магистр Ратгебер). С утомляющей монотонностью «Слово Бога» сообщает всякий раз «и не оставили никого», «и не оставили никого», «и не оставили никого», «и предал заклятию все, что имеет дыхание», «все добытое в этих городах и весь скот дети Израиля разделили между собой, но всех людей убивали они острием меча, пока не уничтожили их и не оставили никого дышащего».

Окончательный переход израилитов завершился, возможно, не только благодаря уничтожающим походам. Мыслима и медленная инфильтрация, постепенное смешивание с оседлыми жителями. Так как сам Яхве в принципе мыслил миролюбиво «Когда подойдешь к городу, чтобы завоевать его, предложи ему мир. Если он согласится на мир с тобою и отворит тебе ворота, то весь народ, который найдется в нем, будет платить тебе дань и служить тебе». Иначе, конечно, повелевает «Священное Писание», «порази в нем весь мужеский пол острием меча». Таким образом, вряд ли был в Палестине мир, а применялись все методы тогдашнего ведения войны шпионаж, нападение врасплох, ночные марши, ночные атаки, закладывание мин под стены, проникновение через шахты, баллистические машины и другое (Однако израилиты долго не имели ни колесниц, ни конницы. Недавние кочевники долго не знали, что с ними делать — только Аввесалом появился с ними в Иерусалиме). Поэтому Осия повелел перерезать им сухожилия, а колесницы жечь. Но и Давиду, который тоже приказал выводить из строя лошадей противника, были близки исключительно ослы и мулы.

ЗВЕРСТВА ДАВИДА И СОВРЕМЕННЫЙ ПЕРЕВОДЧИК БИБЛИИ.

В годы царствования непрерывно проделжаются войны, разбойничьи набеги, нападения.

Самуил, последний судья и первый пророк Израиля, воевал и победил филистеров, затем, однако, постарев, возвел в военачальники Саула. И повелел ему именем Бога «Теперь иди и порази Амалика, и истреби все, что у него, и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» — и еще сегодня многотомный «Лексикон теологии и церкви» аттестует этого пророка просто «беспорочность», даже превозносит «Чистое усердие по отношению к теократии, праву и закону, постоянное послушание воле Бога украшают характер Самуила». И помазанный Самуилом Саул (1020–1000 гг.), первый царь Израиля, типично «харизматическая» фигура, на которую, конечно, сошел «Дух Божий», но который, однако, «явно» страдал «депрессией и манией преследования» (Бек), прочно привязался к традиции «священных войн». Согласно Библии, Саул сражался «против всех своих врагов вокруг», против моавитов, аммонитов, эдомитов, против царя Сувы, филистимлян и амаликитян. Когда он, конечно, по велению свыше, приказывает убить всех амаликитян, включая детей и грудных младенцев, но лучший скот пощадить, вызвал гнев ГОСПОДА вместе с его пророком Самуилом, был сокрушительно разбит филистимлянами и покончил самоубийством — первая упоминаемая в Библии добровольная смерть.

Его преемник Давид, что означает любимец (Бога), который за сто филистимлян с обрезанной крайней плотью купил в жены дочь Саула Мелхолу, приводит Израиль на рубеже тысячелетий, отказавшись от национально-государственного принципа, к мощному расцвету могущества. Он простирается теперь от центральной Сирии до границ Египта и является сильнейшим государством между великим царством Мессопотамия, Хамафом и Египтом.

Как в свое время над Саулом, так и над Давидом (1000-961 гг.) тоже оказался «дух Бога», а он сам в одном походе за другим — «против подлинных угнетателей» против последних анклавов хананеян на Севере, против аммонитов, моавитов, эдомитов, арамейцев, хададезейцев «Я гоняюсь за врагами моими и истребляю их, и не возвращаюсь, доколе не уничтожу их», — сообщает Давид в Благодарственной песне «Я рассеиваю их, как прах земный, как грязь уличную мну их, и топчу их». Однако он «никогда не начинал войну, — хвалит Давида учитель церкви Амвросий, — не обратясь за советом к Богу. Поэтому он из всех битв выходил победителем, с мечом в руке до самых поздних седин». Как испытанный давний предводитель банды — чьи относящиеся сюда деяния изображает «Who's Who in the Old Testament»[52] под привлекательным заголовком «The Guerrilla Years»[53] храбрый герой войны» (учитель церкви Василий) действовал особенно основательно и тем не менее (по сути — поэтому) почитаем не только еврейской, но и всей христианской и исламистской теологией как муж выдающегося религиозного значения Всегда, когда Давид нападал на страну, он «не оставлял в живых ни мужчины, ни женщины», — славит «Священное Писание» «Таков образ действий его во все время пребывания в стране филистимской» Шестнадцать месяцев пользовался Давид защитой от Саула у Анхуса из Гефа. Позднее именно Давид столь сокрушительно разбил филистимлян, что Библия о них едва упоминает Избранный Богом (создавший впервые ядро постоянного профессионального войска, более подчеркнуто, чем прежде, сделавший веру в Яхве официальной государственной религией и заодно сделавший ведущих священников царскими чиновниками и членами двора) повелел при случае приводить в негодность всех лошадей врага, а им самим отрубать руки и ноги. И положил «божественный Давид, этот кроткий и великий пророк» (церковно-исторический писатель епископ Феодорит) покоренный народ «под пилы, железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами аммонитскими».

Не совсем мимоходом эта цитата в Библии, «в немецком переводе Мартина Лютера», одобренного Советом Евангелической церкви в Германии совместно с Союзом Евангелических библейских обществ в Германии, воспроизведена так «И народ ее он вывел и приставил их как барщинных работников к пилам, мотыгам и к железным топорам и велел им работать у печей для обжига кирпича». Сам же Лютер, конечно, перевел «И народ ее он вывел и расчленил их пилами, железными косами и топорами».

Если есть фальсификация, то имеется и метод.

Евангелическая церковь предложила в течение последних 100 лет три ревизии Лютеровской Библии. В измененном варианте к Лютеру восходят едва ли две трети текста. По меньшей мере треть слов была изменена, частично лишь незначительно, частично серьезно — из 181170 максимально подсчитанных слов Нового Завета около 63420 слов (Необходимые для понимания текста изменения, согласно данным критического исследования едва ли 1000, при великодушном подсчете в любом случае от 2000 до 3000 слов) Об этом Лютер, исполнительницей для которого, так сказать, была эта современная ревизия, вряд ли мог мечтать, тем более что его переводческим принципом было, «чтобы слова служили делам, не дела — словам», чтобы «не смысл словам, а слова смыслу служили и следовали».

Конечно, упомянутые места можно перевести «ослабленной — изменится первоначальный текст. Но Евангелическая церковь предлагает Библию в «немецком переводе Мартина Лютера» и грубо ее извращает Впрочем, тех самых языческих «барщинных работников» (не участвовавших в войне) все равно ожидала губительная судьба Археолог Глюк, ведший раскопки Эйлата, говорит о сходно работавших там государственных рабах «The rate of mortality must have been terrific».[54].

В Библии некий Семей бросает камнями в Давида, «кровопийцу» — и так титулует неоднократно. И не только для Эриха Брока в этом есть «своя «правда». Сам ГОСПОДЬ подтверждает «Ты пролил много крови и вел большие войны». Но именно С БОГОМ. Всегда С БОГОМ. Отчего часто говорится «И хранил ГОСПОДЬ Давида везде, куда он ни ходил» так — после того как Давид убил «двадцать две тысячи» арамейцев. Так, буквально в тех же словах, — после того как Давид убил «восемнадцать тысяч» идумейцев. «Все, что есть в сердце твоем, — сделай, потому что с тобою Бог», — написано в другом месте, «и был с тобою везде, куда ни ходил ты, и истребил всех врагов твоих пред лицем твоим, и сделал имя твое великим, как имя великих на земле». Но имена «великих на земле» часто не что иное как имена великих преступников.

«Кровопийца» Давид (сорт всех благочестивых кровопийц), конечно, сам доказывает свою «справедливость», «чистоту» «Я поступаю осмотрительно и честно» «Я не предпринимаю никаких злых дел», «я держусь дороги Господа», «я был непорочен перед Ним». И в своих последних словах Давид кажется себе прямо-таки «как свет утра, при восходе солнца на безоблачном небе». И Бог Ветхого Завета — в прекрасной преемственности Бог также и христианских тысячелетий, — тоже, с одной стороны, как Давид, «непорочен», с другой, — несравнимо больший «кровопийца», который, например, уничтожил 50 700 человек только за то, что они взглянули на ковчег завета (из этих «пятидесяти тысяч семисот человек», названных Лютером, Евангелическая церковь Германии делает скромные «семьдесят человек».

Но как Бог превозносит «кровопийцу» Давида, ибо он «держится Моих заповедей и следует за Мной всем сердцем, ибо он лишь сделал, чему Я благоволил», и как сам Давид превозносит себя, так превозносит его, дальше и дальше, христианский клир. Но даже он придерживается такого мнения (доказательство этого главный смысл моей работы) о всех великих исторических преступниках, пока и сколь долго они ему необходимы. Так как уже Давид, «кровопийца», естественно, был необходим слугам Бога ибо он был верен Богу, вел для Господа войны, охотно «освящал» свои военные трофеи, употребил их для строительства храма (за расхищение как раз угрожало истребление всего рода вкупе со скотом), «а также серебро и золото, которое он взял у язычников, у идумейцев, моавитов, аммонитов, филистимлян и амаликян», и так как он все, что было против Бога и его слуг, заставил замолчать. «Дело преступное я ненавижу. С раннего утра буду истреблять всех нечестивцев земли, дабы искоренить из града Господа всех, делающих беззакония». Это так подходит клиру «Величие Давида и его успех, — пишет в 1959 г. «Лексикон теологии и церкви», - заложило основы уважения, которое позднее выпало на его долю», и удостоверяет также его «человеческое превосходство», «необыкновенное превосходство».

ИУДЕЯ, ИЗРАИЛЬ И «СТРАХ ГОСПОДНИЙ».

После крушения около 1000 г. до РХ основанного Давидом, охватывающего всю Палестину Великого царства и разделения его в 926 г на южное царство Иудея (под династией Давида) со столицей в Иерусалиме, и северное царство Израиль (при сменяющихся царях) со столицей Самария, не прерывалась цепь борьбы за власть, восстаний, государственных переворотов и войн между обоими независимыми государствами. Их вожди враждовали на протяжении поколений и они бросались друг на друга в реве битв при звуках военных труб, Иерусалим же находился от границы всего лишь в 16 километрах. В южном обрубочном царстве Иудея, состоявшем только из племен иудеев и венеамитян, правил вначале Ровоам, сын Соломона, в царстве десяти колен[55] Израиле старый противник Соломона Иеровоам «Между Ровоамом и Иеровоамом была война во все дни жизни их» «И война была между Асою и Ваасою, царем израильским, во все дни их» Можно и поверить «слову Божьему», — кровь при этом лилась, как вода. Так, пало «убитых у Израиля пятьсот тысяч человек отборных». Потому что «сыны Иудины уповали на Господа, Бога отцов своих. И преследовал Авия Иеровоама. И поразил его Господь, и он умер Авия же усилился, и взял себе четырнадцать жен, и родил двадцать два сына и шестнадцать дочерей».

(Конечно Соломон, 962–922 гг., воплощение мудрости, имел 700 жен и 300 наложниц, и потому что в конце концов они склонили его к чуждым богам, было «сердце его не безраздельно у Господа»).

Во время войны евреев против евреев военнопленных (чего, однако, придерживались не пунктуально) все-таки освобождали, в то время как обычно их, не долго думая, убивали или продавали в рабство, как подтверждает Ветхий Завет, который объявляет их особенно нуждающимися в божеской поддержке и обещает им избавление, — конечно, лишь в мессианские времена.

При случае, однако, контакты налаживались вновь, даже воевали совместно, подобно царю Израиля Иораму (852–841 гг.) и царю Иудеи Иосафату (870–849 гг.), против моавитян, близких союзников евреев Обширные пространства моавитян будут чудовищно опустошены, более того, уже будет применен род тактики выжженной земли «И города разрушили, и на всякий лучший участок в поле бросили каждый по камню, и закидали его, и все протоки запрудили, и все дерева лучшие срубили». Но снова, впрочем, ведут новые братские войны, мародерствуют, опустошают, натравливают другие страны друг на друга, сражаются с ними и против них — 150 лет почти непрерывной войны, — причем Библия, как всегда преувеличивая, однажды похваляется «и сыны израилевы поразили сто тысяч пеших сириян в один день Остальные убежали в город Афек. Там упала стена на осталь пых двадцать семь тысяч человек» «Как не уцелел город (лавы, город радости моей?», — насмешничает Иеремия из Арама (Дамаска) и пророчествует, что «падут юноши его на улицах его, и все воины погибнут», «и зажгу огонь в стенах Дамаска, — и истребит чертоги Венадада» Гак «личное, душевное у всех пророков», которых причисляют к «величайшим религиозным умам всех времен» отступает «рядом со страданиями геасиманскими» (Нетшер).

При этом как раз пророки снова настаивали на «священной войне», особенно Исайя рассматривает всю историю Израиля как таковую. Однако битвы последнего вообще переделываются в «божье сраженье в последнем Суде».

Но как все победы последовали С ГОСПОДОМ, то все поражения — наказание за непослушание ему «философия истории», которая господствует не только в обеих книгах Царств).[56].

Еще св. Кирилл Александрийский, очень ценный объект нашей криминальной истории, так характеризует царей «страны иудеев». «Некоторые дерзко пренебрегли страхом Божьим и эти жалкие нашли жалкий конец Другие, напротив, были заботливыми пастырями благочестия перед Богом и они без труда побеждали своих врагов и своих противников повергали в прах».

Когда Израиль поразил «сто тысяч пеших сириян в один день», Яхве отдал «это большое полчище» израильтянам в руки, «чтобы вы знали Я — ГОСПОДЬ». В братской войне между иудеями при царе Авия (914–912 гг.) и Израилем при царе Иеровеаме (931–910 гг.) Иудея победила с помощью Бога в битве между якобы 1 200 000 человек «У нас во главе Бог и священники Его». В победе над кушитами[57] разрушили «все города вокруг Герара, потому что напал на них ужас от Господа, и вынесли из них весьма много добычи» Перед лицом надвигающихся аммонитян и моавитян ГОСПОДЬ подбадривает «Не бойтесь и не ужасайтесь множества сего великого, ибо не ваша война, а Божия». Так постоянно снисходит «страх Божий на все царства земные», окружающие Иудею. Их властители должны опустошать «крепкие города, превращая их в развалины», их жители «сделались маломощны, трепещут и остаются в стыде, они стали, как трава на поле, как порост на кровлях и опаленный хлеб, прежде нежели выколосился».

Нередко, однако, «страх ГОСПОДНИЙ» забирается и в собственные ряды.

Почти половина всех израильских царей убито «Священное писание», которое вмещает жизненный путь почти каждого из этих князей в одном предложении «он свершил, что не понравилось ГОСПОДУ», изображает это так «В тридцать восьмой год Азарии, царя Иудейского, воцарился Захария, сын Иеровоама, над Израилем». Но правил он в Самарии лишь шесть месяцев. Ибо «составил против него заговор Селлум, сын Иависа, и поразил его перед народом и убил его, и воцарился вместо него». Однако Селлум царствовал только месяц. «Так как Менаим поразил Селлума, сына Иависова, в Самарии, и умертвил его, и воцарился вместо него». А Менаим, который при завоевании Типсаха «всех беременных женщин в нем разрубил», с Божьей помощью все-таки продержался десятилетие и умер мирно. Его сын Факия, разумеется, царствует снова лишь два года. Потому что «составил против него заговор Факей и поразил его в Самарии в палате царского дома, с Арговом и Арием. и воцарился вместо него». И правил Факей тоже двадцать лет, однако «составил заговор Осия против Факея «и умертвил его, и воцарился вместо него».

Конечно, дело дошло, при очевидном содействии Бога, к династическим кровавым баням еще большего масштаба. Когда, например, Вааса убил израильского царя Навата (910–909 гг.), сына Иеровоама, и «воцарился вместо него», то, сообщает Библия, «истребил весь дом Иеровоамов, не оставил ни души у Иеровоама, доколе не истребил его, по слову ГОСПОДА». Ибо Иеровоам вызвал гнев ГОСПОДА. Бога Израиля». Так Вааса (909–886 гг.) смог править почти двадцать четыре года, после чего государственный штурвал принял его сын Ила; разумеется, лишь на два года. Потому что Замврий, «раб его, начальствовавший над половиною колесниц умертвил его. и воцарился вместо него». И как недавно Вааса, «по слову ГОСПОДНЮ», истребил весь дом Иеровоама, то теперь Замврий, опять же «по слову ГОСПОДА», ликвидировал, на лютеровском пластичном немецком, «весь дом Ваасы, не оставив ему мочащегося к стене».

Однако Замврий сидел на троне в году 885-м только семь дней, после чего сжег себя во внутренних покоях царского дворца, так как «весь Израиль» возвел в цари.

Лмврия, военачальника. Но хотя Амврий (885–874 гг.) пришел к власти бескровно и Израиль внутренне укрепил, хотя он, один из способнейших царей северного царства, основал династию, которая правили 40 лет (причем он и ого сын Ахав политически, экономически, не в последнюю очередь культурно действовали столь успешно, что ассирийские надписи гораздо позднее называют царство Израиль «бит Хумри», «домом Амврия»), Ветхий Завет сообщает о нем на удивление мало. Поскольку Амврий содействовал религиозному синкретизму, то опять же он делал «неугодное пред очами ГОСПОДА, и поступал хуже всех, бывших пред ним».

Его сын Ахав (874–852 гг.), в свете новейших исследований, умный руководитель своей страны (прежде всего, конечно, к выгоде верхних слоев) и крупный градостроитель, Библией тоже показан как воплощение зла и отступник от Бога, как обычный деспот, наконец. Так как он, официально верный вере в Яхве, имевший обыкновение перед всеми важнейшими решениями советоваться с пророками Яхве, давший своим сыновьям яхвические имена, терпимо относился, однако, и к другим культам. И его жена, финикийская принцесса Изебель из Тира (вульгата Иезавель, в Откровении — 2, 20 — заклеймлена на все времена как «идоложертвующая»), была ревностной почитательницей Ваала из Тира и вновь ввела культ плодородия Atirat jam, Ашеры из моря Ахав сам построил любимому Ваалу жертвенник вместе с храмом, поставил изображение Ашеры и тем самым снова способствовал гневу ГОСПОДА, Бога Израилева» «более всех царей израильских, которые были прежде него».

Так в крестовом походе против чуждых религий кара следует по пятам. Инициатор пророк Елисей, ученик и соратник пресловутого Ильи, фанатичного борца с Ваалом, главные атаки которого относились к Ахаву и Изебель Елисей при этом действовал осторожно и, чтобы не пачкать самому себе руки, через «слуг пророка». Так называли людей, исполнявших — напоминая христианских священников — пророческую службу за деньги, боровшиеся с либеральной религиозной политикой правительства, но которые как ревностные патриоты сопровождали войско на поле битвы и пропагандировали «Священную войну». Спомощью таких людей Елисей подбил военачальника Ииуйу к мятежу и помазанию царем, от чего сам Елисей уклонился, так как знал, что «убийца» Ииуй станет царем после большого кровопролития. А «слуга пророка» приказал во имя ГОСПОДА- «И ты истребишь дом Ахава, господина твоего.

Я хочу истребить у Ахава всех мужеского пола, до последнего мужа в Израиле Иезавель, же съедят псы на поле изреельском».

После этого Ииуйя (841–814 гг. (ликвидировал всю династию Охозии Вначале он убил Иорама (852–841 гг.), сына Ахавы. Потом велел убить в Изрееле царицу Изебель, вскоре после этого также сына Иорама Охозию, царя Иудеи, в Самарии также всех остальных 70 сыновей царя Ахавы, чьи головы переданы Ииуйе в корзинах, после чего он узнал «не падет на землю ни одно слово ГОСПОДА, которое. Он изрек о доме Ахава». Однако, чтобы оплатить Божественный счет еще полнее, «умертвил Ииуй всех оставшихся из дома Ахава в Изрееле, и всех вельмож его, и близких его и священников его, так что не осталось от него ни одного уцелевшего». Этого недостаточно когда Ииуйя на своем пути в Самарию повстречал братьев Охозии, уже убитого им царя Иудеи, он приказал их тотчас же казнить «Возьмите их живых. И взяли их живых, и закололи их — сорок два человека при колодезе Бен — Екеда, и не осталось из них ни одного».

Так случилось согласно «слову Господа», переданному Елисеем Ииуйе через слугу. И подвигло Елисея в данном случае, возможно, и устранение священников Ваала, тем более что его господин и мастер пророк Илия — почитаемый католиками как «восстановитель сердечной чистоты в семьях»(!) (Гамп), — однажды уничтожил у ручья Киссон всех пророков вааловых в царстве, «четыреста пятьдесят человек», согласно Библии, это один из «высших пунктов его жизненного пути», к этому христианское исследование делает выразительное замечание «пророки Ваала не стали агрессивными» (Каспари). Однако «пророк», славит учитель церкви Хиларий, «всегда выполняет мысли Бога». Поначалу Илия (что означает «Яхве — мой Бог»), чье имя было «уже теологической программой» (Пройсс). Теперь царь Ииуйя продолжает благочестивую традицию грубо наглядно. Он пригласил всех приверженцев и священников Ваала на «священный праздник» — «потому что у меня будет великая жертва Ваалу» — и приказал: «пойдите, бейте их, чтобы ни один не ушел. И поразили их острием меча» За это Бог персонально хвалит царя Ииуйю «за то, что ты охотно сделал, то было праведно в очах Моих, сыновья твои до четвертого рода будут сидеть на престоле Израилевом». И сам Ииуйя, хотя он тоже не отступил «от грехов Иеровоама», попирал этот трон двадцать восемь лет.

Но на этом цепь злодейств не окончилась Мать Охо зии Гофолия (841–835), после убийства ее сына единоличная правительница Иудеи, убивает при вступлении к правлению (ее первый должностной поступок) всех членов дома Давида, которые могли бы оказаться для нее опасными, так сказать, профилактическая мера, пока царица Гофолия сама не была убита по приказу первосвященника Иодая. Она как дочь Ахавы и Изебель распространяла культ Ваала и тем особенно стала ненавистна священству «Дух Илии и Елисея восторжествовал на Севере, как и на Юге» (Беек).

Столетие спустя, в 722-м г, ассирийцы прикарманивают с налета северное царство Израиль — Божий суд за постоянные прегрешения против истинной веры. В 597–587 гг. вавилонцы под предводительством Навуходоносора завоевывают, конечно, и южное царство Иудею Иерусалим подвергся в 586-м г штурму и полностью разрушен, земля опустошена, некоторое число знати, среди них первосвященник Сераия, казнено, остальные представители высших кругов были депортированы, оставлена лишь часть «бедного народа» — «работниками в виноградниках и землепашцами». И гибель Иудеи — наказание прежде всего за отпадение Соломона (он не вел ни одной — единственной войны) и некоторых других царей. Ничего кроме последствия «великого гнева», каким ГОСПОДЬ «воспылал на Иуду за все оскорбления».

Вавилон, мировая империя и во времена Навуходоносора находившаяся в безопасности и неприступная, пал уже спустя полстолетия перед Киром II, создателем персидской суперимперии, причем Вавилон, сам город, получен без единого выстрела лука. Однако 200 лет спустя и персидская империя, до того самая огромная в мире, больше не существовала. Она стала добычей македонцев под водительством Александра Великого, который в Вавилоне имел резиденцию (331–323 гг.) Еще при его преемниках, в царстве Селевкидов (312-64 гг.) город играл заметную роль. Затем вторглись римляне, и уже 100 лет после Христа Вавилон был лишь еще известной грудой развалин.

КЛЕРИКАЛЬНАЯ РЕАКЦИЯ И ЗАРОЖДАЮЩЕЕСЯ ГОСПОДСТВО СВЯЩЕННИКОВ.

Сосланный в Вавилон царь Иоаким (597 г.) из Иудеи, очевидно, наслаждался почетным арестом. И когда персидский Кир II завоевал вавилонскую империю, он предоставил возможность (уже следуя практически принципам, которые лишь теория сегодняшнего международного права делает обязательным пощада побежденным, но достойным противникам равно как терпимость к чужим религиям) всем евреям, которые того пожелают, вернуться в 538–537 гг. в Палестину, он даже приказал построить храм для царских сокровищ и вернул иудеям золотую и серебряную утварь, отобранную Навуходоносором в Иерусалиме. Поэтому сам Ветхий Завет говорит о языческом царе благосклонно, у толкователя — Исайи «Божий пастырь» и «помазанник». И его «дух» пробудил, конечно, «ГОСПОДЬ» — дух которого, однако, был и есть иной.

Меньшая часть изгнанников вернулась домой и начала в 520 г с возрождения храма, так называемого второго храма, в 515 г он был окончен — большим, чем прежде, прежде всего благодаря персидским субсидиям Иерусалим, теперь столица персидской провинции Иегуд, однако со значительной внутренней автономией, постепенно восстанавливался. И другие города вновь были заселены и контролировались уполномоченным персов, вначале это Зоровавель из рода Давида, у которого клир, конечно, быстро отнял власть начало процесса, который в эллинистическое время сделает первосвященника вождем иудеев, он правил, как в других странах царь. Но теперь это был уже действительный духовный как и мирской глава, а еврейская община иудеев — теократией, в которой духовенство как самый могущественный и богатый класс возглавило вновь умножающийся народ также в политическом и экономическом, короче, во всех отношениях «Завет» с Яхве был обновлен, причем «Новый Завет» (berit hadasah) должен бы быть несколько иным, чем старый синайский Завет, в главном, однако, — той же заварки «язычники должны знать, что Я — Господь» Практически и дальше проповедовали исключительность, религиозную нетерпимость, национальный нездоровый дух и лишь отсрочили эсхатологические кары, тотальную победу Яхве, установление «царства Божия» Любые же космополитические идеи стали для еврейских пророков просто «служением идолам».

В этом смысле исключительно воздействие священника Ездры, официального представителя (sofer, «секретарь») культа Яхве при персидском дворе (название по форме «Книжник в законе Бога Неба»). Он был членом ведущей семьи священников Садокидов, которая со времен реставрации, мнимого религиозного и народного обновления, поставляла на протяжении трех столетий первосвященников, и была выдвинута «из Вавилона» по предложению персидского царя Артаксеркса (то ли 1-го, то ли II-го), предпо ложительно в 458 г, но, может быть, лишь в 398-м или еще когда-то Естественно, «рука ГОСПОДА» была над ним и он имел лишь одну цель — вновь внедрять ортодоксальную веру, Моисеев закон Все нееврейские женщины и их дети должны быть изгнаны из домов евреев, иноземное влияние пресечено Ухватившись за «волосы на голове и бороде», Ездра, считающийся самым значительным еврейским законоучителем и реформатором V-го и IV-го столетий, ополчился против смешанных браков, бросался на колени, плакал, умолял, заклинал евреев «Вы нарушили верность ГОСПОДУ Отлучите себя от народов земли и от жен иноплеменных» Ездра был радикалом и не оставил этим женщинам никакой возможности перейти в еврейскую веру Судя по всему, он боролся за расовую чистоту. И, само собой разумеется, у Ездры уже было готово объяснение всех катастроф, для всех попов. «и за беззакония наши преданы были мы, цари наши, священники наши, в руки царей иноземных, под меч, в плен и на разграбление и на посрамление, как это и ныне», — в котором тоже отзывается определенный шовинизм. Зато он обязал к вечной ненависти и погубительству язычников «и не ищите мира их и блага их вовеки, чтобы укрепиться вам и питаться благами земли той и передать ее в наследие сыновьям вашим навеки».

Неемия (которого утешает Яхве), достигший высокой должности придворного кравчего Артаксеркса и назначенный губернатором, по возвращении из Персии в Иерусалим (как теперь установлено с гарантией в 445–444 гг. тоже, к сожалению, дул в ту же дуду. И он причитал по поводу иноземных жен, — хотя, однако, еще Авраам, «праотец» и стоявший в милости у Бога, «несмотря на крайнюю плоть» (св. Юстин), имел в младших женах египтянку Агарь, а его жена Сара вначале была идолопоклонницей, хотя их общий сын Исаак женился на чистокровной язычнице Ревекке, а их общий сын Иаков на иноплеменке Балле и язычнице Зелфе. Так же как Моисей, несмотря на протесты Мариам и Аарона, взял в жены эфиопку при благословении Яхве. Однако когда Неемия прибыл из «Вавилона» в Иерусалим, он тоже с дьявольской злобой набросился на господствовавшее свободомыслие. «Я сделал за это выговор, и проклинал их, и некоторых мужей бил, рвал у них волоса, и заклинал их Богом. Так очистил я их от всего чужеземного» — для сохранения при том и чистоты расы, но особенно для формирования как раз Божьего народа, для укрепления веры в избранность по отношению к другим народам — истинная причина предписания к обособлению.

Действительно, фанатики Ездра и Неемия, причинившие такие волнения и беды, имели успех Свое еврейское происхождение должны были теперь доказывать не только священники (посредством проверки предков, родовых регистров) Смешанные браки были тоже расторгнуты, чужеземные жены вместе с детьми изгнаны. Причем некогда сам Бог разрешил браки с захваченными в плен чужестранками, да, советовал жениться на «красивой девушке», отец и мать которой недавно убиты, по крайней мере, до тех пор, когда вы не будете испытывать к ней «никакой склонности». Теперь же руководящим началом стала Тора, а смешанный брак до сих пор остался в ортодоксальном еврействе предосудительным, исключения разрешены лишь при переходе в иудейство нееврейского партнера.

Неемия, позднее высокопочитаемый патриот, подстрекал еврейский национализм, выразительно вспоминая о триумфальном прошлом благочестивых предков «И Ты дал им царства и народы. И Ты покорил им жителей земли». Но теперь «на земле, которую Ты дал отцам нашим мы рабствуем».

Не случайно Неемия уже три дня спустя после своего прибытия в ночь и туман отправился в «а secret moonlight inspection tour»[58] (Комей) и «никому не сказал, что Бог мой положил мне на сердце сделать, а именно — «точно» проинспектировать состояние городских стен, — действительная цель его поездки, — после чего он вскричал «Пойдем, построим стену Иерусалима, и не будем впредь в таком уничижении» Заклинаемое же им «великое бедствие» относилось практически лишь к политическому бессилию, как уже при Ездре. Так как у господствовавшего класса, священников — во все времена они спекулянты на катастрофах, — дела шли блестяще, это положение дел столь важно в христианской истории (как все до сих пор затронутое, возвращающееся), что оно еще должно быть доказано.

МНОГО ДЕНЕГ ДЛЯ «БОГА» — «СВ. ДЕНЬГИ».

Греческих историков Гекатея и Аристея, которые путешествовали по Палестине около 300 г до РХ, во времена реставрации, удивляла та помпа, с какой выступал первосвященник, и как-никак — 700 священников, которые служили в храме. Однако и автор «Иисуса Сирахова», ве роятно, иерусалемит и книжник, превозносит около 170 г до РХ воздействие князей церкви на толпу «Как великолепен он был как утренняя звезда между облаками как пышность растений в Ливане вокруг него венок его сыновей, подобных кедровым побегам. Тогда поспешил весь народ как один и пал ниц. Тогда он встал и поднял свои руки и благодать Божья была на его губах». Почти прелюдия к выходу папы сегодня — только, вопреки всему, как еще скромно.

Однако еще многое связывает священников Рима с их прототипом.

Клир евреев с самого начала и всегда торжественно заботился о себе, — понятно, с помощью «божественных» повелений «Начатки плодов земли твоей приноси в дом ГОСПОДА, Бога твоего» — «Поэтому доля от всех святых даров сынов Израиля, которые они принесли священникам, должна принадлежать священникам». — «Все лучшее из масел, все лучшее из вина и зерен, самые первые плоды, которые они приносят ГОСПОДУ. Все заклятое в Израиле Все, разверзающее ложе сна, человек ли, скот ли» — «Пусть не являются пред лице Мое с пустыми руками» — «И принесите десятину в полной мере в мой амбар».

Приносить жертву должен был каждый, — совместно равно как и приватно. И, очевидно, величина доли постепенно удвоилась, если не утроилась. Помимо десятины скота прибавилась сюда «вторая» десятина, которую (путь был далек, а груз тяжел) тоже надо было погашать — «итак, обрати это в деньги и возьми деньги в руку твою и приди к месту, которое изберет ГОСПОДЬ, твой Бог» Более того, третью, или десятину бедных, — а бедные кишели в Палестине, а в 1-м до, как ив 1-м столетии после РХ нищета возросла еще больше, — тоже нужно было вносить, правда, «лишь» каждые три года Священники, таким образом, собирали десятину «с семян земли и плодов деревьев», а также «крупного скота и мелкого скота, всего, что проходит под жезлом». Если не поставляли в натуре, то должны были уплатить «в добавление к этому пятую долю» Храм в Иерусалиме получал большой доход от поборов. Уже первый упоминающийся в Ветхом Завете фиксированный сбор, «деньги за грех», был религиозно обоснован и был для «святилища» Всякий еврей — мужчина свыше двадцати лет, «дабы не случилось с ним беды», должен уплатить «половину сикля», «сикля священного в сикле двадцать гер». И разоблачающе «Богатый не больше и бедный не меньше полсикля должны давать». Храм получал доход из обязательности клятвенных обетов, из всех возможных каждое мгновение приношений. И израильские цари, дверь дворца которых сообщалась с Домом Яхве, храмом Соломона (он просуществовал около четырех столетий и почти не изменился), тоже делали храму подношения, но одаривали и сами себя из его сокровищницы Завоевателей также манило его богатство При Ровоаме его ограбил Сисак, при Амасии царь Израиля Иоас, посягал на него Навуходоносор и много других. Но получал он при случае и дары чуждых князей. В 1-м столетии после РХ, царица Елена из Адиавены (Ассирия) вместе со своими сыновьями Изатом и Монобазом даже приняли иудейство Династия, чьи грандиозные гробницы сохранились в Иерусалиме до сих пор, в дальнейшем весьма активно помогала храму, более того, адиавенские принцы участвовали войсками в иудейской войне против римлян. Но прежде всего предписанные дары приносили огромные толпы пилигримов. В царские времена каждый израилит-мужчина должен был посещать иерусалимскую святыню трижды в году. А после изгнания приносить жертвы вообще можно было только там, где стояли также специальные складские помещения для хранения даров и специальных пожертвований. Только в праздник Пасхи в Иерусалим устремлялись пилигримы, много больше чем вдвое превосходившие числом жителей города, и разрешительный взнос для установки ремесленных ларьков на огромной пасхальной ярмарке в преддверии храма притекал к первосвященнику. Но были в Иерусалиме и другие ярмарки — фруктовые, зерновые, по продаже дерева и скота, даже аукционный камень, у которого в «священном городе» продавали рабов и рабынь. Некоторые жертвы, такие как жертва мирная, жертва повинности, жертва за грех, тоже доставались частично или целиком священникам, считались особенно священными, а некоторые должны были погашаться звонкой монетой Евреи диаспоры присылали деньги все время существования Второго храма, когда вдали от Палестины жило свыше миллиона евреев. Почти в каждом городе была касса для «св. денег» Из некоторых стран — Вавилонии, Малой Азии — приходило столько, что это притягивало не только разбойников, но и самих римских правителей. И, естественно, «мудрецы» рекомендовали паломничество даже после разрушения Второго храма, так как оно приносило огромные прибыли.

Израильские святилища действовали даже как банки, так как они предоставляли из своих сокровищ ссуды под про цент, причем размер процента, предположительно, соответствовал проценту соседних стран, который колебался между 12 процентами (в птолемеевском Египте) и от 33 до 50 процентов (в Мессопотамии). Сама Библия об этом, конечно, умалчивает, однако повелевает не устанавливать «никакого роста».

Но священники могут раскошелиться как никто другой — ведь речь шла и идет о «Боге». Как раз в финансовом отношении христианский клир — умудренный ученик еврейского, который знал толк в том, чтобы приумножить национальное богатство «тысячью способами» (Альфарик). И само собой разумеется, первосвященник и его ближайшие подчиненные львиную долю отрывали себе Иосиф, еврейский историк, подтверждает с типичными подробностями алчность высокого клира, который, естественно, не признавал других храмов Яхве, ни Иеровоама в Вефеиле, государственного храма, как и иерусалимский, ни оба храма Яхве вне Палестины, в Элефантине и в Леонтополисе, ни даже храм самаритянцев, — все, впрочем, вряд ли конкуренты, по крайней мере, что касалось притягательной силы для евреев диаспоры. Низший же клир жил скудно, от десятины он должен отдавать еще десятую часть и остаток получал тоже не наверняка. Нападали на него жестокие воры, убивавшие всякого, осмелившегося оказать сопротивление «Иногда это были священники высокого ранга, даже первосвященник, которые организовывали разбойное нападение» (Альфарик). Как раз руководящее духовенство часто одаривали государи. Так, Антаксеркс письменно удостоверил Ездре свое повеление «доставить серебро и золото, которое царь и советники пожертвовали Богу Израилеву» и «все серебро и золото, второе ты соберешь во всей области Вавилонской, вместе с доброхотными подаяниями от народа и священников, которые пожертвуют они для дома Бога в Иерусалиме. Поэтому немедленно купи на эти деньги. И прочее потребное для дома Бога твоего давай из дома царских сокровищ» Артаксеркс приказал Ездре своей властью на всех «служащих при этом доме Божием, не налагать ни подати, ни налога, ни пошлины».

Во времена Неемии, когда имелось 4289 священников, разделенных на 24 класса, поступления в храм были столь велики, что были построены новые складские помещения в других городах Неемия потребовал также «давать от себя по трети сикля в год на потребности для дома Бога нашего», «дров дому Бога нашего», «начатки с земли нашей и начатки всяких плодов со всякого дерева пер венцев из сыновей наших и из скота нашего» et cetera Короче, он настойчиво заботился о поступлении «приношений, начатков и десятин положенные по закону для священников и левитов, потому что иудеям радостно было смотреть на стоящих священников и левитов» У богатого клира, регулировавшего до мелочей свои привилегии со дней монархии, с каждым годом росло число врагов. И сами левиты — певчие, привратники, управляющие в храмах, таким образом, слуги священников, в некоторых случаях их заместители — находились с последними порою в напряженных отношениях У них были претензии к десятине от зерна и вина, которую выжатый эксплуатацией народ, однако, не платил. И в эллинистическое время священники прикарманивали и часть левитской десятины ради приумножения своего уже вошедшего в поговорки богатства.

Классовые различия — вопиющи, однако и руководящие круги тоже и откровенно расколоты на жестко консервативную группу и на более или менее эллинизированных представителей Востока или восточных эллинов — религиозно-культурная противоположность, которая постепенно вела к началу катастрофы.

МАККАВЕЙСКОЕ СВЯЩЕННОЕ ВОИНСТВО.

С тех пор как после завоевания Палестины Александром (332 г до РХ.) правила македонская династия Птолемеев (скорее, дружественная евреям), которую в 198 г сменила тоже македонская династия Селевкидов (с нарастающей враждебностью к евреям), эллинизм в Иудее играл все большую роль.

Так как верхние слои, духовная и земельная знать, богатые купцы, которых привлекала далеко превосходящая их собственную греческая культура, гораздо более свободный, широкий стиль жизни, чувствовали себя «гражданами мира» и предоставили массам и традиционно мыслящим кругам право гордиться своей замкнутостью и «священным семенем» своих предков Греки считали это «варварством», и во 2-м прехристианском столетии процесс эллинизации захватил уже значительную часть прогрессивного населения Вторая маккавеевская книга сожалеет о «расцвете эллинизма» и «приливе подражания всему чужестранному» Правда, первосвященник Ониас III защищался. Однако его собственный брат Ясон добился его отставки подкупом царя, стал сам первосвященником, построил в Иерусалиме gymnasion, ephebeion[59] и можно думать, что царившая там политико — религиозная обстановка равнялась на многочисленные эллинистические города в стране, а Иерусалим превращался в греческий polis. Но против этого решительно восстали традиционалисты. Они усмотрели угрозу старым еврейским обычаям равно как их законам и религиозным воззрениям Дело шло ко все большему ожесточению, беспорядкам, стычкам на улицах. Наконец, последовали жесткие ответные меры энергичного селевкидского царя Антиоха IV Епифана (Бога, ставшего зримым) сирийского Нерона (кардинал Фаульхабер), — пытавшегося объединить свое сильно побитое царство общей синкретической религией. Так, он осквернил (в 168 г до РХ) храм в Иерусалиме (возведя алтарь Зевсу Олимпийскому над переделанным жертвенным алтарем), запретил иудейскую религию, поджег город, не забыв перед этим ограбить казну храма, все-таки 1800 талантов, примерно 15 миллионов немецких марок (Более ранняя попытка Селевка IV сделать то же была опережена священниками, которые перерядились в ангелов на коне и изгнали из храма язычников с Гелиодором во главе Папа Лев X поручил Рафаэлю увековечить это образцовое событие на стене Ватикана).

Семь «маккавейских братьев» вместе с матерью умерли, вполне возможно, еще летом 168 г в Оронте. Если их казнь — исторический факт, не «страшная сказка», не «легенда о мученичестве», то они пали, само собой разумеется, как еврейские мятежники, а не как свидетели веры, «передовые борцы монотеизма» (бенедиктинец Бевено), каковыми их прославляют как еврейские, так и христианские героические сказания, — единственные «мученики», которых вместе почитают евреи и христиане. Однако в IV веке христиане захватили синагогу в Анти охии, где якобы находились почитаемые кости, превратили здание в церковь, мятежников — в «святых Макковеев», христианских героев непосредственно перед Христом, и отправили их останки для дальнейшего почитания в мир.

Согласно Элиасу Биккерману, успех суровых мер Антиоха IV против евреев означал бы не только конец последних, но и «сделал бы невозможным возникновение христианства и ислама».

Едва ли можно представить, как бы по-другому выглядел мир. Но возможно представить, что он, наверное, выглядел бы по-другому совсем не намного. Как и всегда не меры царя привели к восстанию, что по старой традиции утверждается до сегодняшнего дня, а наоборот уже начавшийся открытый мятеж привел к дурным царским санкциям События (чья хронология из-за скудости источников и их сомнительности весьма часто энергично оспаривается) нарастали Еврейская национальная партия окрепла, началась «война веры» (Брингман), «подвиг еврейского народа» (Бевено) и хасидов, состоявших из священников и мирян, фанатически преданная закону секта, элитная группа повстанцев Правда, поздней осенью 165 г Антиох IV отменил запрет религии, да, он и его преемник Антиох V проводили политику умиротворения, мирных усилий, амнистий. Однако восставшие расширили арену действий уже за пределы Иудеи. И хотя (или так как) с этим были связаны политические и социальные мотивы и они приобретали все большее значение, эта «священная война» против господства селевкидов кажется продолжением славных мерзостей во времена «колонизации» и после того, возрождением Израиля до изгнания. Под водительством Яхве наступает род нового искупительного времени, снова речь идет о самых дорогих ценностях нации, закон Моисея защищается «с мечом в руке, если надо — до смерти» (Нелис) «Сборным пунктом этих борцов за свободу был алтарь Господа, а их лозунгом «Яхве наше знамя» (кардинал Фаульхабер). Короче, вся кровожадность и мстительность проистекли «из благочестия» (Веллхаузен).

Первым главой мятежников — Маккавеев — восстание которых привело к новому государству и собственному царству, к династии Хасмонеев — стал священник и убийца Маттафия (= подарок Яхве) из рода Хасмон. Он убил — по библейскому образцу, «в усердии веры», — израильтянина, который хотел по приказу царского посланца принести жертву, так же как и самого посланца, и начал малую войну против сирийского гарнизона. Это было, конечно, еще несущественно. Однако после смерти Маттафия, в 166 г до РХ, мятежниками командовал один из его пяти сыновей Иуда Маккавей (вероятно, от древнееврейского maqqaebaet, молот), «Карл «Мартель»[60] Ветхого Завета», «герой с благословенным мечом», «реальная душа борьбы» (кардинал Фаульхабер). Специальности — молниеносные атаки, ночные нападения, грабеж под покровом темноты — «ночные походы» (бенедиктинец Бевено).

Иуда Молот расширил партизанскую войну, перешагнул даже через мешающий войне субботний запрет, и так как сирийцы в это время были вовлечены в конфликт с парфянами, он разбил вражеских предводителей при Беф-Гаране, Эммаусе, Бефцуре, завоевал Иерусалим, очистил вначале храм ГОСПОДА от «мерзостей запустения» (кн пророка Даниила, XII, II) Антиоха Епи фана и велел выставить голову вражеского полководца Никанора на крепостных воротах (день и праздник Никанора до сегодняшнего дня) Еще раз Бог чудесным образом спас свой народ. Но когда в 163 г Антиох IV умер в походе на парфян и царский правитель Лизий предложил мир, религиозную свободу, это предложение приняли даже первосвященник Алкин и сторонники движения переворота, хасиды, благочестивые. Однако Маккавеи воспротивились, они стремились теперь не только к религиозной, но и политической независимости, искоренений «безбожников» во всем Израиле. И в этой борьбе они основали, очевидно парадоксально, но достаточно знаменательно, «как раз ту самую эллинистическую династию, против которой энергично выступили ортодоксы: позднее в прошении о договоре Риму Иуда, который сражался даже в субботу, признал языческий окружающий мир с его религиями, образом жизни и формами общения» (Фишер). И после того как Иуда пролил огромное количество языческой крови, пал сам в отчаянной борьбе против Бакхидов, он стал прототипом еврейских героев, даже получил почетное место в галерее христианских мясников как борец за веру и солдат.

Младший брат Иуды Ионафан из-за внутренней смуты в селевкидском государстве с согласия сирийского царя наконец-то — первосвященник и военный губернатор Иудеи (две блестяще дополняющие друг друга должности), официально провозглашенный в 143-м г своим братом и преемником как «великий первосвященник, полководец и правитель евреев», убит в 135-м — своим собственным пасынком Птолемеем. Конечно, теперь его должность первосвященника была наследственной. И хотя вместе с ним умерли сыновья Маттафий и Иуда, однако третий, избежавший покушения Иоанн Гиркан I (135–103 гг.), выдвинулся как новая звезда маккавейской священной войны и властвовал над фактически независимым государством Связанный союзом вначале с фарисеями, потом с саддукеями, иерусалимской духовной знатью, используя благоприятную обстановку борьбы соперников за сирийский трон, Гиркан предпринял большие завоевательные походы, каких не знали со времен Соломона. Он проводил насильственную иудаизацию Идумеи и Галилеи, не обычную экспансию или там борьбу за власть, а «религиозно-партикулярную так наз священную войну» (Р Мейер). Так как то, «что в действительности было разбойничьим захватом земель», «представлено как простое возвращение областей, которые были-де подаренной Богом наследственной долей отцов» (Беек) При этом первосвященник практиковал при своем дворе помпу и церемониал восточно-эллинистических владык и не колебался ограбить несметно богатый некрополь израильских царей для пополнения военной кассы, — 3000 талантов, многие миллионы марок.

Иоанн Гиркан разрушил также Самарию, которая в христианское время совсем исчезла с арены политической истории.

Самария, когда-то столица царства Израиль, искусно отстроенная при царе Омри, всегда считалась соперницей Иерусалима, а самаритяне, иудейско-языческий смешанный народ посреди Палестины, были ненавидимы евреями, как никто другой. Когда ассириец Саргон II разрушил в 722 г до РХ сильно укрепленную Самарию после трехлетней осады, это опечалило Иерусалим так же мало, как и разрушение города Деметрием Полиоркетом в 296-м, в период диадохских войн.[61] Самаритяне, которым несколько десятилетий назад Александр Великий разрешил построить храм на горе Гарезим, очевидный конкурент храму в Иерусалиме, хотя и придерживались иудейской веры, но упрощенно. Они признавали из «Священного Писания» лишь Пятикнижие, пять книг Моисея, считали евреев «нечистыми» и были теми отвергнуты уже при возведении своего храма. Иоанн Гиркан снес в 128 г храм на Гаразине, где самаритяне, однако, и дальше поддерживали «непокорное духовенство» «Они даже само увенно утверждали, что сами придерживаются истинной религии Израиля» (Даниель Ропс) Какая же религия мира утверждает, что она неистинна. В 107 г до РХ, первосвященник Гиркан уничтожил и Самарию. (Полстолетия спустя ее, правда, восстановит наместник Рима Аулий Габиний, а вскоре пышно украсит Ирод).

Сын Гиркана Ионафан, по греческому образцу — Александр Ианнай (103-76), продолжает (после лишь годичного правления своего брата Аристовула, который заключил в тюрьму нескольких своих братьев и умертвил в тюрьме собственную мать) эту политику. Как царь и первосвященник он проводит благочестивые, но часто «несчастливые» походы (какими являются все походы) против птолемеев, наватеев, даже семилетнюю гражданскую войну против фарисеев с помощью чужестранной солдатни, видимо, из отбросов общества. В этой войне он победил и отомстил жестоко 800 его противников, которые сражались «с совершенно безоглядной непримиримостью», «причем набожные люди привыкли сражаться за владение земными благами» (Моммзен), должны были быть распяты, а, по Иосифу, примерно 50 000 человек убиты. Наконец-то Александр Ианнай, к тому же азартный морской разбойник и нередко отождествляемый с «преступным священником» кумранского текста, господствовал почти над всей Палестиной, царством почти столь же большим, как Давидово, незадолго до того, как оно было завоевано Помпеем, государство хасмонеев разбито, а Иерусалим, сильно разрушенный, вновь опустился до провинциального города Огромное число евреев было убито вновь, еще больше, предположительно, отправлено в Рим — в тюрьмы и рабство.

Столетняя «священная война» окончилась. Немногие Маккавеи умерли естественной смертью Иуда Маккавей пал во время восстания, его брат Ионафан был убит, Симон — убит, Гиркан II, племянник Иоанна Гиркана I, казнен Иродом, союзником римлян, Аристобул отравлен, его сын Александр казнен, брат последнего Антигон Маттафия, последний из правителей хасмонеев, также казнен Дочь Александра Мариамне, с 37 г замужем за Иродом, умерла в результате дворцовых интриг, так же как ее мать Александра вместе с детьми Александром и Аристовулом «Время правления Ирода было для Палестины ощутимым временем мира» (Грундман).

Во главе всей этой войны, империалистической войны, гражданской войны, равно как других ужасов, блистали — исторически или нет — «семь маккавейских братьев», «семь святых воинов». И таким образом эти Маккавеи заслуживают не только чтобы «быть всеми почитаемыми», согласно учителю церкви Григорию Нисскому «Напротив, те, кто поет им хвалу, должны находить величие, а те, кто слышит похвалу их, следовать их добродетелям и, побуждаемые воспоминаниями о них, поступать, как они».

Голос типичный Известнейшие учителя церкви превосходят друг друга в похвале умершим (возможно) к началу восстания мятежникам, «маккавейским братьям», которые «еще до пришествия Христа во плоти, — как поет хвалу Августин, — сражались за закон Бога до готовности отдать жизнь», которые подняли такое «великолепное знамение победы», ликует Хризостом. Они стали символом ecclesia militans[62] их мнимые гробы в Антиохии перенесены из синагоги в христианскую церковь (см. стр.103), их высокочтимые «реликвии» доставлены в Константинополь, в Рим в церковь св. Петра в Винколи, в Кельнскую маккавейскую церковь, самих их торжественно чествовали в Германии и Франции, прежде всего в Рейнской и Ронской долинах, так как память о них запечатлена в трех старейших мартирологах. И еще в XX-м столетии (когда многие еврейские организации, особенно юношеские объединения и сионисты называют себя «Маккавеями» или «маккаби») католический «Лексикон теологии и церкви» чествует их как «поборников монотеизма», церковь отмечает праздник «святых» 1 августа.

Лишь далекому от католического мышления может показаться абсурдным существование христианских святых до Христа, тому, кто настолько ужасно трезв, чтобы сделать основой своих заключений логику.

Но теолог Жан Даньелу написал еще в 1955 г целую книгу о «Святых язычниках Ветхого Завета» - хотя и не совсем «чисто научное исследование», но и не «назидающая агиография», а «теология миссии». Мы это языкоблудие тем скорее минуем, поскольку и вообще со здравыми различениями недалеко пришли бы с человеком, который с кротким усердием доказывает, что «святые «язычники» были «люди, которые не знали Христа», однако «церкви уже принадлежали», и все это с ошеломляющим выводом «так как вне церкви нет никакой святости». Конечно, католик может ссылаться на Писание и традицию, на св. Августина, всю старую церковь, в которой по меньшей мере святые Ветхого Завета «занимали важное место», в то время как сегодня они его, к сожалению, «больше не занимают», о как понятно не только Даньелу, — «здорово попали в забвенье», к примеру, св. Авель, Енох, Даниил, Ной, Иов, Мельхиседек. Даже св. Лот среди них, который все-таки, если даже, возможно, напивался, занимался с обеими своими дочерьми «кровосмешением», и уж настолько успешно, что обе забеременели (1-я кн. Моисеева, XIX, 30 и др.), — «простой человек, представитель обычной жизни», пишет Даньелу, однако «также образец чистоты Его пример имеет сегодня поучительную ценность».

Святые язычники — и святые войны.

Еще в двух больших восстаниях 1-го и II-го столетий практиковалась «священная война» со всей дикостью и жестокостью, со всем апокалиптическим безумием, и в «битве последнего дня» против языческого Рима утверждало себя «мессианское царство Бога».

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА (66–70 гг. от PX).

Главное при этом зилоты, национально-иудейская, первоначально состоявшая, вероятно, лишь из иерусалимских священников, основанная в VI-м веке по РХ партия, — реакция на захват власти и экспроприацию со стороны Рима. Несмотря на существенные различия между зилотами и христианами, имеются и общие черты. И едва ли случайно, что один из апостолов Иисуса, известный Симон, называется в Евангелии от Луки «зилотом», а у Матфея «кананитом», — простая транскрипция арамейского quannai, «ревностный» Зилоты, которым сегодняшние исследования придают большое значение в истории Иисуса, были окрылены всевозможными апокалиптическими нашептываниями, в том числе сентенциями оракулов, что в это время «один из вас захватит мировое господство». Так боролись они уже два десятилетия перед началом реальной войны против недостаточно патриотичных евреев, как и против римлян Прозванные своими врагами «sicarier», «человек-нож» (по их оружию, короткому, загнутому клинку, «sica», который они своим нелюбезным загоняли в спину Вначале они свирепствовали среди богатых евреев, которые ради своего состояния были заодно с римлянами — их первой жертвой был, якобы, «первосвященник Ионафан» (церковный историк Евсевий) «Они совершали убийства средь бела дня и в центре города, перемешивались, особенно в праздники, с толпой и закалывали своих противников маленькими кинжалами, которые носили спрятанными под одеждой. Когда их жертвы падали на землю, убийцы уча ствовали в демонстрациях протеста и были из-за своего непосредственного поведения неуловимыми» Иосиф, в середине войны сам перешедший к римлянам, обзывает зилотов разбойниками и вероломными убийцами, но пишет также, что они имели «много сторонников» и «сочувствие молодежи».

В кругах этих экстремистов открыто проповедовали войну против Рима, читали с пристрастием обе книги Маккавеев, которые окончательно причислены к «Священному писанию» лишь (в XVI-м веке) собором в Триенте, опьянялись их «героическими деяниями» и надеялись, что удавшееся против греков можно будет повторить с помощью ГОСПОДА против римлян. Так шло дело к «Bellum Judacium» (66–70 гг.), к столь кровавой авантюре, что самих римлян подвергла в военном отношении чрезмерным нагрузкам.

Богоугодное дело, вначале под водительством сына первосвященника Елеазара бен Симона и Захарии бен фалека, потом Иоанна Гискальского, началось в благоприятное время в субботу — кровавой расправой с немногими римлянами в иерусалимской крепости Антониа и сильно укрепленном царском дворце Перед сдачей гарнизону была обещана жизнь, потом был пощажен лишь один офицер, который согласился сделать обрезание (Позднее и христиане не убивали евреев — обращенных). В соседних греческих городах, в Дамаске, Цезарее, Аскалоне, в Скитополисе, Гиппосе, Гадаре, жестокую резню евреев после этого устроили эллины, убив в Дамаске примерно 10 500 или 18 ООО евреев, в то время как мятежники, воспламеняемые своей верой и грандиозными воспоминаниями о маккавейских временах, более или менее очистили от инонационального меньшинства всю Иудею.

Римляне начали марш Вначале под руководством наместника в Сирии Гая Цестия Галла, потом их лучшего, уполномоченного Нероном полководца, недавнего торговца мулами Тита Флавия Веспасиана, который в военном отношении действовал осторожно, кроме того из-за смерти Нерона, гибели Гальбы был скован и политически. Однако летом 68-го он покорил почти всю Палестину, при этом сжег среди прочего монашеское поселение Кумран на берегу Мертвого моря, чья большая библиотека, спрятанная незадолго в пещерах горы, обнаружена лишь в середине XX-го века Среди участвовавших в Иудейской войне самаритян был тоже казнен каждый десятый Цереалий перерезал на Гаризиме 11600 из них. В Иерусалиме, однако, уже взятом Веспасианом в клещи, сыны Божьи сами схватились друг с другом, в «пользующемся дурной славой городе» (Тацит) воевали две еврейские партии Более того, еще и третья группировка борется с обеими — в храме, со своими ближайшими окрестностями, — твердыне, главном опорном пункте зилотов, — и совершает даже во время сражения храмовый ритуал! Пока массы голодали и умирали с голоду, евреи убивали друг друга в уличных сражениях и пленных в тюрьмах, но стояли плечом к плечу против римлян, убивали мечом или распинали пленных Веспасиан, провозглашенный своими войсками императором, отбыл в Рим. Однако два года спустя, в начале сентября 70 г, его сын Тит (который уже прикончил в палеетинской Цезарее, в Беруте (Бейруте) и других местах тысячи плененных евреев — бросив на растерзание диким животным, в гладиаторских поединках, сожжением живьем) положил конец кошмару кровопролития. Кто еще жил в Иерусалиме, теперь груде развалин, был заколот или продан в рабство Храм со всем на протяжении шести веков копившемся богатством до основания был уничтожен в пламени, в тот же день, что и первый Лишь вокруг крепостей Геродейон, Махайро и Масада сражались еще несколько лет, потом защитники вместе с женами и детьми покончили самоубийством.

В 71-м году победитель триумфально въезжал в Рим, о чем и сегодня напоминает Триумфальная арка Тита.

Бойня стоила сотни тысяч жертв Иерусалим лежал, как недавно Карфаген и Коринф, в развалинах Окрестность стала императорским доменом Тяжелейшие налоги — до пятой части первого урожая — легли бременем на побежденных, разбойничьи банды притесняли их страну Религиозная жизнь, конечно, расцвела. Во главе евреев стоял Совет из 72 книжников, его председатель носил титул «правитель». А ежедневно произносимая молитва Schemone esre, прототип христианского «Отче наш», была обогащена просьбой против minnim, христиан, о проклятии им и искоренении, так как ни в Палестине, ни где-либо евреям не препятствовали в отправлении их религии «Страшились объявлять войну еврейской религии как таковой» (Моммзен). Но спустя немного десятилетий, во второй попытке «решающей войны Бога», фиаско было еще больше.

«РЕШАЮЩАЯ ВОЙНА БОГА» ПОД ВОДИТЕЛЬСТВОМ БАР-КОХБЫ (131–136 гг.).

Уже в 115 г от РХ восстанию предшествовали различные мятежи в диаспоре, где вокруг Средиземного моря жило много евреев, только в Александрии, по Филону, миллион Среди них мессианская мечта далеко не рассеялась. И когда во время троянской войны против парфян (114–117 гг.) прошел слух о поражении империи, а сильное землетрясение разрушило Антиохию и многие другие места Малой Азии, зилоты взбунтовались. В Киренаике, где как будто убили 200 000 неевреев, «царь» и «мессия» Лукуа — Андреа разрушил столицу Кирену. На Кипре повстанцы снесли Саламину, но, конечно же, то, что они убили 240 000 неевреев, без сомнения, преувеличение. Однако ни один еврей не должен был больше вступать на берег острова, даже потерпевшие кораблекрушение евреи находили смерть. В Египте, где римляне в отмщение убили всех евреев Александрии, сражения продолжались годы. Однако здесь и всюду еврейскую диаспору разбили наголову.

В самой Палестине преемник Траяна, император Адриан (117–138 гг.), особый почитатель богов, воздвиг на руинах Иерусалима новый город, Элия Капитолина, а на месте храма святилище Юпитера и храм Венеры При таких обстоятельствах Симон бен Косиба (Бар-Кохба) начал в 131 г столь широкую и кровавую партизанскую войну, что император сам появился на театре военных действий Бар — Кохба (по — арамейски Сын Звезды, назван так по успешному восстанию, в то время как побежденного в талмудических источниках называют Бен Коцеба, Сын Лжи) берет власть в Иерусалиме в свои руки. Ему помогает советами рабби Акиба, который приветствует его — классическим мессианским словом — как «звезду Иакова», как спасителя Израиля. Поддержал его также первосвященник Елеазар, которого Бар-Кохба собственоручно убил, когда Елеазар позднее посоветовал сдаться. Но пока что были в еврейской стране два года хорошего настроения, в Иерусалиме началась служба в храме, и провозглашали новую эру свободы, — пока император Адриан не послал четыре легиона под командованием своего лучшего генерала Юлия Севера, множество вспомогательных войск с большим флотом, и римляне шаг за шагом выигрывали в территории. Согласно Дио Кассию, который, однако, охотно преувеличивает, было убито 580 000 еврейских воинов, разрушено 50 крепостей, 985 селений, порабощены десятки тысяч людей Моммзен называет эти цифры «не невероятными», так как сражались непреклонно и мужское население было везде уничтожено Женщины и дети переполнили рынок рабов, сбили цены. Наконец пал Беф-Тер (сегодняшний Виттир), селение западнее Иерусалима, причем Бар-Кохба неизвестным способом покончил с собой Зилотов же римляне истребили полностью, лишь теперь признавая в качестве реальной причины еврейского неповиновения религиозное ослепление. После этого «на протяжении 50 лет, — пишет Талмуд, — в Палестине нельзя было увидеть летающей птицы». Ни один израилит под страхом смерти не должен был входить в Иерусалим, гарнизон был удвоен. Только в IV-м столетии евреи смогли оплакивать там, ежегодно 9 августа, гибель «Священного города». И только в XX-м столетии, 14 мая 1948 г, они вновь образовали еврейское государство Эрец Израиль.

ГЛАВА 2. ДВУХТЫСЯЧЕЛЕТНЯЯ ВОЙНА ПРОТИВ ЕВРЕЕВ НАЧИНАЕТСЯ.

«Ибо что ты можешь сказать, мой милый еврей?». Св. Учитель церкви Иоанн Хризостом «Позором будь еврей». Св. Учитель церкви Василий «Их вожди преступники, их судьи мошенники они 99-кратно хуже, чем неевреи». Св. Учитель церкви Ефрем «еще злобнее, чем дьявол». Св. Учитель церкви Афанасий «Два вида людей, христиане и евреи», «Свет и мрак», «грешники», «убийцы», «взбаламученная грязь». Св. Учитель церкви Августин «Преследование инакомыслия, везде монополия духовенства». Генрих Гейне

Если отвлечься от Палестины, у евреев в языческое время дела, однако, шли скорее хорошо.

Конечно, уже давно существовал антисемитизм. Самое старое документальное свидетельство арамейские Элефантинские папирусы. В 410-м г до РХ в Элефантине было разрушено святилище Яхве, предположительно потому, что евреи были противниками египетской самостоятельности и симпатизантами персидского чужеземного владычества Около 300 г до РХ антиеврейство распространилось, видимо, широко, к примеру, быстро разносится слух, что евреи произошли от прокаженных Для такой враждебности имелись, главным образом, религиозные, политические тоже, меньше экономические и едва ли расово обусловленные основания.

После восстаний при Нероне, Траяне, Адриане евреи — все же от 7 до 8 процентов общего населения империи — весьма часто казались общественно опасными Их высокомерный взгляд на все другие культуры, религии, нации, их социальная обособленность (amixia) воспринимались настороженно Сдержанный Тацит, который обвиняет их в презрении к богам и отечеству, говорит об их чуже- и инобытии (diversitas morum). Так же, как у него, враждебные евреям высказывания (конечно, не оставшиеся без последствий) других язычников, старшего Плиния, Ювенала, в Средневековье «школьного автора», Квинтилиана, который играет заметную роль в преподавании раннего Нового времени, объясняются в особенности впечатлением, оставленным Иудейской войной (см. стр. 96 и след.). Однако и Сенека еще в 65 г, за год до начала этой войны, принужденный к самоубийству, пишет «Такую силу уже приобрели обычаи этого в высшей степени нечестивого народа, что они введены во всех странах, они, побежденные, дали свои законы победителям».

ТЕРПИМОСТЬ К ЕВРЕЙСКОЙ РЕЛИГИИ В ЯЗЫЧЕСКОМ ГОСУДАРСТВЕ.

Но сами владыки Рима проявляли по отношению к евреям — в большинстве строителям, ремесленникам, рабочим, еще не охарактеризованным как торгаши — обычно терпимость, иногда высказывали к ним симпатию Евреи, особенно на Востоке, воспринимали особые права, как субботнюю привилегию. Они не должны были представать перед римским судом, предпочитали собственных судей Цезарь им весьма протежировал Империя подарила Августу храм в Иерусалиме Ежедневно здесь должны были, по императорскому установлению, забивать в честь «высшего бога» быка и двух овец Ближайший друг Августа Агриппа тоже покровительствовал евреям. Конечно, несколько эксцентричный Калигула (37–41 гг.), который претендовал на собственный храм, открыто появлялся в образе различных божеств, в том числе женских, жил со своей сестрой Друзиллой в браке и хотел выставить свое изображение даже в святая святых Иерусалиме, выгнал евреев из парфянских городов, где они были особенно многочисленны. Но даже сам император Клавдий, до того как он напал на евреев Рима, еще в 42 г издал эдикт в их пользу и разрешил соблюдение всех их обычаев по всей империи Правда, одновременно он предупредил о злоупотреблении его расположением и пренебрежении к обычаям других народов. Напротив, жена Нерона Поппея Сабина вновь была ревностной защитницей еврейства. Вообще римское правительство постоянно доказывало «желание идти как можно больше навстречу всем уместным и неуместным претензиям евреев» (Моммзен).

И после завоевания Иерусалима императоры никогда не воевали с еврейской религией, это была religio licita[63] Веспасиан и его преемники признали привилегии, данные евреям еще Цезарем и Августом. Как каждый римский гражданин, евреи могли заключать браки, договоры, наследовать собственность, занимать официальные должности, иметь рабов и многое другое Их общины имели также право на управление собственным имуществом и, ограниченно, на собственную юрисдикцию. Даже после восстания Бар-Кохбы Адриан и следующие владыки разрешали им свободное отправление культа, так же как освобождение от тех общих гражданских обязанностей, которые не совмещались с их вероучением. И в самой латинской провинции вряд ли чинили им ограничения, разрешали строить синагоги, назначать начальников и всюду из уважения к их религии освобождали от воинской службы.

Ибо как и сегодня еще вера первобытных народов не знает претензии «высших» существ на абсолютность, так и в античном эллинизме господствовала терпимость Исключительность принципиально противоречила политеизму.

Отечественные культы могли объединяться с чужими Были великодушными, дружелюбно-коллегиальными, позволяли молиться всем возможным богам, верили, что в других находят самих себя, и «обращением» вообще не занимались. Нетерпимость, говорит Шопенгауэр, присуща лишь монотеизму, единственный Бог, «по своей природе ревнивый Бог, он не желает жизни никому другому. Напротив, политеистические боги по природе своей терпимы они живут и дают жить вначале они охотно терпят своих коллег, богов той же самой религии, потом распространяют эту терпимость и на чужих богов». Но вера в одного Бога казалась язычникам скучной уравниловкой, разбожествлением вселенной, безбожием. Ничто не казалось им более чуждым, чем мысль «все боги народов это истуканы», как иудейское «Ты не должен иметь других богов рядом со мной», кроме божества, которое никогда не устает кричать «Я Господь», «Я Господь», «Я Господь, ваш Бог» — так только в маленькой 19-й главе 3-й книги Моисея шестнадцать раз К заключенному между Яхве и «избранным народом» «кровавому завету» в язычестве нет параллели. И ничто в евреях так не вызывало неудовольствие, как поведение, навязанное им их верой Леон Поляков даже утверждает «Ничего кроме их богослужения».

INTERPRETATIO CHRISTIANA.

Но христиане, для которых евреи, само собой разумеется, еретики, обменивают веру в «избранность» Израиля на претензию христианства к абсолютности, иудейский мессианизм на весть о Возвращении Христа — первый большой шаг в раннецерковном развитии отделение христианства от его иудейской религии-матери.

Не евреи, а христиане были теперь «Израилем Бога», не христиане, а евреи теперь отпали. Так отняли у них Ветхий Завет и использовали его как оружие против них чудовищное мошенничество, названное interpretatio christiana, беспримерное, единственное во всей истории религии событие и к тому же единственная оригинальная черта христианской истории веры вообще «Ваши писания, — говорит во II-м столетии св. Юстин, — или, скорее, не ваши, а наши». Потому что, как знает Юстин, евреи, «если что-то в них прочтут, их смысл не понимают». Потом, противопоставив в экзегезе, от которой волосы становятся дыбом, реальный смысл мнимому духовному, приняли как истину, что евреи ничего не понимали «из Писания» Церковь принимала на свой счет лишь то, что было благоприятно, — дифирамбы, обеты, всех благородных героев или кого за них принимали, главным образом, праотцов и пророков, в то время как зловещие фигуры, гангстеров, отождествляла с евреями и в соответствии с этим толковала и все угрозы Сверх того, «мученические кости» маккавейских времен, хранившиеся со II-го дохристианского века в главной синагоге Антиохии, выданы за христианские и, отняв гробы позднее, в IV-м веке, христиане лишили евреев возможности их почитания. Вместо них теперь сами христиане особенно помпезно праздновали праздник, который сегодня принадлежит церковному календарю.

Вся эта антииудейская полемика отняла у евреев все, в чем нуждались христиане. Да, христианство, язвит Габриель Лауб, могло бы совсем не возникнуть, если б «уже в ветхозаветные времена была международная правовая конвенция творцов» Уже в I-м столетии христиане называли Авраама «нашим отцом» и утверждали^- «Моисей, на которого вы возлагаете свои надежды, в действительности ваш обвинитель». Во II-м столетии они уже с Моисеем доказывают древность и авторитет христианства. И наконец, «руководители евреев» — просто-напросто «наши праотцы».

Христианская теология все это — и больше — прекраснейше систематизировала Ветхий Завет был «предтечей», маленьким былым для большого позднейшего христианская теология говорит о «мотиве фона» Ветхий Завет ценился относительно, Новый — абсолютно христианская теология говорит о «мотиве абсолютности» Ветхий Завет существовал, чтобы в Новом «Писание осуществилось» «мотив осуществления» Естественно, все оказалось теперь «лучше», «больше», «совершенней», «крупнее» «мотив превышения». Что не совсем подходило «мотив изменения». Что совсем не подходило «мотив упразднения». Не подходили прежде всего сами евреи из-за их неверия «мотив отпадения».

Как сказано interpretatio christiana»! Одна религия грабит — и после оскорбляет, подавляет, преследует ограбленную религию сквозь два тысячелетия.

Но это нужно было делать, так как все в христианстве, что не было языческим, произошло без остатка от евреев их Бог, их монотеизм, их церковная литургия, в общем и целом не эллинская, исключение женщин из службы, словом, само словесное богослужение, «Отче наш» вместе с многими другими молитвами, формулы проклятия и отлучения клиром, применявшиеся, несмотря на любовь и к ближнему и к врагу уже рано и часто, далее, — проклинаемая церковью еще в I-м веке, — ангельская армия (исчадие старого политеизма) с архангелами во главе, многочисленные церемонии вроде рукоположения при посвящении в сан или крещении, дни поста и праздники Пасха, Троица. Вообще и слово Христос, от греческого «Christos», — перевод древнееврейского «machiach» или «Messias».

Однако и иерархия иудаизма, деление на первосвященников, священников, левитов, мирян, стала точной моделью для построения христианской общины Параллели столь поразительны, что в позднеиудейском церковном укладе увидели прямо-таки образец для универсально развитого римского католицизма Было перенято понятие спасительно — необ ходимых догм, так же как и подчеркивание епископской традиции Руководство церковной кассой было организовано сходно с руководством иудаистским сакральным фондом. Сами христианские катакомбы имели свой прообраз в подземных кладбищах иудеев. Так же, как католическая моральная теория — предшественница в казуистике раввинское моральное учение. Да и вообще христианская мораль в значительной мере иудейская «90 процентов» ее Майкл Грант находит «уже в иудаизме включая любовь к ближнему, требование любить врага своего было бросающимся в глаза нов шеством» — но в действительности оно тоже давно известно в буддизме, у Платона, стоиков, у самих Иеремии и Исайи появляется такая «изысканная вещь», как дозволение бить себя по щекам и позорить.

Однако христианство прямо-таки как бастард стыдится своего происхождения, своей недостаточной оригинальности. И так как, что понятно, евреи не признают внезапно христианский характер своей веры, напротив, хотели бы и дальше быть «избранным народом» Бога, христиане атакуют теперь евреев и при этом присваивают их миссию — наглядно дикую нетерпимость своего кочевнического истукана, одного из самых мстительных идолов мира. Они специально агитируют в кругах, обработанных перед этим евреями, и достигают «значительной части» своего успеха «за счет иудаизма» (Брокс).

АНТИСЕМИТИЗМ НОВОГО ЗАВЕТА.

Тон был задан уже Павлом, фактическим основателем христианства. Потому что столь пленительно воспевая любовь, апостол, сам себя скромно называющий «соработником Бога», гораздо больше (и это признано от Порфирия через Вольтера до Ницше и Шпенглера) требовал чудовищ ной ненависти. Он стал классиком нетерпимости, промни пом вербующего себе прозелитов мастером стиля, который бесстыдно лавирует между губчатой податливостью и беспощадной резкостью и позднее создает школу прежде всего в большой церкви. Он столь узколобо — нетерпимый агитатор, что христианские теологи нацистского времени сравнивали его общины с «полками коричневой гитлеровской армии» и мечтали об «СА Иисуса Христа» (Гете полагал «Если бы Святому Павлу дали епископство, горлан стал бы лентяем, как и ceteri confratres[64]).

Итак, Павел (впрочем, и в иудаизме всеми оцениваемый как творец христианства) открывает борьбу христианства против евреев и продолжает ее на протяжении всей жизни При этом он с пристрастием проповедует в синагогах, «исходном и опорном пункте» (Хруби) его миссии. Но вообще теперь настоящий Израиль — христиане, прежде всего язычники — христиане старейшее доказательство — «Послание к галатам», VI, 16 Ergo он охотно вербует среди язычников и на примере «грехопадения» евреев «исцеляет идолопоклонников» Перед евреями он отряс одежды свои, «кровь ваша на главах ваших», после чего продолжил «отныне иду к язычникам» «Язычники получили праведность», евреи же «не достигли до закона праведности». И хотя они «имеют ревность по Боге, но не по рассуждению». И «не о многих из них благоволил Бог, ибо они поражены были в пустыне».

Естественно, поражали и евреи тоже. Немецкие католики подчеркивали это особенно при Гитлере, хотя бы в книге «Святые немецкого Отечества» (с церковным разрешением к печати), где евреи беспрерывно «оскорбляют, проклинают и преследуют» Павла, это «чудо духа и милости», евреи составили заговор «против ненавистного «друга язычников», евреи планировали «его убить», «евреи скоро опять подумали о покушении на убийство» и Павел вылетает «из синагоги как прокаженный или зачумленный», изгнанный с треском «ко всем беспокойствам неба, в леса и пустыни к хищному зверью» et cetera.

Действительно, евреи бичевали Павла неоднократно. И это наказание, которому в христианстве уготовано большое будущее, было столь жестоко, что удары порой достигали костей, и порой жертвы изнемогали от мучений. Но совсем вопреки смыслу Павел противопоставляет Ветхий Завет ев реям. Он упрекает их уже даже в преследовании пророков и смерти Иисуса — позднее один из самых действенных стереотипных лозунгов церкви. В действительности это судебное разбирательство в Евангелии был «лишь трюком», неумелым к тому же, «чтобы главную ответственность» за казнь Иисуса «взвалить на евреев» (Гюиньебер) Павел обвиняет евреев генералъно, что они занимаются прелюбодеянием, воруют, грабят храмы. Он объявляет возвращение в иудейство столь же дурным, как и возвращение в язычество. Он, по позднейшему свидетельству Нового Завета, проклял евреев «до конца света». Да, «любвеобильный провозвестник Евангелия» (католик Вальтершейд) использовал те же самые обороты, что и античные антисемиты, и называет целое духовное и религиозное достояние евреев «дерьмом».

Апостольская история клеймит их всякий раз как «предателей и убийц», иудеев как людей, которые «забивали камнями, мучили, распиливали на куски, убивали мечами» Евангелие от Иоанна, юдофобский библейский текст, пятьдесят раз представляет евреев как противников Иисуса. Почти непрерывно они посягали на его жизнь. Они предстают как символ скверны, отродье дьявола Антииудаизм был лейтмотивом этого евангелиста, резкая черно-белая проработка выводов здесь сыны Божьи, свет, правда, вера, там дети сатаны, ночь, ложь, «ересь» «Резче, — пишет теолог Вейнель (1928 г), — о еврействе как целом никогда не судили». Апокалипсис поносит евреев как «синагогу бесов».

Но от Павла, Иоанна и прочих вдохновителей Библии отцы церкви берут то, в чем нуждаются. После 70-го г иудаизм и христианство везде в диаспоре разделены, антииудейская полемика нарастала.

ЦЕРКОВНЫЙ АНТИСЕМИТИЗМ СО II ПО IV СТОЛЕТИЕ.

Нарастающую враждебность к евреям в раннее время доказывают послания Patres alve apostolici, апостольского отца, употребляемое впервые патристикой XVII-го столетия одно из определений людей, живших вскоре после апостолов, — «когда земля была еще тепла от крови Христа» (Иероним).

Единственный из них, которого мы знаем ближе, Игнатий, епископ Антиохийский в Сирии, пишет в давнем II-м веке много эпистол против евреев «Если вам кто-нибудь захочет говорить о еврействе, — проповедует Игнатий, — того не слушайте». Так как иудаистские учения — «ложные учения», «вероломство», «старые предания, которые ни на что не годны», «скверные уловки», они «как надгробные столбы и мертвецкие» Евреи «не принимали милости», много раз преследовали «богом освещенных пророков» «Итак, выбросьте эту прокисшую закваску».

Таким образом вскоре, вслед за Новым Заветом, вся христианская литература поносит Евреев Убийц Пророков, — словно с ними расправлялись непрерывно. Но Ветхий Завет, многочисленные пророки многих столетий называют, сообщают в совокупности о двух убийствах пророков, — напротив, согласно Библии, только пророк Илия прикончил 450 служителей Ваала.

Послание Варнавы, появившееся в Сирии около 130 г, высоко чтимое старой церковью и иногда причисляемое к книгам семейного чтения, отказывает евреям в их «Священном Писании». Они совсем его не понимали, «потому что злой ангел заговаривал им зубы» Взамен автор труда, языческо — христианский наставник, явно просвещенный, предлагает пробы лучшего понимания. Например, запрет есть заячье жаркое означает запрет мужеложества по отношению к ребенку или чего-то похожего, так как заяц каждый год умножал свой зад «Ибо сколь много лет он проживет, столь много отверстий и имеет». Неизвестный автор тоже больше не признает никакой связи евреев с Богом. Они были «из-за своих грехов недостойны». Не потому ли в конце концов пришел Христос, «чтобы определить меру греха для тех, кто уж преследовал его пророков до смерти». Так Иерусалим и Израиль «были преданы гибели».

Св. Юстин, ведущий апологет II-го столетия, был — подобно Тертуллиану, Афанасию и другим — восхищен ужасным опустошением Палестины римлянами, разрушением ее городов, сожжением жителей Все это святой считает небесной карой, «справедливо и хорошо, что с вами это случилось вы опустившиеся сыны, прелюбодейское отродье, дети блудниц». Так «кроткий Юстин» (Харнак), чей праздник со времен Льва XIII (умер в 1903 г.) римский молитвенник и требник отмечает 14 апреля, осыпает евреев потоком бесстыдных обвинений. Он называет их душевнобольными, опустившимися, слепыми, хромыми, слугами истуканов, детьми шлюх, полными всякой скверны. Он горячится все воды моря не могут их очистить. Да, муж, который, согласно церковному писателю Евсевию, стоит «целиком на службе истины», умирает ради «провозглашения истины», утверждает, будто евреи виновны в несправедливости, «которая вообще сопровождает все остальное человечество», — оскорбление, которое не превзошел ни один шутник при Гитлере. Однако приор — бенедиктинец Гросс не проронил ни словечка в «Лексиконе теологии и церкви» (1960 г) о яростном юдофобстве Юстина. Напротив, наводит на него глянец в 1970-м в «Истории старой церкви в преподавании», как на «примерную фигуру».

Во второй половине II-го века Мелитон Сардийский (вскоре после этого причисленный своим коллегой Поликратом Эфесским к великим звездам малоазиатской церкви) произнес ужасную речь. Ибо епископ Мелитон непрерывно бичует «неблагодарность» евреев и взваливает на них также «ужасное слово о смерти Бога как наследственную вину» (католик Франк).

«Неблагодарный Израиль. Неоценимы его благодеяния тебе. Но ты гнусно отплатил ему лишь неблагодарностью. И отплатил бы ему злом за добро, И горем за радость. И смертью за жизнь. Ты должен был бы умереть за него».

Однако нет, грозит голос этого «еще озаренного отблеском прахристианского времени и как пророк почитаемого мужа» (Квастен) из его проповеди, изданной по папирусу лишь в 1940-м году.

«Убил ты Господа посреди Иерусалима Услышьте это, все поколения и посмотрите. Неслыханное убийство произошло.

В начале III-го столетия римский епископ Ипполит, ученик св. Иринея и один из «старокатолических отцов», направляет ядовитый памфлет «Против евреев», «рабов народов». Но не 70 лет должны быть они закабалены, как в Вавилонии, не 430, как в Египте, а «навсегда»! Св. Киприан, который — очень богатый — вначале был ритором, потом, разведясь с женой, стал в 248 г епископом в Карфагене, прилежно собирает враждебные евреям изречения Библии — оснастка для христианских антисемитов вплоть до Средних веков. Да, известный мученик, отмеченный «мягкостью, теплосердечным человеческим дружелюбием» (Эрхард), учит евреи имели «отцом черта» — эти слова еще в гитлеровские времена красовались на тульях студенческих шапочек. Церковный писатель Тертуллиан называет синагоги «источником преследования» (fontes persecutionum), хотя евреи вообще не принимали участия в преследовании христиан во втором, третьем и четвертом веках. Конечно, такие упреки относятся к репертуару межрелигиозных отношений, соответственно, — ложь Тертуллиан знает также, что евреи не умирают, что у них никогда не было Бога совместно с Христом, и все же утверждает «Если бы Израиль даже каждый день мылся во всех членах, он бы никогда не стал чистым». Сам благородный, чуть-чуть еретичный Ориген считает все учение евреев небылицами, пустой болтовней и опять упрекает их предков в «отвратительном преступлении» против «спасителя всего человеческого рода. Поэтому было необходимо, чтобы город, в котором так страдал Иисус, был разрушен до основания, чтобы еврейский народ был изгнан из своей родины». И послание Диогнета, высокий уровень мысли и языка которого удостоверяет и сегодняшняя теология, издевается над обычаями евреев и обзывает их самих глупыми, суеверными, лицемерными, смехотворными, безбожными, короче, он предлагает «целый каталог еврейских пороков» (К Шнейдер).

В IV-м столетии вместе с влиянием духовенства постоянно возрастает и его враждебность к евреям. «Антииудаизм, — согласно теологу Харнаку, — становился в церкви все сильнее» Все больше и больше «отцы» пишут через века воинственные послания «Против евреев». Это начинается, согласно некоторым исчезнувшим памфлетам, с (позднее отбившегося) Тертуллиана, римского антипапы Ипполита и продолжается через св. учителя церкви Августина к св. учителю церкви Исидору Севильскому в VII столетии Антииудейский трактат становится в церкви «литературным жанром» (Иопке).

Григорий Нисский, и сегодня прославляемый как великий теолог, проклинал евреев — молитвообразно — в едином suada,[65] вроде, убийцы Господа и убийцы пророков, враги Бога, людей, Бога ненавидят, законы презирают, заступники дьявола, раса пороков, клеветники, отродье фарисеев, грешники, побиватели камнями, враги добропорядочности, сатанинское сборище et cetera. Даже превозносимый во время Второй мировой войны «правоверными католиками» Ватикана «Гитлер никогда не высказывал в столь немногих словах столь много обвинений против евреев, как за 1600 лет до того этот святой епископ» Св. Афанасий (ср. главу 8), «значительнейшее явление церковной истории» и посланный «Божественным провидением» (Липпл), грозно нападал не только на язычников как на «еретиков», но и на евреев, чья «извращенность», «безумие», «сумасбродство» «как таковые происходят от предателя Иуды» «Именно евреи отклонились от истины», евреи «неистовствуют еще яростнее, чем дьявол» «Теперь евреи получили справедливое наказание за свое запирательство, потому что вместе со своим городом они потеряли и свой разум».

Часто и не без удовлетворения говорит о судьбе евреев церковный историограф Евсевий, епископ Цезарийский, почти непрестанно уверяя, «что со времен Пилата и преступления по отношению к Спасителю началось несчастье целого народа»; что с тех пор «в городе и во всей Иудее восстания и войны, удары за ударами не имели конца». И когда «после вознесения нашего Спасителя евреи в довершение к преступлению против Спасителя совершили злодеяния против его апостолов», — побивание камнями Стефана, отсечение головы у Иакова, «бесчисленные угрозы смерти» «прочим апостолам», — «тогда обрушился наконец Божий суд на евреев за многие преступные деяния., и истребил совершенно этот род безбожников из истории человечества».

Эта антииудейская историческая теология, триумф по поводу «преступлений» евреев, как непрестанно об этом говорят, их «неописуемых несчастий», «постоянно новых несчастных случаев», «все большей нужды», причем евреев «безжалостно приканчивают», причем «30 ООО евреев затоптаны до смерти», «голодом и мечом, в общем миллион и сто тысяч» евреев было погублено, — удовлетворение, стало быть, «сверх всякой меры ужасно пережитым» убийцами Бога, все это хорошо воздействовало уже на первого христианского императора, чью благосклонность епископ Евсевий завоевал очень рано и на которого тоже приобрел большое влияние Едва ли случайно антииудейское законодательство ожесточилось уже при Константине.

УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ И АНТИСЕМИТ ЕФРЕМ.

Св. Ефрем (306–373 гг.), удостоенный высшего титула Catholica, прозванный «цитрой Святого духа», «кротостью», «божьим человеком мира», стал дичайшим юдофобом не только своего времени. Ибо как он, вышедший из христианской семьи, уже мальчиком был пакостливым и жестоким, в течение нескольких часов забил камнями корову бедняка, точно так же он позднее бичует евреев. Будучи преподавателем высшей христианской школы в Низибии, в междуречье Ефрата и Тигра, он обзывал их негодяями и рабьими натурами, безумными, слугами дьявола, преступниками с ненасытной жаждой крови, «99-кратно худшими, чем неевреи» «Убийцы Бога» отныне будут для учителя церкви вообще «убийцами». Конечно, св. Антисемит создал также старейшие церковные хоралы, он стал «первым в христианстве певцом Рождества» «Хор девушек, который он создал, исполнял его песни в церквях Оттуда они начинали свой путь, восторжен — но принятые народом, через всю Малую Азию, поющее Евангелие, не нуждающееся ни в каких пояснениях» (католик Хюммелер).

Ни в каких пояснениях не нуждался и антииудаизм Ефрема Святой, память которого вследствие его заслуг церковь отмечает дважды в году (восточная 28 января, западная -18 июня), без устали конфликтовал с «сумасшествием», «зловонием» и «убийствами» еврейского народа «Благо тебе, святая церковь, из каждых уст, тебе, которая свободна от зловония зловонных евреев» Еврейский народ, утверждает Ефрем, только в 1920 г. возведенный в Doctor ecclesiae[66] «хочет передать здоровым свои давние болезни, резаньем, прижиганием и лекарствами, которые были предназначены для его собственных болезней, он пытается терзать здоровые члены Грубый раб старается возложить собственные оковы на свободного».

«Достойный удивления Ефрем» (Феодорит), «великий классик сирийской церкви» (католик Алтанер) настойчиво внушает, еврейский народ убил пророков, самого Бога, жестоко расправляется при том чуть ли не нарочно с любым чужим. «Это стоило слишком много крови, поэтому нельзя было больше допускать убиения. Тогда убивали открыто, теперь убивают тайно. Жалкий, беги от него (еврейского народа), потому что ничего не стоит ему твоя смерть и твоя кровь. Если он взял на себя кровь Бога, то испугается ли он твоей крови?. Бога распяли на кресте. Они (евреи) убивали пророков, как невинных ягнят Врачи пришли бы к ним, и те стали бы их жертвами Беги и спасайся от безумного народа, найди поспешая свое убежище в Христе (Сын Бога) пришел к семени Авраама, но наследники стали убийцами».

Сравнительно большая статья о Ефреме в «Лексиконе теологии и церкви», составленном в 1959 г бенедиктинцем и теологом Эдмундом Бекком (Рим), ни единым словом не упоминает о диком антииудаизме этого святого.

УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ И АНТИСЕМИТ ИОАНН ХРИЗОСТОМ.

Еще яростней, чем Ефрем, нападал на «жалких, никчемных» евреев Иоанн Хризостом (354–407 гг.), и был прославлен, если не поэтому, то и не вопреки, начиная с VI-го века как Хризостом, Златоуст, а с VII-го как «(скрепляющая) печать отцов».

Во многих посланиях и восьми длинных поджигательских речах, которые произнес в 386–387 гг. в родном городе Антиохии внешне невидный, часто хворавший, со слабым голосом, но популярный церковный деятель («проповедь оздоровляет меня»), оставлено мало пороков и преступлений, не приписанных евреям (В проповеди, в самом начале которой он бахвалился, что достиг цели, добился победы, заткнул рот евреям, он говорил так долго, что захрипел — и продолжил свою борьбу на следующий день, это был праздник примирения).

Сын высшего офицера и бывший адвокат, который видит задачу проповеди именно в «совете», в «утешении», так как и «все Писание» содержало лишь утешительное, он бичует «издавна кровожадное сознание» евреев, их «кровожадность и жажду крови». Как некоторые «звери обладают вредоносным ядом, — указывает Хризостом, — так же и вы исполнены подобно вашим отцам кровожадности» Особенно «большие грехи совершили» евреи времен Иисуса, они были «слепы», «без угрызений совести», «учителя зла», «совершенно особенной душевной испорченности», «отцы и матери убийц». Они «собственноручно убили своих учителей», также как убили Христа, «главное преступление», которое оставило «в тени все злодеяния», за это «они были ужасно наказаны», «были отвергнуты» — «не просто согласно привычному ходу мировой истории», нет, это должна быть «месть неба», «столь невыносимая месть», что она «превзойдет в ужасности все до сих пор существовавшее, среди евреев ли или кого-то другого на свете».

Патрон — проповедник, чьи послания (шестнадцать томов в Mignes Patrologia Graeca) в XX столетии торжественно отметил как «неисчерпаемую сокровищницу», «отражение внутренней связи христианского, духа и эллинистической красоты формы» бенедиктинец Хризостом Баур, ругает евреев крайне гнусно, хуже, чем содомитов, ужаснее, чем извергов. Он снова и снова упрекает их, чей культ и культура как раз очень сильно привлекали антиохийских христиан, в поклонении идолам, обмане, разбое, воровстве, чревоугодии, похотливости Евреи живут лишь своим брюхом, влечениями, ничего не понимают кроме жратвы, выпивки и проламывания черепов «В своем бесстыдстве они превосходят даже свиней и коз» — «Слушающие проповедь большей частью вращаются в сфере благородного, возвышенного общения» (Баур) Хризостом, чьи послания распространялись и читались больше, чем других отцов церкви, клеветал на евреев вульгарней, чем кто-нибудь когда-нибудь до него «Великий муж старой церкви» (Тейнер), который жаловался со своей стороны «Нет в действительности ничего невыносимей оскорблений», поучает с евреями можно так же мало общаться, как с чертом, они-де «не лучше, чем свинья и козел», «хуже, чем все волки вместе», даже убивали своих детей собственной рукой, — от чего он позднее вынужден был отречься если они уже давно и не убивали своих детей, то зато они убили Христа, что было еще хуже «Евреи собирают хоры сластолюбцев, отродье развратных женщин и тащат весь театр вместе с актерами в синагогу. Так как между синагогой и театром нет никакой разницы Синагога не просто театр, она — дом терпимости, разбойничий притон и прибежище нечистых зверей, жилище дьявола. И не только синагоги — местожительство разбойников, торгашей и чертей, но и души самих евреев» Христиане не должны советоваться ни с одним еврейским врачом, а «лучше умереть», должны отворачиваться от всех евреев «как от чумы и эпидемии человеческого рода». И так как евреи «свершили грех против самого Бога», то их рабству «не будет конца», напротив, оно будет «с каждым днем ухудшаться».

Штрейхер бледнеет перед этим «проповедником милостей Бога» (Баур). Однако и после Второй мировой войны его аттестуют «великий», «человечность», «нежнорозовый благоухающий юмор» (Анвандер), «живая, к сердцу идущая речь», которая могла бы быть «обращенной непосредственно даже к сегодняшнему человеку» (Крафт), проповеди Иоанна, «пожалуй, единственные из всей греческой древности» могут быть «прочитаны и сегодня как отчасти христианские проповеди» (фон Кампенхаузен), в то же время Хюммелер именно при Гитлере, «в эпоху перелома», оценивает «захватывающее красноречие» учителя церкви и его неслыханную «власть над душами».

Часто и настойчиво возвращается Иоанн Хризостом к вечному рабству евреев и угрожает с Павлом и пророками «самыми тяжелыми карами» за их неверие. Но если сам Павел, возможно, ищет основания, которые все «позволили бы осветить в более мягком свете», то Иоанн удовлетворенно констатирует, «но он не находит, по тому как обстоит дело, ни одного. Да, из того, что он сказал, получаются собственно лишь еще более тяжелые обвинения», получается «опять приговор евреям», «удар». И проклятие пророка «Да помрачатся глаза их, чтобы не видеть, и хребет их да будет согбен навсегда» — не нуждается для святого ни в каких комментариях. Ибо «Когда можно было схватить евреев так легко, как сейчас? Когда так легко провести? Когда Бог так скрючивал их спины? И больше того, от этих зол нет никакого избавления».

Если евреев можно было так легко схватить, провести, — не называется ли это подстрекательством к охоте на евреев? Евреи для «Иоанна, великого светоча мира» (Феодорит), «как неразумные животные» страдающие «пьянством и ожирением крайней злобой не принимают бремя Христа и не тянут плут учения. Но такие животные, неспособные к работе, созрели для забоя. Так происходит и с ними они показали себя непригодными для работы и потому созрели для забоя. Поэтому сказал также Христос: «Врагов же моих тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мною» (буквально зарежьте их) (Евангелие от Луки, XIX, 27).

Францу Тинненфельду по праву трудно «не увидеть здесь конкретного требования убийства евреев». И связь между такими поджигательскими речами и антиеврейскими акциями на Востоке империи «весьма вероятна, если даже не доказуема» При этом Иоанн — методологически особенно коварный — систематически вкладывает в уста «Христу» в своих еврейских проповедях то, что высказано лишь метафорически и вытекает из притчи, как в данном случае из притчи о доверенных деньгах. И не «Христос» произносит слово; Иисус лишь цитирует царя, который обращается к своим рабам!

Конечно, знаменательным образом Хризостом часто настаивает на «прежних грехах» евреев, — потому что его овечки не знали современных. Но морально он не мог больше никого им навесить, кроме Христа. Напротив, прежнее еврейство «жило безбожно и занималось блудом, даже блудом тяжкого рода поклонялись золотому тельцу оскверняли храмы», «убивали пророков, сносили алтари», короче, еврейство «опускалось до любого рода низости» и «до безмерности» его.

Теперь же это часто выглядело по-другому. И в Антиохии, восточной столице империи с его большой еврейской общиной, их находили не столь отталкивающими консультировались с их врачами, праздновали их праздники, танцевали босиком с евреями на рынке, соблюдали их посты, клялись на священных книгах синагоги, просили благословения рабби, что, возможно, особенно сильн" выводило Хризостома из себя. Однако, пишет он, «совсем удивительно — порок прекратился, а кара увеличивалась и совсем нет надежды, чтобы стало по-другому. Так пройдет не 70 лет, не 100 или 200, а 300 и много больше и все-таки по-прежнему нельзя будет увидеть даже тени надежды. И при этом вы не занимаетесь ни идолопоклонством или чем-то подобным, на что вы раньше отваживались. В чем тут причина? Это предсказывает пророк, когда он говорит «и хребет их да будет согбен навсегда. Ибо именно это, согласно «златым устам», означает «бесконечную длительность кары», «бесконечное бедствие».

СВ. ЮДОФОБЫ ИЕРОНИМ И ИЛАРИЙ ИЗ ПУАТЬЕ.

Не меньшей ненавистью к евреям брызжет также и без того ядовитое перо учителя церкви Иеронима, — впрочем, в скорбной гибели своего коллеги Хризостома от «охранной службы» (Грютцмахер) обвинил его главных противников.

Антииудаизм Иеронима коренится прежде всего в его толковании Библии, особенно в комментарии к Исайе, в котором полемика и резкая насмешка по поводу питаемых евреями надежд на будущее проходят через всю книгу, а попутно — и против христианских хилиастов (для него — «полуевреев», «самых жалких из людей»), которые ожидали тысячелетнего царства Христова уже на земле, уже здесь справедливости и счастья широко распространенная, разделяемая также Иринеем, Тертуллианом, Викторином из Петтау и Лактанцем вера старого христианства. Но евреи, по Иерониму, «Священного Писания» опять же совсем не поняли. Он делает их смешными, издевается над ними, объявляет всю их эсхатологию обманом. Он словоохотливо оценивает триумф христианства над евреями, которые, конечно, все еще позволяли себе проклинать Христа под именем Назаретянина трижды в день в своих синагогах. Он бичует их высокомерие, особенно их алчность, и даже не хочет — так велика его ненависть — знать до конца времен об обращении евреев, как допускал однажды сам Павел.

Еще даже письма Иеронима к Августину, тоже ярому врагу евреев, свидетельствуют о его резкой антипатии. Он обвиняет евреев в «невежестве», «злобе». Он называет их «богохульниками».

Он поучает Августина «Для Иисуса Христа ничего не стоят ни обрезание, ни крайняя плоть». Или он утверждает «Еврейские обычаи скрывают в себе порчу и смерть для христиан. Кто их соблюдает, будь он еврейский или языческий христианин, тот попавший к черту грешник» Дело здесь, дескать, идет о вещах из «синагоги сатаны».

На Западе вышедший из галльской знати св. Иларий из Пуатье (около 315–367 гг.), «боец пламенной любви к Христу и страстной веры в Христа» (Антвейлер), отказывается есть с евреями, да просто отвечать на их приветствия. И тот богатый насильник из Библии, нечестивый тиран и обманщик, гибель которого предвещает Псалом 52, само собой, символизирует по Хилариусу еврейский народ, который, одержимый сатаной, впредь делает только дурное «Они не дети ни Авраама, ни Бога, а змеиное отродье и слуги греха, дети дьявольской воли». А так как возможность оправдания исключена, то «необходимо вычеркнуть их из книги жизни». Только ариане, согласно Иларию, еще злобнее неистовствуют против Христа. Потом св. епископ, применительно к сказанному названный «Афанасием Запада», добьется весьма больших заслуг еще и как борец с «еретиками» и в 1851 г возвышен до учителя церкви, как известно, высшей чести у католиков, из всех пап ее удостоились только двое.

Антииудаизм других церковных вождей Запада, Амвросия и Августина, будет доказан позднее.

Действенность старохристианского юдофобства вряд ли дает возможность думать о ней возвышенно. Даже во времена Гитлера, в 1940-м году, Карл Шнейдер знает «в истории мало столь фундаментального и бескомпромиссного антисемитизма как во время раннего христианства». Но это было прежде всего делом духовенства, к которому народ, а скоро и не только народ, прислушивался гораздо больше, чем сегодня, обращения которых еще не погрузились в дремоту хроник.

Уже Павел из Самосаты, с 260 г сексуально бойкий оберпастырь Антиохии, порицал всех, кто вел себя во время проповеди тихо Аплодировали как в цирке или театре Размахивание платками, крики, топание ногами, подпрыгивания были обычным делом, реплики пронизывали собор: правоверные Тринадцать апостолов. Анафема тем, кто учит по-другому. Как раз во время выступления Хризостома, чьи вызывающие бурный успех тирады ненависти записывали многие стенографы, он сам, правда, часто просил о тишине и разъяснял, что Божий дом не театр, проповедник не комедиант. Однако наслаждались духовные демагоги успехом, даже требовали похвалы, как епископ Павел, или благодарили комплиментами подобно монаху Гесихию из Иерусалима Августин тоже был чувствительным к рукоплесканиям и опасался их только с ложной стороны грешников.

АНТИЕВРЕЙСКАЯ ЛОЖЬ ЦЕРКВИ И ЕЕ ВЛИЯНИЕ НА ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРАВО.

Исследование поставило рядом враждебные евреям дикости старой церкви. В другом месте я уже частично цитировал это, здесь же, ввиду важности, прочтите буквально повторенным «Евреи вовсе не народ Бога, а происходят из прокаженного Египта Бог ненавидит их, и они ненавидят Бога. Он не принимает их жертв, они поносят его больше, чем язычники. Они ничего не понимают в Ветхом Завете, они его исказили, лишь христиане смогли снова его очистить Евреи не хотят духовности, культуры, они олицетворение зла, дети сатаны, они безнравственны, преследуют каждую женщину, лицемерят, лгут, они ненавидят и презирают неевреев. Они с пристрастием показывают христианам, как сами пророки при случае высказываются антиеврейски о евреях». Далее «Только евреи распяли Христа Уже Евангелия освобождают от ответственности римского наместника и возлагают на евреев вину, которая позднее возросла. Не римские солдаты, а евреи мучили и насмехались над Иисусом, язычники обратились у креста к нему, евреи же хулили его и в смерти. Но как они убили Господа, так охотнее убили бы всех христиан, так как «еврей во все времена остается тем же самым». Такие тексты пишут не какие-то христианские фанатики, а тихие и благонравные люди Климент Александрийский, Ориген и Хризостом наряду с радикальными… Не может быть никакого компромисса между евреями и христианами Евреи же должны за Христа претерпевать рабскую службу».

Согласно античным церковным учителям, чьи антииудейские трактаты сформировали Средневековье и даже Новое время, евреи должны постоянно оставаться разбросанными, бродить по миру, оставаясь без отечества, быть рабами народов. Они не должны никогда, сказал учитель церкви Иероним, возвести свой храм в Иерусалиме, никогда, сказал учитель церкви Хризостом, быть народом в одной стране, но они должны быть, сказал Августин, живым доказательством «истины» христианства, никогда не уничтожаться до конца. Напротив, слово убийц Христа «Кровь Его па нас и на детях наших» должно тяготеть над ними до конца времен.

Враждебность к евреям, в древнейшем христианстве лишь литературная, с начала IV-го столетия воздействует и на церковное законодательство. Евреи стали для христиан «уголовно виновным народом» (Поляков).

Высокий клир систематически разрушает большей частью хорошие отношения между христианами и евреями и затрудняет всякие общественные связи между ними Христианский народ, подчеркивает католик Кюнер, «натравливали и ожесточали лишь его церковные руководители». Синод Элвиры (южная Испания) запретил в 306 г, под страхом строго наказания, еду с евреями, благословление ими поля, смешанные браки между ними и христианами, более того они запрещают уже и общение с евреями под угрозой отлучения от причастия Синод Антиохии запрещает в 341 г совместное празднование Пасхи Священники за это увольнялись и изгонялись, уже за одно посещение синагоги свергались. И скоро стон стоял от антисемитских синодальных декретов.

Однако под церковным влиянием и мирское законодательство становилось исключительно враждебным евреям.

Если раньше еврейская религия была, само собой разумеется, разрешена (стр. 103 и след.), то теперь ее все больше и больше ограничивали и угнетали Христианские императорские указы обзывали их «проклятой сектой», «secta nefaria, judaice perversitas, nefanda superctitia».[67] Их культ подвергали цензуре и запрещали любую миссионерскую организацию Разумеется, среди отдельных языческих правителей издавались антиеврейские законы, но христианские императоры принимали их всегда более жесткими Уже в 315 г. Константин объявил обращение в иудаизм как главное преступление обращенный еврей и обращенный христианин должны были искупить вину смертью (ср. стр. 198). Государство, таким образом, угрожало даже браку между евреями и христианами, а именно с 339 г иудейским, с 388 г обоим брачным партнерам Сыновья Константина карали переход христианина в иудейство конфискацией всего имущества, а женитьбу еврея на христианке, также как обрезание рабов, смертной казнью Вскоре у евреев отняли гражданское равноправие Отказали им в христианском праве, ограничили их полномочия по завещанию, изгнали из многих профессий, дворцовых служб, адвокатуры (militia palatina и togata), а также из армии (404 г) — закон, который оставался в силе до XIX-го столетия, а при Гитлере снова всплыл. В 438 г их назвали неспособными занимать какой-нибудь пост Лишь поголовно избегаемому, разорительному декурионату, месту заседаний городского совета, их навязывали многократно, «чем мы этим достойным отвращения людям не оказываем благодеяния, сюда мы их, однако, приговариваем» (Феодосий II) Ничтожный проступок уже стоил состояния или жизни.

Согласно только что представленному систематизированному конспекту, христианские императоры боролись с евреями при помощи законов уже в IV-м столетии неопределенные наказания, ограничение в продаже рабов, изъятие из собственности определенных рабов, денежные штрафы, ограничения прав завещания, ограничения в браке, конфискация имущества и смертная казнь. Последнюю предписывали уже Константин I, Константин II, Феодосий I. По кодексу Феодосия евреи как ложноверующие жили извращенно. Они наглы, нравственно неполноценны, отвратительны, грязны, их жизненные воззрения заразительны как смертельная болезнь «Этот целый словарь персональной клеветы, как показывает сравнение с материалами первых трех столетий от РХ, внедрился в язык римского права, лишь начиная с Константина» (Ленгенфельд).

Императоры второй половины IV-го и начала V-го веков иногда еще юридически терпели евреев, но были, конечно, часто слишком слабы, чтобы противостоять христианам, все чаще штурмующим, сжигающим и захватывающим синагоги. На крепнущие преследования хотя и влияли хозяйственные доводы тоже, меньше расовые, но решающими были религиозные Антиеврейское законодательство и в Античности и в раннем Средневековье было обосновано чисто религиозно Единодушное воззрение христианских авторов постапостольского времени (Харнак) «Израиль во все времена был, собственно, анальной, соответственно дьявольской церковью».

Одержимы дьяволом, да, самим дьяволом, давно, конечно, и все по-другому думающие христиане.

ГЛАВА 3. РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЕ ХРИСТИАН ХРИСТИАНАМИ НАЧИНАЕТСЯ.

«О, если бы удалены были возмущающие вас». Св. Павел «Но я предостерегаю вас от зверя в человеческом облике». Св. Игнатий «Давайте не только выявим, но и поразим со всех сторон дикого зверя». Св. Иреней «Ибо тот, кто не признает, что Христос явился во плоти, тот Антихрист, от дьявола первенец сатаны». Св. Поликарп «Все еретики не христиане. Если же они не христиане, то они дьяволы», «Убойный скот для ада». Учитель церкви Иероним «Но если мы схватимся за оружие друг против друга, то не потребуется никакого дьявола для нашей порчи Всякая война пагубна, но больше всего гражданская война. Наша же война еще пагубнее, чем гражданская». Учитель церкви Хризостом «Они свидетельствуют о своей религии не со сдержанностью и миролюбием, которые проповедовал их великий учитель делом и словом, но с горячностью, как если бы они были неправы». Лихтенберг «Едва ли они проповедовали Христа, если они обвиняли друг друга, что они Антихристы и, естественно, не было среди этих теологических перебранок ничего, что не было бы построено на бессмыслице и надувательстве». Вольтер

В то же время когда христиане накинулись на евреев — словесно, прежде чем пришли a verbis ad verbera, от ругани к побоям, к грабежу, к дрейфу в великое, многотысячекратное убийство, они — параллельно и со всей жесткостью — спорили и друг с другом, пока вскоре не приступили к взаимному убийству друг друга; что началось раньше, чем обычно думают.

В НАЧАЛЕ ХРИСТИАНСТВА НЕ БЫЛО «ПРАВОВЕРНОСТИ».

Согласно церковному учению, христианство начинается с «ортодоксии», с «правоверности», за которой последовала «ересь» (airesis = особая позиция) как, так сказать, отклонение от первоначального, его фальсификация. Понятие «ересь», имеющееся уже в Новом Завете, в однозначно негативном значении появляется впервые в начале II-го века у епископа Игнатия, который первым же вводит понятие «католический» — католическая церковь существовала еще десятилетия до того. Однако первоначально слово «ересь» ни в коем случае не имело того значения, которое получило Авторы Библии как еврейские авторы вначале не употребляли его как противопоставление — лишь возникающему — феномену ортодоксии. Напротив, даже в классической литературе «ересью» называли сначала лишь какое-нибудь научное, политическое или религиозное воззрение, группировку, партию. Однако постепенно понятие приобрело привкус обособленности, было дискредитировано, «занимающий особую позицию» стал «еретиком»,[68] даже если само это выражение и стало обычным в Германии тоже лишь с XII-го века.

Вот схема, однако вначале «правоверность», потом «ересь» (что церковь использует для поддержания фикции о мнимой непрерывной апостольской традиции) есть не что иное как позднейшая конструкция и очевидно фальшивая — так же фальшивая, как и само учение об этой традиции. Изображение истории, согласно которому в истоках христианства стоит чистое, непорочное учение, которое в ходе времени было загрязнено еретиками и схизматиками, — «эта любимая теория отпадения», пишет сегодня сам католический теолог Штокмейер, «не соответствует исторической действительности». Напротив, могло совсем не быть такого развития, так как нигде не стояло «вначале гомогенное христианство Имелись лишь слабо состыкованные религиозные воззрения и положения. Но «точно» не было ни «авторитетного христианского кредо (authoritative Christian creed), ни какого-нибудь определенного канона христианского «Священного Писания» (Е.Р. Доддс). Само обращение к Иисусу здесь совершенно бесполезно, потому что старейшими христианскими текстами является не Евангелие, а послания Павла, которые существенно противоречат Евангелию, умалчивая о других больших проблемах в данном случае.

Итак, не в едином, а в очень разных потоках и формах предания завязывали отношения ранние христиане Уже в праобщинах соперничали по крайней мере две фракции — «эллинистов» и «иудеев» Между Павлом и первоапостолами тоже часто возникали ожесточенные споры. И то, что позднее стало дьявольщиной, преследовалось, было к первоистокам часто гораздо ближе, чем «правоверность», объявившая это потом ересью. Например, из насильственных соображений, причем всякий раз подсовывали теологию, якобы «истинную» веру, чтобы можно было легче побороть церковно — политических конкурентов (ср. в особенности гл. 8). Или из соображений оппортунизма, так как такое верование соответствовало господствовавшей в конкретной местности вере. В определенных областях Малой Азии, Греции, Македонии, но особенно в Едессе (Египет), так же как в большой части старого мира, христианство проповедовалось сначала в форме, которая не соответствовала тому, что позднее названо «ортодоксальной». Однако она, естественно, считалась во всех этих регионах христианством абсолютно. И их приверженцы смотрели на по-иному веривших, примерно, ортодоксальных христиан, так же высокомерно и тупо сверху вниз, как те на них. Ибо каждое направление, церковь, секта держались за «собственное», «истинное» христианство.

Таким образом, в начале новой веры не стояли ни «чистое учение» в протестантском смысле, ни католическая церковь Более того, после отделения иудаистской секты от ее иудейской материнской религии как второй большой шаг последовало возникновение язычески-христианских общин под главенством Павла — часто в острой полемике с иудейскими христианами, первоапостолами в Иерусалиме.

Затем в первой половине II-го столетия была основана церковь Марка, которая охватывала всю Римскую империю и, вероятно, была более интернациональной, чем образовавшаяся во второй половине столетия старокатолическая церковь, перенявшая, за исключением основной религиозной идеи, почти все у Марка, создавшего также первый «Новый Завет».

Согласно communis opinio[69] старокатолическая церковь возникла между 160 и 180 гг. Юридически до сих пор существовавшие независимо общины теперь объединились и решили, кого считать «правоверным», а кого нет. Но и эти церкви не были окончательным, неизменным оплотом «ортодоксии», а необычно гибкими. И скоро всплывшие многочисленные «еретики» и «ереси» не были привнесены в церковь извне), — это «бесспорно неисторично» (фон Соден). Напротив, эти «еретики» приходили обычно изнутри. Но так как большинство их посланий уничтожено, мы осведомлены о них односторонне, искаженно, часто полностью лживо.

В конце II-го века, когда католическая церковь была основана, языческий философ Цельс язвил, что с тех пор как христиане выросли в количестве, среди них возникли расколы и партии, и каждый хотел бы сам создать начало — «ибо о том они мечтают с самого начала» «И вследствие множества они снова разделяются и затем проклинают друг друга, так что, так сказать, они имеют лишь одно общее, а именно имя а в остальном партиями оценивается это так, а то по-другому». В начале III-го столетия римский епископ Ипполит знает 32, в конце IV-го столетия епископ Брешии Филастев — 128 конкурирующих христианских сект (и 28 дохристианских «ересей»). Но, тогда политически бессильная, доконстантиновская церковь беснуется как против евреев, так и в борьбе с «еретиками» поначалу лишь словесно, к становящемуся все тяжелее разрыву с синагогой присоединяется точно так же набирающая силу конфронтация со всеми инакомыслящими христианами. Ведь для отцов церкви как раз любое отклонение от веры является тягчайшим грехом Именно это принесло раскол, воодушевление приверженцев, утраты власти. Таким образом, во время полемики не пытались ни действительно познакомиться с другой точкой зрения, ни объяснить, потому что это часто невозможно и опасно, свою собственную. Напротив, единственной целью было «побить противника всеми имеющимися средствами».

(Гигон) «Античное общество вследствие своих совсем других, недогматических религиозных представлений таких религиозных распрей до сих пор не знало» (Врокс).

«ОБВИНЕНИЕ В ЕРЕСИ» В НОВОМ ЗАВЕТЕ.

Снова вышел вперед Павел, «первый христианин, создатель христианства» (Ницше). Как еврей он «благосклонно» смотрел на побивание камнями Стефана, даже вымолил у первосвященника полномочия преследовать сторонников Иисуса и за пределами Иерусалима. Он «яростно выступал прожив общины», «дышал угрозами и смертью против учеников Господа» Павел сам признает, что он их преследовал «сверх меры», «даже до смерти», говорят «Деяния апостолов» — Возможно, все это тенденциозное преувеличение, чистая легенда, чтобы тем величественней могло показаться его обращение, но к его фанатичной сути оно тоже очень подходит.

«Благороднейший из борцов» (Григорий Нисский), «атлет Христа» (Хризостом и Августин) сам себя, однако, изображает как фехтовальщика, который «ни одного удара не наносит впустую». Давно известно также, что обстоятельства легко формируются им «в стратегические задачи», что это при нем закишели речения из военной сферы, что он все свое существование понимал как «militia Christi»[70] и удивительно создал уже многие механизмы, с помощью которых потом папы будут стремиться к мировому господству. Не в последнюю очередь это относится к его эластичности, его оппортунистической практике, если не существует никакой другой возможности, к гибкой приспособляемости того, который называет «язычников сонаследниками» и прославляет свое служение «как апостол язычников», при необходимости проповедует совершенно открыто «Ибо и я израильтянин», «мы по природе иудеи, а не из язычников грешники». Так что в конце концов он объясняет напрямик «Я для всех стал всем», даже. «Ибо, если верность Божия возвышается моею неверностью к славе Божией, за что же еще меня же судить, как грешника?».

Для всех инакомыслящих потерявшего человеческий облик Рима особым примером стал фанатик Павел, классик нетерпимости, он сыграл прямо-таки «ключевую роль для начала таких столкновений» (Паульсен).

Это показывает его отношение к первоапостолам, к Петру тоже. Ибо прежде чем церковная легенда сфабриковала идеальную пару апостольских вождей Петра и Павла (еще в 1647 г папа Иннокентий X осуждал уравнивание обоих как еретическое сегодня Рим отмечает их двойной праздник 29 июня), их партии и они сами враждовали друг с другом со всей страстью «Возбуждение», «ожесточенный спор», — об этом говорится в самих «Деяниях святых апостолов» Павел же, которому Христос дал «служение примирения», противостоит Петру «лично», уличает его в «лицемерии», и вместе с ним, сообщает Павел, «лицемерили и прочие иудеи». Он высмеивает иерусалимских вождей как «архи» или «высших апостолов», чьи воззрения ему безразличны, осыпает их ругательствами «уроды», «собаки», «лжеапостолы». Он жалуется на «вкравшихся лжебратиев», на расколы, партии, которые подписываются его, Петра, и другими именами. Он обвиняет своих противников в зависти, ненависти, перебранках, в путанице, подстрекательстве, волшебстве, искажении веры и несколько раз проклинает. С другой стороны, община обвиняет его самого в том же самом, в том числе в корыстолюбии, финансовых обманах, поносит его как труса, ненормального, сумасшедшего и хочет отнять у него его собственную епархию Агитаторы из Иерусалима вторгаются в его регион, сам Петр, «лицемер», выступает в Коринфе «против лжеучения Павла». Полемика становится все острее вплоть до смерти обоих и продолжается после. Послание (Павла) Титу обзывает иудо-христиан «пустословами и обманщиками», которым должно «заграждать уста», в то время как Евангелие от Матфея (иудо-христианское) называет неиудеев собаками и свиньями.

Бог, радуется Ориген, дарит в Библии свою мудрость «в каждой букве».

Главные послания Павла, который сравнивает свое дело с кулачным боем, «воинствует» ради Христа, абсолютно полемичные послания Своевольных вроде Аполлоса, или Варнавы он недолго терпит близ себя, при нем остаются молодые люди вроде Тимофея, новички вроде Тита, легко приспосабливающиеся вроде Луки.

Так как любовь Павла (по-иному, — любовь синоптического Иисуса) относилась лишь к товарищам по убеждениям. И теолог и друг Ницше Овербек (знаменитое «Христианство стоило мне жизни. Потому что потребовалась моя жизнь, чтобы избавиться от него») знал, почему он написал «Все прекрасные стороны христианства соединяют с Иисусом, все некрасивые с Павлом. Именно Павлу Христос был непостижим». Проклятых фанатик уже по форме отдает «сатане», это значит они действительно должны умереть. Определенное кровосмесителям из Коринфа наказание (с типично языческой ханжеской формулой) обрекает их на физическую смерть. Но проклятие и Петра Ананию и Сапфире имело смертельный исход Петр и Павел и христианская любовь. Да, кто не следовал всегда за ним, Павлом, того «конец-погибель». Каждый, кто учит по-другому — даже если бы это был «ангел с неба», — будет проклят. «Да будет анафема» им — громыхает он. «И не страшитесь ни в чем противников, это для них есть предзнаменование погибели, а для вас — спасения. И сие от Бога» «Кто не любит Господа Иисуса Христа, анафема, маранфа» Anathema sit[71] — это стало прообразом католических булл отлучения. И еще один пламенный предвестник будущего излюбленного католического (и нацистского) занятия принадлежит усердию апостола (который даже предупреждает насчет «философии и пустом обольщении, по преданию человеческому»), в Ефесе, где говорили «на разных языках», где пропитанное потом нижнее белье самого апостола помогло изгнать болезнь, дьявола, — многие христиане (к сожалению, старые фокусы перед лицом новых), «собравши книги свои, сожгли пред всеми, и сложили цены их, и оказалось их на пятьдесят тысяч драхм. Стакою силою возрастало и возмогало слово Господне».

И помимо этого в «Новом Завете», зеркале уже многочисленных соперничающих направлений, «духи обольстители и учения бесовские» объявлялись еретическими, распространяющими с «лицемерием лжи» «негодное пустословие и прекословие лжеименного знания», все инакомыслящие уже будут предаваться поношению «и слово их, как рак, будет распространяться», они следуют лишь «вслед скверных похотей плоти», глубоко погрязли в «плотских похотях» и в «грязи распутства» Уже в «Новом Завете» «ересь» приравнена к оскорблению Бога, христианин другого толка в конечном счете «враг Бога», христиане христиан называют «безбожными людьми», «рабами порчи», «пятнами грязи и позора», «сынами проклятья», «сынами диавола», «бессловесными животными, водимыми природой, рожденными на уловление и истребление» Уже тут «с ними случается по верной пословице пес возвращается на свою блевотину, и вымытая свинья идет валяться в грязи» Уже тут грозят, что Бог тех «убил, кто не верил», уже там цитируется «У меня отмщение, я воздам, говорит Господь».

«Это необыкновенно полезно — читать «Священное Писание», — подбадривает Иоанн Хризостом, — это направляет дух ввысь».

В действительности уже в «Новом Завете» господствует крайняя нетерпимость, запрещается любое общение с неортодоксом, так как он «грешник» «Того не принимайте в дом и не приветствуйте его». Ибо «приветствующий его участвует в злых делах его». Это означает разрыв всяческих отношений, одно здесь уже повторяется (и позднее очень часто) — выдвинутые притязания. Далее «божественное писание» учит «Еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся, зная, что таковой развратился». По утверждению, это уже была практика апостолов, которые жаловались «на большое число преступников среди христиан» (И.А. и А. Тейнер). По крайней мере, Поликарп из Смирны, один из «апостольских мужей»,[72] который в молодости был учеником апостола Иоанна и, как говорят, обратил «многих еретиков», сообщает Иоанн, апостол Господа, хотел в Ефесе принять ванну, но увидев Керинфа, будто бы бросился прочь мгновенно, крича «Бегите Ибо велика опасность, что купальня обрушится, там Керинф, враг истины».

История восходит к отцу церкви Иринею. Но кем был в действительности Керинф, еще и сегодня спорно. В католической передаче он появляется как гностик, как хилиаст и иудаист. Одна из его самых страшных «ересей» состояла в утверждении, что Иисус «родился не от девственницы», так как это казалось Керинфу невозможным, а был «сыном Иосифа и Марии» и поэтому равным всем остальным людям, но «больше, чем все, достиг в справедливости, уме, мудрости».

Несколько ограниченно, но звучит это неглупо. И так звучало, очевидно, для многих в античности. Однако «правоверный» уже тогда не мог купаться с «еретиком», не страшась смерти — по легенде, «басне», которую первым запустил в обращение св. Ириней, пишет Эдуард Шварц, — «с утонченной неправдоподобностью, чтобы озарить собственную голову нимбом непосредственного ученика апостола» Церковный писатель Евсевий, уведомитель историйки Иринея, дополняет «Апостолы и их ученики держались по отношению к тем, кто искажал истину, так далеко, что ни разу не смогли вступить с ними в разговор».

ПРЕЗРЕНИЕ К РОДИТЕЛЯМ, ДЕТЯМ, «ФАЛЬШИВЫЕ МУЧЕНИКИ» ВО ИМЯ БОГА.

Такое поведение церковь всегда уважала, особенно последовательно запрещала «communio in sacris»[73] моление с христианами других конфессий, посещение их церквей, богослужений, служебные отношения с их духовными лицами, само собой разумеется, всякое общение с отлученными При этом уже Павел признавал, что в его собственной общине «друг друга угрызают и съедают» Среди самих «правоверных», согласно «Новому Завету», свирепствовали «горькая зависть и сварливость», «неустройство и все — худое», «вражда и распри» «Вы убиваете и завидуете», «препираетесь и враждуете».

Как часто ударял этот меч, который наточил уже Иисус, когда он понуждал сына против отца, дочь против матери — «и враги человеку — домашние его» Какие сцены, раздоры, разрывы, особенно в низших, необразованных слоях — трагедии до сих пор. Как узколобые, наряженные в рясы ханжи отравляли семьи, натравливали против родителей, мужей, жен, склоняли к бесчеловечности, к отказу почти от всех социальных отношений, к оставлению, изгнанию, уходу в монастырь — Хризостом проклинал каждого, кто удерживал своих детей от этого Христианские рабы поощряли молодежь к смене веры, к неповиновению даже отцам и наставникам.

Особенно напирали церковные вожди, когда заходила речь об их деле, на неблагодарность, непослушание, любую бесцеремонность Климент из Александрии «Если у кого есть безбожный отец или брат или сын он не должен с ним жить в согласии и быть с ним одного мнения, но он должен расторгнуть телесное домашнее единение из-за духовной вражды Христос да будет в тебе победитель» Учитель церкви Амвросий «Родители противятся, но вы должны их преодолеть Преодолей, дева, вначале детскую благодарность. Если ты преодолеешь семью, ты преодолеешь и мир». Согласно учителю церкви Хризостому, можно своих родителей совсем не признавать, они мешают аскетической жизни Учитель церкви Кирилл из Александрии запрещает «почтение перед родителями как неуместное и опасное», если «причиняет ущерб вере». И должен даже «закон любви к детям и братьям и сестрам отступить, а смерть для благочестивых, в конце концов, стать достойнее жизни».

Учитель церкви Иероним побуждает монаха Елиодора (позднее епископа Альцинума при Аквилейе), которого любовь к родине, к своему племяннику Непоциану заставила очень быстро вернуться с Востока, к разрыву с близкими «Если твой маленький племянник захочет повиснуть у тебя на шее, если твоя мать с распущенными волосами и разорванным платьем покажет на грудь, которой тебя вскормила, если даже отец, лежа на пороге, будет тебя заклинать перешагни мужественно через отца и мчись с сухими глазами к знамени Христа». (Здесь Иеронима характеризует то, что для него самого при расставании с родителями и сестрами самой большой жертвой был отказ от радостей богато заставленного стола, пышной жизни — его собственное признание) Учитель церкви папа Григорий I «Если кто алчно жаждет вечных благ, не должен обращать внимания ни на отца, ни на мать, ни на супругу, ни на детей» Св. Колюмбан — младший, апостол Аллеманский, перешагивает через свою мать, которая лежала на земле, плача, и кричит, что в этой жизни она его не увидит. А столетия спустя учитель церкви Бернард писал, в сильном созвучии с Иеронимом, который сам в литературном отношении много украл «Если твой отец бросился на порог, если твоя мать с обнаженной грудью показала тебе соски, из которых она тебя кормила переступи через твоего отца переступи через твою мать и с сухими глазами поспеши к знамени креста».

Сухими глазами, более того, с ненавистью и насмешкой разглядывают даже мучеников других христианских верований.

Соответственно августинской аксиоме «Martirem non facit poena sed causa» мучениками становятся не наказанием (которое испытывают), но — делом (которое представляют), высокая церковь категорически запретила почитание некатолических мучеников Были они, однако, — так решил в IV-м веке синод в Лаодицее (Фригия), — «фальшивые мученики» и «далеко от Бога». Они, по Киприану, Хризос — тому, Августину, бессмысленно пролили свою кровь (конечно, лишь слишком правдиво) и остались преступниками Фанатизм Августина доказывает его изречение даже если бы кто-нибудь позволил сжечь себя заживо за Христа, ему были бы обеспечены адские мучения, если он не принадлежит к католической церкви. И совершенно похоже поучает, неполное столетие спустя, Фульгенций, епископ из Рюспе (в одном из посланий, которые в Средние века оценивались наравне с августинскими, находили много читателей), — с непоколебимой верой зафиксировать, «что ни один еретик или схизматик не может быть спасен, даже если бы он пожертвовал богатое подаяние или даже пролил свою кровь во имя Христа».

Католики, которые молились в часовнях мучеников «еретиков», предавались анафеме, по меньшей мере отлучались от веры до покаяния, а религиозных героев соответственно другой партии часто осыпали чудовищными оскорблениями Киприан, Тертуллиан, Ипполит, Аполлоний и другие совершали тогда удивительные вещи. Последний, например, утверждал о монтанисте Александре, что он будто бы «разбойник», и приговорен «не за свою веру», а за свои «грабежи», которые он, понятно, «совершил уже как отпавший». И порой можно было быть не однажды оклеветанным. В то время как собственная сторона всегда наверняка высоко и свято верует, осознает, за правду страдает, умирает, любая другая сторона — глубоко погрязла в неверии, зависти, в злобе, упрямстве, подлоге, безумии, предательстве сквозь столетия несущиеся антиеретические пронзительные вопли. Вместо делового возражения (как же) — большей частью демагогия и потеря человеческого облика «Поношение противника играет в этих кругах большую роль, чем, к примеру, письменный аргумент» (Вальтер Бауэр).

Это доказывает раннехристианская литература и помимо «Нового Завета».

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ ЛЮБВИ И «БЕСТИИ» II-го СТОЛЕТИЯ (ИГНАТИЙ, ИРИНЕЙ, КЛИМЕНТ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ).

Сочиненное в Риме уже около 96 г. (будто бы третьим наследником Петра) 1-е письмо Климента, старейшее послание «апостольских мужей», порочит руководителей коринфской оппозиции, которые как раз направились на Восток, хотели отделиться от Запада, как «горячих и отчаянных людей», как «предводителей к нечестивой ревности», к «спору* и смуте». Они «вырывают и выдергивают у христиан конечности, они едят, пьют, они толстые, жирные, дерзкие, тщеславные, горлопаны и хвастуны, лицемеры и глупцы», «великий позор» — «высокая песня всепрощающей, все преодолевающей любви, которая есть отблеск божественной любви Прекраснее не говорил даже Павел» (Хюммелер).

Во II-м столетии на арене объявился Игнатий из Антиохии — святой, который обосновал «монархический епископат», тем самым реализовав для всей католической церкви представление, что каждую общину или церковную провинцию мог возглавлять только один епископ, при этом, согласно епископу Игнатию, «епископа должно рассматривать как самого Господа». Игнатий — «харизматически одаренная единственная в своем роде личность» (Перлер), «наученная Павлом» «понимать христианскую веру действительно как экзистенциальное поведение» (Бультман) — обзывал всех инакомыслящих христиан как «представителей смерти», «зачумленных», «диких зверей», «бешеных собак», «бестий», их догматы «вонючими нечистотами», их богослужение «дьявольской службой» Еретиков — призывает Игнатий, чья «преданность Христу» передалась «его языку» (Целлер), чье «самое сильное свойство» — «кротость» (Мейнгольд), — еретиков «вы должны избегать как диких зверей. Они действительно злобные собаки, кусающие исподтишка», «волки, прикидывающиеся овцами» — «смертельный яд».

Метафорическое употребление этого слова часто в патриотической литературе, «еретика» и «ересь» охотно сравнивают с колдунами (сам Петр фигурирует как «maleficus»,[74] аналогично Павел, волхв Симон как «magus maleficus»,[75] которые всегда носят свой яд с собой в банках, в сердце, на языке, за губами, яд приносящих смерть зверей, яд гадюк, тем более опасный яд — поданный в сладком меде Доказано практическое применение его христианами по меньшей мере с IV-го века, например, императором Константином, который, вероятно, отравил своего сына Криспа, или, вскоре после этого, подкупленным священником, который убивает отравленным вином для причастия. Затем прежде всего высокопоставленными христианками — императрицами, императорскими дочками, убивавшими отравленным святым и не очень святым вином — «в божественное молоко подмешивается скверный гипс», как выражается безымянный автор.

«Еретики» живут «по образу евреев», говорит Игнатий, разносят «ложное учение», «старые басни, которые никуда не годятся». «Кто ими замарался, угодит в негасимый огонь», «тотчас же умрет» Лжеучителя также «умирают в своей драчливости». «Я предупреждаю вас о бестиях в человеческом образе». Этот св. епископ, который сам себя считает «зерном Бога», «проникающую в сердца кротость» (Хюммелер) которого и «старинный — язык» (кардинал.

Виллебрандс) восхваляют даже в XX-м столетии, первым вводит слово «католический» — сегодня вероисповедание 700 миллионов христиан, хотя уже Пьер Бейль (1647–1706), один из самых честных мыслителей не только своего времени, пишет и доказывает, «что каждый порядочный человек должен бы рассматривать как оскорбление называться католиком».

Около 180 г «против ересей» бушует св. Ириней, лионский епископ. Он «первый отец церкви», так как первым предложил и теологически истолковал понятие католической церкви, но он же был первым, кто «как личность» начинает «превращение еретика в дьявола», кто «объявляет другое убеждение сознательным злом» (Кюнер).

Ириней, как вскоре многие великоцерковные авторы, атакует прежде всего гностицизм, одного из опаснейших врагов христианства. Он представлял еще более жесткий, еще более пессимистичный дуализм, был явно старше, если даже его происхождение темно и многое до сих пор оспаривается. Но распространился он ошеломляюще быстро и в приводящем в замешательство многообразии. И так как при этом многое было заимствовано и из христианской традиции, церковь считала гностицизм в целом христианской ересью и боролась с ним, не сумев, правда, «обратить» ни одного — единственного главу гностических школ и сект. Некоторые же гностики в силу личного превосходства, отмечает католик Эрхард, действовали «на членов христианской общины магически» Католицизм же, начиная примерно с 400 г, систематически уничтожал богатую литературу этой религии. Даже в XX-м столетии (когда в 1945–1946 гг. в Наг-Хаммади, Северный Египет, обнаружили целую гностическую библиотеку) со стороны клерикалов шла клевета в адрес гностицизма — «просочившийся яд», «ядовиты очаги», которые были «уничтожены» (Баус).

Ириней бичует «химеры» гностиков, «коварство их обмана и зло их заблуждений». Он обзывает их «шутами и пустыми софистами», людьми, которые «дали волю безумию», «неотвратимо спятили». Да, этот святой, «едва ли достаточно высоко» (Камелот) оцененный в своем значении для теологии и церкви, в своем главном труде причитает по поводу болезни «еретиков». Однако «Она уходит когда-нибудь, с трудом и с каждым воплем и криком боли» Особенно клеймит отец церкви гедонизм своих противников Маркосианы, продвинувшиеся вплоть до долины Роны, где Ириней с ними познакомился, говорят, охотно обольщали знатных и богатых женщин (которые, конечно, католикам тоже всегда были милее чем оедные) Верно, некоторые гностики были распутниками, другие — суровыми аскетами. Но Ириней снова и снова настаивает на их нецеломудрии «Самые изощренные», — утверждает он, — делают «все запретное без стыда, безмерно предаются телесным усладам тайно бесчестят женщин, которым преподают свое учение». Гностик Марк, который преподавал в Азии, где он якобы имел половые сношения с женой дьякона, имеет «в защитниках маленького демона», он «предтеча антихриста», субъект, который «совратил многих мужчин и не меньше женщин», «Многие их странствующие проповедники тоже совратили немало женушек» Священники Симона и Менандра тоже служат «чувственным удовольствиям», «употребляют заклинания и заговоры, употребляют любовные напитки». Так же как и приверженцы Карпократа. И даже самого этически безупречного Маркиона Ириней обзывает «бесстыдным и богохульным» «Будем не только указывать, но и со всех сторон уязвлять дьявола».

На пороге III-го столетия для Климента Александрийского «еретики» — люди, которые «все обманывают», «совершенно плохие люди», неспособные «различать между истинным и ложным», не знающие, естественно, и «истинного Бога» и опять же чудовищно сладострастные. Они «предаются похоти и насилуют значение Писания в духе своих собственных вожделений». Они «искажают», «злоупотребляют», «насилуют», короче Климент, почитаемый и сегодня католическим миром за свою «духовную широту и понимающую доброту», называет инаковерующих христиан просто теми людьми, которые не знают ни «божественного установления», ни «заветов Христа», «для вида боятся Господа, но грешат и поэтому становятся подобными свиньям» «Именно так, как если бы кто-нибудь из людей превратился в зверя происходит с теми, кто пренебрежительно попирает церковные заветы».

«ЗВЕРИ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ОБЛИКЕ» III-го СТОЛЕТИЯ (ТЕРТУЛЛИАН, ИППОЛИТ, КИПРИАН).

К началу III столетия Тертуллиан из Карфагена, сын младшего офицера и одно время адвокат в Риме (где он, по собственному признанию, испил чашу радостей до дна), пишет «Предписание против еретиков» — и вскоре после)того на последние два десятилетия сам становится «ерети ком», монтанистом и острейшим на язык главой собственный партии тертуллианистов. В своем же «Praescripcio» насмешливый и остроумный, владеющий всем регистром риторики тунисец еще «доказывает», что католическое учение изначально и потому истинно, каждая же ересь — новшество, «еретик» не христианин, его вера, напротив, заблуждение, без достоинства, авторитета, воспитания (Позднее полемист по темпераменту с той же остроумно-яростной речистостью клеймит католиков, чьи институциональные церковные понятия он же выработал, чье учение о грехе и милости, крещении и покаянии, чью христологию и догмат триединства он подготовил, — само понятие триединства идет от него). Правда, еще церковнопослушный, даже названный основателем католицизма, он настойчиво предупреждает любой спор с «ересью». Он не принесет ничего кроме «расстройства желудка или мозга». Он категорически отрицает даже сочинения «еретиков». Они бросают «святое собакам, а жемчуг, пусть не настоящий, свиньям». Сами они «извращенные умы», «фальсификаторы истины», «хищные волки» Тертуллиан «знает только борьбу, противник должен быть повержен» (Кеттинг).

В это самое время Ипполит, первый антиепископ Рима, обрабатывает в своем «Refutatio»[76] 32 ереси, из них 20 — гностических. Изо всех ересиологов предконстантиновского времени он сообщает по большей части о гностиках и — никакого собственного знания о них. Он использует эти «ереси» лишь для того, чтобы пристреливаться к своему собственному противнику, римскому епископу Каллисту и «ереси» «каллистианства».

По Ипполиту, который однажды высказался, что хотел бы избежать видимости страсти к ругани, многие «еретики» опять же не что иное как «мошенники, полные глупости», «наглые невежды», специалисты по «колдовству и заклинаниям, любовным напиткам и способам совращения» «Симон истолковывает закон Моисея как бессмысленный и злонамеренный» Наасены образуют «очаг несчастья для всех» Енкратиты «есть и остаются раздутыми». Ператские секты «абсурдны», «глуповаты» Монтанисты «увлекаются женщинами»; их «многочисленные глупые книги» «невыносимы и гроша ломаного не стоят» Докеты представляют «путанную ненаучную ересь». И даже самоотверженный, этически высокочтимый Маркион всего лишь «плагиатор», «упрямый спорщик», «еще более помешанный», чем другие, еще «большего бесстыдства», его «школа полна абсурда и собачьей жизни», «безбожная ересь» «Маркион или одна из его собак», пишет антиепископ, святой и патрон лошадей Ипполит и утверждает наконец, «что лабиринт ересей» надо «разрушать не насилием», а «силой правды».

Беспощадную борьбу против инаковерующих ведет около середины III столетия и св. епископ Киприан, творец нацистского лозунга «дьявол — отец евреев» (стр. 111) и уже типичный надменный представитель своего цеха. Ведь он уже требует, чтобы перед епископом «вставали, как когда-то перед языческими идолами», — хотя Христос в Евангелии от Иоанна говорит «Как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу?.».

Для Киприана его христианские противники, подобно евреям и язычникам, тоже одержимы дьяволом, «ежедневно неистовыми голосами» они «все» доказывают «свое ядовитое безумие». В то время как каждое католическое послание «дышит кроткой невинностью», разглагольствования предателей веры и борцов с католической церковью», «бесстыдных приверженцев еретического разложения» изобилуют «какими-то лающими бранью и оскорблениями», сами они погрязли в «разгорающемся и все больше вырождающемся разладе», «в разбое и преступлениях».

Киприан упорно настаивает примерно в 69 посланиях на том, что «еретик» был «врагом мира нашего Господа» «что еретик так же как отпавший все вместе лишены Святого духа», «что вине и наказанию подвергаются все, кто объединился в гнусной дерзости с отпавшими против предстоятелей и епископов», что они «все без исключения наказаны», что они «потеряли всякую надежду», все «низвергнуты в величайшую пропасть», что каждый этот дьявол «идет к гибели». С «еретиками», доказывает святой ссылками на часто эксплуатируемый Ветхий Завет, ни в коем случае нельзя «есть хлеб и пить воду», никогда нельзя «делить земную пищу и мирское питие», не говоря уж о «приносящей исцеление воде крещения и небесной милости». И Новым Заветом донимает он «еретика нужно избегать, как «обращенных, самих себя приговоривших грешников».

Епископ Киприан не терпит никаких контактов с инакомыслящими христианами «Разделение распространяется на все сферы жизни» (Жирард) Для Киприана, который непрестанно твердит о «настоящих хитростях еретиков» (Кирхнер), католическая церковь все, а все другое в основе ничто. Он славит церковь как запечатанный источник, как запертый сад, как полноводный рай, как «мать» снова и снова, от которой правоверные хотят отторгнуть лишь «упрямый сектантский дух и еретические искушения», правоверные, которые кажутся то «спутанными и блуждающими овцами», то «покрытыми славою, бравыми воинами», «военным лагерем Христа», во всяком случае, людьми, которым он обещал возвышение к небесному блаженству, и на вечные времена показ мук их преследователей. Но каждый, кто не в церкви, должен умереть от жажды, так как он стоит (почти непрерывно повторяющееся слово) «снаружи» (foris) ужасное место, где все кажется пустым, фальшивым, и тот, кто стоит «снаружи» почти что мертв «Снаружи» отклоняется «свет мраком, вера неверием, надежда отчаяньем, разум безумием, бессмертие смертью, любовь ненавистью, правда ложью, Христос Антихристом» «Снаружи» бедствует и гибнет каждый, «снаружи» все без исключения не крещены, просто политы водой, запачканы, — не лучше язычников Киприан не имеет ничего общего с «еретиками», схизматиками, среди которых он совершенно не распознает ни Бога, ни Христа, Святого Духа, ни веры, ни церкви Все они враги для него — alieni, profani, haeretici, schismatici, aduersarii, blasphemantes, mimici, hostes, rebelles, короче, все вместе они антихристы.

Но это остается обычной тональностью в межконфессиональных отношениях. В то время как собственная церковь оценивается как «лазарет», «полноводный рай», учение противника — «бессмысленное, путанное», «бесстыдная ложь», «колдовство», «болезнь», «глупость», «грязь», «чума», «блеяние», «дикий вой» и «тявканье», «сновидение и бабьи сплетни», «величайшее безбожие» Христианские конкуренты постоянно «самодовольны», «ослеплены», «мнят себя выше других», они — «атеисты», «дураки», «лжепророки», «первенцы сатаны», «рупор дьявола», «звери в человеческом облике», «выплевывающий яд дракон», «сумасшедший» (здесь, однако попутно свершается даже заклинание против них) «Еретики» всегда также нравственно подозрительны, они опустившиеся, «кутилы», «обожающие» свою «утробу и чувствующие исключительно плотски», думающие только «об удовлетворении своего желудка и более глубоко расположенных органов». Они предаются «разврату бесстыдным образом», они как козлы, которых привлекает много коз, как кони, ржущие вслед кобылам, как страстно хрюкающие свиньи. Согласно католику Иринею, гностик Марк с помощью «любовного зелья и волшебства» делает близких послушными, чтобы «опозорить их тело». Согласно монтанисту Тертуллиану, католики пьют и совокупляются во время своих празднеств причастия. Католик Кирилл ославливает монтанистов как убийц и пожирателей детей Христане между собой. При этом даже Августин призывал. «Не думайте, однако, что ересь могла возникнуть из-за пары маленьких заблудших душ. Ересь порождали лишь великие люди». Правда, он сам тоже всю жизнь преследовал ее. И уже с помощью «мирских рук».

«Если бы существовало время, — утверждает католик Антвейлер, — которое можно было бы восславить за деловитость, то это было бы время отцов церкви». И добавляет к сему. «И здесь думается прежде всего о четвертом столетии».

«БОГ МИРА» И «СЫНОВЬЯ ДЬЯВОЛА» В IV-м СТОЛЕТИИ (ПАХОМИЙ, ЕПИФАНИЙ, ВАСИЛИЙ, ЕВСЕВИЙ, ИОАНН ХРИЗОСТОМ, ЕФРЕМ, ИЛАРИЙ).

В IV столетии, однако, когда последовали все новые расколы, когда секты, схизмы, ереси проявляли все большее самосознание, самостоятельность, антиеретические вопли становились все резче, агрессивнее, борьба против всего некатолического все больше обосновывается и юридически, дело доходит прямо-таки до патологической агитации и действиям, к форменному «заболеванию» (Кафан).

В IV столетии св. Пахомий, основатель первого христианского монастыря (около 320 г) и первый создатель монастырского — коптского — устава, ненавидит «ересь» как чуму «Генерал-аббат», который пишет свои послания частично тайнописью, узнает «еретиков» уже по запаху и разъясняет «Каждый человек, читающий Оригена, скатывается в бездну ада» Все труды этого крупнейшего предконстантиновского теолога (сам фанатик Афанасий защищал его как высокоученого и прилежного) Пахомий бросил в Нил.

В IV столетии епископ Епифаний из Саламины — иудейский ренегат и фантастически злобный антисемит — предупреждает в своей «Аптечке» (Panazion) о 80 «ересях», даже уже о 20 дохристианских. При этом каждая «ересь» возбуждает святого так сильно, что небольшое количество правого смысла, которое ему отпустила природа, от отвращения еще больше съежилось Его пламенное заступничество за церковь находится, однако, в обратной пропорции с его разумом, — что сегодня не оспаривается, но не оста новило св. Иеронима, его соратника, назвать однажды Епифания «patrem paene omnium episcoporum et antiquae reliquiae sanctitas[77] также как и Второму Нисскому собору (787 г) присвоить ему титул «патриарха ортодоксии». В своей «Аптечке», столь же конфузной, сколь обстоятельно велеречивой, испытывающей терпение читателя, фанатично-лицемерный епископ хочет лечить всех укушенных ядовитыми змеями, именно Еретиками», большим количеством «противоядия» «Патриарху ортодоксии» удалось самому в до того пока не обширное «ересеопровержение» имплантировать «в качестве фактов самые дикие и неправдоподобные известия, а при необходимости даже утверждать собственное свидетельство им» (Крафт) Более того, оберпастырь Кипра придумывает из уже найденного слова «еретик» совершенно новые «ереси». Христианская историография.

В IV столетии учитель церкви Василий «Великий» находит так называемых еретиков полными «коварства», «оскорблений», «злословия», «голой и бесстыдной греховности» «Еретики» схватывают «охотно все с дурной стороны», «ведут дьявольскую войну», имеют «тяжелые от вина головы», затуманены «дурманом», «безрассудны», «бездна лицемерия», «безбожности» Святой уверен, «что человек, который взращен ложным учением, не может отказаться от греха ереси так же, как мавр изменить цвет своей кожи или пантера свои пятна», — поэтому ересь нужно «клеймить», «искоренять».

Евсевий из Цезарей, родившийся между 260 и 264 гг. «отец церковной истории», позднее пользовавшийся все возраставшей благосклонностью императора Константина, называет одну страшную «ересь» за другой Известный епископ, для современной теологии лишь «малый мир идей» (Риккен, общество Иисуса), «теологически неспособный» (Ларримор), бичует «фальшивых, обольстительных мужей» в большом количестве. Симона Волхва, Сатурнина из Антиохии, Василида из Александрии, Карпократа — «враждебные Богу еретические школы», которые действуют «обманом» и совершают «отвратительные подлости».

Однако «все новые ереси» поднимают свою голову. Там Кердоном «передается плохое учение», Маркион, как это сказано Иринеем, создает «с помощью своих бесстыжих богохульств еще больше школ», Бардесан «не полностью» очистился «от грязи старых заблуждений», там появляется Новат со своими «совершенно бесчеловечными воззрения ми», приходит Мани, «безумная, названная его именем одержимая дьяволом ересь», «варвар», вооруженный «оружием смущения духа», его «фальшивыми и безбожными положениями» — «смертельный яд».

Иоанн Хризостом, большой враг евреев (стр. 115 и след.), тоже видит в «еретиках» только «сынов дьявола», «лающих собак» — сравнения с животными в борьбе в «еретиками» особенно любимы.

В своем комментарии к Посланию римлянам Хризостом борется совместно с Павлом, «этой духовной трубой» против некатолических христиан и цитирует удовлетворенно «Бог мира (!) раздавит сатану вашими ногами». Хризостом предупреждает о «хитрости дурнодумающих», их «греховной сути», их «болезни», от которой идет, однако, столько «настоящего вреда церкви», «искушение», «раскол», а раскол идет от «чревоугодия и других страстей» Именно «еретики» имеют «слугу чрева в учителях» и служат, опять же по Павлу, «не Господу нашему Христу, а своему чреву». Поэтому он сказал в послании к филиппийцам «Их бог — чрево». И в послании к Титу «Злые звери, утробы ленивые». Но «Он, который свою радость имел в мире, конечно, отстранит разрушителей мира. Он не говорит «он их подчинит», но «он их раздавит», и не просто раздавит, но «вашими ногами». Так обращается Хризостом к христианам с призывом призвать к ответу, а если необходимо, — избивать общественных богохульников (а таковыми в его время уже давно считались евреи, язычники, «еретики», ересиархов называли даже «антихристами»).

При церковном учителе Ефреме, ненавистнике евреев (стр. 114), его христианские противники фигурировали в посланиях как ужасный богохульник», «кусающийся волк», «грязная свинья».

Маркиону, первому христианскому основателю церкви (творцу также первого Нового Завета и решительному противнику Ветхого), который Евангелие Иисуса «глубже постиг, чем все его современники» (Вагеманн), Ефрем начисто отказывает в здравом смысле и приписывает «богохульство» как оружие. Он «ослеплен», «бешеный», «распутница, ведущая себя беспутно», а его «апостолы» не кто иные как «волки».

И в Бардесане, по-сирийски Бар Дейсан (154–222 гг.), отце сирийской поэзии, который жил при дворе Абгара IX из Эдессы, образованном теологе, астрономе и философе, чье учение для Эдессы и осроенов было до IV-го века господствующей формой христианства, Ефрем видит только «амбар, полный сорной травы», «прообраз богохульства, он женщина, которая тайком шмыгает в спальню», «легион демонов в сердце и наш Господь на устах» Столетие за столетием церковь клеймила Бардесана за гностицизм как еретика Сегодня знают, что Бардесана вряд ли можно назвать гностиком, он был «очень индивидуальная, независимая голова» (Серфо), представитель не лишенного оригинальности синкретизма христианской мысли, греческой философии и вавилонской астрологии, учения, которое потерпело крушение, даже если бардесаниты и имелись еще в начале VI-го столетия.

Грубо клевещет Ефрем и на Мани, перса знатного происхождения, чья религия запрещала военную службу, почитание изображений царей и любую принадлежность к чужим культам Родившийся в 216 г близ парфянской резиденции Селевкия — Ктесифон, Мани был воспитан крещеной сектой мандеев, испытал влияние Бардесана, пока, наконец, втянутый в религиозную политику сасанидских царей, не умирает в цепях (около 276 г) у царя Ваграма I за свое учение, состоявшее из буддистских (путешествие в Индию), вавилонских, иранских и христианских представлений «Виднейший религиозный руководитель времени», основатель «мировой религии, да, почти мировой религии» (Грант) Между тем для Ефрема апостолы Мани лишь «собаки» «Они больные собаки… совсем безумны, они должны быть уничтожены». Сам Мани, «который так часто слизывал слюну дракона, выплевывает горькое для своих приверженцев (опять) и острое для своих учеников», сквозь него черт проскакивает, «как сквозь свинью всегда ее дерьмо». И учитель церкви Ефрем так заканчивает свой 56-й гимн против «детей змеи на земле» «Слава тебе, священная церковь, изо всех уст, ты, которая свободна от грязи и нечистот приверженцев Маркиона, ты, которая чиста от помоев и святотатств приверженцев Мани, ты, которая освободилась от надувательств Бардесана, а также от вони вонючих евреев».

Если можно где-нибудь учиться ненависти, учиться бесчестить, бесстыдно порочить, лгать, оскорблять, то это у святых, великих святых христианства. Действительно, всех, кто не думает как они, смешивают с грязью — христиан так же, как евреев, или «беспощадно всю языческую нечисть» (Ефрем), так как последний, естественно, и язычников считает не кем иным как «безрассудными глупцами», «обманщиками во всех отношениях», людьми, которые «все лгали», «пожирали трупы» и сами «свиньи», «стадо, которое пачкает мир».

Конечно, книга «Герои и святые» (при Гитлере одобрена церковью и вышла массовым тиражом) живописует как у Ефрема, «от внутреннего волнения» текли «слезы по лицу», и объясняет его жесткость «лишь накалом борьбы тех лет" и святым возмущением любящей Бога души, так как все его существо миролюбиво и мечтательно. Когда он после ночи бодрствования поднимался к утренней молитве, дух Бога тотчас спускался к нему».

Это, однако, всегда скверное дело, как видно и на примере учителя церкви Илария, который в равной мере унижал евреев (стр. 118 и след.) и язычников, этих «бесстыдников», «крови жаждущих», этот лишенный разума «ярмовой и стадный скот», «производящий и рождающий» свое потомство «почти как птенцов ворона», но главные враги которого — еретики.

Выросший в начале IV столетия в Галлии, он выступил прежде всего против ариан и борется, как сказал католик Хюммелер более 1500 лет спустя, «с этой чумой до последнего вздоха» Для этого Иларий (поначалу подчиненный своему противнику, епископу Сатурнину из Арля, и уже тогда жаловавшийся, что «теперь столько вер», «сколько образов жизни»), разумеется, мог чувствовать себя тем более полномочным, что ему «можно спорить» лишь «с явной ересью», в то время как он, однако, проповедует «здоровое учение», он — «провозвестник здоровой веры» и именно поэтому отставлен в 356 г синодом Биттере (Безьера), некоторое время обретается в Фригийской ссылке, ибо «не в силах слышать наше здоровое учение».

Можно предполагать, правда, что Констанций II сослал Илария едва ли по религиозным причинам, а из-за политического «crimina».[78] Но как раз эта ссылка на Восток (356–359 гг.) — для ариан настолько тягостная, что они добились отправки «нарушителя спокойствия на Востоке» обратно на родину, — дала ему досуг для полного завершения его главного труда против них двенадцатикнижия «о триединстве» Меж нагоняющей тоску тарабарщиной страницы заполнены оскорблениями. А именно «Для порчи господствующего рода не так гибельно внезапное опустошающее уничтожение городов со всеми их жителями(!) как эта пагубная ересь», «церковь, которая есть община антихриста».

Иероним был настолько удивлен, что собственноручно переписал опус Илария, Августин славит автора как могучего защитника церкви, Пий IX в 1851 г возводит его в учителя церкви, теперь святого извлекают из ножен при кроплении во время крещения и троицы, в борьбе христиан против сатаны, против «злобы и глупости», «скользких извивов змеиного пути», «яда лицемерия», «скрытого яда», «предрассудков лжеучителей», их «лихорадочной температуры», «эпидемии», «болезни», «смертельных выдумок», их «волчьих ям», «силков», их «грубых безрассудств», «лживого применения их слов».

Так очаровательно заполняет страницы Иларий — «каждая фраза вызывает нерасположение», «первый догматик и именитый экзегет Запада» (Алтанер), у которого «правоверное» исследование обнаруживает «прямо-таки бросающийся в глаза прогресс кругозора», «одаренность и благосклонность», как, впрочем, у «каждой сильной и самостоятельной личности католической церкви» (Антвейлер) — таким образом заполняет Иларий двенадцать томов «De trinitate», «лучшего антиарианского труда» (Анвандер) Монотонный поток ненависти прерывается лишь утомительным разъяснением, лучше сказать затемнением «троицы», довольно сложной материи, сам св. учитель церкви стоит не на почве догмы. Напротив, в следующем главном труде, «De sinodis», он ратует за евсевианскую теологию, то есть за связь восточного «homoiusios»,[79] соответствовавшего арианским представлениям, с «homousios»[80] Запада.

Оставаясь в собственной церкви (381 г) без взаимной любви, подозрительная личность, тем не менее, он непрерывно кричит: «Какая еретическая неясность и глуповатая философия» «О, порочное заблуждение безнадежного образа мыслей. О, глуповатая дерзость слепой безбожности» «Ты, бессильная глупость еретического безбожия, что возразишь ты во лжи безрассудному духу?» — и при этом «деловито соответственно дару Святого Духа дал представление о вере в целом».

СВ. ИЕРОНИМ И ЕГО «УБОЙНЫЙ СКОТ ДЛЯ АДА».

Напротив, охотно верят признанию учителя церкви Иеронима (состоятельного, из хорошего католического дома), «что я никогда не щадил еретиков, что это было моей сердечной потребностью, враги церкви становились как бы моими врагами» Действительно, Иероним так горячо участвовал в борьбе с «еретиками», что язычники при нем за крывались одеждой, само собой, пример, — из книжонки о прославляемой им девственности Святой, явно еще более чувственный, чем в дни похотливой юности, обратил взор на Евстохию, юную римлянку из старой знати, семнадцатилетнюю, свою ученицу, «приверженницу», натурально, святую тоже (ее праздник 28 сентября), которую Иероним, согласно его современному биографу, теологу Георгу Грютцмахеру, «познакомил со всей грязью и всеми пороками» — «отвратительно».

Но в то время как Иероним раскалялся против «еретиков» до белого каления, при случае и сам называемый «еретиком», он ворует как литератор, где может, и одновременно пытается произвести впечатление своей начитанностью. Так, он почти буквально списывает Тертуллиана, не называя его. Или получает все свои большие медицинские познания у великого язычника Порфирия, опять же без всякого указания на это Часто открывается «отвратительная лживость Иеронима» (Грютцмахер).

Это звучит еще мягко в его святейших устах, когда он Оригена, у которого одновременно «бесстыдным образом списывает», которого «обкрадывает со всех сторон» (Шнейдер), однажды обвиняет просто в «богохульстве»; когда он обзывает Василида «старейшим, в своем невежестве выдающимся еретиком», Палладия — «человеком низких убеждений» Уже отчетливее проявляется тональность этого человека, когда он оскорбляет «еретика» как «двуногого, пожирающего чертополох осла» (и молитву евреев, для него лишь недочеловеков, он называет ослиным криком), когда он сравнивает инакомыслящих христиан со «свиньями» и «убойным скотом для ада», когда он вообще не называет их христианами, но — «дьяволом» «Omnes haeretici christiani non sunt Si Christi non sunt, diaboli sunt».

Этот высокосвятейший церковный учитель, которого рассмотрим здесь несколько обстоятельней (так как чисто теологический писатель не стоит, в отличие от церковных политиков Афанасия, Амвросия и Августина, отдельной главы), вступает во вражду, на время или навсегда, даже острую, с людьми собственного лагеря. Например, с патриархом Иоанном Иерусалимским, которого Иероним и его монахи в Вифлееме преследовали годами. Или, еще в большей мере, с Руфином из Аквилеи, причем каждый раз, по крайней мере на переднем плане, речь шла об Оригене.

Ориген, чей отец Леонид нашел мученическую смерть в 202 г как и он сам, отказавшись отречься, был предан при.

Деции, пыткам, умер около 254 г (примерно в 70 лет). Нет уверенности, была ли смерть следствием пыток. Но совершенно уверенно Оригена причисляют к самым благороднейшим христианам вообще.

Ученик Климента Александрийского представлял в свое время христианскую теологию на всем Востоке. И еще долго после смерти его высоко ценили многие, пожалуй, большинство именитых епископов Востока, среди которых учителя церкви Василий и Григорий Нисский, которые совместно составили антологию из его трудов, «Philokalia» Осыпают его, однако, похвалами католические теологи и сегодня вновь, и, можно предполагать, церковь в общем и целом давно сожалеет о давнем обвинении в ереси.

В античные времена из-за Оригена почти постоянно шел спор, причем верой часто лишь прикрывались, по меньшей мере, в 300, 400 гг. и середине VI столетия, когда император Юстиниан в 553 г проклял в эдикте девять работ Оригена при согласии — вскоре — всех епископов империи, особенно патриарха Меннана Константинопольского и папы Вигилия Двигала властителем (церковно) политическая причина попытка объединить вновь теологически расколотые Грецию и Сирию в общей ненависти к Оригену. Но имелись также и догматические основания — которые между тем всегда одновременно и политические основания, - а именно, некоторые «ереси» Оригена, например, его субординационная христология, согласно которой Сын меньше, чем Отец, Дух меньше, чем Сын, что, вне сомнения, более соответствует прахристианским верованиям, нежели позднейшей догме. Или его учение об Апокатастасисе, Всепримирении оспаривание вечного ада, — ужас, который для Оригена ни представить нельзя, ни совместить с милосердием Бога и (конечно, точно так же рядом с противоположными учениями) обосновать в Новом Завете.

Пик споров вокруг Оригена в 400-м относится к напряженной проповеднической дуэли между епископами Епифанием Саламинским и Иоанном Иерусалимским в тамошней кладбищенской церкви в 394 г, которая втянула Иеронима в жесткий конфликт с церковным писателем Руфином из Аквилеи.

Руфин, монастырский священник, который жил шесть лет, до 377 г, в Египте, потом как отшельник близ Иерусалима прежде чем он, спасаясь бегством от вестготов Алариха, вернулся в 397 г в Италию и умер в Мессине в 410 г, был со времен своих студенческих лет в дружбе с Иеронимом и, подобно ему, восторженным переводчиком.

Оригена. Но во время нового спора Руфин, вопреки жалкому лавированию и ортодоксальному вероисповеданию перед папой Анастасией, отстранился от Оригена меньше, чем Иероним, который, однажды воодушевленный св. учителем церкви Григорием Нисским, Оригена превоз — носил. Но как только его начали обвинять в ереси, Иероним, всегда со страхом думавший о новейшей правоверности, тотчас сменил фронт. Теперь он клеймил Оригена, более того, бичевал спиритуалистическое учение об уничтожении тел «как ужаснейшую из всех ересей», причем он, наихудший, обычно поступал так, будто он всегда проклинал Оригена.

Но Руфин в это самое время, когда он оправдался перед недоверчивым папой, приготовил Иерониму весьма ощутимый удар в двух книгах большей частью преувеличенные, искажающие, частично неправдоподобные обвинения, которые часто совершенно не относились к Оригену, а должны были лишь попасть в Иеронима, и, конечно, иногда уж попадали. Так, соответствовал истине упрек Руфина, что Иероним нарушил свою торжественную клятву больше не читать никаких классиков, что он в одной из эпистол к своей очень юной подруге назвал ее мать Паулу мачехой Бога, что он вначале боготворил Оригена как «величайшего учителя церкви со времен апостолов», а потом выставил как патрона лжи и клятвопреступника, что он нападал на св. Амвросия анонимно, как «ворона» и «черная, как смола, птица» «Но если ты таких, как Ориген, Дидим, Амвросий, хвалил когда-то, а теперь проклинаешь, что жалуюсь я, который в сравнении с ними блоха, когда ты меня, которого до того хвалил в своих письмах, теперь разрываешь на части.».

Отец церкви Руфин, прилежный, однако неоригинальный, несмотря на некоторые гетеродоксии — так называется это уже в его время! — исключительно ортодоксальный, характерная смесь мужества и малодушия, коварства и лицемерия, направил весь шквал своих стрел между назидательным началом и назидательным концом, как это соответствовало и соответствует благочестивым христианским нравам. Сперва он в соответствии со словами Евангелия, — будьте блаженны, если вы преследуемы, — как его Господь Иисус, небесный врачеватель, хотел промолчать в ответ на нападки Иеронима, изъясняется Руфин в начале. А под конец, когда он выпустил яд и желчь, пишет «Позвольте не отвечать на его хулу и оскорбления, молчать после этого учил нас наш учитель Иисус».

Иероним был в ярости. И хотя он знал об атаке Руфина только понаслышке, из писем других, он тотчас же привел свое перо в движение Превосходя противника в знаниях, остроте ума и стилистической силе, но по злоязычности и бессовестности будучи равным, святой обрушился на слишком незащищенное или фальшивое, торжествующе напал на беспримесную злобу Руфина, чтобы тем лучше замаскировать свою собственную, проигнорировал его правдивые обвинения и пустил в свет собственные — полуправду или неправду, даже приписал Руфину с его покровителями желание скрытно, с помощью денег захватить папский престол и тайное желание смерти антиоригеновскому папе Анастасию.

Теперь вспенился Руфин. Началась оживленная переписка обоих отцов церкви. Они взаимно упрекали в воровстве, клятвопреступлении, фальсификации Руфин угрожал Иерониму, если тот не замолчит, донести не духовному, а светскому суду, равно как и другим, интимнейшие разоблачения из его жизни Иероним ответил «Ты похваляешься, что знаешь преступления, в которые я тебя посвятил как своего в бытность лучшего друга Ты хочешь вытащить их для общественности и меня нарисовать моими красками Я могу тебя тоже нарисовать твоими красками». И среди всего злобного, язвительного, потока правды и лжи Иероним тоже апеллирует к «посредничеству Иисуса» и жалуется, что «двое седовласых хватаются из-за еретика за мечи, особенно потому, что оба хотят слыть католиками. С тем же самым усердием, с каким мы хвалили Оригена, нам нужно теперь проклясть проклятое всей землей. Нужно протянуть друг другу руки, объединить сердца».

Но из этого ничего не получилось Иероним — он не должен быть ни святым, ни учителем церкви, — ликовал даже при известии о смерти Руфина в 410 г «Скорпион умер на земле Сицилии, и гидра со многими головами наконец прекратила шипеть на нас». И вскоре после этого. «Со скоростью черепахи ходил хрюкающий Изнутри Нерон, снаружи Катон, насквозь двуполая личность, так что можно было бы сказать, что он был составленный из различных и противоположных начал монстр, новая бестия, по слову поэта впереди лев, сзади дракон, а в середине сама химера».

Учитель церкви Иероним, который Руфина, как только он получал возможность говорить о нем, живом ли, мертвом, грязно оплевывал, спорил даже с учителем церкви Августином, причем, правда, конфликт — намного меньшей жесткости — был инициирован более молодым Августином.

В первый раз Августин, еще как простой священник, обратился в 394 г к Иерониму, когда тот уже был одним из наиболее прославленных христианских ученых. Это письмо Иероним, конечно, не получил. И второе письмо Августина, написанное в 397 г, достигло его тоже лишь в 402 г и, кроме того, лишь как копия без подписи Странности, которые должны были пробудить недоверие Иеронима с самого начала. «Пришли мне это письмо подписанным твоим именем или прекрати дразнить старика, который одиноко и тихо живет в своей келье». И еще более неприятно должно быть Иерониму то, что Августин в своих письмах, хотя и вежливо, но решительно, иногда не без коварных колкостей, критикует известного толкователя Библии, даже «копьем тяжестью Falarica», мощного копья, таким образом «Но если Ты мои слова сильно порицаешь и требуешь отчета о моих трудах, если Ты настаиваешь на изменениях, требуешь опровержения и ко мне обращаешь злые глаза», — пишет Иероним который Августа — на двое святых, двое учителей церкви меж собой — оценил, пожалуй, как «укол иголкой», нет, как нечто «еще более ограниченное». Не в последнюю очередь знаменитость могло раздражить то, что Августин, ничего не подозревая, попросил его продолжить свой перевод греческого изложения Библии на латинский, особенно то, которое он в своих письмах охотнее всего(!) цитировал Оригеново, который меж тем уже давно как «еретик» находился в черных списках.

Конечно, муж в Вифлееме узнал, что этот африканец, который присылал все новые и ужесточавшиеся критические замечания на его перевод Библии, ему не уступает, что он не Руфин, перед которым он как «vir trilinguis»[81] (hebraeus, graecus, latinas) мог козырнуть «Я, философ, ритор, грамматик, диалектик, гебраист, эллинист, латинист, трехязычный, ты — двуязычный, причем у тебя такое знание греческого и латинского, что эллинисты принимают тебя за латиниста, а латинисты за эллиниста». Нет, здесь этого не проходит, и таким образом Иероним более или менее замаскировал свой гнев при последовавшем ныне обмене ударами. Он-де уже прибежал, писал он, у него было его время, а поскольку Августин сейчас бежит и делает большие шаги, то он мог бы пожелать себе покоя. Он просил епископа его не обременять, не вызывать старика, который хотел бы помолчать, не щеголять своими знаниями и не держать его самого за «адвоката лжи», «герольда лжи». Это-де известное «детское самохвальство» обвинять знаменитых мужей, чтобы самому стать знаменитым «Как юноша не досаждай старику в области.

Священного Писания, чтобы на тебе не осуществилась поговорка «Усталый вол ступает тяжелее».

Иероним, который уклонился также от критики пересланных писем Августина (он был достаточно занят своими собственными), снова и снова пытался укротить Августина. Если он хотел блеснуть своей ученостью, «показать свой ум», то в Риме достаточно много ученых молодых людей, которые дерзают ввязываться в споры о Библии с самим епископом Иероним, сам лишенный ранга в иерархии, что его могло задевать еще более, чем восходящая слава Августина, напомнил также о странной судьбе его первого письма. Столь запоздалая его доставка было (по мнению его близкого друга, «истинного слуги Христа») намеренным, «исканием славы и успеха у народа Многие должны были увидеть, как ты на меня нападаешь, в то время как я трусливо уползаю, как ты, ученый, имеешь все в изобилии, в то время как я, неуч, не знаю, что сказать. Ты, говорят, хотел бы предстать человеком, который принудил мою болтливость к молчанию и набросил необходимую узду» Льстивые же слова Августина, напротив, объясняет Иероним, призваны лишь смягчить критику его персоны При этом он не считает его способным, «употребляя известное выражение, нападать на меня с мечом, намазанным медом». В конце концов он объявил его даже приверженцем евионитской «ереси». Августин реагировал, как с самого начала, в общем сдержанно, однако не уступая, и Иероним больше не отвечал на его последнее письмо, но сражается плечом к плечу с ним против «еретиков».

Как при этом действует святой, который даже по отцам церкви наносит более или менее грубые удары, показывает короткое, по признанию самого Иеронима, написанное за ночь послание «Против Вигилантия», галльского священника, который в начале V века столь же вразумительно, сколь и страстно боролся против отвратительного культа мощей и святых, против аскетизма, монашества, целибата, причем его поддерживали даже епископы.

«Земля породила многочисленных чудовищ, — начинает свою атаку Иероним — Лишь Галлия еще не знала своего чудовища. И тут внезапно появляется Вигилантий, или, лучше сказать, Дормитантий,[82] чтобы своим нечистым духом бороться с Духом Христа». И тут он ругает Вигилантия потомок «разбойников и сбежавшейся толпы», «разложившийся дух», «человек с перекрученной головой, достойный гиппократовой смирительной рубашки», «ночной колпак», «трактирщик», «змеиный язык», «клеветник». Он приписывает ему «дьявольские уловки», «вероломный яд», «богохульство», «необузданную хулу», «алчность», «пьянство», утверждает, что тот «отец Бахуса», «погряз в нечистотах», держит «вместо крестного знамени походный знак дьявола». Он пишет «живущая собака Вигилантий» «О ты, чудовище, с которым нужно покончить!» «О позор! Неужели епископы сообщники его святотатств». Он шутит «Но ты спишь бодрствуя и пишешь во сне». Он говорит с пеной у рта, что Вигилантий его книги «порвал, храпя в пьяном угаре», выплевывая «из бездны своего нутра навозные нечистоты». Он демонстрирует возмущение бесстыдством Вигилания. Он-де при неожиданном подземном толчке выскочил из своей монастырской кельи голым. Друг Евстахия знает также, что «ночной колпак дает волю их похоти и природный жар плоти удваивает своими советами, или, лучше сказать, погашает в постели с женщиной. В конце концов мы больше ничем не отличаемся от свиней, не остается никакой дистанции между нами и неразумными зверьми, между нами и лошадьми» и так все далее.

Столь же грубо полемизирует Иероним и против работавшего в Риме монаха Ионивиана.

Иовиниан эволюционировал от радикальной аскезы на воде и хлебе к несколько более миролюбивому образу жизни и представлял нашедшую отклик, им самим библейски обоснованную точку зрения, что постничество и девственность не являются особенной заслугой, девушки не лучше замужних женщин, разрешавшую повторный брак и тем самым небесные блага делавшую равными для всех Иероним, напротив, исходил из Нового Завета, согласно которому брак христиан, который он, конечно, не мог в силу обстоятельств совершенно отвергнуть, должен быть фиктивным браком «Если мы воздерживаемся от половых сношений, то тем самым сохраняем женщине честь. Если мы от этого не воздерживаемся, то очевидно вместо оказания чести ей делаем обратное — оскорбляем ее». Но сам он, неистовый глашатай монашеского идеала, ругал Иовипиана таким образом, что его римский друг, Домнио, прислал ему целый список шокирующих мест памфлета то ли для улучшения, то ли для разъяснения, да что там, сам инициатор обеих книг «Против Иовиниана», Паммахий, пасынок подруги Иеронима Паулы, скупил в Риме все экземпляры и изъял их из обращения Опять же знаменательно Иероним осмелился катапультировать свой трактат против Иовиниана лишь после того как его в начале девяностых годов IV столетия отлучили два собора собор в.

Риме при епископе Сирицие и собор в Милане при Амвросии, которому со своей стороны трезвые взгляды Иовиниана показались лишь «диким ревом» и «тявканьем». И хотя Августин тоже издавал запах этой «ереси», он аппелировал к государству, допуская возможность для большей доказательности своих тезисов выпороть монаха свинцовой плеткой и отослать со товарищи на далматский остров «То не жестоко, что делают перед Богом с благочестивым сердцем», — писал Иероним.

«Главное искусство» Иеронима, действительно, состояло в том, чтобы «показать своих противников вместе и по отдельности как мерзких негодяев» (Грютцмахер).

Это был типичный полемический стиль святого, который, к примеру, поносит даже священника родного города Стридон, Люпицина, врагом которого он стал, и издевательски завершает поговоркой «Для ослиной пасти и чертополох подходящий салат». Или называет действительно этически мыслящего, высокообразованного Пелагия, с которым однажды даже был дружен, овсяной кашей жирного болвана, чертом, тучной собакой, «гигантским зверем, упитанным и способным нанести вред больше лапами, чем зубами. Эта собака происходит от известной ирландской породы, недалеко от Британии, как знает каждый. Эту собаку нужно уничтожить одним ударом духовного меча, как фантастического Цербера, чтобы навечно заставить замолчать вместе с Плутоном, его наставником». И этот же самый полемист обвиняет своих противников, «всех еретиков» «И если даже они не могут умертвить нас мечами, то в желании этого у них отнюдь нет недостатка».

Но в то время как божий муж столь бесцеремонно расправляется с широко уважаемым аскетом Пелагием, он может аскетизм и монашество, которым посвящена большая часть его опусов, прославлять столь невероятными лживыми историями, что еще Лютер в своих застольных речах издает стон «Я не знаю ни одного учителя, которому я был бы столь враждебен, как Иерониму». Он может (его литературный дебют) сообщить историю современной ему христианки, которую якобы напрасно склоняли к прелюбодеянию, приговоренной злым, скрытно обозначенным как язычник судьей к смертной казни, и которую после ужасных, изощренных пыток двое палачей семь раз тщетно пытались поразить мечом Иероним мог — «в свое время величайший учитель, какого могла иметь христианская церковь» (Й.А. и А. Тайнеры) — изобразить монаха, который, лежа в яме, ничего больше не ест, кроме пяти фиг в день, или другого, который в течение 30 лет живет лишь крохой хлеба и грязной водой, или может мифического Павла из Фивей, в существовании которого он сам сомневается, прославить на весь мир вздымающей волосы историйкой, утверждая, например (в то время как он высмеивал бесстыдную ложь других о Павле), что ворон на протяжении 60 лет ежедневно приносил половину хлеба — «лучший писатель — романист своего времени» (Кюнер).

С безошибочным инстинктом возвышали то хладнокровно клевещущего, то лживо превозносящего Иеронима, одно время советника и секретаря папы Дамаса, потом настоятеля монастыря в Вифлееме, очень популярного в Средние века, наконец, патрона ученой школы, соответственно теологического факультета и аскетизма. Да, Иероним мог легко быть избран даже папой. По крайней мере, сам он свидетельствует, что по заключению почти всех казался предназначенным для высшего священнического сана «Я был назван святым, смиренным, красноречивым». Но его сердечные отношения с разными дамами римской высшей знати возбуждали ревность клира. Сделала невозможным его пребывание в Риме также смерть юной девушки, причину которой разгневанный народ, пожалуй, едва ли несправедливо увидел в «detestabile genus monachorum».[83] И так он бежал из города своей честолюбивой мечты, в сопровождении скором подруг.

Но еще в XX столетии Иероним «блистает» в большом «Лексиконе теологии и церкви», издается регенсбюргским епископом Бухбергером, несмотря на определенные «теневые стороны», из-за «чистоты и высоты стремлений, из-за серьезности покаяния и непреклонной строгости к себе, из-за искренней благочестивости и теплой любви к церкви» «У лучших своего времени вкушал он уважение» (Шаде). Однако столь уважаемый теолог как Карл Шнейдер, выдающийся знаток античного христианства, упрекает сегодня поднявшегося до высшего католического сана учителя церкви и патрона их теологического факультета в «глупейшей ничтожности», «бессовестнейших оскорблениях и искажениях», «изолгавшемся интригантстве и болезненном тщеславии, инстинктивности и неверности», «подд^елке документов, интеллектуальном воровстве, приступах ненависти, доносительстве».

При случае, сами руководители церкви конца IV столетия признают «внутреннюю войну», — риторическими криками или настоящими жалобами.

«Я слышал, как наши отцы говорили, — пишет Иоанн.

Хризостом, — что раньше, во время преследований, да, тогда были истинные христиане». Но теперь, спрашивает он, как же нам сейчас обращать язычников «Ссылками на чудеса? Их больше нет Примером нашего образа жизни? Он насквозь испорчен Любовью? Ее нигде и следа не отыскать» Все разорено и уничтожено «Мы, которые Богом предназначены исцелять других, нуждаемся сами в исцелении».

Похоже взывает учитель церкви Григорий Нисский, который всякий раз спасался бегством от своих духовных обязанностей «Какое несчастье. Мы нападаем друг на друга и проглатываем друг друга Всюду при этом прикрываются верой, при личных распрях этому достойному уважения слову приходится быть козлом отпущения. Так естественно доходит до того, что язычники нас ненавидят. И, что самое скверное, мы даже не можем утверждать, что они неправы. Это нам даровала внутренняя борьба».

А в 372 г и учитель церкви Василий поведал о своей боли, — отчаявшись найти слова сетования «столь же великие, как несчастье» «Благоговение перед людьми, которые не боятся Господа, ищет дорогу к церковным должностям уже явно подмигивает председательство как награда за безбожие, так что величайший грешник кажется самым профессионально пригодным для епископской должности властолюбцы растрачивают деньги бедных лишь для собственного употребления и для подарков. Под предлогом, что они борются за религию, они тайно изживают личную враждебность Другие же подстрекают народы к взаимной распре, чтобы не быть привлеченными к ответственности за свои великие гнусности, чтобы на фоне общей низости не бросались в глаза их бесчестные поступки».

Конечно, Василий клеймит здесь прежде всего «зло ереси», свирепствовавшей от границ Иллирии до Февей, которое поглотило уже «половину земли». Однако «еретики» тоже христиане. И епископ выразительно называет «достойным всяческого сожаления, что даже часть, которая кажется здоровой, в себе самой раскололась», что рядом с «войной извне» бушует еще «внутренний мятеж», рядом с «открытой борьбой с еретиками» — борьба «среди очевидно правоверных».

Но к «войне извне», к войне против евреев и «еретиков» и между собой привела, однако, война против язычников.

ГЛАВА 4. НАСТУПЛЕНИЕ НА ЯЗЫЧЕСТВО ИДЕТ.

«Да торжествуют святые во славе. Да будут славословия Богу в устах их, и меч обоюдоострый в руке их Для того, чтобы совершать мщения над народами, наказание над их племенами Заключать царей их в узы, и вельмож их в оковы железные Произвести над ними суд.». Аллилуйя Псалом 149 «Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками. И будет пасти их жезлом железным, как сосуды глиняные они сокрушатся». Откровение Иоанна гл. 2 стих 26, 27 «Однако и Вам, святейший император, предписана необходимость карать и наказывать, и законом высшего Бога наказано, чтобы ваша суровость всячески карала злодеяния идолопоклонников». Отец церкви Фирмик Матерн «Два дела были особенно близки сердцу Фирмика разрушение культовых мест и преследование инаковерующих до смерти». Карл Хоейзель

Если евреев и «еретиков» христианство с самого начала преследовало со всем «священным» гневом, то по отношению к язычникам, которых христианские писатели IV века называли «Hellenes» и «ethne», на первых порах сохраняли дистанцию Очень сложное, охватывающее не только религиозный культ, но и образ мышления понятие «язычество» исключает лишь христиан, евреев и позднее мусульман. Оно возникает, естественно, не научно, а теологически, восходит к позднеиудейски — новозаветным временам и соответственно несет негативную печать. На латинский язык его перевели сначала как «gentes»[84] (согласно св. Амвросию, arma diaboli»[85]), потом, когда приверженцы старой религии уже жили большей частью лишь в сельской местности, как «pagani», «paganus» Слово для обозначения нехристиан, появившееся впервые в двух латинских надписях начала IV века, обозначало в мировом языковом употреблении «сельский», а также «гражданский» в противоположность «военному». «Раgаni», — таким образом, люди, которые не были солдатами Христа, — в Готском альманахе переведено как «thiudos», «haithns», на древневерхненемецкий как «heidan», «haidano», предположительно дикий.

Поначалу христианство обращалось с этими «дикими» достаточно мягко. Достойный внимания факт. Это возвещает тысячелетнюю тактику великой церкви, — большинство по — возможности щадить, чтобы, будучи терпимой ими, самой выжить, а потом, как станет возможным, их уничтожить. При собственном большинстве против терпимости, без нее доказательство — классический католицизм до сегодняшнего дня. Конечно, еще и в наши дни тоже теолог-реформатор и религиозный социалист Карл Барт объяснял, что религии возникли не иначе как идолопоклонничество и должны быть «полностью искоренены, чтобы расчистить место Откровению».

Христиане вначале виделись язычникам лишь как иудаистская секта, еврейские диссиденты, на которых тем в большей мере перенесли антипатию к евреям, когда они тоже разделили с теми нетерпимость и религиозную спесь, не представляя, однако, никогда единой нации Расколотые вскоре на бесчисленные группы, они притом считали староверующих «безбожниками». Они избегали также публичной жизни, что делало их морально подозрительными Короче, презирали их повсюду, возлагали на них вину за чуму и голод и, пожалуй, кричали при случае «Христиан — львам» — (для еврейских авторов, отмечает Леон Поляков, причудливо знакомая тональность) Отцы церкви предконстантиновского времени возвышенно писали о религиозной терпимости, создавали из своей нужды сияющую добродетель, последовательно требовали свободы культов, тактичности, уверяли в своем смирении, доброте, утверждали, что, будучи еще на земле, но уже шествуя к небу, любят всех, никого не ненавидят, никогда злом не рассчитаются за зло, несправедливость лучше стерпят, чем вызовут, не судятся, не грабят, не бьют, не убивают.

Точно так же как у язычников почти все было «постыдно», сами себя христиане находили «праведными и святыми» «И так как они знают, что те пребывают в заблуждении, они позволяют им себя бить» Афенагор наставляет в 177 г. языческого императора, «что нужно позволить каждому выбор своих богов» Около 200 г Тертуллиан тоже произносит речь в защиту религиозной свободы, один мог бы молиться небу, другой — вере, один почитать Бога, другой — Юпитера, «это человеческое право и дело естественной свободы для каждого почитать то, что он считает добром, и его богопочитание не приносит другим ни вреда, ни пользы». Ориген указывает еще на многие общие у языческой и христианской религий черты, чтобы повысить реноме христианства, не терпит никакого оскорбления богов, сам не позволяет явной неправды.

Некоторые отцы церкви могли говорить так из убеждения, некоторые лишь из расчета и оппортунизма.

АНТИЯЗЫЧЕСКАЯ ТЕМАТИКА РАННЕГО ХРИСТИАНСТВА.

Но всегда, сколько угодно постулируя при этом свободу религии, они нападали на евреев и «еретиков», так же как и на язычников. Полемика против них, спорадическая, почти случайная поначалу, захватывает скоро широкое пространство, а с конца 11 столетия, когда христиане почувствовали себя сильнее, их выпады становятся все решительнее Уже со времен правления Марка Аврелия (161–180 гг.) известны имена шести христиан ских апологетов, а также трех апологий (Афенагора, Тагиана, Феофилоса).

Антиязыческие темы многочисленны, однако (и позднее еще) сильно рассредоточены. Они затрагивают языческую теологию, мифологию, политеизм, сущность богов, особенности их изображения, их изготовления, дьявольское происхождение «идолослужения». Оно считается тягчайшим преступлением для христиан и вело в первые три столетия к изгнанию.

Аргументация в раннехристианских текстах — и сверх этого — поистине неубедительна, литературно тоже «безуспешна» (Влосок). Едва ли она имела влияние на общественное мнение или даже политику, и ее — мутный, скучный, бездуховный поток — как две капли воды повторяют большей частью через столетия При этом многие возражения христиан имеются у самих язычников, известные упреки учителя церкви Евсевия, учителя церкви Афанасия часто наличествуют уже у досократиков. Не в последнюю очередь снова и снова брались под прицел скандальная хроника божественного неба, непристойные черты мифологии — еще в дохристианское время, так же как давно и остро оспаривалось метафорическое изображение культовых богов.

Христиане находили античные мифы отталкивающими, вызывающе непристойными, «аморальными», перегруженными «amores», «cupiditas», пороками.

Арнобий из Сикки, учитель Лактанца, в семи патетически многоречивых книгах «Против язычников» упрекает их богов как разновидность «собак и свиней», как «достойные стыда члены, которых даже только назвать по имени стыдливым устам противно». Он осуждает, что они «подобно развратному скоту» предаются страстям, «с неистовым вожделением взаимным половым сношениям», «непристойности совокупления» Арнобий представляет, подобно другим «отцам», целый список высочайших амуров, как Юпитер воспламенел любовью к Церере, как совокуплялся с Ледой, Данаей, Алкменой, Электрой, тысячью других девушек и женщин, с мальчиком Катамитом — «везде ему надо взяться за дело, так что кажется, будто несчастный родился лишь для того, чтобы быть семенем преступлений, материалом для поруганий и общим местом, в которое стекаются все нечистоты из театра-клоаки», из театров, которые, согласно Арнобию, искренне увлеченному, должны быть разрушены, как уже сожжены многие трактаты и книги.

Так как бог нарушает супружескую верность, то это в тысячу раз хуже всемирного потопа, посылаемого другим Гомеровские или гесиодовские истории богов казались христианам потрясающе смехотворными. Тем не менее, если Святой Дух сделал беременной девушку, не навредив ее девственности, то известнейший католик античности Амвросий (чье «величие», конечно, «заключается не в оригинальности мыслей» Витцес), со смертельной серьезностью доказывает возможность этого на примере коршунов, которые обретают потомков без полового сношения. «Можно ли считать невозможным у Божьей матери то, возможность чего у коршунов не оспаривается? Птица рожает без самца, и никто не спорит с этим, а так как Мария родила обрученной, ее целомудрие ставится под вопрос». То, что язычники хоронят изображение бога, оплакивают его и радостно вновь воскрешают, тоже повод христианам для смеха, — их же собственные страстная пятница и пасха высокосвященны. В качестве доказательства воскрешения опять же у св. Амвросия ни на йоту менее серьезно приводятся факты превращения гусеницы тутового шелкопряда, смена окраски у хамелеона и зайца равно как и возрождение птицы Феникс.

Христиане подозревали приверженцев старой веры в том, что они молятся созданному вместо создателя, и постоянно возвращающимся «разоблачением» было создание изображений богов «они поклоняются делу рук своих», — жалуется уже Исайя «Есть у них уста, но не говорят, — ехидствует Псалом 113, - есть у них глаза, но не видят, есть у них уши, но не слышат, есть у них ноздри, но не обоняют». На самом деле античная религия совсем не идентифицировала эти изображения с богами. Они были лишь «символическим представительствованием, а не самим божеством» (Меншинг). Но для христиан языческие репрезентации богов были «мертвы и бесполезны» (Аристид), они не могут ни видеть, ни слышать, ни двигаться» («Откровение Иоанна»). И по Григорию Нисскому, звезде теологии того времени, неподвижность статуй богов даже переходит на их почитателей. Более того, эти идолы, «пустое ничто», как обнаружил историк церкви Евсевий, скрывали «много постыдного». Они были набиты костями, отбросами, соломой, являлись прибежищем насекомых, боящихся света тараканов, мышей, гнездовищем птиц. Минуций Феликс, Климент Александрийский, Арнобий и другие больше или меньше расписывают загрязнение священных изображений — «как под сводами храма летают ласточки, роняя помет, марая то голову, то лик божества, бороду, глаза, нос. Так что краснеешь от стыда». Боги, насмешничает арианский епископ Максимин, разрушаются пауками и червями. А «Martinum Polycarpi» видит их покрытыми собачьим дерьмом.

Ужасное, как и их почитание, качество — их изготовление.

Тертуллиан ставит это, наряду с прелюбодеянием и проституцией, во главе всех смертных грехов. Как зорко заметили христиане боги были вырублены, вырезаны, выструганы, склеены — «в гончарных печах их обжигали, резцами и напильниками равняли, пилами, сверлами и топорами резали, обтесывали, рубанком выравнивали их Итак, разве это не безумие?». А иногда они, «возможно», вовсе происходили «из украшений проституток, нарядов женщин, из верблюжьих костей» (Арнобий) Афенагор утверждает, что узнает производителя любого бога, совершенно опустившийся художник, по Оригену, — того же сорта, что мошенник или отравитель. Они битком набиты всякой скверной, как о том ведал Иустин, св. юдофоб (стр. 110), совращали также своих юных рабынь, подмастерья в дьявольском деле.

Многие упреки язычникам, если не большинство, естественно обращаются точно так же и против христиан.

Как сообщают Климент Александрийский или Арнобий, некоторые мастера творили богов по человеческим моделям, даже по образу «бесчестных девок», Пракситель запечатлел в книдской Афродите, возможно, свою возлюбленную Гратину. Но разве изображения мадонн и святых, образов библейской истории создавались не аналогичным образом? Разве мальтиец Фра филиппо Липпи не воспроизвел монахиню Лукрецию Бути (будущую жену, похищенную им в 1456 г, с ребенком как мадонну с младенцем Христом? Разве Дюрер не увековечил любовниц майнского кардинала Альбрехта II (1514–1545 гг.), Кете Штольценфельз и Эрнестину Механдель, как дочерей Лота, а Лукас Кранах Эрнестину как «св. Урсулу», Грюневельд — Кете как «св. Катарину в мистическом браке»? Минуций Феликс, работавший в Риме адвокат из Африки, критикует присутствие в языческих процессиях изображений богов. Однако во время христианских шествий несут в конечном счете целую толпу святых — архиепископ Альбрехт из Магдебурга в ларе для реликвий даже куртизанку как «ожившую святую». И если епископ Евсевий видит в установке богов обман детей, незрелых взрослых, то как мы должны рассматривать святые гипсовые копии в миллионах экземпляров?

Далее антиязыческая полемика ненавидит преклонение перед творениями рук человеческих, — но сами христиане преклоняются перед Христом и святыми. Они высмеивают целование «идолов», — и сами целуют изображения святых, реликвии. Они заявляют, что внешнее представление богов не доказывает их существования, — но доказывает ли это представление Христа? Августин выкладывает козырь «изображения идолов» не защищают людей в войне, — ну а изобра жения святых? Климент, Арнобий и другие издеваются над пожарами в храмах, над разрушением храмов, — только во время Второй мировой войны жертвами пали тысячи церквей (И их громоотвод высмеял уже Лихтенберг) Христиане высказывают мнение, что материальные ценности богов могли бы использоваться лучше богов вынуждены охранять от воров «мощными замками и огромными запорами, за оградами и болтами» (Арнобий), — христианские церковные ценности тоже. Никакого доверия Богу. Христиане критически высказывались, что римская религия, римская империя возникли путем преступлений, — да, а христианская церковь, христианские империи нет?

Что стояло за идолопоклонничеством, — разумеется, дьявол, целая армия нечистых существ. С самого начала суеверные, зараженные ведовством, не иначе как и язычники, христиане думали, что культ богов порожден как раз демонами, некоторые, как Тертуллиан, усмотрели, что с этим связаны также цирк, театр, амфитеатр, стадион. Только демоны, утверждали отцы церкви, создавали иллюзию богов, обманывали язычников, удерживали их от поклонения христианскому Богу, которые пародировали св. Крест в изображениях богов, делали оракулов своим орудием, идолов своим убежищем, вызывали языческие чудеса, кормили поэтов лживыми историями, — а самих себя испарениями крови и жира культовых жертв.

Но примечательно как раз, что все эти разоблачения, обвинения, насмешки лишь постепенно набирали силу, становились острее, что в начале как затерянное меньшинство лишь делали хорошую мину при плохой игре Едва ли не весь мир был языческим, и против превосходящих сил христианин выступал большей частью робко, да, с ними, так получилось, он договаривался, но лишь чтобы однажды иметь возможность их уничтожить.

И это показывает опять же старейший христианский автор.

КОМПРОМИССЫ И НЕНАВИСТЬ К ЯЗЫЧНИКАМ В НОВОМ ЗАВЕТЕ.

Наставление Павла язычникам большей частью сдержанней, чем «еретикам» и евреям (стр. 107). И равно как он сам хочет быть «апостолом язычников», язычников называет «сонаследниками», обещает «спасение язычникам», так же превозносит (языческую) власть, которая «от Бога», представляла «божественный порядок» носила «меч не напрасно» (которым, однако, была отрублена его собственная голова, и все-таки трижды — несмотря на его гражданские права — он получал римское наказание плетьми, и семь раз сажали его в тюрьму).

Конечно, Павел, пожалуй, и сейчас не оставляет на язычниках живого места. Он видит, что они «поступают по суетности ума своего, будучи помрачены в разуме», в «невежестве», «тупости», «ожесточенности», «делают непотребства», «исполнена всякой неправды, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства», они, говорит Павел, «по суду Божьему» «достойны смерти». «Идолопоклонство» тоже имеет следствием — совсем в традициях столь ненавистного ему еврейства — алчность и разврат «Идолопоклонников» он не переводя дыхания называет рядом с разбойниками. Однако он ругает их также клеветниками, блудниками, пьяницами, доносчиками, злоречивыми, богоненавистниками. И он предупреждает от участия в их праздниках, запрещает поклонение их «идолам», культовым художникам, «общение с бесами», испивать «чашу бесовскую» и участвовать «в трапезе бесовской» — сильные слова. А их философия? «Так как они считают себя умными, они стали дураками».

Но и помимо этого в Новом Завете уже полыхает ненависть к язычеству.

1-е Послание Петра без колебаний отождествляет образ жизни верующих по-старому с «пьянством, излишеством в пище и питии и нелепым идолослужением». «Откровение Иоанна» клеймит Вавилон — обозначение Рима и римского господства — как «жилище бесов», «пристанище всякому нечистому духу». Оно даже ставит «идолослужение» рядом с убийством, рядом с «неверными, и скверными, и убийцами», «любодеями и чародеями и всеми лжецами», которых «участь в озере, горящем огнем и серою». Так как язычество, — «зверь», влекомый туда, «где живет сатана», «где престол сатаны». Таким образом христианин должен язычников «пасти жезлом железным, как сосуды глиняные, они сокрушатся» Все раннехристианские писатели, самые, подчеркивает Е К Девик, либеральные, переняли «эту бескомпромиссную вражду».

ДИФФАМАЦИЯ КОСМОСА, РЕЛИГИИ И КУЛЬТУРЫ ЯЗЫЧНИКОВ (АРИСТИД, АФЕНАГОР, ТАТИАН, ТЕРТУЛЛИАН, КЛИМЕНТ и др.).

Примерно в середине II столетия один из самых ранних апологетов, Аристид (в обнаруженной лишь в 1889 г в монастыре Катарины на Синае апологии), заклеймил обожествление воды, огня, ветра, солнца, не в последнюю очередь почитание земли — места для «каловых нечистот людей, диких и домашних животных кровавых отбросов убитых», «могильника». Но особенно коснулся гнев этого христианина — как и многих нашего времени, которые высмеивают «the obscure and tortuous cloak of Egyptian mythological language»[86] (Маккензи) — египтян. Потому что они, как «глупейшие и неблагоразумнейшие, чем все народы Земли», освящали самих зверей (причем с религиозно-исторической точки зрения проблематично, — принимали ли этих зверей как таковых за богов, а не за форму проявления последних). Но церковным мужам это казалось совершенно скандальным и достойным всяческого порицания. Всякий раз заново они возмущались поклонением звероподобным богам, почитанию рыб, голубей, собак, ослов, бычьих и бараньих голов, а также чеснока и лука «И не замечают несчастные у всех этих вещей, что они ничто».

Все царство зверей — ничто. Мир растений — ничто. Наслаждение ничто. И мир богов «мания», «безбожная, жалкая и глупая болтовня» — приводящая ко «всему злому, безобразному и мерзкому» «огромной порочности», «длительной войне, большому голоду, горькому плену и полному лишению», все это сваливается на людей из-за язычества, «единственно по этой причине».

В конце II столетия Афинагор из Афин тоже видит как почитаются Бог, отец разума, в неразумных созданиях, божественное в изображениях людей, даже птиц и ползающих тварей. Но христианин осторожен, он объясняет, что «каждому должно сделать свой выбор богов», уверяет, что не нападает преднамеренно на их картины, ни разу не отвергает их чудесного воздействия, — подобно, впрочем, самому Августину. И как еще смиренно, почти подобострастно ходатайствует Афинагор в своем «Прошении за христиан» язычников Марка Аврелия и Коммода «о снисхождении», славит их «мудрое правление», «доброту и мягкость», «бесконечное миролюбие и любовь к людям», их «жажду знаний», их «правдолюбие», «благодеяния», даже дарует им почетные титулы, которые им совсем не подходят.

Но в это самое время, около 172 г, Татиан, сириец, направляет на Востоке уже вызывающую филиппику язычеству. Так как для (ставшего в Риме христианином) ученика св. Иустина и будущего вождя «еретических» енкратитов, для «варварского философа Татиана», как он сам себя называет, язычники — хвастуны, невежды, задиры и подхалимы. Они полны «высокомерия» и «щегольских фраз», они похотливы и лживы Их учреждения, их обычаи, их религия и наука, — все «нелепо», «многообразная глупость», «безрассудно». В своей «Речи к приверженцам эллинизма» Татиан клеймит «бахвальство римлян», «легкомыслие афинян», «бесчисленную толпу ваших ни к чему не годных поэтесс, потаскух и шалопаев». Недавний ученик софистов упрекает Диогена в «неумеренности», Платона в «обжорстве», Аристотеля в «невежестве», Ферекида и Пифагора в «бабьих сплетнях», Эмпедокла в «бахвальстве» Сапфо — «развратная, помешанная на любви баба», Аристипп — «ханжеский сластолюбец», Гераклит — «чванливый самоучка», короче «Крикуны они, никакие не учителя, — издевается христианин, — на слова болтливы, но в осознании слабоумны» и они «расхаживают с ногтями, как дикие звери».

Татиан осуждает античную риторику, школу, театр, «эти аудитории, которые наслаждаются представлением непристойностей», он критикует даже пластику (из-за ее тематики, ее моделей) и снова и снова (что и сегодня удивляет мир) греческое поэтическое искусство и философию, при этом он постоянно противопоставляет языческую «ветреность», «глупость», «болезнь» христианской «мудрости», «воинственное и лживое учение ослепленных демонов» — «учению нашей науки».

Всякий, кто ценит философию, утверждает Татиан, пусть идет в церковь «Мы совсем не дураки, вы, приверженцы греческого учения, и мы не говорим глупостей», «и мы не лжем», «глупа ваша болтовня» К «правде, герольд которой я», принадлежала и страшная сказочка Татиана, будто язычники ели мясо христиан, чтобы помешать их воскресению.

Этой речью — «единственное в своем роде уничтожающее обвинение против всех достижений эллинистического духа во всех областях» (Краузе) — начинается то грязное унижение всей языческой культуры, за которым последовало объявление ее вне закона, почти забвение на Западе более чем на тысячу лет. Однако в то время как критичный исследователь вроде Иоганна Геффкена называет сирийца Татиана «восточным врагом образования», «аффектированным лицемером», «хвастливым лжеученым», «поверхностным мыслителем» и «изолгавшимся человеком с крайне ограниченной честностью перед другими и самим собой», то на католической стороне, подобно тому как и в XX веке, защищают «красоту и полезность» главного содержания цитированного трактата, о котором церковный историограф Евсевий уже в XX столетии сообщает, что оно «пользовалось большой славой» у многих. Оно же кажется этому епископу «прекраснейшим и полезнейшим из всех трудов Татиана».

Но Татиан стоит лишь в том строю античной церкви, который ведет от св. Игнатия (запрещавшего любой контакт с языческой литературой и даже едва ли не со всем школьным образованием) и так же думавшего епископа Поликарпа из Смирны к церковному писателю Ермию и его столь же грубому, сколь и жалкому «Осмеянию языческих философов», к отцу церкви Иринею, антиохийскому епископу Феофилу и другим, которые ненавидели всю античную философию, проклинали как «лживую болтовню», как «авантюрность, бессмыслицу, или безумие, или странность, или все сразу» Все представители греческой культуры, согласно св. Феофилу, весьма скромному умом, но на авторитетнейшем епископском месте, распространяли лишь «поток слов», «бесполезные речи», у них не было «никогда малейшей искры правды», «даже малейшего зернышка ее не найти».

Тертуллиан дул в ту же дуду. Хотя он, двуличный, как признается христианами, мог выступать и за терпимость, позволить молиться Юпитеру и у алтаря фидеизма, мог протестовать против того, что «кого-то лишат свободы религии и ему предложат свободный выбор своих божеств». Но он же издевается что общего имеют философ и христианин, ученик Греции и неба, исказитель истины и ее обновитель, вор и страж истины? Так он всеобъемлюще, жестко отвергает философию, сам же ею живя, более того — выносит смертный приговор греческой культуре в целом У нее нет ничего общего с христианством, но, может быть, лестью, глупостью, демонизмом она иногда приближается к истине, будь это случайность или воровство.

Но как олицетворение греха, как вершина семи особо тяжких преступлений, которые Тертуллиан вменяет язычеству в целом, ему представляется культ богов — в существенном же не больше, но и не меньше как, чаще всего, персонифицированные и одновременно обожествленные силы природы или сексуальной потенции. Однако, как едва ли какой другой ранний христианин, Тертуллиан борется почти систематически именно с этим культом. Он удовлетворенно отмечает небольшое уважение язычников к своим собственным идолам, собственным религиозным обрядам. Он берет на мушку безжизненность богов, недостойность их мифов, он высмеивает, делает смешными, он возмущается тем, что христианин не может никуда пойти, не натолкнувшись на богов. Он запрещает христианам всякую деятельность, которая может иметь отношение и к «служению идолам», изготовление изображений богов и продажу их, так же как профессии, которые служат язычникам, включая военную службу.

Но даже друг греческой философии, Климент Александрийский, на рубеже III столетия поносит в своем «Увещевании язычникам» все «высокочтимые мифы», «безбожные святилища», «а также никому не нужные места былых оракульских предсказаний, скорее безумств», все «воистину бессмысленные софистские школы для неверующих людей и игорные дома, полные законченного помешательства». Что же касается «безбожных мистерий», то Климент хочет в них «раскрыть тайное надувательство», «их священное безумие». И эти «оргии» тоже «полны обмана», «совершенно бесчеловечны», «семена «беды и порчи», безбожные культы, которые, очевидно, действуют лишь «на самых дурных варваров из фракийцев, на самые глупые головы среди фригийцев, на суеверных среди греков».

Все, что действительно прекрасно, полно смысла, освящение звезд, солнца, которому особенно молились персы, освящение Земли, ее растений, плодов, воды, которую прежде всего чтили у египтян (долгое время — лишь воду Нила), не меньше, чем эротику и сексуальность, отпугивает этого отца церкви, как уже перед ним Аристида (стр.165 и след.), а после него, например, Фирмика Матерна или учителя церкви Афанасия в его «Oratio contra gentes»,[87] где этот епископ не только проклинает обожествление изображений людей, зверей, но также звезд и стихии, причем причина всей языческой набожности видится не в чем другом, как в сексуальных извращениях, в аморальности.

Античные христиане по большей части имели мало представления о захватывающем, язычеством торжественно отмечаемом круговороте растительного мира, его природномифологическом, восходящему к древнейшей символике плодородия истолковании, о соучастии в теллурическом, космическом действе, о глубоко благом отзвуке, который вызывали в каждом человеке красота и полнота бытия «Все, что касается этих богов, — пишет Плутарх о египетской религии, — поставлено в связь плугом, посевами и сбором плодов поля». Они были, как многие другие, символическими фигурами становления и исчезновения.

Но и Климент Александрийский не признает в формах почитания Солнца, луны и звезд, земли с ее плодородностью, ее радостями ничего кроме «высшей точки глупости», «отрицания Бога и суеверии», «двусмысленного и опасного отхода от истины, который низводит человека с неба и бросает в пропасть». «Горе такому безбожию» — восклицает Климент «Почему вы оставили небо и почитали землю? Вы (так как я хочу это повторить еще рад) низвели благочестие на землю. Но я привык попирать землю ногами, а не молиться ей».

Здесь, где земля попрана, попрана ногами, прямо-таки слышится — еще отчетливее, чем у Аристида, — грозное эхо ветхозаветного «Подчинитесь». Здесь вносится нечто все более и более разрушительное, последствия которого едва ли можно переоценить. Здесь на место «естественного космоса» заступает «религиозный космос», радикальный религиозный антропоцентризм, чье многостороннее воздействие и «прогресс» переживут средневековое церковное воздействие и приведут, как образно писал. А Хилари Армстронг, к «а wholly mancentred technocratic paradise, which is beginning to look to more and more of us more and more like hell.[88].

Однако протестантский теолог Альбрехт Петере еще в 1968 г многозначительно поет аллилуйю с выразительной ссылкой на упомянутый библейский наказ. «Причем человек в присутствии Бога одновременно освобождается от космических элементарных сил, от понуждения к сотворению кумира из наличного мира, причем перед лицом одного Бога один мир для него сливается в единстве, человек приобретает возможность для секуляризации, получает внутреннюю свободу, подчинить расколдованный мир и технически. Эта секуляризация в пространстве христианства превосходит все прежние проявления секуляризации во внутренней двигательной силе и затягивает в своем техническом покорении мира все культуры в свой водоворот».

Как и обожествление космоса, Климентом Александрийским проклята и сексуальность, тем более что она тесно связана с языческим культом, систематически поражаемым в «Protreptikos»,[89] «с вашими демонами и богами и полубогами, которых даже называют, словно говорят о полуослах (лошаках)». В своих домах, возмущается Климент, который отождествляет богов с дьяволом, язычники представляют «нечистые желания демонов в образах», посвящают» памятники бесстыдства богам», «маленькие фигуры панов и обнаженных девушек и пьяных сатиров и вздыбленные детородные орг ны» — «при добродетели вы станете зрителем, при злом начале соучастником» «О как очевидно бесстыдство».

Климент уже мог сказать так «каждый поступок язычника греховен», он мог каждому, «кто поклоняется идолам», приписать (что скоро, слово в слово, будет отмечаться бесчисленными христианскими монахами) «грязные волосы, покрытая дерьмом, разорванная одежда, они никогда ничего не слыхали о купании, их длинные ногти подобны когтям диких зверей», уже Климент мог обругать старые святилища «лишь гробы и темницы», он мог уже сказать об изображении бога египтян, что он зверь, которому годится пещера или куча навоза, так что едва ли можно удивляться, если христианство после своей победы набросилось на язычников до сих пор не слыханным образом.

Да и синод в Элвире уже к началу IV столетия принял длинный ряд антиязыческих предписаний — постановление против «культа идолов», языческой магии, языческих обычаев, против браков христианок с язычниками, с их священниками, — и определил за это высокие и высшие церковные наказания (За языческий культ — как за убийство в драке и разврат — отказ в причащении даже в articulo mortis[90]). Но несмотря на такие запреты, собор ограничил излишне резкие демонстрации благочестивости, поскольку канон 60 не признавал мучениками никого из тех, кто погиб при разрушении «идолов». В конце концов, христианство все еще не считалось разрешенной религией.

Но после переворота берется совсем другой тон. В конфликте с староверующими теперь начинается большой поворот, помеченный 311 г., когда император Галерий признал, пусть даже против своей воли, христианство (стр.176), и 313 г., с тех пор как император Константин эту религию все больше одаривает своей симпатией вместе с полнотой привилегий (стр. 197 и след. 203 и след.) Объединение с сильнейшей властью мира теперь не только изменяет тон христианских трактатов, но отчасти также их характер видения — заметно и почти мгновенно.

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ХРИСТИАН В ЗЕРКАЛЕ ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ.

Прежде всего язычникам теперь, вскоре после последних преследований христиан, как раз эти преследования будут ставить в укор и притом гигантски преувеличивать — до глубин XX-го столетия, во второй половине которого еще видят, что христианство уже с конца 1-го столетия «купается в своей собственной крови», болтают об «огромной толпе героических фигур», «которая, со лбами, помеченными мученической кровью, протянулась через все второе столетие» (Даниель — Ропс), при этом, в 1956 г, еще и прямодушно добавляют это были «не миллионы» (Циглер) Серьезные исследователи оценивают число христианских жертв по случаю, не бесспорно, в 3000, в 1500 человек — за все три столетия. Сколь проблематичной может стать эта цифра христиане убивали в Средние века и в Новое время евреев часто больше в одном единственном году, иногда за один единственный день.

Такой внушающий уважение христианин, как умерший в 254 г Ориген (ср. стр. 147) — чей собственный отец был мучеником и который сам подвергался пыткам, — называет число христианских мучеников — подвижников «маленьким и легко исчислимым» фактически большинство «мученических актов» фальсифицировано, многие языческие императоры совсем не были преследователями христиан, государство беспокоило христиан не из-за их религии. В действительности многие придерживавшиеся старой веры служащие относились к христианам настолько терпимо, насколько было возможно. Они давали им время на размышление, обходили предписания, дозволяли обман, отпускали из-под ареста или вооружали христиан юридическими трюками, которые позволяли им быть оправданными, не отрекаясь от своей веры. Они отпускали вновь домой людей, на которых поступил донос, и нередко по-прежнему спокойно реагировали на их провокации.

Но уже епископ Евсевий, «отец церковной истории», начнет в первой половине IV-го века без устали выкладывать страшные сказки о злых язычниках, скверных преследователях христиан. Он использует для этого всю восьмую книгу своей «Церковной истории», к которой, конечно, относится то, что знаток говорит прежде всего о 9-й и 10-й книгах этого труда (наш почти единственный источник по древней церковной истории). «Выразительность, описательность, разглагольствование, полуправда и даже подтасовка источников заменяют научную интерпретацию надежных документов» (Морро).

Вновь и вновь христиане, «воистину удивительные бойцы», истязаются проклятыми язычниками — фактически епископом Евсевием, — их терзают ударами бичей, скребками, вспарывают животы, рвут икры, щеки, ломают ноги, отрезают носы, уши, руки, кромсают остальные члены Евсевий вызывает жалость уксусом и солью в ранах, загоняет камышовые трубки под ногти, в пальцы, сжигает спины кипящим свинцом, поджаривает страдальцев на решетке «для долгих мучений». И при всем этом и многом другом эти герои стойки, в хорошем расположении духа, в полном самообладании «Да, они ликовали и пели Богу Мира величальные и благодарственные песни до последнего дыхания».

Других верующих в Христа, указывает Евсевий, «по приказу слуг дьявола» погружали в пучину моря, распинали, обезглавливали, — «порой даже сотню мужчин вместе с маленькими детьми(!) и женщинами за один день. Меч палача затупился, слуги палача от изнеможения должны были сменять друг друга» Третьих бросали «людоедским тварям», диким кабанам, медведям, пантерам «Мы сами присутствовали при этих битвах и видели, как явилась божественная сила нашего Спасителя Иисуса Христа, к которому относится свидетельство. И когда дикие звери время от времени приготавливались к прыжку, они снова и снова отступали назад, словно остановленные божественной силой» О христианах («в общем их было пять»), которых «яростный бык» должен был растерзать, епископ сообщает^-«Как ни стучал он копытами и ни бодался рогами туда-сюда, и, разъяренный каленым железом, и извергая ярость и погибель, он был оттеснен святым Провидением».

Христианская историография!

Однажды Евсевий упоминает «целый город во Фригии, населенный христианами», чьих жителей «вместе с женами и детьми» сожгли, — но, к сожалению, утаивает название места. Вообще он, хотя даже повторяет очевидцев, как правило, намеренно уклоняется от точных сведений, зато непрерывно хвастается «бесконечными толпами», знает «огромные массы», частью казненных мечом, частью сожженных, «бесчисленных мужчин с женщинами и детьми»(!), которые «во имя учения нашего Спасителя» умирали «различным образом».

Нельзя не упомянуть, что в 335 г на соборе в Тире египетский епископ Потамон из Герклеи обвинил епископа Евсевия в отходе во время преследований. Конечно, это не доказано и может быть, как уже часто бывало, являлось клеветой одного брата по службе на другого брата по службе.

Преследования в Галлии в 177 г при Марке Аврелии (161–180 гг.), философе на императорском троне («самосозерцанию» которого удивлялся еще Фридрих II Прусский) по словам Евсевия повлекли за собой смерть десяти тысяч мучеников». Но мартирология называет 48 мучеников в результате преследований в Галлии при Марке Аврелии. И из них в «Лексиконе теологии и церкви» остается собственно восемь св. Вландина «со св. епископом Потином и шесть других товарищей». Напротив, позднее число языческих мучеников в Галлии «особенно велико» (К Шнейдер).

Так как о преследовании христиан при Диоклетиане вообще самом суровом — вопреки воле выдающегося государя, — еще помнят многие современники, то Евсевий уже не мог оплакивать десятки тысяч жертв (более чем удивительно) (Преследования для церковных вождей — часто радость Об этом можно прочитать даже у пап XX века Преследования взбадривают, побуждают к тесному сплочению, — лучшая пропаганда временем). Евсевий, который опубликовал особое послание «о мучениках в Палестине», пишет в своей церковной истории «Мы знаем тех из них, которые в Палестине выделялись» Евсевий теперь больше не называет «десять тысяч», а в общей численности 91 мученика. В 1954 г де Сент Круа исследовал в «Harvard Theological Review» данные «отца церковной истории», при этом в наличии осталось шестнадцать мучеников: в самые худшие, десятилетия продолжавшиеся античные преследования христианин, на Палестину ни разу не приходилось двух мучеников в году. Несмотря на все, один из сегодняшних защитников Евсевия считает ошибочным заключение, что он «не имел никакой научной совести» (Уоллес — Хадрил).

Сами же языческие императоры, «Богом» посланные, однако, представители его «порядка» (стр.164), были теперь покрыты худшими нечистотами отцов церкви. Если для Афенагора они были добры и мягки, мудры и праволюбивы, миролюбивы, благодетельны, жадными к знаниям (стр. 161), то уже в начале IV столетия их бичевали как не имеющих себе равных монстров.

ЯЗЫЧЕСКИЕ ИМПЕРАТОРЫ — РЕТРОСПЕКТИВНО.

Христианский триумфальный рев начался около 314 г, то есть сразу после переворота, поджигательским посланием Лактанца «О типах смерти преследователей», — настолько пошлым по теме, стилю, уровню, что многие долго не хотели признавать «Cicero christianus», в то время как подлинность сегодня (почти) неоспариваема. Имеется мало бранных слов, которые бы не употребил Лактанц в этом послании в адрес римских императоров «противников Бога», «тиранов», которых он сравнивает с волками, «чудовищ». Переворот едва завершился, и уже, комментирует фон Кампенгаузен, «старую церковную идеологию мученичества и преследования как ветром сдуло и она обернулась почти своей противоположностью».

Император Деций (249–251 гг.), преследователь христиан, хотел, как свидетельствуют монеты («рах provincial»[91]), возглавлять мирный режим, был, согласно историческим источникам, прекрасным человеком. В битве при Абритте в Добрудже он потерпел поражение от вождя готов Книвы и погиб. Этот Деций для Лактанца — «враг Бога», «достойное отвращения чудовище», корм исключительно «диких животных и птиц» О Валериане (253–260 гг.), который тоже преследовал христиан, а потом умер в персидском плену, Лактанц утверждает, что с него «сняли кожу и покрасили красной краской, чтобы в храме варварских богов хранить как память о блестящем триумфе» Диоклетиана (284–305 гг.), который призвал бедного Лактанца в Никомедию в качестве «rhetor latinas» и во время преследований, проведенных Лактанцем в имперской столице, не затронул, отец церкви называет «великим в изобретении преступлений». И Максимиан (285–305 гг.), соимператор Диоклетиана, как рассказывает Лактанц, не отказывал «его злобным желаниям ни в малейшей мере» «Куда бы он ни направлял свой путь, там вырывали девушек из рук родителей, чтобы сразу же быть в его распоряжении». Однако «всех злых, когда-либо живших», превосходил пасынок Диоклетиана император Галерий (305–311 гг.), которого Лактанц считал непосредственной причиной начавшихся в 303 г. погромов. Следовательно, он обратил свое внимание «на несовершенства мира».

Всякий раз, когда «подлый» хотел «развлечься», он призывал своего медведя, «в дикости и размерах ему совершенно подобного» и кормил его людьми. «И когда у них вырывали конечности, он мог удовлетвореннейше смеяться, и никогда он не ел вечером без человеческой крови», «лишь огонь, крест и дикие звери были повседневными и привычными вещами», царил лишь «всеобщий произвол». При взыскании налогов вымирали люди и домашние животные. «Остались еще только попрошайки. Но смотри, мягкосердечный человек сжалился и над ними, чтобы положить конец их нужде. Он собрал их всех вместе, погрузил на лодки и утопил в море».

Христианская историография.

Причем Лактанц в этом «первом христианском вкладе в философию и теологию истории» (Пишон) не забывает уверять, что он собрал «все эти события с добросовестной точностью», «чтобы память о столь больших событиях нисколько не потерялась или чтобы будущие историографы не исказили правду».

Как наказанье Божье дан Галерию рак, «чудовищный гнойник в нижней части гениталий» (Евсевий говорит скромнее о том месте, «которое нельзя назвать») Церковные писатели Руфин и Оросий позднее придумают самоубийство. Однако Лактанц, со времени которого историография считала Галерия «диким варваром» (Альтендорф), со сладострастием изображает на протяжении ряда страниц течение болезни (однако, в другом месте, он тоже, как и епископ Киприан, подслащивает верующему вечностью взгляд на жалкое состояние обреченного). «В теле образовались черви. Запах пронизал не только дворец, но распространился по всему городу»! «Его пожирали черви, и тело в невыносимых страданиях распадалось в гниль…». Епископ Евсевий добавляет «Тех из врачей, которые просто не смогли вынести всю меру отвратительного запаха, убивали, других, которые, не смогли найти средство лечения, безжалостно казнили».

Христианская историография.

Вместе с тем смертельно больной Галерий, чей конец отцы церкви живописали всеми красками античных топик, издал 30 апреля 311 г «Эдикт о терпимости из Никомедии». Указ прекратил гонения христиан — здесь еще раз оправданный диоклетианской государственной идеологией, — и сделал христианство religio licita, причем христианам разрешал, даже предлагал восстановить свои церкви, «однако при условии, что они никаким образом не будут действовать против порядка». Но в силу этой, конечно, не очень дружественно сформулированной «Magna charta»[92] новой религии умирающий в Сердике Галерий несколько дней спустя представил «похвальное свидетельство своей личной искренности» (Хенн); так, однако, «впервые в истории христиане определенным образом были законно признанными» (Грант).

Галерий, который правил дунайскими провинциями и Балканами, с Сирмией как предпочтительной резиденцией, хотел обновить империю, политически и религиозно, согласно представлениям диоклетианского двора. Он не был чудовищем, которое выпрыгнуло из-под пера Лактанца и других отцов церкви, а, по сведениям из надежных источников, хотя и достаточно неотесанным, однако благоразумным и справедливым. Аврелий Виктор, в 389 г городской префект Рима и автор римской истории императоров, отмечает у бывшего погонщика скота наряду с «грубостью» и «невоспитанностью» также «способности, которыми природа его отличила». Он с похвалой отзывается среди прочего о приобретении им плодородных земель в Паннонии (названной по имени его склонявшейся к христианству жены Валерии провинцией Валерия), искоренении чудовищных лесов, о стоке для озера Пелсо, вероятно, Платцензее, в Дунай.

Конечно, Лактанц, который лишь недавно, когда христианство еще подавляли, призывал «Не должно быть ни насилия, ни несправедливости, так как к религии нельзя принудить», «словами, а не побоями нужно защищать дело», «терпением, а не жестокостью, верой, а не преступлением», Лактанц, который еще только что называл «корнем законности и общим основанием справедливости» тезис, «чтобы ничего не делать ближнему, что сам не хочешь терпеть, что по самому себе надо определять, что хорошо ближнему», — этот самый Лактанц теперь обзывает языческих властителей преступниками против Бога и ликует, что от них «не осталось ни побега ни корня». «В земле лежат они, которые противились Богу, которые разрушали святые храмы, пали в ужасном падении, — поздно, но глубоко и по заслугам». Напротив, отец церкви с восторгом встречает массовые убийства Константином пленных франков в Трирском амфитеатре. И взахлеб благодарит в конце своих «Видов убийства преследователей» «вечное милосердие Бога» за то, что он, «наконец, взглянул на землю, что он сподобился свое стадо, злобными волками частью опустошенное, частью рассеянное, восстановить и собрать, а злобных чудовищ искоренил. Господь их истребил и смел с лица земли Итак, нам остается триумф Бога приветствовать ликованием, победу Господа отметить хвалебными песнями. Нам остается…».

И последующий фаворит Константина, историк церкви Евсевий, вел себя соответствующе и оскорблял языческих императоров не меньше. Он утверждает, что Валериан «убивал несчастных детей, приносил в жертву детей достойных сожаления родителей, исследовал внутренности новорожденных, разрезал и разрубал изображения Бога». Похожее навешивает Евсевий и на императора Максенция, присоединив к этому еще убийство и беременных женщин с помощью львов (наряду с мнимым массовым убийством сенаторов, ср. стр. 192). Однако в подобных поступках язычников обвиняли часто, они стали прямо-таки предметом обсуждения церковной историографией и приписаны Галерию, Максимиану, Северу и, естественно, императору Юлиану, «Отступнику». Это не могло быть обременительным для Евсевия, человека, который в своем «Praeparatio evanglica» продемонстрировал грязь и низость язычников и величие и блеск добродетелей своей стороны в пятнадцати книгах, для которого весь эллинизм олицетворялся в образе черта, «языческого дьявола, который ненавидит добро и любит зло», который нападал «наподобие свирепой собаки» на, ах, таких благородных христиан, в «зверином безумии», «исполненные рокового и пагубного для души яда», натравливал «на нас каждого дикого зверя и каждое чудовище в человеческом облике». Таким образом, Евсевий тоже вне себя от счастья, что Константин «теперь как раз тех преследовал, которые это делали, и карал их заслуженным божьим наказанием»; что владыки теперь «плюют в лицо мертвым идолам», «попирают ногами законы дьяволов», высмеивают «безумие» язычников, «исчезло все безбожное отродье с человеческого горизонта», «дикие звери, волки и всякого рода ужасные и хищные чудовища».

Но прежде чем мы рассмотрим новые христианские величества, нужно коротко обернуться к двум первым великим противникам христианства, так как их атаки показывают, насколько рано и проницательно язычники поставили под вопрос поведение отцов церкви, нередко убедительно возражали, доводя его ad absurdum.

ЦЕЛЬС И ПОРФИРИЙ — ПЕРВЫЕ ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ПРОТИВНИКИ ХРИСТИАНСТВА.

Хотя антихристианские труды этих философов были, что понятно почти само собой, уничтожены уже первыми христианскими императорами, но их можно частично реконструировать по трактатам их противников, прежде всего Оригена, который в 248 г написал ответ в книгах, причем влиятельнейший христианский теолог раннего времени явственно затрудняется с возражениями Цельсу, и тем больше, когда аргументы последнего его самого убеждают Ориген, впрочем один из самых уважаемых христиан вообще (стр.147), прибегает при этом к всевозможным уловкам, усекает существенное, замалчивает его совсем, — вопреки повторяемым уверениям в противоположном. Он подсовывает Цельсу, который, конечно, писал тенденциозно, но всегда опирался на факты, свой собственный вымысел и называет его столь часто, сколь можно, путаником первого ранга, хотя его собственная реплика предоставляет «лучший контраргумент» (Геффкен).

«Истинное слово» (Alethes Logos) Цельсия, возникшее в конце II-го века, было первым памфлетом против христианства. Как диатриба платоновской философии, — он большей частью относительно искусен, нюансирован, то трезво доказателен, то ироничен, не окончательно непримирим Его автор показывает себя сведущим в Ветхом Завете, в Евангелиях, хорошо знакомым с развитием христианских общин, автор, о котором лично мы знаем очень мало, но труд которого не показывает его легкомысленным.

Цельс проницательно обнаружил щекотливые места. Например, смесь христианского учения, с одной стороны, из иудаизма, с другой — из элементов стоицизма, платонизма, персидских, египетских учений, мистических верований. Он находит, однако, что «эти вещи лучше всего выражены у греков и без высокомерного шума и деклараций, будто бы они явлены Богом или сыном Бога». Цельс иронизирует по поводу самоуверенности евреев и христиан, их жалких претензий на избранность. «Вначале там Бог, потом сразу мы, им созданные и ему во всем подобные, нам все подчинено, земля, вода, воздух и звезды, по нашей воле все это там и чтобы нам служить». В противоположность этому Цельс сравнивает «род евреев и христиан» со «стаей летучих мышей или с муравьями, которые вышли из своего сооружения, или с лягушками, которые уселись вокруг болота, или с дождевыми червями» и полагает, что человек не имеет никаких существенных преимуществ перед зверем и является частью космоса, чей творец на карту поставил все.

Цельс уже задает себе также вопрос, — для чего, собственно, пришел Бог «К примеру, чтобы познакомиться с положением у людей? Так как он не все знает? Итак, он знает все, но ничего не улучшает». И если Бог пришел, то почему так поздно? И отчего должна быть спасена только часть, однако «весь остальной род человеческий должен сгореть»? Как также полностью разрушенное тело может восстановиться и вернуться в свое первоначальное состояние? «Так как они не знают здесь ничего в ответ, то помогают себе безвкусной уловкой, что для Бога все возможно».

И в нравственном учении Иисуса Цельс, мастер историко-религиозных сравнений, не находит ничего нового. Он утверждает — по праву — о христианской этике, что это учение такое же, как и у других философов, и ни одно еще не удостаивало новым знанием». В доказательство он пространно цитирует известное место из платоновского «Критона», диалога Критона и Сократа, который настойчиво объясняет, что нельзя делать «несправедливости ни при каких обстоятельствах», «даже тогда, когда нам причинена несправедливость», «даже если уже столь много зла» претерпели, «что ни нарушать справедливость, ни воздавать за несправедливость несправедливостью, ни воздавать злом за претерпеваемое зло ни в коем случае не правильно» Цельс даже указывает, что до Платона божественные мужи защищали тот же самый взгляд, вероятно, намек на учение Пифагора.

Со всем религиозно-историческим правом язычник настаивает на том, что в Христе не было ничего необычного рядом с Гераклом, Асклепием, Дионисом и тому подобными, чья жизнь была не меньше благотворна и чудесна, чем его «Или вы думаете, что все рассказанное другими, это выдумка или считается таковой, а рассказанное вами, напротив, ловко и правдоподобно найденная концовка спектакля, а именно, — призыв со столба, когда он прощается, и землетрясение, и тьма?» Умирающее и возрождающееся божество, мифически и исторически, были до Иисуса, и его чудеса тоже были, так сказать, до него засвидетельствованы совместно с кучей других «фокусов» и «проделок мошенников» «Так как те люди могли совершать подобные вещи, то мы должны их тоже считать сынами Бога?». Конечно, тем, «которые хотели быть обманутыми, могли явиться и многие другие, подобные Иисусу».

Цельс снова и снова подчеркивает, что христиане вышли из необразованных, жаждущих чуда слоев, что их учение привлекло лишь «наивных людей», «так как оно само наивно и лишено научного характера». А перед образованными, которых оно не может обмануть, говорит Цельс, христиане обращаются «поспешно в бегство» Взамен этого они заманивали необразованных, рассказывая и объясняя им «диковинные вещи», что «не нужно обращать внимания ни на отца, ни на учителей, и верить только им одним. Они говорят лишь глупую и безумную чепуху. Будто только они знали, как должно жить, и если бы дети пошли за ними, то стали бы счастливыми. Так говорят они. Когда же они замечают, что к ним приближается образованный учитель и умный человек или просто сам отец, то самые осторожные из них быстренько убегают, но наглые подстрекают детей к непослушанию, нашептывая им, что в присутствии отца или учителя они не хотели и не могли бы сообщить ничего ценного, они утверждали, что ничего нельзя сделать со столь неспособными и вздорными людьми, которые совершенно испорчены, глубоко погрязли в зле и их лишь накажут. И если дети захотят, они могут оставить отца и учителей».

Едва ли можно сомневаться в содержании таких высказываний по сути, вспомним, сколь фанатично уже намного позднее отцы церкви побуждали к грубому неуважению родителей, как только они противились их целям (стр. 131 и след.).

Спустя столетие после Цельса литературную борьбу против новой религии продолжил Порфирий. Родившись около 233 г, вероятно, в Тире (Финикия), Порфирий с 363 г в течение десятилетий жил в Риме, где он стал самым значительным учеником Плотина, мыслителя, которого, вопреки всем добродетелям, Бог обрекает, по отцу церкви Фирмицию, на плачевную гибель от проказы. Из пятнадцати книг Порфирия «Против христиан», плода выздоровления на Сицилии, сохранилось лишь немногое в цитатах и отрывках. Сам труд пал жертвой распоряжения об уничтожении со стороны христианских государей, вначале Константина, потом, в 448 г, императора Феодосия II и Валентиниана III первый — запрет книг в интересах церкви.

К сожалению, мы знаем об этом полемическом труде намного меньше, чем о труде Цельса. То, что Порфирий знал об «Истинном слове», можно во всяком случае, догадываться Многое естественным образом, более или менее, повторяется. Так, Порфирий тоже спрашивает, что же делали народы столь многие столетия до Христа? «Почему было необходимо, чтобы он пришел лишь недавно, а не прежде чем бесчисленное число людей погибло?» Порфирий работает более систематично, чем Цельс, более образован, превосходит его как историк и филолог, знает историю еще лучше, так же как и христианские труды. Он больше вникает в детали, подвергает острой критике Ветхий Завет, Евангелия, и, вскрывая настойчиво их противоречия, он как раз становится предшественником рационалистической критики Библии. Он решительно отвергает божественность Иисуса. «Даже если среди греков кто-нибудь был бы достаточно тупоумным, чтобы считать, что в статуях обитают боги, то и то его представления были бы намного менее невразумительными, чем того, который верит, что божество проникло в тело девушки, что оно стало зародышем, а после рождения находилось в начальной стадии развития».

Порфирий критикует также Петра и прежде всего Павла, которого, — как многие до сегодняшнего дня (стр. 107), — находит особенно отвратительным. Он находит его вульгарным, мракобесом, фокусником и приписывает ему, правда, вслед за христианами алчность (стр. 127), нескрываемую, впрочем, самим Павлом «Какой воин служит когда-либо на своем содержании? Кто, пася стадо, не ест молока от стада?» Апостол ссылается также на Моисея «не заграждай рта у вола молотящего». Порфирий утверждает даже, что так как Павел был беден, он хотел (как раз главная цель его пропагандистских поездок) выкачивать деньги из легковерных богатых женщин. Даже сам св. Иероним нелегко принял обвинение, что христианскими общинами руководят женщины, что расположение дам открывало доступ к священнический должности.

Далее язычник порицает учение о спасении, христианскую эсхатологию, крещение, причастие, но в центре его нападок находится вообще упрек в неразумности, иррационализме, причем не обошлось без оскорблений. Тем не менее Фредерик Поулсен заключает в 1949 г «Труд Порфирия написан с таким призывом к эрудиции, к утонченному интеллектуализму и религиозному сознанию, какого не достигало ни одно антиклерикальное сочинение ни до того, ни когда-либо позже Здесь предвосхищена вся библейская критика нового времени, так что современный исследователь то и дело признательно кивает». И теолог Харнак писал, что «и сегодня еще Порфирий не опровергнут» «В большем, что он утверждает принципиально, он прав».

Само собой разумеется, что наряду с критическим просветительством у Порфирия есть нечто, обусловленное эпохой, например, цветущая вера в оракулов и демонов. В труде его предшественника точно так же многое теперь кажется наивным. Однако и за Цельсом теолог Аллхейм признает «уничтожающую критику евангелического образа Иисуса». И если Цельс заключает «не непримиримо», а призывом к христианам принять участие в государственной жизни, в военной службе, то позднее они, считает теолог, требованию, поставленному Цельсом, последовали слишком уж охотно «При Константине они внезапно встали на сторону власть имущих, угнетателей Пагубный альянс трона и алтаря начался».

Начало этого альянса, воздействующего роковым образом до сих пор, показывает следующая глава.

ГЛАВА 5. СВ. КОНСТАНТИН, ПЕРВЫЙ ХРИСТИАНСКИЙ ИМПЕРАТОР «ЗНАК СЕМНАДЦАТИ СТОЛЕТИЙ ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ».

«Во всех войнах, которые он предпринимал и возглавлял, он побеждал блестяще». Учитель церкви Августин «Он же один среди римских императоров почитал Бога, высшего Господа, с невероятным смирением он один с искренностью провозглашал учение Христа, он один, как никто другой с незапамятных времен, прославляет свою церковь, он один искореняет любое заблуждение многобожия и ликвидирует все виды идолопоклонства». Епископ Евсевий из Цезареи «Константин был христианин. Кто действует так и, прежде всего действует так в мире, который по-преимуществу языческий, есть христианин, притом христианин в сердце, не только по внешнему поведению». Теодор Курт Аланд «Как сияющий образец стоял перед глазами христианского мира император Константин Великий». Теодор Петер Штокмейер «И его душевный настрой был настроем действительно верующего». Теодор Карл Баус «Это чудовище Константин. Этот хладнокровный и лицемерный жестокий человек перерезал своему сыну горло, удушил жену, убил своего тестя и своего деверя и поддерживает при своем дворе клику кровожадных и лицемерных христианских священников, из которых одного единственного хватило бы подстрекнуть половину человечества к уничтожению другой». Перси Биши Шелли

БЛАГОРОДНЫЕ ПРЕДКИ И СТРАХИ НА РЕЙНЕ.

Константин, родившийся около 285 г в Наиссе (Ниш), близ современной Софии, уже рано исказил историю своей семьи, религию отца и свое происхождение.

Констанций I Хлор начал свою карьеру как protector, императорский охранник, стал военным трибуном, преторианским префектом, в 293 г цезарем, а в 305 г императором западной части империи. Он был язычником, пусть даже, возможно, не фанатичным. Но Константин представлял его позднее как христианина, как «очень расположенного к Божьему слову» (Евсевий). Но вот отреагировал Констанций, правда, — единственный, — на эдикт своего соправителя Диоклетиана против христиан весьма lax.[93] Однако он приказал уволить христиан их армии, — по Евсевию, «никаким образом не воюя против нас», в любом случае он вообще чувствовал больше симпатии к Марсу, то есть богу войны, второму из старой троицы Юпитер — Марс — Квирин. И сам Лактанц сообщает о разрушении Констанцием церквей. И даже имеются дела о мучениках из Галлии, области его господства, что, конечно, немного может значить (стр. 171 и др).

Насколько Константин находил компрометирующей веру отца, настолько же и его предков Констанций был иллириец низкого происхождения Языческие императоры таковое нередко признавали публично. Например, Веспасиан, «Mulio» (погонщик мулов), «темного происхождения и без какого-либо блеска предков» (Светоний), часто посещал место своего рождения, восстановил дом отца в первоначальном виде и всю свою жизнь пил в праздничные и торжественные дни из маленького серебряного бокала своей бабушки Тертуллы Константин, напротив, сочинил своему отцу (тем самым ставя клеймо узурпатора на своего соправителя) происхождение от императора Клавдия II Готика, известного победителя готов, что уже в 314 г, к легитимизации собственной диктатуры, было обозначено на монетах Историк церкви Евсевий тоже славит «исконную знатность». И мать Константина, св. Елена, тоже скоро выданная за британскую принцессу, была языческой трактирщицей (stabularia) с Балкан. С этой святой Констанций Хлор перед своим первым браком (с императрицей Феодорои) долгое время жил в конкубинате, потом в двоеженстве Греческо-римская верхушка называла Константина «отпрыском конкубината». Сам учитель церкви Амвросии пишет о Елене, что Христос «поднял ее к трону от навоза» (Но когда в 326 г епископ Евстафий из Антиохии во время «паломничества» в «Святую землю», высказался о ней соответствующим образом, Константин отправил его в ссылку, из которой он никогда не вернулся). Ведущие языческие семьи презирали Елену из-за ее происхождения, и будущая святая, «интриганствующая, авторитарная и совершенно бездумная» (Бенуа-Мешен), теперь, при поддержке христиан, делала все, чтобы отдалить Феодору от Константина, вытеснить ее со всей семьей из бокового крыла дворца и обеспечить трон своему собственному сыну.

Вопреки христианской пропаганде, Константин был необычайно воинствен и не боялся, если это обещало выгоду, никаких преступлений и никаких жестокостей. Уже его отец, в качестве западного соправителя Диоклетиана имея резиденцию в Августа Тревероре (Трире), где его дворец занимал всю северо-восточную часть тогдашнего мирового города, вел войны почти непрерывно. Говорят, что он убил, взял в плен, увел, превратил в рабов тысячи франков, но христианской стороной изображается даже в XX веке как «милосердный и справедливый правитель» (Бильмейер). На протяжений всей своей жизни», как уверяет уже Евсевий, «исполненный «милосердия и благоволения», «всегда дружелюбный и добрый по отношению к каждому», он наносил тяжелые поражения на рейнском фронте, выступал против пиктов и скотов, одержал между 293 и 297 гг. многочисленные победы над узурпаторами Каравзием и Аллектом, у которых он отнял Британию. И сын Константин также, — долгое время практически в качестве заложника при Диоклетиане, — сопровождал последнего уже в походе в Египет, сражался под руководством Галерия против персов, сарматов, блеснул уже в единоборстве с «варварами» и дикими зверями, — хотя и не всегда по доброй воле, однако «рука Божья хранила молодого воина» (Лактанц).

Когда Констанций I Хлор умер 25 июля 306 г в Евораке, нынешнем Йорке в Англии, после победы над пиктами, войска тотчас провозгласили юного Константина императором. Однако Галерий, фактически и формально теперь первый август внутри тетрархической системы, признал.

Константина лишь цезарем. Его провозглашение было незаконным актом, которое нарушало порядок второй тетрархии, даже опасно расстраивало, провозглашение желанное, конечно, как знает епископ Евсевий, «уже давным-давно самому Богу, царю царей». Константину же представился, как пишет отец церкви Лактанц, «первый и важнейший случай» «снова разрешить христианам пользоваться своей религией. Это было его первое предписание, — восстановление святой религии». Владея теперь Британией и Галлией, он захватил в 310 г Испанию, не в последнюю очередь чтобы отрезать Рим от подвоза испанского зерна и голодной блокадой ожесточить против Максенция. Но прежде всего Константин вел бесчисленные пограничные войны, которые сделали его олицетворенным ужасом всего Рейна, — хотя, ну как отец, «по природе», говорит Евсевий, «дружелюбный и добрый, человеколюбивый как никто другой», поэтому ему Бог тоже «положил к ногам все возможные варварские племена». Уже «с самого начала» в его внешней политике «проявилась агрессивная черта», он обычно переносил войну на вражескую территорию контрударом» (Шаллкнехт). В 306 и 310 гг он нанес большие потери бруктерам, забрал их скот, сжег их деревни и бросил пленных в большом числе хищным зверям на арену. «И на бруктеров ты напал неожиданно; множество было убито», — ликует оратор на празднестве в Трире, с 293 г официальной императорской резиденции. «Кто из взятых в плен не мог стать солдатом из-за ненадежности, а из-за дикости не годился для раба, получал в наказание цирк, своим количеством они довели до изнеможения самих зверей». Даже для тогдашнего времени это было непривычно и ужасно. Молодой император утопил восстание в крови, разбил в 311 и 313 гг. (уже его отцом изрядно потрепанных) аллеманов, франков и велел бросить их королей Аскарика и Мерогаиса на растерзание голодным медведям при всеобщем обозрении (Язычники — франки щадили военопленных, а король аллеманов Эрок был инициатором провозглашения Константина императором в 306 г).

Но Константин, бросив свои жертвы диким зверям на трирской арене (среди 71 известного амфитеатра античности — десятый по величине со своими 20 000 мест), встретил столь большую поддержку, что поднял это представление до постоянного мероприятия. В качестве «Франкских игр» оно стало ежегодной (с 14 по 20 июля) кульминацией сезона. (Вполне возможно, что «франкские» короли Аскарик и Мерогаис были в действительности бруктерами или тубантами).

В то время как молодой правитель обживал с таким вкусом Трир, в Римской империи было еще три соимператора на западе Максенций, который правил из Рима Италией и Африкой, на востоке Максимин Дайа, который владел неевропейской частью империи (все провинции южнее Таура вместе с Египтом), а также Лициний, владевший дунайскими областями (Паннонией и Ратией). Однако Константин воспринимал других императоров как невыносимых и намеревался разрушить диоклетиановскую систему тетрархии, созданную для укрепления огромной империи. Он начал разрушать существующий «порядок» одной войной за другой и устранением одного соправителя за другим, и при этом крепить империю христианской церковью. Эта «революция» Константина привела к величайшему перевороту в истории христианства, она принесла новое господство христианского клира, сохранив, однако, старые, покоящиеся на войне и эксплуатации отношения. Это называлось начинающаяся «метафизическая мировая эпоха» (Тисс).

ВОЙНА ПРОТИВ МАКСЕНЦИЯ.

Для обеспечения своего фланга Константин вначале вступил в союз с владыкой Востока Лицинием, дождался смерти императора Галерия и потом внезапно напал, вопреки советам своего окружения, — из чистого «сочувствия задавленным жителям Рима» (Евсевий) — на своего соправителя на Западе Максенция, чье положение было подобно положению «обложенной дичи» (Гроог).

Конечно, есть немало историков, которые пытаются в данном случае, как и часто, облегчить вину Константина Зеек, например, который охотно защищает агрессора, не только принципиально утверждает, что «непоколебимый полководец» «даже избегал все войны, которые ему не были навязаны», но и формулирует по отношению к Максенцию в особенности, что, как бы Константин ни стремился тоже избежать борьбы, «он, однако, уже давно предвидел ее приход и основательно к этому подготовился». О Максенций Зеек пишет «Хотя он задумал наступательную войну, главные силы своего войска он держал в Риме для защиты своей драгоценной персоны, а город обеспечил зерном на неизмеримое время» Фактически же названный Максенций располагал незначительными вооруженными силами, недостаточно подготовился к войне и как раз поэтому тоже не делал тайны из своего миролюбивого настроя. Напротив, Константин знал «лишь эту цель большего господства» (Фогг.), как раз цель универсальной монархии — «principatum totius orbis adfectans»[94] (Евтроп). Давно вооруженный, он обрушил настоящий пропагандистский шквал на «тиранию» Рима. И церковь скоро тоже задула в ту же трубу и превратила Максенция в настоящего дьявола.

На самом деле Максенций (римский император в 306–312 гг.) приостановил преследование христиан, эдикт Галерия, который предоставил христианам определенную религиозную свободу, соблюдал с величайшей пунктуальностью, а в Риме и Африке даже с превышением. Епископ Оптат из Милева верно называет его освободителем церкви. Хотя он и сослал римского верховного пастыря Евсевия и его последователя Марцелла, но только из-за кровавого спора после неясных выборов, «чисто полицейская мера» (Циглер). Римская христианская община получила благодаря ему (и это было больше, чем предписывал эдикт и тем более достойно быть отмеченным, что, говорят, будто Максенций посягнул на имущество храма) конфискованное церковное добро (включая земельный участок), получила новые места захоронения, возможность беспрепятственного отправления божественной службы и свободные выборы епископов. Этой терпимой религиозной политике Максенций следовал и по отношению к африканским христианам Многие его благодеяния для клира позднее были как раз отнесены на счет Константина Максенций не был более нерадивым, чем другие владыки и особенно заботился о столице. С самого начала провозглашенный «conservator urbis sual»,[95] он никогда не покидал Рим и как никакой другой император лелеял городские римские традиции. Несмотря на свое короткое правление и во всех отношениях тяжелую ситуацию, он вел активное строительство, возвел в память сына цирк на Виа Аппия, огромный (разрушенный пожаром) двойной храм Венеры и богини Ромы, заложил «крупнейшее крытое строение» античной эпохи — «Базилики Константиниана», Константином лишь завершенной.[96] Как никакой другой император позднего времени, он заботился о развитии сети дорог, прежде всего в Риме, но и во всей Италии тоже, даже до края африканской пустыни. И наверняка он не был отвратительным тираном, каким его заклеймила клери кальнская пропаганда ненависти Правда, он требовал от крупных землевладельцев, вскоре — класса, очень близкого церкви, крупных налоговых поступлений, но был (не в последнюю очередь поэтому) долго любим народом. Это отношение к нему изменилось лишь вследствие недостаточных поставок зерна и голода, вызванных потерей Африки (из-за антиимператора) и Испании, которую Константин отнял у него еще в 310 г.

Конечно, Максенций, который щадил столичное население, но сельских жителей обирал, добавил к прежнему налоговому бремени новое, однако добывались его деньги в первую очередь как раз там, где они имелись неограниченно При этом он, говорят, по отношению к безмерно богатым, но до сих пор щадимым крупным землевладельцам-сенаторам, которые должны были выплатить свой взнос в золоте, вынужден был применить силу и многих из них сослал, заключил в тюрьму и устранил без законного приговора. В действительности не известно ни одного единственного убитого Максенцием сенатора Более того, мы видим ведущих римских аристократов, которых коснулся «ужасный меч палача» (Зеек) при Константине. И как они прежде, вопреки всему, недостойно возвеличивали императора Максенция, так вскоре после этого возвеличивали императора Константина.

Итак, хотя это неисторично, представлять войну Константина против Максенция как крестовый поход, как освобождение церкви от фанатичных тиранов, хотя сам Константин не может приписать своему противнику никакой вражды к христианам, и даже христианские источники свидетельствуют о терпимом поведении Максенция, клир скоро сделал из разбойничьего нападения род религиозной войны, а из Максенция истинное чудовище.

Начинает уже Евсевий, который совершенно не может сказать, «какими злодеяниями этот человек во время своей тирании закабалил подданных» «Он предавался любому святотатству, не было ни одного безбожного и непочтительного поступка, которые он бы не совершил, и занимался прелюбодеяниями и растлением разного рода Все, граждане и служащие, высокие и низкие, боялись его и страдали от него тяжело во время кровавой жестокости тирана Число сенаторов, которых он казнил, так как домогался их состояния, совершенно не может быть подсчитано. Во множестве он убивал их то под одним предлогом, то под другим то беременных женщин вспарывают, то исследуют внутренности новорожденных детей чтоб изгнать демонов и предотвратить войну».

Христианская историография.

Клеветнический образ «безбожного тирана» христиане распространяли сразу после гибели императора, они полностью фальсифицировали его биографию. Они расписывали похоть властителя, который в действительности вел искренне семейную жизнь. Они сообщают об опозоренных им женщинах и девушках, о заключении их мужей и отцов в тюрьму, кровавых экзекуциях. Они фантазируют даже о его ярости против христиан. Короче, набрасывают как бы для всех последующих столетий искаженный портрет всеми ненавидимого, в равной мере трусливого и страшного деспота. Даже критические исследователи, вроде Шварца или Эрнста Штейна, оказались под его воздействием. И даже изданный регенсбургским епископом Бухбергером «Лексикон теологии и церкви» лапидарно сообщает об упомянутом в нескольких строчках Максенций. «Жестокий и необузданный тиран».

Напротив, Грог в результате обстоятельной оценки императора показал, что Максенций, окруженный кругом врагами и долгое время находясь в стесненном положении, был настроен миролюбиво, не имел воинственной жилки, что он не рассматривал войну как самоцель, не посещал воинские учения, конечно, выбирал прекрасных полководцев, что его поведение по отношению к римской и карфагенской церквям ни в коем случае не было замашками тирана, а известно терпимостью, «похвальным соединением благожелательности и снисходительности с твердостью». Энергию его обнаруживали также страсть к строительству «достойного удивления великолепия» и руководство строго отрегулированным управленческим аппаратом «Насчет его мнимой жестокости традиция не может привести никаких конкретных фактов».

Лишь когда Максенций потерял Африку и вскоре после этого Испанию, так что в Риме разразился ужасный голод, он потерял и любовь римского народа, о котором до того довольно усердно заботился.

Но при нападении Константина все произошло, так сказать, «с Богом», даже с «Божьим воинством».

Агрессор, который долго готовил войну, даже не скрываясь, перешел, не встретив сопротивления, в быстром марше Западные Альпы лишь, примерно, с четвертью своих вооруженных сил (возможно, от 25 000 до 30 000 пеших солдат и конников) «меньше, чем выводил на поле сражения Александр Великий», — ликует праздничный оратор Часть экспедиционного корпуса, которую уже сопровождали епископы, состояла из германцев, и быстрое продвижение в.

Верхней Италии даже численно превосходящих агрессоров напутало самих офицеров Константина. Он захватил, «с верою в божественное содействие» (Евсевий), своим излюбленным молниеносным выпадом пограничную крепость Сегусио (Суса), выиграл (тем же самым божественным доверием и новой тактикой против тяжелой конницы врага) открытое сражение в поле близ Турина и другое, особенно кровавое, под Вероной, где убивали до глубокой ночи и где Максенций потерял своего лучшего полководца, преторианского префекта Помпейяна Рурика Константин заковал в кандалы гарнизон, взял сверх того важное пограничное укрепление Аквилейя и устремился к Риму 28 октября он стоял у моста Мильвий, нынешнего моста Молле. Но Максенций (часто обсуждаемая проблема) оставил крепостные стены и сразился в открытой битве в поле (Тибр был у него за спиной), причем основная масса его войска, конечно, сражалась вполсилы, однако преторианцы, не уступая, пали до последнего Вместе с множеством своих солдат он утонул в реке — «соответственно божественному пророчеству «Они ушли в глубокие воды, как свинец» (Евсевий). Или, как уверен Лактанц «Рука Бога властвовала над полем битвы».

В победе, которую во всей истории церкви оценивают как поворот к христианской империи, Константину помогли германские части, прежде всего auxilium (наемный контингент) cornuti (украшенных рогом), что имело решающее значение; видимо, из признательности он ввел их щитовой знак в римское войско.

Отцы церкви проводят (с античным христианским искусством) параллели, начиная с гибели египтян в Красном море и даже дамасского видения Павла, с всемирно-исторической бойней (фреской Рафаэля, так сказать, увековеченной) и обозначают ее как непосредственное божественное предназначение «нового Моисея». Серебряная медаль Тицина (315 г.) изображает его триумф на мосту Мильвий как веление христианского Бога «самое раннее всемирно-официальное подтверждение христианизации Константином мировой мысли» (Альфельди). И Евсевий и Лактанц делают эту победу, с помощью противоречащих друг другу легенд (это называется, «благочестивая» ложь), победой своей религии над старой. Тем самым они обосновывают в христианстве совершенно новую, через Каролингов, Отгонов, вплоть до Первой и Второй мировых войн буквально разрушительно воздействующую политике — воинствующую религиозность, так называемую имперскую идеологию. В действительности побежденный Максенций, отца которого Константин убил уже за два года до этого, с самого начала относился к христианам терпимо, покровительствовал им, а с другой стороны, его противник почитал также галльского Аполлона, до 310 г — Геркулеса. С тех пор и еще долго непобедимый солнечный бог появлялся на монетах Константина, позднее — Юпитер Сохраняющий и Марс Sol Invictus[97] официально держался даже дольше всех и сыграл свою роль даже при введении Sonntags,[98] дня этого Солнца, тем самым юдофобствующий император явно заменил Sabbat христианским господним днем. Но еще в последние годы своей жизни Константин допустил изготовление статуи из порфира в виде Гелиоса, более того, еще за день до своей смерти настрого наказал в законе, «что языческие священники навсегда должны быть свободными от всех низких повинностей». Так как он сам придерживался мнения, что Бог, которому он молился, никогда не менялся.

В Риме Максенций был извлечен из ила, отрубленная голова была забросана во время триумфального марша камнями, дерьмом, донесена до Африки, наконец, сын побежденного и его политические сторонники были заколоты, весь дом Максенция был истреблен. «Ты явил больше кротости, чем было прошено», — величает Константина праздничный оратор. «Какое счастье царит в Риме по поводу этой прекрасной победы».

Но Константин пришел также и со словом освобождения; скоро он фигурировал также — в камне и на монетах — как «Освободитель города» (Liberaton arbis), как «Восстановитель общественной свободы» и «лучший император» (restitutor publicae libertatis, optimus princeps), — фактически он принес «освобождение» от всякой политической власти.

ПЕРВАЯ ПРИВИЛЕГИЯ ХРИСТИАНСКОГО ДУХОВЕНСТВА.

От языческой жертвы Юпитеру Капитолийскому победитель отказался 29 октября, христианских священников он вызвал сразу после битвы, в Италии и Африке христиан было еще больше, чем в Галлии. А в Риме, где сенат построил ему до сих пор стоящую близ Колизея триумфальную арку, ой, вероятно, уже тогда подарил епископу Мильтиаду domus Фаусты рядом с ее поместьем, императорский дворец, когда-то принадлежавший семье Латерани, потом его второй жене Фаусте как наследство от ее отца Максимиана. Но так как Фауста не была христианкой, Константин передал Латеран, пожалуй, сразу после ее убийства. Во всяком случае, римский первосвященник благодаря этому заметно улучшил свою резиденцию До 1308 г здание оставалось папским жилищем. Далее владыка дает епископам распоряжение о расширении их церквей или строительстве новых, при этом он оказал «богатую поддержку из своих средств» (Евсевий). В Африке, благодаря победе теперь подчиненной ему, он в 312–313 гг. возвращает церкви ее конфискованное имущество, даже если оно в это время принадлежало частным лицам. Он строго наказал Анилину, проконсулу, позаботиться о том, чтобы это имущество «граждан и других персон сады и дома и все» церкви «было возвращено без исключения и как можно быстрее».

Кроме того, Константин поддержал высшее духовенство деньгами.

Карфаген получает для «законной и святой католической церкви» единовременно многие сотни тысяч марок. Император сам после взятия Рима сообщил епископу Цецилию, что он поручил Урсу, «высокоавторитетному финансовому управителю Африки», «чтобы он распорядился по твоему требованию о выплате 3000 фоллиев». Денежные средства (один фоллий составлял около 100 марок) по спискам получателей, определенных одним из придворных епископов, Госием из Кордовы, церковно-политическим и лично приближенным советником Константина, должны были направляться епископам. При необходимости могли последовать новые (для государственной казны очень обременительные) взносы. Ибо Константин соблазняет верховного пастыря Карфагена (который мог стойко держаться против раскольников-донатистов только благодаря мощной поддержке Константина, особенно Рима, — при условии, конечно, что он отрекается от сакраментальной теологии св. Киприана) «Если же ты заметишь, что денежных средств вам всем недостаточно, ты можешь сумму, которую сочтешь необходимой, без сомнений потребовать у Гераклида, нашего государственного адвоката». И уже в 313 г. проходит синод в Риме, — конечно, не в папском, а в императорском дворце.

Проконсул же Африки Анилин настойчиво обратил внимание владыки на то, что «государство» ожидают «большие опасности», если пренебречь «высочайшим почтением к священной, небесной власти», поэтому было бы необходимо также, чтобы те, «кто посвящает свою службу этой святой религии и имеет обыкновение называть себя клириками, остались раз и навсегда полностью свободными от несения всякой государственной службы». Тем самым христианский клир был признан привилегированным сословием.

Щедрый завоеватель, который с тех пор как «защитник (famulus) Бога» почувствовал себя наделенным особой миссией, имел теперь перед собой лишь двух властителей Востока, — Максимина Дайа с резиденцией в Антиохии и Лициния со столицей в Сердике.

ВОЙНА ПРОТИВ МАКСИМИНА ДАЙА.

Максимин Дайа (римский император в 309–313 гг), преемник Галерия, был при Диоклетиане суровым преследователем христиан в областях своего господства — Ближнем Востоке и Египте. Однако после эдикта Галерия о терпимости, опубликованного 30 апреля 311 г (стр. 175), Максимин пошел на уступки, сдержанно, конечно, неохотно. Однако и при нем решающий поворот к терпимости по отношению к христианам был «налицо без ограничений» (Кастритий), и, как доказано, неверно утверждение Евсевия, что Максимин Дайа утаил эдикт Галерия о терпимости и позаботился о том, «чтобы о нем не узнали в ему подчиненных областях». Напротив, истинно, что епископ Евсевий утаил имя Максимина в своей копии эдикта. Конечно, Максимин (что формально не было необычным) опубликовал его неполно и, пожалуй, лишь под давлением своих соправителей, а также армянской войны, в которую был вовлечен. Но вообще этот император вновь укрепил язычество единой церковной политикой и вел антихристианскую пропаганду, чуть ли не сделал обязательным чтением в школах фальшивые «Пилатовские акты». И на просьбы властей Никомедии, Тира и других мест выслать христиан из городов Максимин откликался, — «если они упорствовали в своем проклятом безумии», и обещал в награду за «богоугодное стремление» заявителей «неизменную предупредительность». Согласно Евсевию и Лактанцу, государь сам инспирировал антихристианские петиции городов, что, однако, хотя и в его духе, очевидно, не соответствует истине. И все-таки, утверждает Евсевий, император Максимин превосходил в низости «самого безбожного человека и самого свирепого врага благочестия». Он был «врагом благородных и противником всего доброго», выжимал «несказанные суммы денег», заносился в «своем высокомерии до безумства», предавался пьянству до потери сознания, кроме того «никем не был превзойден в обжорстве и распутстве», «не мог проехать ни одного города, не лишив женщину чести и не совратив девушку» и так далее в знакомом стиле.

Естественно, Максимин Дайа совершал преступления не безнаказанно «Отец церковной истории», даже «отец всемирной истории» (Эрхард) не устает сообщать об актах мести возлюбленного Бога «Обычные дожди и ливни больше не выпадали зимой в привычном количестве. Неожиданный голод к тому же чума и как дополнение еще другие болезни так что множество мужчин, женщин и детей ослепло». Этого недостаточно — мы знаем «заботу» Бога о ближних уже из еврейской истории (гл. I) ко всему подошла еще война в Армении Короче, битвы, голод, чума, болезни, ливни, люди бродили «как призраки», их трупы заполняли переулки и площади, «даже пожирались собаками». И все это не что иное как ответ небес на «дерзкую заносчивость тирана по отношению к Богу», «и за решения городов против нас».

Как многие апологеты, епископ Евсевий одержим стремлением оклеветать без зазрения совести все враждебное христианам — «благочестивым» преувеличением или ложью. Например. Максимин Дайа побудил антиохийцев «упрашивать себя, как об особой милости от него, ни в коем случае не разрешать, чтобы христианин жил в их городе». Или император не объявил эдикта Галерия. Или контролер городских финансов, Феотекн, «свел в могилу бесчисленное число людей». На самом деле мучениками стали тогда лишь немногие христиане, Евсевий сам знает поименно лишь троих — и Якоб Буркхард знал, конечно, почему он назвал «отца церковной истории» не только «отвратительнейшим из всех панегиристов», но также «первым исключительно недобросовестным историографом древности».

Лактанц, конечно, ни на йоту не честнее. И по его именно словам император Максимин, который иногда (из нерасположения к Галерию) даже прекращал преследования христиан на территории своего господства (между июлем и ноябрем 309 г), был «гнусным чудовищем», его расточительность — «безмерна», его распутство таково, что «ни один предшественник не был равен» ему «Евнухи и сводники шныряли всюду Где бы ни обнаруживалось благородное лицо, отец и супруг должны были отступить». И если бы попал ему «Христос в руки он велел бы тайно утопить его в море». И этот тон стал определяющим для диффамации императора до наших дней, так что, оставляя в стороне одиночные попытки реабилитации (Штейном, А. Пиганьолом), даже современные историки почти единодушно предают проклятию «zelots du pagamsme».[99].

В действительности Максимиан Дайа ни в коем случае не был неспособным правителем. Ему доставало интеллекта и для управления, и для литературы и искусства, которые он, несмотря на невысокое происхождение и образованность, поощрял. И его преследование христиан, — впрочем, достаточно «умеренное», — как заключает новейшее и основательнейшее исследование об этом правителе, «имело своей причиной требования местных инстанций, которые были обусловлены экономически и которые император из разумных оснований не мог игнорировать» (Кастриций). Так как практика христианства особенно угрожала хозяйственному благополучию городов, от которых монарх сильно зависел.

Определенные религиозные размышления не были чужды Максимину, как показывает сам рескрипт, которым он отвечает на городской запрос «Вы (язычники) может видеть страны обширных равнин, как они цветут, как их колосья колышутся, и луга, которые благотворный дождь украшает травами и цветами, воздух, который снова стал кротким и совсем тихим Все должны радоваться, что благодаря нашему смирению и почтению, нашим жертвам власть столь могущественного и сильного Марса смягчилась, и должны радоваться светлому миру, который вы в безопасности так вкушаете, и покою».

С миром, конечно, было что-то неладно. Об этом позаботились Константин и Лициний, однажды «пробужденные царем царей, Богом Всевышним и Спасителем, двое богоугодных мужей против двух безбожнейших тиранов». После устранения одного из последних, Максенция, Константин возобновил в феврале 313 г в Милане пакт с Лицинием и отдал ему, для укрепления союза, свою сестру Констанцию в жены Оба императора признали в конституции, так называемом Миланском эдикте, христианство как правовой субъект и провозгласили полную свободу религий в Римской империи при особом отношении к христианам. После нанесения поражения Максимину они должны были проявлять терпимость и на Востоке, каждый культ теперь считался так-таки законным как и другой Максимин, разрешивший строить храмы во всех городах и восстанавливать разрушенные, включивший ревностнейших языческих священников даже в личную охрану, ясно видел, что на него надвигается Суровой зимой 312–313 гг., во время отсутствия Лициния в Сирии, он вторгся в эту область, взял Византию и Гераклею и столкнулся 30 апреля 313 г на «Campus Serenus»[100] близ Тсилара, с противником, который предпринял военный поход уже под христианскими девизами, для отца церкви Лактанца уже настоящая религиозная война, но и для Иоганна Геффкена «первая действительно религиозная война мира» Лициний, которому в ночь перед этим явился «Божий ангел», отрядил назавтра воинство к молитве, его мясники подняли «руки в небо», трижды вскричали к Богу — «и теперь, с сердцем, исполненным мужества, они снова надели шлемы и подняли щиты». Никакого чуда, что теперь «такая масса солдат скошена меньшим войском», «повержено чудовищное количество» Религия любви с воинственной окраской. Правда, сам Максимин, переодевшись рабом, смог спастись поспешным бегством в Никомедию, а оттуда с близкими через Таврские горы в Киликию. Однако еще в том же году он умер, в Тарсе, возможно, покончив с собой или от болезни, когда войска Лициния уже продвинулись к городу по воде и суше.

Евсевий при этом приводит две друг другу противоречащих истории, но вновь, растягивая наслаждение, живописует конец Максимина, «пожираемого невидимым, посланным Богом огнем» Лактанц даже утверждает, что Максимин, «четыре дня, охваченный безумием, хватал землю руками и глотал ее с алчностью. Когда же после долгих и страшных мучений он ударился головой о стену, глаза выскочили у него из орбит. Только теперь, когда он потерял зрение, он узрел Бога, восседающего с диаконами в белых одеждах для суда над ним признал он Христа, непрестанно молясь и умоляя пощадить его».

Однако теперь впервые во всей Римской империи победила «Благая весть»,[101] и «оставшиеся враги богобоязненности», как пишет Евсевий, приверженцы Максимина Дайа, «были убиты все до единого после длинной цепи пыток», «прежде всего те», радуется епископ, «которые, чтобы втереться ему в доверие, в высокомерном ослеплении свирепствовали против нашей религии» Лициний действительно подтвердил, пишет Эдуард Швартц, «свою симпатию к церкви по сути тем, что устроил языческому окружению Максимина ужасную, приветствуемую триумфальными криками христиан кровавую баню. Кто еще был жив из жен и детей прежних императоров или цезарей, теперь умер Среди прочих был убит сын тоже убитого в 307 г. императора Севера Севериан; убит сын императора Галерия Кандидий, — умирая, отец некогда доверил его попечению Лициния, были убиты даже (и жесточайше) Приска и Валерия, жена и дочь Диоклетиана, вместе с детьми, несмотря на просьбы седовласого, давно добровольно отрекшегося от престола и в том же самом году умершего государя Были убиты жена Максимина Дайа и его дети, восьмилетний сын, семилетняя дочь, невеста Кандидия. А «также те, кто до того хвалился родством с тираном разделил при крайнем позоре ту же самую судьбу», короче, вся семья была устранена, «безбожники искоренены» (Евсевий). Да, «все безбожники», ликует и Лактанц, «получили на истинном и справедливом суде Бога заслуженную плату за свои деяния», низвергнутыми увидел их мир, так «что от них не осталось ни ствола, ни корня».

ВОЙНА ПРОТИВ ЛИЦИНИЯ.

Два императора исчезли, «два богоугодных мужа», по Евсевию, еще остались «Памятуя об оказанных им Богом благодеяниях, прежде всего они очистили (!) мир от вражды к Богу» Всегда важнейшее дело на Земле. И действительно, в 316 г (хорошо, не в 314 г) Константин пошел войной против Лициния на Балканах ведь ему, как выразился он сам, «высшее божество своим небесным повелением доверило управление всеми земными вещами» 8-го октября близ Кивале на Саве произошла битва, в которой Константин, «сияющий образец христианства» (католик Штокмейер), уничтожил более 20 000 своих врагов. Затем под Филиппополем последовала самая страшная резня того времени, которая, однако, закончилась вничью. Все же Константин отнял у шурина почти все европейские провинции (сегодняшние Венгрию, Болгарию, Румынию, Далмацию, Македонию и Грецию), вновь достиг соглашения с ним, который теперь не был больше «богоугодным», а «злобным врагом» (Евсевий), десятилетие вооружался, одновременно бил в барабан во имя христианства (на Востоке, например, в Малой Азии, уже были регионы, где христиане составляли почти половину населения) и десятилетие спустя добился окончательного решения.

«Спаситель и благодетель» подготовил решающую битву религиозно — политическими акциями, в том числе в стране дьявола, где многие христиане стали на сторону Константина, ославили Лициния как «всеобщего врага цивилизованного мира», блокировали его союзом с армянами, которые уже были христианами (глава 6), и провел войну уже как крестовый поход, как «религиозную войну» (католик Францен), «certainly as a war of religion»[102] (KTXP Эрхард) с военными священниками, лабарумом,[103] инициалами Христа, походным символом лейбгвардии, и вообще «полными высокого воодушевления» (Евсевий). На другой стороне (где Лициний возвращает к жизни язычество и борется с церковью, запрещая синоды, увольняя христиан из армии и государственной службы, препятствуя богослужению штрафами и разрушениями) страховали себя изречениями оракулов и жертвоприношениями, изображения богов маршировали теперь против крестного знамени, против «чужого бога» и его «постыдных знаков». В действительности речь шла о единовластии, монархии. Непривычно огромная воинская масса — даже границы оголены — двигалась летом 324 г. навстречу друг другу как утверждают 130 000 человек и 200 кораблей, равно как более 2000 транспортов на стороне Константина, 165 000 человек (в числе которых сильный готский контингент, предводительствуемый князем Аликой) и 350 кораблей на стороне Лициния, что предполагало сильное разграбление всей империи. 3 июля при Адрианополе была разбита армия Лициния, под Геллеспонтом его флот, а 18 сентября он проиграл и последний и тяжелейший раунд при Хризополисе (Скутари), как раз напротив Золотого Рога, уже на азиатском берегу Босфора.

Совершенно очевидно приговор неба. Ведь не только Константин снова молился, «свято и чисто», но и его войско, трижды подряд, как было настойчиво рекомендовано, и с громкими возгласами «Единый Бог, тебя мы признаем Царь Господь, в тебя мы верим! Помощник в беде, к тебе мы взываем! С твоей помощью мы надеемся на победу и разобьем врага божественной силой». 40 000 трупов покрыли вскоре после этого поле. Потом, под водительством семнадцатилетнего Криспа, протаранили вражеский флот, остатки которого ураган чудесным образом разбил о крутые берега Галлиполи, 130 кораблей и 5000 матросов пошли на дно. (Однако даже в 1959 г католический теолог Штокмейер комментирует константиновские побоища так «Следовать этому великому образцу стремился каждый христианский император, любой также может на него ссылаться, чтобы дать государям наглядный идеал». У Лициния после Хризополиса осталось едва ли 30 000 человек. По просьбе Констанции Константин клятвенно обещал ему жизнь, год спустя он велел удавить его в Фессалониках (Салониках), где тот, как говорили, подготавливал заговор с готами, а также его генералиссимуса Мартиниана. Вообще теперь во всех городах Востока были убиты многие знатные приверженцы Лициния, по суду и без него. После более чем десятилетия гражданской войны, исключительно наступательных войн Константина этот «победоносный полководец всех народов» велел титуловать себя «руководитель всего мира», а христианство окончательно победило в Римской империи.

Когда позиция Константина была неясной, Лициний казался защитником Христа, Евсевий, естественно, льстил Лицинию. Знаменитый епископ, который позднейшие издания своего труда переиначивал не только согласно «своим соответствующим познаниям», но и согласно своему «политическому расчету» (Фогт), осыпал в ту пору Лициния угодливыми похвалами. После того как оба императора заключили союз, Евсевий и Лактанц оценивали обоих также как избранников Бога, «оба отмечены умом и богобоязнью», это были «два богоугодных мужа», с помощью которых ныне Бог очистил «весь мир» «от всех безбожников и падших людей». Признавал также Евсевий за Лицинием и то, что он «постоянно» действовал в пользу христиан, — законами, почитанием епископов, денежными дарами. Поэтому появилась и его голова, как Константинова, на монетах с «nimbus», сиянием святости — символом их внутреннего божественного просветления. Но когда Лициний стал противником Константина, «отцы» скорректировали свои тексты и предали Лициния проклятью. Более того Евсевий вычеркивает в дальнейших изданиях своей церковной истории целые куски о нем. Только что еще «а paragon of virtue and piety,[104] Лициний становится теперь «а monster of depravity and lust»[105] (Барнес), «бесстыдным», «безбожником», «ненавидящим Бога человеком», «беззаконнейшим человеком», «человеконенавистником». Он в силу «врожденной злобности поражен ужасной слепотой», «стал добычей без умия», «непомерности жестокости» Каждому, кто вновь поступит к нему на службу, Нисский собор угрожает отречением от церкви.

Насколько жестоким мог быть Лициний, показала уже кровавая расправа над императорскими семьями, по поводу чего отцы церкви, конечно же, ликовали (стр. 197 и след.). Говорили, что совершенно невинные философы стали его жертвой. Однако он вообще был врагом высшего образования, особенно правовых наук, «этой заразной чумы государства», как он сказал. С другой стороны, он пошел христианству навстречу (несмотря на его широкое распространение на Востоке не так далеко, как Константин. И уж совсем не думал он о том, чтобы наделить церковь государственными функциями. В дальнейшем он проявил себя лучше в области управления и хозяйственной политики. Он ограничил придворный штат, расходы, траты и жестко атаковал владельцев больших состояний Одновременно он пытался, будучи связанным происхождением с крестьянством, помочь этому сильно обобранному сословию.

Но всехристианнейший император и быстро богатевшая ecclesia[106] действовали совсем по-другому, а их глашатаи к тому же различали человечество в добре и зле, — хорошо знакомая по Старому, Новому Завету, а также нехристианским частям света схема, которая соответствовала исторической теологии самого Константина. Это осталось, особенно по отношению к натравливаемым друг против друга коллективам, церковной практикой, никогда не прерывавшейся до сегодняшнего дня, когда мир, вновь расколотый на Восток и Запад, вновь слышит из уст своих вожаков многое такое, что не так уж отличается от давнишней стратегии оболванивания Дьяволом становился в свое время всякий, кто боролся с церковью и христианством, многие императоры предконстантиновской эры, потом и Максенций, Максимин Дайа, наконец Лициний, — в то время как на собственной стороне фигурирует «всемудрейший и богоугодный вождь», «всемилостивый император», который даже оказывал дьяволу «знаки искреннего благоволения», удостоил «высшего родства», приобщения «к коренной знати и императорской крови» (ср. стр. 185 и след.).

Однако мракобес отплатил за это злом «подлостью безбожной тирании», «безбожной и ужасной войной», «не взирая на клятвы, кровь и договоры» Естественно, напрасно, ведь сам Бог «был другом Константина и оплотом и защитником», так что он избежал «коварных ударов нечестивого», чтобы появиться на арене и поле боя истории, «как из глубокого мрака и темнейшей ночи яркий свет и освободитель одновременно», чтобы он, «благодетель» и «защитник добра», «превосходный государь», «спаситель», «добился как заслуженной платы за свое благочестие триумфа и победы над безбожными» и лишь «благодаря устранению некоторых (!) злодеев так быстро» (мог «спасти (!) большую часть человечества». Лициний лежал «пораженный на земле. Но Константин, могущественнейший победитель, отмеченный всегдашней добродетелью богобоязни, вместе со своим сыном Криспом, бо-юугодным императором, который во всем был подобен отцу, взял во владение принадлежавший ему Восток У людей был отнят всякий страх перед теми, кто их недавно притеснял. В блеске и великолепии встретили они торжественные дни. Все было наполнено светом.

РАСТУЩИЕ ЛЬГОТЫ КАТОЛИЧЕСКОГО КЛИРА.

Рай теперь начался явно на Земле, во всяком случае для «придворного епископа» Константина и католической иерархии, которая по отношению к императору вела себя так же раболепно, как писал Евсевий — «в тоне псалмиста, когда он говорит о Боге» (Кюнер). Конечно, ликовали тогда и все другие — Амвросий, Хризостом, Иероним, Кирилл Александрийский Основания у них были достаточные. Не только потому, что христианство превратилось из угнетенной в признанную, затребованную религию, но и потому еще, что как раз католическая церковь и ее прелаты обретали все больше, все большие привилегии, становились могущественными и богатыми.

Доказательства милостей Константина не ограничивались именно таковыми после победы 312 г на Мильвиском мосту (стр. 191 и след.) и не только Риму, где Liber pontificalis, официальная папская Библия придавала «импозантный облик быстро расцветающему богатству римских церквей» (Каспар). Ибо эти церкви, — Латеранская базилика, Св. Петра, Св. Павла, — имеют теперь земельные владения не только в городском регионе, но также в южной Италии и Сицилии. Император завещал клиру имущество в Сирии, Египте, в Тарсе, Антиохии, Александрии и других городах, причем в дар на Востоке кроме денег приносили также драгоценные заморские товары, редкую бакалею, пряности, которые с прибылью доставлялись в Рим. Так формировался фундамент пресловутого «Patrimonium Patri,[107] с которым мы будем иметь дело еще часто.

Константин велел также «Богом данные книги размножить и распространить в роскошном издании». Но прежде всего он построил, и при том опять же «самые роскошные, даже за счет императорских сокровищ», монументальные базилики только в Риме. Он щедро украсил их золотом и серебром и принес им в дар, еще «более щедро, земельные владения — в Италии, Африке, на Крите, в Галлии, он ежегодно «отстегивал» одной единственной церкви более 14 000 солиди[108] больше 200 фунтов золота. Позднее Константин подарил только римской церкви свыше тонны золота и почти десять тонн серебра. Крупнейший и в финансовом отношении лучше всего обеспеченный «Божий дом», базилика Константина, был обязан своим положением милитаристским потребностям и многозначительно сооружен на фундаменте казармы, бывшего убежища equitas singulares imperatoris конной гвардии. Эту «базилику Константина» начал строить уже не кто иной как Максенций (стр. 182).

Константин, — в это время слово «церковь» (на греческом и на латинском) в равной мере относилось и к церковной общине и к церковной постройке, но последнюю часто именовали также «храмом» (templum), redes и проч., -Константин основал потом церкви в Остии, Альбе, Неаполе, а также в Малой Азии и в Палестине, и они должны были быть, пишет он Евсевию, «достойны нашей любви к великолепию», благодарности за победу. Многие из них были построены после разрушения существовавших языческих храмов и финансировались, по требованию, гражданскими и военными властями. «Он дал указание наместникам восточных провинций одаривать обильно, в избытке», — сообщает Евсевий. Он радует епископа Макария из Иерусалима, «что не только появилась базилика прекраснее, чем все, которые где-нибудь имеются, но и прежняя стала такой, что эта постройка превосходит во всех отношениях самые прекрасные сооружения в любом городе». После низвержения Лициния он легально распоряжается — утроить для захваченных областей «молитвенные дома выше а Божьи церкви шире и длиннее, не экономить на дарах и деньгах, а самим оплачивать строительство из имперской казны». Он приказывает обращать внимание на то, чтобы «проявляли всяческую заботливость», чтобы существующие церкви реставрировали, делали больше или строили новые «Что необходимо для этого, ты должен сам, а через твое посредство и остальной епископат потребовать от главнокомандующего или провинциального наместника».

Но все эти церкви, — в Риме базилика Петра и многие другие, в Иерусалиме церковь Гроба Господня, та, которая освящена в присутствии Константина и по помпе должна была превзойти все церкви мира, в Вифлееме церковь Рождества, в Константинополе церкви, посвященные апостолам и миру (Ирине), «Большая церковь» в Антиохии, церкви в Тире, Никомедии, — все эти церкви, сооруженные «с богатой и действительно императорской пышностью», украшенные «очень многими, неописуемо прекрасными дарами из золота, серебра, драгоценных камней», требовали гигантских сумм. И тем больше, когда владыка требовал возводить их «лишь из богатых и благородных материалов», «в расточительной щедрости не обращая внимания на стоимость». И тем более, когда другие члены его дома вступали буквально в соревнование с ним в строительстве церквей, — особенно его мать Елена. Придворный историк Евсевий не устает превозносить почти неисчерпаемый рог изобилия императорских даров. «Однако посмотрим, как церкви вновь поднялись с земли на неизмеримую высоту и стали намного прекраснее, чем разрушенные», «как если бы безумие многобожия уже было устранено». Разумеется, при том в течение всего IV-го столетия еще не было ни христианского художественного стиля, ни также стилевых форм, предпочитаемых только христианами.

Но к чему вообще чудовищные, сильно изнуряющие народ затраты на монументальные церковные постройки? Расходы, которые на исходе Античности превзошел, пожалуй, император Юстиниан? Здесь имеется лишь один подходящий ответ Константин этим показывал, «где он искал опору своей империи» (Деррье).

Но зто было не все.

Евсевий сам непрерывно сообщает о «богатых дарах», иногда даже «для поддержки бедных, чтобы таким образом способствовать быстрейшему принятию святого учения» — опять же выгода клиру. «Но Божьей церкви он особенно щедро преподносил бесчисленные дары». И прежде всего он удостаивал «наибольшим отличием тех мужей, которые посвятили свою жизнь божественной мудрости». Во время некоторых синодов и освящений церквей он удостаивал их «блестящими зваными обедами и пьянками» или «подарками каждому в соответствии с его рангом». «Епископы принимали императорские послания и почести и денежные отчисления», что в данном случае относится и к Лицинию.

Но особенно почитал Константин клир «высочайшей чести и отличия и оказывал мужам как лицам, посвятившим себя словом и делом своему Богу, знаки благожелательного умонастроения» Снова и снова читаем, что «он сделал их почитаемыми и достойными зависти во всех глазах», «прибавил им своими приказами и законами еще больше уважения», «открыл с императорским благородством, все сокровищницы и раздавал свои дары щедро жертвующей, великодушной рукой». Немало епископов уже могли подражать в своих служебных резиденциях примеру и церемониалу императорского двора. Они притязают на особые титулы, на фимиам, их приветствуют коленопреклоненно, сидящие на троне, который есть слепок божественного трона.

Другим они проповедуют смирение.

Но Константин «сверх того подарил еще много знаков расположения», благодаря чему влияние и экономическая мощь священников быстро росла. Он раздавал им зерно, отменил законы, которые ущемляли холостых и бездетных. Он приравнял епископов в ранге высшим чиновникам, но они не должны были приветствовать императора коленопреклоненно, как другие. Наконец, он освободил их от принесения присяги и дачи свидетельских показаний. Он разрешил также использование государственной почты, которую они уже при его сыне Констанции II так эксплуатировали, что она во многих провинциях почти погибла. (К государственной почте принадлежали «cursus clabularis», воловьи упряжки, которые были в распоряжении епископов, и «cursus velox», более быстрая служба уведомления). Уже в 313 г Константин освободил клир от всех персональных munera, служебных обязанностей перед городом и государством, а в более позднем законе — от обложений за промысел. Обоснование «Нет сомнений, что прибыль, которую они получают от своего ремесла, пойдет в пользу бедных». Скоро епископы имели столь большие привилегии, не в последнюю очередь благодаря освобождению от налогов, что император уже в 320 г запретил прием в священники богатых, так как они таким образом пытались избежать налогового бремени. В 321 г церковь получила повсеместно также право получения наследства. Языческие храмы имели возможность наследования лишь по случаю и подчинялись особому праву. Церкви же оно теперь приносило так много, что государство едва ли два поколения спустя издало закон «против эксплуатации благочестивой доверчивости, особенно женщин, клиром» (Каспар). Тем не менее, уже в следующем столетии ее состояние выросло в огромной мере, так как все больше христиан ради «спасения» своей души оставляли церкви легат или все имущество, обычай, принявший в средние века эпидемический характер церковь владела третью Европы.

Естественно, это было в принципе не ново. Языческие священники тоже (конечно, из соображений выгоды) прятались за государство, боролись с ним, сотрудничали с ним, добивались свободы от налогов, освобождения от служебных обязанностей, — и все это обосновывали своей необходимостью для государства, для властителей. Когда Диодор Сикул посетил в 59 г до РХ Египет, священники, которых он нашел более интеллигентными, чем другие люди, владели третью страны и не платили «никаких налогов любого рода» Спустя столетие префект Египта разрешил (однако, видимо, редкое исключение) освобождение священников бога крокодилов из Арсиноя от работы в сельском хозяйстве. И вновь почти столетие после этого, когда римское административное учреждение посетили «многие священники и многие наследственные пророки» с просьбой об освобождении от работы в сельском хозяйстве, эти посетители ссылались на «священные законы» и уже принятые префектом Египта решения. Некоторые священники обосновывали свои петиции временем, в котором они нуждаются для воспитания своих сыновей священниками — необходимо «для полноводности святейшего Нила и для продолжения вечного господства государя и императора».

К всеобщим привилегиям клира добавлялись еще и частные пожелания, которые выдвигались дополнительно. Так, католический епископ из Оксиргинха хлопотал перед государственным чиновником этого города об освобождении от управления поместьем и опеки над многими детьми (Тот же самый чиновник получил письменное прошение от местного «священника храма Зевса, Геры и приверженным им великим богам, слуги божественных статуй и их победоносного распространения»).

Даже простым христианам Константин предоставил льготы. Так, он одарил после массового обращения городским правом граждан Майумы, гавани Газы в Палестине, что сделало их до времени императора Юлиана независимыми от Газы. Понятно, если в 325 г фригийский город домогался особых налоговых привилегий только потому, что все его жители, до последнего мужчины, были христианами.

На прелатов же Константин полагался настолько, что уступил им даже государственную власть. Теперь не только свидетельское показание епископа было гораздо ценнее показания «уважаемого» (honoratiores) и было неоспоримо, но и епископский суд стал компетентным также во всех гражданских делах названный «audentia episcopalis».[109] Каждый отныне при решении правовых споров мог идти в епископский суд, чей приговор, так определил Константин, считался «священным и достойным уважения». В любом случае епископ мог вынести приговор вопреки выраженной воле стороны в процессе, при этом в придачу не существовало никакой аппеляции, напротив, государство выполняло епископские решения своими средствами принуждения, — не между прочим вопреки учению Иисуса, который отвергал всякие процессы и клятвы, он объясняет «Человек, кто поставил меня над вами судьей и посредником при наследовании?» Кроме судебных прав Константин позволил епископам (вероятно, по просьбе епископа Гозия из Кордобы, который как важнейший христианский советник находился при дворе в течение 312–326 гг) отпускать рабов на свободу, так называемое manumissio in ecclesia.[110] Священники могли им, пребывающим на смертном ложе, даровать свободу «Так рано церковь выросла в государство в государстве» (Корнеманн).

Благодеяния императора христианскому клиру были столь значительны, что многие городские советники проникли в их ряды, и в 326 г Константин запретил «попытки защиты именем и должностью духовенства», а три года спустя снова вынужден был приказать «Число духовенства не должно бездумно и безмерно увеличиваться, напротив, если духовное лицо умрет, должно избираться новое, которое не находится ни в каких родственных отношениях с семьями декурионов (семьями городских советников)».

А неограниченное право принимать распоряжения последней воли, завещания принесли, как упоминалось, церкви так много, что оно у нее было вновь отобрано в 370 г, в то время как, жалуется Иероним (394 г) «жрецы, актеры, возницы и проститутки могли получать унаследованное».

КОНСТАНТИН КАК СПАСИТЕЛЬ, ОСВОБОДИТЕЛЬ И ПРЕДСТАВИТЕЛЬ БОГА.

Никто и уж никакой законченный homo politicus вроде Константина не дает даром всю эту власть и великолепие, все эти почести, звания, деньги, права. Не дает он их (как одураченный народ свои радости и горести) ради «Божьей награды». При этом едва ли очень важно, насколько император, который больше, чем все его предшественники, выделял культ Солнца, осознал себя наконец христианином среди современных историков активно спорят вокруг проблемы, был ли он в эпоху, когда, по мнению исследования, отсутствовал тип вольнодумца, верующим и насколько. Когда он правил Галлией, где христианство численно не играло никакой роли, не играло оно этой роли и для него. Это изменилось, когда он завоевал Италию и Северную Африку, где христиан жило существенно больше. И положение изменилось еще раз с завоеванием там и сям уже почти христианского Востока. Решающим является то, что Константин, человек «рубежа», «революционер», считался и считается христианином, даже великолепным примером христианского владыки. Решающими являются прежде всего последствия этой политики, проводившейся под именем христианства и при его всецелой помощи, последствия, которые — через Меровингов, Каролингов, Оттонов, «Священную Римскую империю» — сказываются до сих пор. Так как своими войнами Константин основал христианский Запад. Да, Рудольф Хернеггер едва ли знает другую личность, «сила излучения которой не прерываясь дошла сквозь семнадцать столетий», и справедливо подчеркивает «кон стантиновская» — это стало прямо-таки «сигнатурой семнадцати столетий церковной истории».

Константин, с ранних лет много ездивший, был хорошо информирован, в том числе в религиозно — политических проблемах, особенно о жестких, почти по-военному дисциплинированных, охвативших всю империю кадрами catholica, — сплоченнейшей организации позднеантичного мира. И в этой церкви он, пожалуй, увидел нечто вроде модели своей собственной империи Обращение императора было не только религиозное, вероятно, оно гораздо больше политически мотивировано, не в последнюю очередь «военным вопросом» (Чедвик) — возможно, в первую.

Предшественники Константина христианства боялись, частично боролись с ним. Он запряг его для себя полнотой благодеяний и привилегий и мог сам называть себя «епископом для внешних интересов» (episkopos ton ectos (церкви, — «c'est-a-dire, — подшучивает Грегуар, — le gendarme de 1'Eglise».[111] Фактически он взял церковь на службу и подчинил ее своей воле. «Уже очень скоро он правил епископатом, как своими служащими, и требовал безусловного повиновения государственным предписаниям, даже если они вторгались в чисто внутрицерковные дела» (католик Францен). Церковь хотя и стала могущественной, но потеряла всякую свободу. Государство поставило себя над нею. Тем не менее епископы смотрели снизу вверх на императора благодарно, — на своего покровителя, друга, защитника, и повиновались ему. Он был их господин, он созывал совещания и он решал, сколь ни путанной кажется его собственная христология (как, конечно всякая), даже вопросы веры, формулы которой он и его преемники навязывали. Он и они сделали церковь государственной церковью, в которой слово императора, — если не высшая заповедь, то, однако, определяющая инстанция, и даже не только в делах внешней организации, но и в вопросах учения» (Аланд). И если Константин мог при плохих небесных знаках или ударах молнии даже по закону приказать гадание на внутренностях животных и ознакомиться с его итогами, то собственную семью, однако, он сделал христианской, и сам наконец принял крещение, всегда называл себя Богом избранным спасителем, «оплотом спасения», «слугой Бога». Он объяснял, что все, кем он является и чем располагает, обязано «великому Богу», он велел чествовать себя как «представителя Бога» (vicarius Christi) и похоронить как «тринадцатого апостола».

Хотя Константина, как еще Диоклетиана с соправителями, не нужно было больше называть Divus[112] (и прежние великие римские государи именовались так, — в отличие от dei Олимпа), но следовало придвигать поближе к Богу, аттестовать его как «подобного Богу», прославлять в превосходной степени почитания. Его персона осталась sacer и sanctus,[113] язычники как и христиане должны были почитать его как sacra maiestas,[114] должны были приветствовать коленопреклоненно, за исключением, правда, епископов. Что бы ни соприкасалось с ним, считалось обретшим святость (Такие понятия, как sanctus или sanctita,[115] в язычестве давно привычные, были с имперских времен также частью императорского титула.).

Центр новой столицы Константина, названной его именем, образовывал он сам и его дворец, крайне пышный, построенный в традициях восточного великолепия, — на территории вчетверо большей, чем старая Византия — («lubento Deo») (по приказу Бога) и сооруженный с помощью 40 000 готских рабочих. В результате, впрочем, Рим, подражанием которому был «новый Рим», окончательно оттеснен на второе место, греческий Восток стал все отчетливее ведущим, а противоречия между восточной и западной церковью — резче При этом Константин превзошел давно обожествленную императорскую власть тем, что свой дворец, образец прежней базилики, «дома царя», он не называл больше ночлегом (castra), но — храмом (domus divina)[116] отражение небесного тронного зала. Равно как он же, задолго до папства, выступал как представитель Бога и называл себя не только «соепископом», a nostrum numen, «нашим божеством». И прилагательное «sacratissimus»[117] указывало на Константина, также как на христианских императоров следующих столетий, даже на епископов. В соответствии с этим «sacrum cubiculum»,[118] частное жилье владыки, как все, что относилось к его персоне, приобрело в христианское время «возвышенное значение» (Острогорски). Тронный зал в форме базилики тоже был сооружен как святилище и был создан церемониал, почти приблизившийся к божественному почитанию, чей религиозный характер при христианском дворе в Византии со времен Константина скорее даже возрос.

В эпоху, которая знала даже обожествление частных лиц, императоры с давних пор считались (почти) божественными, dominus et deus,[119] и им оказывали божественные почести. Это началось задолго до Нерона, который носил титулы цезаря, Divus, Soter — император, Бог, Спаситель, или до Августа — мессии, спасителя, сына Бога, или до Цезаря и Октавиана, спасителей мира — культ владыки, который глубоко воздействовал на Новый Завет и разработку христианской Библии, обожествление Иисуса. Хотя церковь запретила принесение жертв Господу, но вообще переняла весь императорский культ, включая обожание с паданием на колени, а также украшение венками изображений императора (laureata), навстречу которым народ, как и в языческие времена, спешил со свечками и благовониями.

Конечно, теперь это благоговение относилось больше не к императору, а к Богу, которому они, почитая императора, это благоговение выражали, теологический трюк, который, «правда, вербально сильно подчеркивал момент подобострастия, обычно даже апологетически преувеличивал, но практически все оставлял по-старому, в Византии — до XV столетия. Таким образом, христианские монархи тоже продолжают эллинский дворцовый церемониал и культ императора Их тоже почитали как божества, к ним обращались как к божеству, и сами себя они называли так, что даже если император, начиная с Константина, теоретически как раз больше не Бог, то его представитель Бог действует с помощью них и говорит их устами, инспирирует их Император, и это решающее, действует как раз по поручению Бога, поэтому не подлежит никакой критике, не обязан никому давать отчет Его воля — закон, государство — «настоящее государство принуждения» (Грант), творение восточной автократии, доминат, абсолютная императорская власть Сенаторы лишены власти, исключены из правительства, законодательства, старые провинциальные парламенты почти исчезли. В сущности, нет никаких подданных — уже нет никаких человеческих прав Право всегда имеет лишь император, государство, чью власть уже старая церковь единодушно возвела к Богу. Так в сознании византийских христиан вся империя становится corpus politicum mysticum,[120] Константин тоже после своей смерти возвышается до divus. На монетах чеканки его христианских сыновей он возносится к небу, как и его отец Лампы и свечи горят перед его статуями Молитвы находят там вместо исцеления от болезни. И перед его изображением на ипподроме, с золотой Тихе,[121] каждый правитель должен вместе с народом вставать и преклоняться.

По достижении единовластия Константин жил — со все возрастающей помпезностью в своей новой резиденции, где строительные работы начались непосредственно после победы над Лицинием (324 г). Он позаимствовал элементы персидских и индийских дворцовых церемоний. В золотом панцире и украшенный благородными камнями выступал он перед войском, в унизанном драгоценностями парадном костюме перед сенатом. Только его одежды должны быть из пурпурного шелка, только его скульптурные изображения из египетского мрамора могли быть установлены, только он должен стоять в определенном порфирном круге своего зала приемов. Он выдумал также новые блестящие титулы для своих сановников, короче, придворная жизнь становилась все пышнее.

Одновременно Константин основал в этом полном пышности дворце христианскую общину и собирал ее для изуения Библии и совместных молитв. Потому как и сам оудто бы молился Богу, перед битвой имел обыкновение посещать молитвенную палатку и даже сочинял богослов-(кие речи по фундаментальным вопросам веры.

Современные епископы и «отцы» теперь уверяют в его харизматическом особом положении, сравнивают его с Авраамом и Моисеем, превозносят как «благочестивого», «богоугодного вождя», «Богом назначенного всеобщего епископа» (komos episcopos), «единственного из всех римских императоров, который был другом Бога», «любимца Бога», без возражений именуют его «спасителем», «освободителем», называют его «излучающим свет примером богобоязненной жизни для всех людей», делают его идеальным типом христианского правителя. Это обожествление или же формула Бог — Христос — император (и предпочтение монархии перед другими формами правления) будет влиять на мир вплоть до нового времени. И не «гражданская» история, — церковная история дала Константину титул «Великий», и даже «с полным правом» (католик Эрхард). И еще в XX веке доказывают его «однозначно христианскую позицию в вере», «миссионерскую ревностность» (католик Баус), «постепенно углубляющееся прорастание в христианство и растущую радость по отношению к религии» (католик Бильмейер), славят его как «сияющий образец христианского мира», «princeps christianus»[122] (католик Штокмейер), как «христианина сердцем, не только внешним поведением» (протестант Аланд). Да, на Востоке, где его как «равноапостольского», даже как «13-го апостола», причислили вместе с его матерью к святым, его портреты еще и сегодня висят в греческих церквях, где его праздник все еще проходит 21 мая помпезно и экзальтированно.

Однако Константин, названный прямо-таки «наиболее религиозным из всех императоров» (религиониссимус Август), смог «стать идеальной фигурой не только одного императора, но христианского господства вообще» (Леве).

ОТ ЦЕРКВИ ПАЦИФИСТОВ К ЦЕРКВИ ВОЕННЫХ ПОПОВ.

Однако этот государь, похороненный в гробнице апостола и провозглашенный восточной церковью святым — как, конечно, всякий такого пошиба и на Западе, например, Карл, (саксонский - вероятно, не только — мясник), Генрих II «тысячи провозглашенных святыми преступников» (Гельвеций), — однако, этот св. Константин, не проигравший ни одного сражения, «человек войны» (Прете), «совершенное воплощение «солдатчины» (Зеек), вел одну войну за другой, которые характеризовала, по крайней мере частично, «ужасная жестокость» (Корнеманн) не позднее лета или осени 306 г против бруктеров, сначала на римской, потом на их собственной территории. В 310 г снова против бруктеров, чьи деревни он сжег, чьих пленных он велел растерзать живыми. В 313 г против франков, племенные вожди поплатились жизнью. В 314 г против сарматов, которые укрощены уже при Галерий, теперь он становится «великим победителем сарматов» (Sarmaticus Maximus). В 315 г против готов (Gothicus Maximus). В 320 г сын Крисп побивает аллеманов, в 322 г он сам еще раз сарматов. Он захватывает богатую добычу и угоняет бесчисленных пленных на римскую землю как крепостных. В 323 г он побеждает готов, причем каждого, кто им помогал, он приказывает сжечь живьем. Кто уцелел, — снова отправляется в плен. Новый титул «Gothorum Victor Triumphator». Новое начинание ежегодно праздновавшиеся с 4 до 9 февраля «ludi Gothici»[123] (ср. «Франкские игры» — стр. 189). В свое последнее десятилетие Константин часто сражается в дунайских странах, уже пытается выступать по отношению к ним как «миссионер» (Крафт), наносит германцам поражения, которые сказались «вплоть до их религиозной истории» (Деррьес). В 328 г. он подчиняет готов в Банате. В 329 г Константин II уничтожает войско аллеманов почти полностью. В 332 г отец и сын побеждают при Марцианополисе готов еще раз, чьи мертвецы, жертвы также голода и мороза («fame et fngore» аноним Валезиан), насчитывались сотнями тысяч, среди них, вероятно, много также женщин и детей. «Великий победитель готов». Даже в год своей смерти «создатель христианской мировой империи» (Дельгер), особенно подталкиваемый клиром Армении, интенсивно снаряжается против персов, которых он хочет победить в недвусмысленно крестовом походе, с множеством военных епископов, переносной культовой палаткой, литургическим реквизитом.

Принципиально это тоже не было новым, напротив, религия издавна связана с войнами Везде имелись боги войны и сражались по их приказанию, с их одобрения. В Индии священник сопровождал полководца Германское войско часто собиралось в священной роще и несло в сражении культовые символы, германцы имели даже вооруженных священнослужителей в войсковом сопровождении и не находили «ничего удивительного в этом даже в христианское время» (Андерсен Денцлер). Очень уважали религию и войне римляне. Их бог войны Марс имел храмы на Марсовом поле, на Аппиевой дороге, в цирке Фламиния, один как Ультор («Мститель») на Форуме Августа. В марте и октябре, очевидно, к началу и концу кампании, отмечается праздник Марса, военные горны (23 марта и 23 мая) чистятся, лошади тоже освящаются Салии — танцующие священники, исполняли сакральный танец, один из их щитов падал прямо с неба, с Carmen Saliare[124] они взывали к ногам — подобно тому как полководец перед военным походом должен был с криком «Бодрствуй, Марс» потрясать «копьем Марса» Еще большую роль играла религия в войне у иудеев, чей «Завет» как раз христиане и приняли (стр.105 и след.), конечно, вначале не приняв его воинственного рычания.

Ориген, крупнейший теолог раннехристианского времени, вполне убежден, что христианин, понимающий Ветхий Завет буквально, должен «покраснеть» перед лицом столь многих «тоньше и разумнее действующих человеческих законов, хотя бы римских или афинских» Воинственные части Библии Оригену кажутся объяснимыми лишь с точки фения Войны духа Иначе, полагает он, апостолы никогда бы не «передали зти книги евреев ученикам Христа для чтения в церквах» «Мы пришли, послушные призыву Христа преломить копья и перековать мечи на орала. Мы никогда больше не обнажим меч против какого-либо народа и учим больше не воевать.

В конце концов синоптический Иисус выступает как не-боец, как пацифист, он свободен от шовинистических инстинктов, от властных амбиций. Никогда он не разрешает внедрять «Благую Весть»[125] огнем и мечом. Напротив, он отвергает всякое насилие, предлагает отказ от противодействия, героизм терпения, а не самоутверждения. Он даже требовал воздавать за зло добром.

В Новом Завете христиане должны брать лишь «щит веры», «шлем спасения и меч духовный, который есть слово Божие». И в соответствии с новозаветным запретом убийства в христианстве в течение первых трех столетий нигде не разрешалась военная служба! Юстин, Татиан, Афенагор, Тертуллиан Ориген, Киприан, Арнобий, Лактанц, сколь ни различны они человечески и теологически, становились ли они «еретиками», обвинены ли были в «ереси», оставались ли «правоверными», все они не уставали возвещать миру ненасилие. Они все уверяют, подобно Афенагору, что христиане «своих врагов не ненавидят, но даже любят их даже благословляют и молятся за тех, кто домогается их жизни, чтобы они «побитых не били вновь, ограбленных не судили» «Таким образом, мы ни в коем случае не должны оказывать сопротивление», — так комментирует св. Иустин Нагорную проповедь Император не мог быть христианином, христианин никогда не мог быть императором Тертуллиан жестко противопоставляет христианский долг и военную службу, божественную и человеческую присягу, «ратный символ Христа и ратный символ Дьявола, стан света и стан мрака». Он называет военную службу «невыносимой» и объявляет любую униформу «у нас запрещенной, так как она есть знак неразрешенной профессии» «Как можно вести войну, более того, быть в мире воплощением солдата без меча, что Господь отнял?» Именно он «разоружил Петра и тем самым отнял меч у каждого солдата». Климент Александрийский доходит до отклонения военной музыки (подобно — по другим основаниям — Альберту Эйнштейну, согласно которому всякий, охотно шагающий в ногу, получил «свой мозг по недосмотру») Отвергали теологи также любую необходимую оборону и смертную казнь, — Ветхий Завет требовал ее даже за прелюбодеяние, за гомосексуализм, «нецеломудренного» зверя (стр. 67).

Даже охотники по церковному определению римского епископа и св. Ипполита (в третьем веке второй по старшинству, которых мы знаем) должны отказаться от охоты или перейти в другую веру Запрет убийства считался для христиан именно безусловным «Солдату, который исполняет свою службу при наместнике, скажи, чтобы он не совершал никаких казней», — учит Ипполит в своем «Апостольском размышлении» «Кто силой меча или насилием держит город, кто властвует, того отставь или дай ему отпор. Если солдат захочет стать кандидатом на крещение или верующим, то дай ему отпор, потому что он презрел Бога» Итак, последовательно они были против убийства человека, все равно по какой причине и по какому праву на поле битвы, при самозащите, в цирке или решением суда.

Нельзя одновременно подряжаться Богу и человеку, развивает мысль Тертуллиан, «нельзя служить обоим, Богу и императору». Конечно, язвит он по поводу одного христианина на государственной службе допустим, что он сможет когда-нибудь занять высокий пост, не принося жертвы и не способствуя жертвам, не отдавая управления храмами, не подсчитывая храмовых сборов, не устраивая спектакли и не председательствуя на них, допустим, что он не займется никаким торжественным оглашением, не издаст никакого эдикта, не будет клясться богами, «что он как обладатель судебной власти никого не приговорит к смерти или поражению прав (neque indicat de capite alicuius vel pudore), — можно отделаться денежным штрафом, — что он не позволит ни (в последней инстанции) приговорить, ни предварительно (neque damnet neque praedamnet), что он никого не закует в кандалы, никого не запрячет в тюрьму, не подвергнет пыткам, — если это правдоподобно, то нечто такое могло бы случиться» Тертуллиан отказывается от вывода, он с необходимостью следует сам собой.

Афенагор сообщает, что христиане «никогда не решались смотреть на судебную казнь». По их убеждению не было «никакого большого различия наблюдать за казнью или самому ее приводить в исполнение, поэтому мы запрещаем зрелище таких сцен. Итак, можем ли мы, кто даже не смотрит, чтобы вас не запятнало убийство или преступление, кого-нибудь убить?».

Это относилось, как сказано, к любому случаю. Тем более, когда убивали массами, проливали кровь множества людей. Поэтому ранняя церковь осуждала «строго войну» (Кадус), считала «любовь и убийство несоединимыми» (Бейнтон). То абсурдное различение послеконстантиновского клира, который после перерождения в государственную и военную церковь, хотя впредь и осуждает убийство в малых масштабах, вдруг славит тысячекратно большее на полях сражения, старая церковь не знала. На улицах подкарауливают разбойники, пишет мученик Киприан, «без сомнения значительнейший африканский епископ III-го столетия, может быть, даже вплоть до Амвросия» (Маршалл), и пираты угрожают на морях, всюду земля пропитана кровью, однако «Если она проливается частно, говорят о преступлении, если официально, — о храбрости Масштаб свирепости — это то, что делает преступление безнаказанным».

Но как раз факт, что масштаб свирепости, делающий преступление безнаказанным — это мораль церкви и поныне. А в первые три столетия н. э. этого не было. Так, члены праобщины в 66–67 гг., незадолго до осады Иерусалима римлянами (стр. 96 и след.), в полном составе переселились в восточноиорданские земли, в городок Пелла (где сегодня стоят руины Ширбет Фахила), так как они, подчеркивает теолог Эрхард, «не хотели браться за меч». Поэтому и во время иудейского восстания Бар Кохбы (стр.99 и след.), как сообщает св. Иустин, «только христиан обрекали на ужасные муки, если они не отрекались от Иисуса Христа и не богохульствовали». Это означает, — если они не отступали от своей веры и не воевали с римлянами. С другой стороны, римляне тоже не медлили убивать христианских солдат-отказников «Я не могу быть солдатом, я не могу совершать злодеяния, я — христианин» (non possum militare, поп possum malefacere — Christianus sum). Так в Африке солдатский сын Максимилиан сопротивляется вступлению в армию «Я оказываю воинскую услугу не миру, а своему Богу» Проконсул повелел казнить его. Таким образом, с некоторых пор (примерно с конца II столетия) христиане уже имелись в армии, — ведь они уже были солдатами, когда стали христианами и остались там, в соответствии с указанием Павла, в своем качестве, но не должны были сражаться. И едва ли случайно, что последние преследования христиан при Диоклетиане начались, как сообщает Евсевий, «с братьев», «которые состояли в войске». И мы знаем также, что они (в 303–311 г.г.) поставили «основную часть мучеников» (Андерсен Денцлер). И наверняка не только потому, что суровые христиане отказывались приносить жертву императору.

Но «Ничто так быстро не ушло в забвенье, — жалуется католик Кюнер, — как первые три столетия» Правда, еще в начале IV столетия собор в Эльвире отказывает всякому верующему, который лишь согласно доносу (справедливому или нет) содействовал казни или изгнанию, в причастии на всю жизнь, даже в час смерти. Но затем в 313 г, Константин и Лициний издали свой эдикт о терпимости, христианство из неразрешенной религии стала разрешенной (чтобы вскоре все другие разрешенные сделать неразрешенными). И в ночь совершилась чудесная метаморфоза этих пацифистов в военно-полевых попов. Если до этого они делали все, чтобы воспрепятствовать военной службе своих единоверцев, некоторые становились поэтому даже мучениками, и вдруг мертвые им оказались необходимы Едва только признанный государством, синод в Арелате (Арль) вынес решение, «в согласии со Святым Духом и его ангелами», об отлучении от церкви дезертировавших христиан. Кто отбросил оружие, был исключен Перед этим исключали тех, кто его не отбрасывал. Если раньше «militia Christi»[126] было — конечно, уж подозрительно часто эксплуатировавшимся — образом, теперь его имели в действительности (Уже Павел кажется влюбленным в военную терминологию он говорит об «оружии Бога», «броне справедливости», «щите веры», «шлеме святости», «огненных стрелах зла» Кем бы стал муж, подобный ему, во времена Августина⁾ Имена солдатских мучеников теперь быстро улетучились из церковных календарей солдатские боги, сам Христос, Мария, различные святые пришли сюда и в точности переняли функции языческих воинских идолов Воинская присяга значила sacramentum.[127].

Интересно также, что среди позднеантичных военачальников и полководцев восточной империи от середины IV до середины V веков, называемых Рабаном фон Хелингом (насколько уверенно еще можно распознать их религиозную принадлежность) уже двадцать — (ортодоксальные) христиане, пять — ариане и лишь еще семь язычников Кроме того, фон Хелинг предполагает среди ведущих военных этого времени пять (ортодоксальных) христиан, одного ариана и двух язычников У неменьшего числа высших офицеров их религию установить не представляется возможным. Среди военных сановников западной половины империи фон Хелинг с уверенностью называет тринадцать (ортодоксальных) христиан, трех ариан и восемь язычников. В дальнейшем он предполагает среди военного командования Запада еще пять (ортодоксальных) христиан Возможные ариане или язычники здесь отсутствуют. Но опять не устанавливает у ряда ведущих генералов их вероисповедания. И все-таки уже тогда гораздо большее число руководящих военных, чья вера известна, — христиане.

Столетие спустя после синода в Арле — через 102 года — христианский императорский указ исключает из армии всех нехристиан массовое убийство теперь окончательно дело верующих в Христа.

И спустя полторы тысячи лет божественные ученые не просто довольствуются этим, — они находят это прекрасным.

Ганс фон Кампенхаузен, один из тысяч, в своем исследовании «Военная служба христиан в церкви древних времен» иронизирует над «наивной непосредственностью», с которой те прокламировали и практиковали пацифизм, «исключительное право» Баронский теолог объясняет это «маленькими, более или менее мелкобуржуазными инфильтрациями в мирные внутренние области», более того в основе — отсутствующим раннехристианским чувством ответственности, поверхностностью «Христиане стоят еще вне политической ответственности, и государственно-политическая рефлексия Античности их еще в глубине не задела. Но так не могло оставаться» «Развитие продолжается, и с ростом церкви ее ответственность за внутренние духовные сферы должна возрастать».

С «глубиной» и «ответственностью» фон Кампенхаузен описывает, что церковь теперь воет с волками, что она с этого момента, прямо или косвенно, становится на тысячелетия соучастницей миллионнократного убийства. Но человеку не нужно быть теологом, чтобы без прикрас признать это. Напротив, он, как большинство ему подобных, двоедушничает он-де не хотел бы сказать, что «церковь со времен мнимого «отпадения» к Константину просто отказалась от первоначальных христианских исключительных взглядов». Нет, «церковь ради этого не просто капитулировала перед миром и мирским военным правом», она, утверждает он, «не просто же возвела военную службу в абсолютный закон». Ибо «исключения возможны», ведь «перед воротами церкви и монастырей провозглашено принципиальное «стой» войне и кровавой юстиции», — это означает, что — как важно — по меньшей мере шкура клира спасена («кровав» лишь мирянин), и некую видимость пацифизма! «Монахам, клирикам и «духовным лицам» всех категорий не нужно воевать». И вообще «Христиане поэтому никогда не включались в политические и военные фронты так, будто война подтверждала истину в последней инстанции, не терпящую отступления. Таким образом, военная служба и отказ от нее для христиан некоторым образом взаимосвязаны Правильно понятое «исключение» в этом случае — необходимое истолкование и подтверждает правильно понятое «правило».

Фон Кампенгаузен тоже правило среди теологов Типичен для этого, в своих последствиях едва ли переоценимом повороте, для этого радикального (софизмы а 1а Кампенгаузен мы можем забыть) отказа от вековой, строго пацифистской религиозности в пользу тысячелетней милитаристской, типичен для сегодня замалчиваемый как «грехопадение» бесподобный aggiormamento,[128] - отец Лактанц. Ибо он вкушает «первым в качестве любимца императора выгоды возникшего союза государства и церкви» (фон Кампенгаузен), — и он же первым теряет свое лицо.

В своем «Divinae Institutiones»,[129] большой христианской апологии доконстантиновского времени, написанной незадолго до 313 г, Лактанц страстно выступает за гуманность, терпимость, братскую любовь. Конечно, он не знает ничего более важного на Земле, чем религия. Но ее должно защищать «умирая, но не убивая, терпением — не жестокостью, верой — не преступлением. Если вы хотите защищать религию пролитием крови и мучениями, тогда вы ее не защищаете, а мараете и обесчещиваете» Лактанц последовательно борется в своем трактате против национализма и войны «Ибо как может быть справедливым, кто причиняет вред, кто ненавидит, кто грабит, кто убивает. Но все это делают те, кто стремится быть полезным своему отечеству». Однако отец церкви не одобряет не только военную службу, но любое человекоубийство, даже если оно «мирским правом может быть разрешено». Он проклинает само доносительство о преступлении, за которое полагается смертная казнь. Но в «Извлечении» (Epitome) этого труда примерно anno 314 автор вычеркивает все пацифистские места и славит смерть за отечество — «особенно замечательное произведение» (фон Кампенгаузен).

Тем самым Лактанц демонстрирует позицию всей церкви вообще Его, когда-то преследуемого и часто испытывавшего крайнюю бедность, Константин вскоре после 313 г. сделал воспитателем своего сына Криспа, а время от времени и собственным советником Стремительная карьера, блеск двора, виллы Мозельской долины, дворцы Трира (со времен Августа город, уже несколько десятилетий императорская резиденция, где пребывали Константин, св. Елена, куда позднее прибыли отцы церкви Афанасий, Амвросий, Иероним), короче, общение с «Высшим» обществом империи, все это заставило седовласого Лактанца быстро забыть, во что он до того верил всю жизнь. Так, задним числом он посвящает свой главный труд государю, не клеймит больше военную и юридическую службу, но — восхваляет их Все христианство для него теперь «кровавая борьба между добром и злом» (Прете), благодаря чему он стоит «уже на пороге нового времени» (фон Кампенгаузен).

Тем самым Лактанц предает собственное вероубеждение и почти трехсотлетнюю пацифистскую традицию. И подобно ему, в основе, вся церковь Жадно следует она соблазнам императора, который ее признал, сделал влиятельной, богатой, но который, однако, не нуждается в пассивном, пацифистском клире, а в том, который благословляет оружие. И он его благословлял и благословлял. Так как, пишет Гейне, «не только римские, но и английские, прусские, короче, все привилегированные священники объединялись с цезарем и компанией для угнетения народов».

Современные теологи, которые категорически не отвергают это банкротство учения Иисуса, говорят о «грехопадении» христианства Успокаивающее слово, умаляющее, напоминающее о старой сказочке о яблоке, райской «любовной интрижке». В действительности речь идет об убийстве, тысячелетнем сражении, которое теперь, тогда совершалось во имя «Благой Вести», религии любви, самого Бога, к тому же еще и провозглашенном справедливым, благим, которое преобразилось, да, стало «священным» — вершинная точка преступления «святая война». Она была, наряду с инквизицией и сожжением ведьм, единственно чем-то новым в христианстве До сих пор не имели понятия о «чудовищном безрассудстве религиозных войн» (Вольтер), об этом «кровавом безумии» (Шопенгауэр).

Новая теология следовала в духе старого вокабулярия. Не только политическая, — милитаристская, теология Ecclesia triumphans,[130] Ecclesia militans,[131] теология императора — всех императоров. По меньшей мере, древнеримских, языческих, восходящая вплоть до Цезаря, а в основе много дальше. Конечно, запах жертвоприношений идолам, «позорное заблуждение», которое «привело к порче столь многие народы», но — Константин был (так это кажется, не может не казаться) почти столь же кровожадным как когда-то Яхве «Я избегаю всякой слишком отвратительной крови, всяких противных и опасных для здоровья запахов». Но кровь и вонь полей сражения так приятно ударяли в нос этому государю, как ГОСПОДУ.

Монарх, который мог однажды выразиться, «что я как человек Бога все давно знаю досконально») — наглая заносчивость, которой не давал увлечь себя ни один языческий владыка — конечно, знал, чего хотел укрепления империи благодаря религиозному единству К тому же самому стремился, правда, уже его предшественник Диоклетиан, но с помощью язычества Константин достиг этого — его «революция» — с помощью христиан. С одной стороны, он — в посланиях епископам, синодам, общинам — без устали присягает единству, согласию, «миру и гармонии». Снова и снова он провозглашает «единый порядок», он называет это своей «целью прежде всего, чтобы у счастливых народов католической церкви оставались защищенными одна единственная вера, чистая любовь и единодушное благочестие», «чтобы общая церковь была одна». С другой стороны, ничто не стоит к деспоту ближе, чем армия, он был насквозь солдатским императором и остался им до конца. Он решительно реорганизовал войска. Он разделил их на пехоту и конницу. Он применил для безопасности границ милицию, ядро которой образовали ветераны, создал мобильную полевую армию, к которой принадлежала и palatini, импера — юрская гвардия, и уже начал также рекрутирование германцев.

Конечно, этот человек знал, чего он хотел боеспособной веры и боеспособной армии. Кто почитает божество самым должным образом, тот и нуждается в государстве больше всего. Он сам ввел в войско христианскую божественную службу «Во-первых, это было моим стремлением — объединить все народы в образе мыслей, касающемся божественного, сплотить на единой позиции, во-вторых, исцелить и восстановить тело всего мира, страдающее, так сказать, от тяжких повреждений. В моих усилиях ради этой цели одно я имел в виду укромности моего сердца, другое стремился осуществить моей военной мощью» Итак, политика силы для изменений более не с помощью языческих богов, но креста «Неся повсюду впереди твою печать, — говорится в одном эдикте императора, — я возглавлял овеянное славой победоносное войско, и если когда-нибудь нужда государства требовала того, я выступал против врагов, следуя тому самому открывшемуся знаку твоей мощи».

Епископы тоже знали, чего они хотели. Только это слишком мало имело общего с заповедями их Господа Иисуса, гораздо больше с приказами их повелителя Константина и не в последнюю очередь с их собственными планами. Трон и алтарь! Клир, по меньшей мере высший, принадлежал теперь великим империи. Он проглатывал деньги, имущество, почести, и все это благодаря христианскому владыке, его битвам и победам Разве можно было не нравиться ему, не быть послушным? Как он повышал ценность епископата, так епископат давал привилегии в церкви его официальным чиновникам Согласились, — предписанием 7-м синода в Арле (314 г)- что они при совершении проступка, обычно чреватого исключением, не попадают ipso facto[132] под отлучение, как обычные верующие. Огром ная часть большой церкви уже в IV веке склонялась к идентификации церкви и государства. И если до того с войсками сражались боги, демоны, бесы, то теперь это «Божья рука», что повелевает «полями сражений», это Бог персонально, кто делает Константина «государем и властителем», победителем, «единственным из всех власть имущих, которые когда-либо жили, неукротимым и неодолимым», это Бог, кто делает «грозным» этого властителя, кто сам «на его стороне сражается». Да, ликует его придворный теолог, первое христианское Величество победило «со всей легкостью» и подчинило больше народов, чем все предыдущие императоры — «столь богоугодным и трижды блаженным стал Константин».

Какое превращение. Поскольку христианство победило благодаря войне, в нем увидели «истинную» религию Вера любви легитимизировалась благодаря воинскому счастью, многотысячекратному убийству. Какое извращение. И ни один епископ, папа, ни один отец церкви не заклеймил это извращение.

Конечно, это все уже было (ср. стр.213 и др) Боги как пособники сражений — этим как раз кишела римская история. Так, Диоскуры, «сыновья Зевса», считавшиеся спасителями в беде, вмешались в бойню на озере Регилл, Нептун помог при взятии Нового Карфагена, Аполлон помог Октавиану против Антония, бог Солнца помог Аврелиану против Зеновии и так далее. И тут вся языческая теология побед акклиматизируется в церкви пацифизма, Дике, избивающая и душащая, владеющая ключами войны богиня мести, атрибут которой меч, два меча, помощницы которой Эринии, — приходит.

Большинство придворных Константина были, естественно, христианами. И все чиновники носили униформу — «напоминание, — согласно Питеру Брауну, — о деятельном военном начале; сами императоры отказались от тоги и приказали изображать себя скульптурно в военных одеждах» Исследование подчеркивает, что всемирно-исторический поворот начался в армии. «У христиан никогда не было сомнений в том, что Константин присоединился к ним через политический и военный успех» (Штрауб) Император делал новую религию все больше военной религией, Риму солдатский призыв он разрешил, вероятно, раньше, чем другим церковным общинам Уже после победы над Максенцием агрессор решился на использование крестного знамени (Labarum) и монограммы Христа Говорят, что перед каждым сражением он молился. Низвержение Лициния он провел не как борьбу за единовластие, а как религиозную войну, даже с полевыми епископами и молитвенной палаткой, из которой он имел обыкновение выскакивать и провозглашать атаку, после чего его мясники, бахвалится верховный пастырь Евсевий, «повергали человека за человеком».

Современные историки все еще комментируют с похвалой эту практику «Это не образ благочестивого лицемера» (Штрауб), а «настоящего солдата, который в святилище своего крестного штандарта обращался за советом к своему Христу» (Вебер).

Придворный епископ ни разу не упустил случая отметить, что Константин «всегда побеждал и всегда мог радоваться памятникам своих побед над врагами», так как он «себя открыто называл и признавал рабом и слугой высшего Господа». И Феодорит — продолжатель евсевиевской церковной истории (от 323 до 428 г), кроме того, автор удивительной фразы «Исторические факты учат, что война приносит нам больше пользы, чем мир», — этот епископ тоже находил Константина, естественно, «достойным всех похвал» и не боялся воспевать его в стиле Павла. «Не человеком и не через человека (Галатам I, I), но от неба его призвание». Как именно сам Константин всюду похвалялся, «что Бог причина моих героических дел».

«Иисус Христос победит», — отныне это христианская формула для побед императора — «Император победит, как победит Христос и как победит крест» (Гернеггер). Но за этим стояло не что иное как старое языческое представление о победной силе властителей. Только побеждал он больше не с помощью языческих священников, а христианских, сражается он больше не при содействии богов, а креста. Как раз вследствие того, «что он во всем делает противоположное тому, что незадолго до этого позволяли себе ужасные тираны, он одержал верх над каждым противником и врагом» (Евсевий) Возникла религия мира, которая никогда не приносит мира.

Но теперь первый христианский император всюду насаждает крест, не только в церквах. Крест стал не только проекцией их самих, начиная со Св. Павла в Риме, со Св. Петра Его можно увидеть в IV веке как знак почета и победы не только на императорских монетах, на скипетре. Нет, крест появился и на полях сражений. Он стал военным знаком. И клир одобрил это, превознес это «С крестом Христа и именем Иисуса идут в сражения, благодаря этому знаку сильные, благодаря этому знамени стойкие», — проповедует не кто иной как Амвросий, согласно которому и «храбрость в войне» заключает в себе много «достопочтенного и пристойного, поскольку она предпочитает смерть рабству и позору» (Современное лучше умереть, чем стать «красным»). И св. Августин тоже учит «Не думай, что тот, кто хочет выполнять военную службу с оружием, не может понравиться Богу». И лишь когда христианское войско сражалось против христианского, крест начали находить при этом по меньшей мере фатальным, — в конце концов Лютер хотел бы, увидев как воин «крестное знамя на поле боя бежать от него, будто меня гнал черт. Но если на поле боя знамя императора Карла или одного из государей, тогда каждый бодро и весело бежит под свое знамя, так как он под ним давал клятву».

Поскольку в христианстве, классической религии лицемерия, считается, что свет — это венец на иконе Для протестантов тоже.

Во времена великого переселения народов епископы организовывали часто уже вооруженную борьбу Арианский клир без обиняков выступил как военное духовенство, включился в армейские формирования Приходские священники одновременно военные духовники Сотня получает священника, соединение в тысячу человек — епископа При Феодорихе епископская церковь в Равенне и вокруг, очевидно, соответствовала тысяче солдат столичного гарнизона Арианские церкви в Риме и Византии сходным образом суть «гарнизонные церкви в солдатских казармах» (фон Шуберт).

Христианское государство карает дезертирство тяжелейшими наказаниями отсечение головы для дезертира, смерть на костре для каждого, кто его скрывает. Даже уже неблагонадежных наказывают отсекновением руки и сжиганием заживо Семнадцать законов против дезертирства издано только в промежутке между 365 и 412 гг. А в 416 г Феодосий II требует, чтобы солдатами были только христиане — Конечно, если это подходит высоким пастырям, то они превращают войну в дьявола и проповедуют дезертирство (тогда и во все времена). Так, при царе Шапуре (310–379 гг.) персидские христиане отказываются от службы в вооруженных силах и открыто хватаются за христианскую римскую партию. Так, в 362 г учитель церкви Афанасий угрожает отлучением всем, кто служит в армии вновь языческого Юлиана и требует от христиан дезертирства.

Остаточные явления библейского пацифизма, конечно, еще долго имели место.

Св. Мартин из Тура, незадолго до смерти Константина ставший христианином, остается как таковой два года в армии, но отказывается от военной службы, когда дело доходит до сражения Впрочем, его биограф Сульпиций Север еще старается скрыть от читателей своей «Vita Martini Turonenssis»,[133] что святой был однажды офицером Собор в Риме исключает в 386 г каждого из клерикального сословия, кто после принятия крещения несет военную службу Хризостом утверждает даже, что в его время были лишь солдаты-добровольцы, никто не принуждал верующих к боям. Победители для него, однако, это сонмище всевозможных пороков, голая сила и разбой, подобны волкам. Нечто похожее думает позднее отец церкви Сильван, чуть раньше св. Василий, со своей стороны считавший разрешенные убийства хуже разбоя. Поэтому солдаты «со своими грязными руками по крайней мере три года» должны оставаться без причастия (Правда, за гомосексуализм, кровнородственный брак, прелюбодеяние Василий угрожал пятнадцатью годами покаяния) Аналогично в течение целого тысячелетия церковные исповедники налагали на убивших (в оборонительном бою тоже) солдат большей часть сорокадневное наказание Еще епископ Фюльбер Шартрский (умер в 1029 г), ученик Герберта Реймского (папа Сильвестр II), определяет «Если кто-то убивает человека в открытой войне, — должен каяться в течение года».

Однако, что это было по сравнению с ригоризмом раннего времени. Практически и без того лишенные значения, эти предписания к тому же часто едва ли воспринимались слишком серьезно Христианское двурушничество и здесь тоже празднует свой триумф. Столь испытанный в уличных боях церковный князь как Афанасий, совершенно не стесняясь распространяется, будто христиане повернулись «незамедлительно вместо борьбы к домашним занятиям, а вместо того, чтобы своими руками владеть оружием, подымают их в молитве». Хотя при других обстоятельствах он и считает святое убийство запрещенным, на войне, однако, «убить противника» было «столь же законно, как достойно похвалы» Учитель церкви Иоанн Хризостом, которому воины однажды показались «волками», который однажды объяснил, что христианский способ вести войну — это овце пойти к волкам и победить, в то время как волки прикидываются овцами, в другой раз называет «достойным удивления», когда тяжело раненный подымается вновь, «чтобы прочно стоять в центре схватки сражающихся рядов». И учитель церкви Амвросий прославляет уже как нечто само собой разумеющееся солдатскую храбрость, которая защи тила Отечество от «варваров» — об Августине здесь по молчим.

Хотя проповедовали, как и сегодня, мир, особенно во время мира, при необходимости (которая тут непрерывно верифицировалась), всегда однако беспрепятственно дрейфовали к войне. Хотя и проповедовали Евангелие, но постоянно злоупотребляли им ради собственного могущества и господства, как повелось уже со времен Константина, к которому мы тем самым возвращаемся.

ХРИСТИАНСКАЯ СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ И УЖЕСТОЧЕНИЕ УГОЛОВНОГО ПРАВА.

Первый христианский император был велик не только как воин, но и, совершенно последовательно, в предписании смертной казни, которой католические теологи в особенности столь же последовательно, настойчиво требуют и сегодня. Да, император, пропагандировавший после своих побед «сладость совместной жизни», в семье которого «христианство распространялось по нарастающей» (Аланд), обширными убийствами родных уже дает начало бесчисленным династическим бойням христиан.

Сын св. Елены, о котором и во второй половине XX столетия католические церковные историки утверждают, что «лишь очень немногие» его преемники «достигли властительного и человеческого величия этого образца» (Баус), «и в своей частной жизни не делал никакой тайны из своих христианских убеждений и вел христианскую семейную жизнь» (Францен), — этот святой велел в 310 г в Массиле (Марселе) повесить своего отчима императора Максимиана (а после этого уничтожить все его статуи и изображения), он повелел удушить своих зятьев Лициния и Вассиана, мужей его сестер Констанции и Анастасии, принца Лициниана, сына Лициния, в 335 г низвели до положения казенного раба, высекли и убили в Карфагене, в 326 г убит, вероятно, отравлен, его собственный сын Крисп (произведенный на свет наложницей Минервиной незадолго перед его свадьбой с Фаустой), заодно «многочисленные друзья» (Евтроп), кстати, — несколько месяцев спустя после Никейского собора, на котором он сообщил христианскому миру никейский символ веры. И наконец, «лишь редко достижимый образец и человеческого величия» велел утопить в ванной свою супругу Фаусту, мать трех сыновей и двух дочерей, еще только что чествуемую на монетах как «spes rei publicae» (надежда государства), а теперь заподозренную и прелюбодеянии с Криспом, едва ли доказанном (собственные любовные похождения Константина были обще известны), после этого все ее владения на бывшей территории Латерани окончательно получил «папа».

«Христианская семейная жизнь» (Францен).

«Короче с какой стороны даже с мерками историка ни подходят к вопросу о религиозных убеждениях Константина, всякий раз подтверждается констатация убежденной христианской позиции императора», констатация, которую Аланд хотя и затрагивает прямо в связи с родней Константина, но, естественно, не с его убийствами родни Византийский историк Зосима, убежденный язычник, чья основанная на хороших источниках история императора, наряду с «Rerum gestarum libri XXXI», наш главный источник по истории IV-го века, полагает, что Константин после ликвидации своего сына и своей супруги был настолько единодушно отвергнут в Риме, что, поэтому захотел воздвигнуть новую резиденцию. И сам Зеек, который заверяет даже о «добросовестности христианина и правителя» в своем обожествленном военном герое, в том же предложении и на том же дыхании отмечает в нем и «холодную жестокость ландскнехта».

Право познало закат уже при христианских императорах IV и V столетий Классический стиль мышления языческого времени сменился позднеримским вульгарным правом, законотворчество опустилось «до примитивного, ненаучного уровня» (Казер). И учитель церкви Иероним мог позднее (едва ли, как бывает часто, без цинизма) написать «aliae sunt leges Caesarum, aliae Christi».[134].

Хотя смертная казнь в республиканское время формально не была устранена, но сильно ограничена При императорах вели себя, скорее, еще великодушнее, — конечно, по отношению лишь к высшим классам, сенаторам; офицерам, по отношению к «маленьким людям» (humiliores, tenuiores) были общеприняты тяжелые наказания.

Эта тенденция продолжилась в христианское время, когда все чаще применялась смертная казнь, а церковью, как и военная служба, ревностно оправдывалась. Вообще христианские императоры, начиная с Константина, ужесточили «наказания для свободных и рабов существенно» (Нельсен). Многое в дословном тексте, конечно, звучало (как и у церкви ее могучая сила) очень благородно, высокопарно помпезно, чтобы произвести впечатление на великодушное человечество. Столь уважаемое до начала христианской эры «Jus strictum»[135] кажется, сменилось «филантропией» императора, чьи «милосердие» и «доброта» стали решающими для «общего блага», например, о Константине (как будто назло таким жестоким властителям, как Юстиниан) сказаны слова «Во всех делах справедливость и уместность должны иметь преимущество перед буквой закона». Но сам очень проконстантиновский и прохристианский Деррьез признается, что, как отмечено, как раз «в это время риторика вторгается в законодательство и с помощью «гуманных» оборотов умеет придать благозвучное выражение даже жестким решениям», что именно при Константине «вторжение народного права начинает мутить древнеримскую ясность, язык дичает, правовые понятия становятся грубее. Но все это не только выражение распада правовой культуры, но и соответствовало заявленным во всеуслышание потребностям времени».

Но это время было христианским, и Константин, «сверх всяких похвал достойный государь» (Феодорит), и в данном случае возглавил его образцово Император первым установил неограниченное самодержавие своей личной воли как «непосредственный правовой источник» (Шварц) и существенно способствовал своими законами «все более нарастающему варварству позднеримского уголовного права» (Штейн), юстиции, о которой Эрнст Корнеманн говорит, что «нет ничего ужаснее».

Так, император, которому было не просто все равно, «исполняет приговор палач или вероломный убийца», но для которого и человеческая жизнь не имела «никакой цены» (Зеек), ужесточил целый ряд уголовных наказаний, например, за фальшивомонетничество Первое христианское Величество — девиз «Справедливость и мир целуются» (Justitia et pax osculatae sunt) — установил за публикацию анонимного пасквиля вместо обычной ссылки смертную казнь. Доносчикам — этому «величайшему злу человеческой жизни» — перед казнью должны вырывать язык Убийц родных, то есть ему подобных, тиран, чье законодательство и сегодня «Справочник церковной истории» характеризует как «возрастающее внимание к достоинству человеческой личности», «христианское внимание к человеческой жизни» (Баус), повелел убивать с помощью давно упраздненных «мешков» (poena cullei) «Мешок, наполненный змеями, был последним жилищем отверженного преступника, черви его последнее сопровождение и бездна его последний путь».

Этот государь, который «начал христианизацию официальной жизни» (Францен) и гуманизацию права «под влиянием христианских представлений» (Баус), ужасно преследовал нравственные прегрешения причем, например, похищение, которое до того было частным правонарушением, стало уголовным преступлением. Так, при похищении невесты должны быть умерщвлены страшным образом не только похититель и (давшая согласие) похищенная, но и сводничавший домашний персонал, — вливанием свинца в рот (кормилицу) или сожжением (раба). В случае прелюбодеяния между рабом и его госпожой последнюю обезглавливали, а первого сжигали. Соответствующее предписание для господина и рабынь, конечно, отсутствует. Нарушение супружеской верности Константин, очевидно, под христианским влиянием, поставил наряду с самыми тяжелыми преступлениями и даже расширил круг женщин, к которым применялся закон об измене. Хотя за нарушение супружеской верности смертная казнь полагалась, очевидно, уже со II-го столетия, но Константином она «осуществлялась ужасным образом» «Его наказания часто были очень велики» (Фогт). Шелли же (который сам называл себя «филантроп, демократ и атеист», славит Байрона «Он мыслил как гигант») писал «Наказания, которые это чудовище Константин, первый христианский император, определил за радости неразрешенной любви, столь несравнимо тяжелы, что ни один современный законодатель не мог бы их установить за самое ужасное преступление» II в то время как Константин, — который, конечно, «ни к каким демонам не взывал, но — к истинному Богу» (Августин), — с одной стороны, запретил гаруспикам[136] частную практику их искусства, но разрешил официальную, в то время как он после удара молнии во дворец anno 320 приказал опросить гадальщиков по внутренностям и было выявлено значение звезд, по закону разрешил целительное и погодное колдовство, чудодейственное лечение, магию в пользу здоровья или для защиты виноградарства от дождя и града, с другой стороны, только применение «любовного питья» влекло ссылку и конфискацию имущества, при смертельном исходе — растерзание дикими зверями или распятие на кресте, (Калоцер, командовавший императорским верблюжьим стадом, после неудачного государственного заговора тоже был подвергнут пыткам и распят на Кипре).

Пытки, которых еще ждали лучшие (христианские) времена, уже играли значительную роль, прежде всего по отношению к рабам, которых государство и церковь использовали на хозяйственных работах в своих огромных имениях, — поэтому и сохраняли рабство, а беглым рабам угрожали суровыми мерами Константин допустил также пытки до суда — «и предусмотренные для этого методы были ужасны» (Грант).

Мы только что видели, что константиновское право мстило за сексуальные отношения между госпожой и рабом обезглавливанием и сожжением Сексуальные отношения между господином и рабыней — уголовно не преследовались. Как в языческие времена, мог и теперь любой супруг использовать своих рабынь по желанию и любви, всякий раз с согласия законодателя — «aliae sunt leges Caesarum, aliae Christi»[137] (Иероним, стр.296). (Но Константин часто, порой в принципиальных вопросах, где ему выгодно, сохранял языческое право, пусть оно и противоречило христианской вере. Например, подкидывание детей, христианством решительно осужденное, показалось ему явно «жизненным»). Даже церковь вела себя порой необычайно робко Еще Харнак утверждал. «Факт, что христианских владык, насколько мне известно, никогда не призывали оставить в покое их рабынь, дает пищу для размышления».

Хотя тем временем обнаружилась пара исключений, например, Лактанц, Августин. Но еще в 1978 г Альфред Штюибер обратил внимание на то, что «христианские проповедники и писатели, несмотря на их многочисленные предостережения о разврате и прелюбодеянии, весьма редко вразумительно называют как раз эти ближайшие опасности в домашней сфере».

Константиновское право, здесь явно следуя христианским представлениям, чрезмерно затрудняло развод, с 326 г уже не терпело, как старое римское право, конкубината (до того юридически не охваченного отношения) наряду с существующим браком. Позднее конкубината коснулись еще более отягощающие постановления. Так, конкубины и их дети не могли получать от мужа или отца ничего — ни в качестве подарка, покупки, ни по завещанию. Позднее мужчины верхнего класса, жившие в конкубинате с неравными по сословию, подвергались позору и теряли гражданские права Константин запретил также узаконивать детей от рабынь, что считалось «непристойной щедростью». И если языческий император Диоклетиан запретил одному отцу продать своих детей как рабов, то Константин это разрешил — в случае тяжкой нужды, с обязательством обратного выкупа. Если раб захотел освободиться и бежал к «barbari», то он лишался ноги или (и) становился рудничным рабочим, а часто, если не в большинстве случаев, подвергался смертной казни Каждого же раба и слугу, который в чем-либо обвинил своего господина (за исключением лишь достаточно многозначительным, случаев прелюбодеяния, измены и уклонении от налогов), Константин приказал — а за ним некоторые столь же строго верующие Величества, как Аркадий или Юстиниан, — «тотчас же казнить без расследования и допуска свидетелей».

Первого христианского императора непрерывно славят как реформатора рабского удела, сообщают, например, что он «в продолжение старой тенденции римского права способствовал во многих законах благосклонному отношению к освобождению и гуманному обращению с рабами» (Фогт). Или, как пишет Мейнхольд еще в 1982 г. «Законы о рабах смягчились…». Как с этим обстоят дела?

Два эдикта Константина касаются «улучшения положения рабов».

Первый указ, — датированный 11 мая 319 г, Рим (место, конечно не соответствует истине, император был тогда в Сирмии, поэтому и год сомнителен) — был, очевидно, направлен римскому городскому префекту Бассу и гласит. «Император Август — Бассу «Если господин наказал своего раба розгами или ремнем (virgis et loris) или для охранения заковал в цепи, он не должен в случае смерти раба испытывать никакого страха, что совершено преступление, при этом установление дней и толкование отклоняются» Константин потребовал от господ лишь употреблять «свое право не безмерно (inmoderate)». Только если смерть раба последовала не вследствие обычного (ненаказуемого) наказания побоями или заключения в цепи, а из — за особо жестокого обращения, тогда господин будет «виновен в смерти». Столь же скучно, сколь и напыщенно перечисляет Константин далее ряд подобных ужасных, им осуждаемых видов убиения, чтобы продемонстрировать прогресс по отношению к варварским язычникам. Но его ограничения и указание на чувство меры не содержали ничего нового, а только лишь подтверждали старое право.

Облегчить положение рабов особенно пытался уже Адриан (117–138 гг). Он повелел ликвидировать ужасные тюрьмы для рабов (ergastula), достаточно решительно препятствовал их пыткам перед судом, не позволял их продажу для гладиаторских боев без судебного разрешения и запретил хозяевам убивать рабов или позволять убийство Римлянку, замучившую свою рабыню по пустячному поводу, Адриан отправил в ссылку на пять лет Вообще этот государь, который первым среди римских императоров носил философскую бороду и освободил культурно ведущий слой (философов, учителей, врачей) от государственной повинности, создал в общем и целом (относительно) гуманное законодательство.

Но Константин не удовлетворился названным первым указом о рабах. Он издал позднее сходное, однако же более жесткое распоряжение «Тот самый Август Максимилиану Макробию Всегда в том случае, когда рабы умирают вследствие побоев господ, последние освобождены от вины (culpa nudi sunt), так как они хотели наихудшее улучшить, способствовали в своих рабах лучшему. Мы не хотим, чтобы в таких делах, когда стремление господина — неприкосновенно осуществлять право своего господства, расследовали, было ли наказание с желанием убить человека или просто так случилось. Ибо господин никогда не может быть обвиненным в убийстве раба тогда, когда он применяет обычные меры домашнего принуждения Итак, если рабы в результате наказания побоями по угрожающей роковой неизбежности (inminente fatali necessitate) уйдут из жизни, господа могут не опасаться расследования (nullam metuant domini quaestionem) Сирмий, 18 апреля 326 г».

Дальше, чем в этом втором декрете (чья датировка тоже сомнительна), христианский император, которого все-таки «все узнали как доброго отца» (епископ Феодорит), едва ли мог пойти навстречу положению рабов. Он теперь запрещает даже определенно выяснять, — намеренно или нет совершено убийство Владельцы рабов могли быть довольны.

Собственно, все, что они делали, происходило к благу рабов и совершалось, так сказать, из педагогических побуждений. И, наконец, если жертвы умирали, речь шла об «угрожающей роковой неизбежности». Таким образом, никаких изменений в дедовском праве не было, комментирует Штюибер. «Несмотря на риторический словесный поток с гуманистически-морализаторской окраской, ужасная жестокость старого обращения с рабами, по размышлению, осталась в силе. В обоих указах говорит нетерпимый, жестокий император, не желающий много знать о тонких юридических различиях Забеспокоившиеся хозяева были успокоены всем императорским авторитетом».

Согласен Элвирский синод судил гуманнее. Если госпожа забивала рабыню до смерти, на нее возлагали, согласно канону 5, - церковное покаяние, — конечно, в том случае лишь, если рабыня умирала в течение трех дней, или, как формулирует синод, «в течение третьего дня их души истекали в страшных мучениях» (intra tertium diem animam cum cruciatu effundat). Если же рабыня околевала лишь на четвертый день, позднее или порой оправлялась, то собравшиеся в свое время в южной Испании епископы совершенно отказываются от епитимьи. Поэтому вряд ли можно говорить, что синоды были мелкотравчатыми — речь шла о «правах» верхних слоев Элвирский же канон 5 в XII-м веке попал через Decretum Gratiani даже в Corpus juris саnоniсi.[138].

БОРЬБА КОНСТАНТИНА ПРОТИВ ЕВРЕЕВ, «ЕРЕТИКОВ», ЯЗЫЧНИКОВ.

Не скажешь, что император обращался с евреями юдофильски, — очевидно, тоже под клерикальным влиянием Трудно представить, чтобы длительные атаки отцов церкви (см. главу 2) его не затронули. И лишь несколько лет назад Элвирский собор установил тягчайшие церковные наказания за контакты с евреями и верующих отлучали даже за благословение их урожая евреями или за совместную трапезу с ними.

Римские императоры к иудаизму последовательно терпимо и Диоклетиан даже не пытался принудить к языческим жертвоприношениям Константин, хотя тоже признал его как «religio licita»,[139] тем не менее затруднял миссию ев реев и «грубо негативно заострял» (Антон) их религиозную позицию Уже первый его антиеврейский закон осени 315 г угрожает сожжением Еще anno 313 он сообщал о широкой терпимости и в своем указе, совместно с Лицинием, объявляет, что «христианам и всем людям предоставлен свободный выбор следовать религии, какую они только хотели» он, совместно с Лицинием, «по здравому и совершенно верному размышлению» решил, что «каждому дается свобода обратить свое сердце к той религии, которую он сам сочтет себе соответствующей.

После Никейского собора Константин в письме всем церквам, разумеется, узрел евреев «запятнанными безбожными преступлениями», «пораженными слепотой духа», «сошедшими с ума», он обзывает их «ненавистным народом» и заверяет в их «урожденном безумии». Для посещения Иерусалима, который они с матерью заполнили церквами, он дал евреям только один день в году. Он совершенно запретил им содержание рабов-христиан, чем положил начало имевшему тяжелые последствия вытеснению их из сельского хозяйства Иудаизация христианина стоила жизни Константин обновил также закон Траяна, изданный за 200 лет до этого, угрожающий смертью на костре за обращение язычника в иудаизм При этом христианский император распространил это наказание на каждую еврейскую общину, которая приняла бы обращенного язычника, равно как на все, препятствовавшие переходу еврея в христианство Старший сын Константина, Константин II, продолжил антиеврейское законодательство своего отца еще более сурово. Да и вообще враждебность Константина к евреям наложила отпечаток на политику его преемников.

Это было бы понятно, если бы при Константине вспыхивали еврейские мятежи Одно такое сообщение дошло, но тоже подвергнуто сомнению. Бунты же небольших масштабов, говорят, душили в самом начале, а участники будто бы наказывались отрезанием ушей.

Сильнее, чем на евреев, правитель уже нападал на «еретиков» Сначала в Африке, где в 311 г (в особенности из-за отпавших в результате преследований и их нового крещения) возник раскол церкви — с вековой борьбой как следствием. И в том же самом году впервые в императорском послании вынырнуло понятие «католических» в противоположность «еретическому».

В письме, которое в августе 314 г. приглашало Хреста, епископа из Сиракуз, на собор в Арле, император жалуется, что в Африке «некоторые дурным и извращенным образом» вызывают раскол внутри «католической религии». Он порицает «поистине отвратительный братский спор» и пишет сицилианскому епископу, «что именно те, кто должен иметь братский и единый образ мыслей, разделяются позорным, просто отвратительным образом». Почему это произошло?

В 311 г в Карфагене после смерти епископа Мензурия архидиакон Цецилиан стал, — видимо, некорректно, — его преемником, Его издавна презирали все фанатичные приверженцы культа мученичества, так как один из освятителей при его рукоположении, епископ Феликс из Автунга, должен был быть traditor[140] поставщиком священных книг в гонении. Поэтому рукоположение считалось недействительным не только в Карфагене, но и во всей Африке Утверждали также, что Цецилиан саботирует доставку продовольствия для заключенных в тюрьму мучеников Абитины 70 тунисских верховных пастырей выразили протест, объявили Цецилиана низложенным и противопоставили ему преподавателя Майорина, не без подкупа, между прочим (Богатая карфагенянка Люцилла, дому которой принадлежал Майорин, оценила дело в 400 фолиев, около 40 000 марок; Цецилиан критиковал ее, так как она всякий раз перед причастием вызывающе целовала кости, которые она считала ногой св. мученика, в то время как они не были признаны таковыми).

Со времени смерти Майорина (315 г) схизма обострилась еще при Донате Великом, энергичном, способном вожаке, поддерживаемом подавляющим большинством африканских христиан, но чей главный сторонник (тоже) должен быть traditores Его именем назвались донатисты, pars Donati,[141] и едва ли пару десятилетий спустя на первом донатистском соборе заседало, это известно, 270 донатистских епископов Различий в учении, пожалуй, не было «У них была та же самая церковная жизнь, те же самые чтения, та же самая вера, те же самые святыни, те же самые таинства», — пишет Оптат из Милева, который с ними боролся одним из первых, так как узрел их «отрезанными серпом зависти от корней матери церкви». Однако донатисты порвали всякую связь с государством, константиновский союз трона и алтаря. Они считали себя истинной «Ecclesia sanctorum»,[142] а римскую церковь «civitas diaboli»,[143] и предъявляли — в преемственности с раннехристианскими верованиями — суровые требования клиру. Они должны быть морально безупречны, то есть свободны от тяжких грехов, а сила святых даров (традиция африканской церкви, которую особенно защищал св. Киприан) зависела от чистоты их дарителей. Не в последнюю очередь донатисты отказывались признавать христианами людей, которые оказывались несостоятельными во времена преследования, отдавали Библию, другие «священные» книги или совершали худшее, подобно, среди многих, диакону Цецилиану — вероятно, а римскому епископу Марцеллину (296–304 гг.) — наверняка, который даже приносил жертвы богам. Оппортунисты считались lapsi и traditores, отпавшими и предателями Католики, которые перешли к донатизму, (снова) крестились, по донатистской вере, — крестились впервые. Донатисты, так рассказывали, вытирали место, где стоял католик.

Все это было не в духе Рима. Согласно его же учению, по слишком уж понятным причинам, церковь — объективно действующий, дарующий милость и исцеляющий институт, стало быть всегда священный, подобно тому как ее члены всегда (субъективно) порочны изысканный плод так называемого таинства посвящения в сан с его «character indelebilis»,[144] навсегда закрепленной в личности священника способностью, чего совершенно не знала старая Catholica, что противоречит ее учению.

По отношению к донатистам, конечно, был необходим новый взгляд «Если слуга добр в евангельском слове, — возражает Августин, — то он становится сотоварищем Евангелия, но если он зол, то в силу этого он не перестает быть экономом Евангелия» Донатисты обращались с жалобами к императору, однако потерпели поражение — «в присутствии Святого Духа и его ангелов» — в Риме в 313 г, в Арле, который Константин возвысил до столицы Галлии, в 314 г, здесь же синод отверг и христианский антимилитаризм (стр.221). И едва только Константин в первый раз весьма успешно сходил войной на Лициния, как он, по желанию епископа Цецилиана, подверг донатистов многолетним нападкам, не согласный терпеть «даже малейшего следа раскола или разногласий в каком-либо месте», более того, угрожая в начале 316 г. в послании к Цельсу, викарию Африки «я устраню заблуждения и воспрепятствую глупостям и это приведет к тому, что все люди будут исповедовать истинную религию, согласную непорочность и достойное почитание всемогущего Бога». Он отнял у донатистов церкви, имущество, сослал в ссылку их руководителей и ввел солдат под duces[145] Леонтия и Урсация, которые убивали мужчин и женщин. И если чуть раньше учиняли резню язычников, то теперь дошло до первого, проводимого во имя церкви преследования христиан, к истреблению христиан христианами и к кровавой крестьянской войне тоже, — ведь с донатистами соединились сильно эксплуатировавшиеся сельские рабы северной Африки Были разрушены различные базилики, а все, кто выступил против войск, убиты, среди них — два донатистских епископа Отныне донатисты вели свой мартирологический календарь, и мученические смерти тем более подстегивали раскол. Но так как предстояла новая война с Лицинием, император отпустил в 321 г сосланных священников, вернул их церкви, признал свой провал и призвал католиков оставить месть на усмотрение Бога.

Константин и — еще больше — его наследники, конечно же, слишком часто выполняли репрессивные требования большой церкви, так как единое государство им было более необходимо, чем расколотое. Однако они, как раз поэтому, и посредничали, едва ли к радости церковных вождей, между соперничающими группами, даже между задиристыми христианами непосредственно Многие государи прилагали усилия к тому, чтобы держать фанатиков в узде, сглаживать различия верований, добиваться компромисса среди влиятельнейших и потому для них важнейших сект. Но, пишет Иоганн Галлер «Куда ни глянь, — разлад, спор и смута».

Так как их объединительные усилия не имели никакого успеха, они вновь прибегали к принуждению и силе. Таким образом, Константин издал в 323 и 330 гг эдикты в пользу католического клира, подчеркнуто обойдя «еретиков» и «схизматиков». И даже в последние годы своей жизни — в 336–337 гг. — он начал тяжкое преследование донатистов руками префекта Григория, обрушился на донатистского епископа Доната как на «постыдное пятно сената и позор префекта» в одном из посланий, которое было торжественно объявлено «героическим поступком» и распространено в копиях.

Боролся Константин и с маркионистской церковью, которая была старше и первоначально, вероятно, больше, чем католическая. Он запретил их богослужение даже в частных домах, велел конфисковать их изображения, их земельные участки, разрушить их церкви. А будущие государи, подстрекаемые епископами, с еще большей жестокостью преследовали христианство, на которое католицизм клеветал всеми средствами уже во III-м и III-м столетиях, в том числе и с помощью ряда фальсификаций.

В 326 г, вскоре после никейского собора (стр.396 и след.), Константин обратился с решительным декретом о «еретиках» (если он настоящий, а не фальшивка Евсевия, сообщившего о нем), фундаментом для аналогичных христианских императорских указов, — против «всех еретиков вообще». Они исполнены «лжи», «глупости», они — «эпидемия», «враги правды, противники жизни», «совратители в погибель» Диктатор запрещает их богослужение, присуждает их «так называемые молельные дома» католикам и конфискует остальное «еретическое» имущество «Кто хочет предаваться религиозным занятиям, сможет это делать по крайней мере так же хорошо в католических церквах» Восторженно сообщает епископ Евсевий об очищении «убежищ инаковерующих» и об изгнании «диких зверей» — «Так светит единственно католическая церковь».

Образу действий Константина против «еретиков» скоро последуют многие. Но он, по крайней мере, еще щадил их жизни Речь для него шла меньше всего о религии, а о единстве церкви на фундаменте никейства, а вместе с этим и о единстве империи Религию он знал, пожалуй, в форме политической религиозности Религиозные проблемы были с начала и всегда связаны с политическими и социальными проблемами, и властитель стремился к единству церкви для усиления государства, он ненавидел «пожар раздора» «Я знал, что если бы я в соответствии со своими желаниями смог бы добиться единства среди всех слуг Бога, то и интерес государства мог бы вкусить от тех плодов», — пишет император Арию и епископу Александру.

По отношению к язычникам правитель, который жаждал государственного единства, как ничего другого, сохранял поначалу очевидную сдержанность. В конце концов, они образовывали все еще существенное большинство, особенно на Западе. И армия была в значительной мере языческой. Таким образом, будущий святой восточной церкви на протяжении жизни занимал пост Pontifex maximus да, «Верховный понтифик», который демонстрировал старую связь государства с языческой религией, всегда стоял в официальных посланиях императора во главе его должностей. Но св. Константин не только возглавлял в течение жизни языческую священническую коллегию, но и сохранил обычай возводить в его честь (как, например, в умбрийском городке Гиспелле) храмы, избегая при этом «суеверных ритуалов».

В 330 г, правда, последовало осуждение неоплатонизма.

Философа Сопатра, — после смерти Ямвлиха главы неоплатонической школы, — монарх даже велел казнить. Он пал жертвой дворцовой интриги, которую, чтобы убрать Сопатра с дороги, организовал praefectus praetorio[146] Востока Авлавий, давший показания подчеркнуто как христианин Христианин Авлавий время от времени бывал влиятельным советником Константина и отвечал также за воспитание его сына Констанция, — позднее, будучи императором, уже в 338 г. Констанций приказал ликвидировать своего наставника. Но уже во времена Константина христиане при дворе и в других центрах государства могли, вероятно, легче получать повышение, чем язычники. А когда христианство распространилось шире, языческое влияние постепенно исчезло, государь в последние годы своего правления предпринял (естественно, к восторгу христиан) меры и против язычников.

В миланском эдикте 313 г, он, правда, еще находил уместным «спокойствие нашего времени», «чтобы каждый обладал свободой по своей воле выбирать и почитать божество Об этом мы распорядились, дабы не было произведено впечатление, что какой-нибудь культ или какая-нибудь религия испытала от нас пренебрежение». Но потом на протяжении двух десятилетий христианская иерархия инфицировала Константина, и в итоге язычники тоже — вспоминаются его ругательства в адрес евреев (стр.235), «еретиков» (стр. 238) — теперь для него суть «заблудившиеся», «подлые люди», их религия — «бунт», «дурное святотатство», «пагубное заблуждение», «власть тьмы», «дерзкое безумие», из-за которого «погибли народы, даже целые нации» Ergo, он считает своим, Богом данным предназначением уничтожить «достойное отвращения идолослужение».

Историография, правда, часто подчеркивает «Политика этого императора лишь очень редко переходит черту паритетного обращения с язычеством и христианством» (фон Вальтер) или совсем уж рассматривает эту политику, подобно теологу Мейнгольду в 1982 г, «под знаком терпимости, не предпринимавшей лишения прав существующих религий».

В действительности же провозглашенные Константином в 311 и 313 гг. сосуществование и принципиальная свобода религий постепенно уступали тенденции подавления. И чем больших успехов достигал Константин, чем больше возрастали его мощь и свобода маневра, тем бесцеремонней он атаковал и язычников, отчетливее всего в последние годы своего правления. Несомненно уже в 319 г он борется с языческими предсказаниями будущего, не в последнюю очередь с гаруспиками (еще Катон удивлялся, что те друг с другом встречались без смеха) Правда, год спустя Константин обратился к ним сам (стр.232) (Впрочем, аналогичные постановления против магии появлялись уже при Августе, Тиберии и других императорах). Даже непосредственно после победы над Лицинием в своем послании восточным провинциям Константин гарантировал свободу совести и для староверующих «Как того хочет его сердце, того каждый и должен придерживаться», — античное предвосхищение высказывания Фридриха II, что каждый должен «стать счастлив на свой фасон», которому, правда, имеется точное соответствие уже у Иосифа. На деле же Константин поспособствовал — и немало — тому, чтобы все люди возжелали обратиться в «истинную веру» и оставили «храм лжи».

В то время как язычников Запада еще щадили, их преследование на Востоке началось уже после победы над Лицинием Константин запретил возведение новых статуй богов, обращение к оракулам и всякое языческое богослужение. В 326 г он приказал уничтожить все изображения богов, так как они больше не соответствовали времени. Он конфисковал также на Востоке даже храмовое имущество и драгоценные статуи. Во вновь основанном, освященном 11 мая 330 г после семилетней стройки Константинополе, стоимость которой монарх оплатил отчасти из изъятых сокровищ храма, были запрещены языческие жертвоприношения и празднества, а заодно отняты доходы трех храмов — городского храма Солнца, Артемиды — Селены, Афродиты Константин, для императора Юлиана «Отступника» «реформатор и разрушитель стародавних устоев», многими же современными историками превозносимый за умную сдержанность, уже запретил восстановление разрушенных храмов и даже приказывал их закрывать и уничтожать, «он разрушил до основания как раз те из них, которые были у идолопоклонников в наибольшей чести» (Евсевий). И как раз там, где им руководили так называемые нравственные мотивы, он испытывал влияние христианства. Таким образом он предписал закрыть Серапеум[147] в Александрии, храм бога Солнца в Гелиополе, разорить жертвенный алтарь в Мамре (здесь Бог, в сопровождении двух ангелов, однажды явился Аврааму). Император приказал разрушить святилище Эскулапа в Эте, что было сделано столь основательно, что «не осталось никакого следа былого ослепления» (Евсевий) Было предписано и уничтожение храма Афродиты из Голгофы, худшего оскорбления нравственных чувств благочестивых людей, Афродиты из Апаки в Ливане, чей сатурнарий — «опаснейшие тенета для душ», — по мнению императора не достойный «быть освещенным солнцем», сравняли с лицом земли, Афродиты Гелиополийской, где военная команда превратила знаменитую постройку в груду развалин. Однако, согласно католику Эрхарду, Константин воздержался «от всякой агрессивной меры против приверженцев языческого культа». На самом же деле пример Ильи, убившего пророков Ваала уже узаконил «любую силу» (Шультце) Константин велел сжечь памфлет Порфирия. А с 330 г, года приговора неоплатонизму, дошло до разграбления храмов христианами и к уничтожению изображений богов, что элвирским собором было косвенно еще запрещено, христианскими же летописцами встречено почти с ликованием. Св. Феофан позднее сообщает в своей очень известной в Средние века хронографии, что «Константин Благочестивый» взялся «разрушать изображения идолов и храмы, и в различных местах они исчезли совершенно, их доходы были отданы церкви Бога».

Помогали уже и клерикалы Диакона Кирилла, особенно отличавшегося «фанатичной яростью истребления, — «воодушевленного священным рвением», — при Юлиане «Отступнике», конечно, убили, и его труп подвергся поруганию, после чего убийц, которые якобы даже съели его печень, коснулась рука Божия «Они все же не избежали ока, которое все видит… Все именно, кто участвовал в гнусном преступлении, потеряли свои зубы, выпавшие у них одновременно; потом они потеряли свои языки, покрывшиеся язвами и изъеденные ими; наконец, они потеряли зрение и так, через мучительное наказание, узнали силу христианской правды» (Феодорит).

Христианская историография.

Конечно, это не было в императорских интересах — повести фронтальную борьбу против еще сильного язычества, огромного большинства империи, как хотели бы заставить думать христианские авторы, но «маленькие материальные приобретения» (Фелькл), не в последнюю очередь для церкви, но и для императора и его фаворитов тоже, были естественно желанны дорогой кирпич, ворота, бронзовые фигуры, золотые и серебряные сосуды — «роскошные и искусные металлические дары из всех провинций, регистрирует Евсевий, — изображения богов из золота и серебра статуи из бронзы», — кругом уже воровал», конфисковали, тащили, «безоглядно расхищали» (Танненфельд). Не однажды останавливался Константин перед знаменитым треножником Пифии в дельфском храме Аполлона Корнеманн отмечает «хищение никогда не бывавшего характера предметов искусства по всей Элладе». Даже сам св. Иероним жаловался, что Константинополь строился за счет ограбления почти всех других городов. «По одному кивку», — торжествует епископ Евсевий, — целые храмы «повергались в прах» Весь Олимп быстро собрался в «новом Риме», где император хотя и запретил трогать большинство храмов, но велел убрать оттуда статуи. В купальнях, базиликах, общественных местах стояли теперь знаменитые изображения богов, самосская Гера, лемнийская Афина, Афродита Книдская. Конечно, в новом городе на Босфоре (также имевшем семь холмов, вообще приравненном его владыкой к городу на Тибре, получившем 14 районов, сенат et cetera) не было никакого языческого культа, никаких весталок, никаких капитолийских храмов. Напротив, Константин придал ему «однозначно христианский облик», «характер христианского Анти-Рима» (Фогт); все-таки все это демонстрировало только триумф над язычеством. В скульптуре богини Реи, которую несли два льва, положение руки изменили таким образом, что она стала просящей Тихе получила крест на лбу. Дельфский Аполлон, достойный уважения памятник греческого мира («Константин — единственный разрушитель оракула», пишет Ницше), стал Константином «Великим» статуя получила в руки золотую, украшенную крестом державу и подтверждающую новое тождество надпись Мелкого вора (а лишь их причисляют к уголовникам) центуриона Вальмаса, посягнувшего на статую во дворце, Константин приказал обезглавить. Но им самим украденные благородные металлы уже в 333 г пополнили имперские и церковные финансы, именно теперь, спустя много лет вновь открылись монетные дворы «Суммы головокружительной величины перемещались на строительных площадках и просачивались в пустые кассы церкви» (Фелькл).

Умышленную профанацию также начал Константин, если можно верить епископу Евсевию. В соответствии с этим император повелел статуи, «которых заблуждения древних столь долго превозносили, выставить на всех доступных местах, чтобы все, кто их видел, узрели отвратительный облик чтобы они научались образумливаться, так как император из статуй богов сделал для всех, кто хотел их видеть, игрушки, вызывавшие смех и насмешку». И в Риме властитель велел установить статуи из храма на общественных площадях, — некоторые ученые усматривают в этом защитные и охранные меры. В провинциях поисковые команды императора приказали языческим священникам «самим извлечь богов из темных уголков на свет, после этого они лишали богов украшений и позволяли всем видеть, какая мерзость скрывалась внутри размалеванных фигур богов древних людей волокли, опутанных волосяными веревками».

Для христиан пример императора был почти уже приказ; но также и для желающих приспособиться язычников. Так, Евсевий сообщает, что жители Финикийской провинции «предали огню многие изображения идолов и получили за это закон Спасения, и они уничтожили в городе и стране пустое ничто; их храмы и святилища, которые гордо высились, они разрушили без всякого на то приказа, а вместо них от основания построили церкви и сменили на них свои прежние химеры».

Одна химера против других.

В общем и целом, уже первые десятилетия Ecclesia triumphans при первом христианском императоре, пожалуй, подтверждают правоту французского философа Гельвеция (1715–1771). «Католицизм постоянно защищал воровство, грабеж, насилие и убийство». А скорее, эта еще не удостоенная панегирических гирлянд зра напоминает о других словах великого просветителя «Что огорчает церковь в тирании неудачливых королей, так это то, что они участвовали в их власти». Однако, уже св. Поликарп — «старый князь Азии» (Евсевий), патрон ушных болезней, — подчеркивает, что христиане должны учиться «князей и власти, данные Богом, почитать, если они нам не вредят».

В 337 г Константин хотел начать крестовый поход против персидского царя Шапура II, «варвара Востока», — согласно Отто Зееку снова не по своей воле должен же Константин «увидеть здесь веление Бога, который избрал его орудием, чтобы вновь возродить империю Александра, а христианство, как это было возвещено, распространить до последнего края Земли». Конечно, миссии персидского царя, посланной еще в начале 337 г, Константин (Зеек сам отмечает это страницей ниже), отказал в мире «Никогда не побежденных герой» хотел, таким образом, войны, крестового похода, — и, естественно, по этому случаю организовано «необходимое богослужение», как говорит Евсевий, который замечает также, что епископы империи «заверили, что по его желанию они будут сопровождать с огромной радостью и не помышляя от него отделиться, напротив, они будут с ним на войне и непрерывными молитвами к Богу участвовать в битве».

Однако на Востоке император заболел Вначале он искал помощи в теплых водах Константинополя, затем в реликвиях Люциана, арианского патрона — защитника, учителя Ария. Наконец, он воспринял в своей вилле Ахирона близ Никомедии крещение, которое он, однако, как сам его Спаситель, хотел принять в водах Иордана. Тогда не было необычным, более того, — особенным для (распорядившихся по случаю смертной казни или смерти в сражении) великих сих империи (до 400 г.) отодвигать чудо-купание до конца.

«Думали, — полагает Вольтер, — что открыли тайну гнусно жить и добродетельно умереть». После крещения другим учеником Люциана, арианцем Евсевием, Константин умер 22 мая 337 г. Да, первый pnnceps Christianus роковым образом расстался с жизнью как «еретик», что создало «правоверным» историкам некоторые проблемы. Однако сам он, по признанию ярого борца с арианством на Западе, св. Амвросия, «благодаря тому, что он был первым императором, принявшим веру, и что он оставил государям после себя наследие веры», достиг «заслуги высшей ступени» (magni meriti).

Но в то время как христиане от восторга перед Константином почти утратили самообладание, очень мало осталось, и едва ли случайно, от критики его противников — императора Юлиана или историка Зосимы, не менее решительного язычника.

Запланированный Константином крестовый поход против персов относился к империи, с которой христианские государи вскоре воевали непрерывно, наше же внимание между тем обращается к Армении, той стране, что первой в мире сделала христианство государственной религией.

ГЛАВА 6. ПЕРСИЯ, АРМЕНИЯ И ХРИСТИАНСТВО.

«Строительство и основание этой церкви были типично армянским Силой, с войсками, Григор [апостол Армении] проходит через страну, разрушает храмы и обращает в христианство народ. В то время это было новым по отношению к греческому миру». Г. Клинге Армяне покончили во всем персидским войском», не позволили «ни одному из них уйти», не оставили «в живых ни женщин, ни мужчин» «Они увидели кровавую расправу над разбитыми войсками Земля пропиталась зловонием от трупов. Так отомстили за св. Григора». Фауст Византийский «Утешьтесь во Христе, так как те, кто умер, умер прежде всего за Отечество, церковь и дар божественной веры». Патриарх Вартан Армянский

Столетиями соперничали на Ближнем Востоке две могучие державы на Западе Римская империя, на Востоке — империя парфян, правда, находясь — при Августе, его преемниках, при Адриане, императорах династии Антонинов — в мирных, часто откровенно дружеских отношениях. При Северах (в начале III столетия) эти государства полностью согласились, что парфянский царь равен римскому императору.

Однако в 227 г парфянская династия пала и взошла персидская династия (Сасанидов) — намного более опасный противник Рима. Оба государственных блока, — новоперсидский и римский, имели сильные имперские амбиции Оба вели наступательные и оборонительные войны, намного большие войны, чем обыкновенно предполагают, и христианство при этом играло все более важную роль.

Подхваченная благодаря осевшим римским военопленным западными сирийцами и другими новая религия распространилась в III–IV веках по всей Персии Уже в 224 г. там имели резиденции шестнадцать епископов. Однако в то время как римляне преследовали христиан, ни при Аршанидах, ни — поначалу — при Сасанидах христианских погромов не было. Во всяком случае, дело доходило до локально ограниченных преследованний каким-нибудь жрецом, но не правителем Более того, в III веке христиане спасались бегством в Персию.

Либеральная позиция сохранялась и тогда, когда Сасаниды наряду с новым политическим порядком занялись реставрацией древнеиранской религии, культовым обновлением маздакизма, течения зороастризма (которое впоследствии, правда, почти без сопротивления было побеждено исламом). Или когда они, правда, лишь короткое время при Шапуре I и его сыне, поддерживали и Мани. Да, царь приказал казнить одну их своих жен, Эстассу, ставшую христианкой, так же как сослать ее сестру царицу Шираран после перехода в другую веру. Но он повелел также, «чтобы каждый мог придерживаться своей собственной веры в безопасности и усердии." колдуны, иудеи, христиане и другие секты в различных провинциях персидской страны».

Царь Бахрам I, конечно, особенно подстрекаемый мастером магии Картиром, ожесточенно боролся против всех немадзакистскйх вероисповеданий, бросил Мани за преступления против зороастристской религии в тюрьму царского города Бет-Лапат (Гунди-Шапур), где он умер в 276 г. (Его последователь Сисинний столетие спустя был по приказу царя распят на кресте). Бахрам II (277–293 гг.) тоже приказал убить свою жену — христианку Квандиру и с помощью жрецов преследовал христиан и манихейцев, вскоре, однако, только последних Христиане же, примерно с 290 г, когда папа стал первым епископом в столице Ктесифоне, обрели на долгое время спокойствие. Положение не изменилось и после того как наследник Бахрама II Нерсес (293–303 гг) в результате наступления зятя Диоклетиана Галерия (297 г) — важнейшее внешнеполитическое событие тех лет — по мирному договору 298 г потерял пять мессопотамских провинций и к тому же вынужден был признать римский протекторат над Арменией, имевшей в качестве буферного государства между обеими великими империями стратегическое значение.

Армянский царь Трдат (Тиридат) III, дважды изгонявшийся персами, дважды возвращаемый с римской помощью, во время гонений Диоклетиана тоже преследовал христиан в Армении, которые там появились, видимо, очень рано. В длинном послании Диоклетиан напирал на армянского царя, а тот с покорной услужливостью уверял, что выполнит требования, ибо он знает, кому обязан троном. Но затем царь обратился в другую веру и стал, за десятилетие до Константина, «Константином Армении», которая первой в мире страной коллективно приняла христианство.

СВ. ГРИГОР УНИЧТОЖАЕТ АРМЯНСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО И ОСНОВЫВАЕТ НАСЛЕДНЫЙ ПАТРИАРХАТ.

Этот поворот был делом Григора Просветителя, апостола Армении Став христианином в Цезарее, Григор, после отвоевания Трдатом Армении, начал проповедовать новую религию. При этом он приобрел влияние на сестру царя Трдата Хосровидухт, в конце концов и на царя тоже типичный пример — церковники всякий раз, однако, прячутся за женщинами, за сестрами, супругами, метрессами князей, чтобы их самих прибрать к рукам, так «обращены» были целые народы.

Побуждаемый своей сестрой, царь Трдат наконец посылает Григора во главе посольства в Цезарею, где местный епископ Леонтий сделал его епископом и духовным главой Армении. Теперь и Трдат вместе с супругой Аршхен стал христианином и повелел «единым предписанием» (церковный исторический писатель Созомен) всем верноподданным принять ту же веру, что и он первое официальное введение христианства в государстве, причем дата с начала IV столетия до сегодняшнего дня оспаривается, не в последнюю очередь потому, что не была замечена почти всеми церковными историками Римской империи.

Сколь ни странным это может быть, сколь ни спорной остается пока дата, твердо установлено, что возвышение христианства до государственной религии началось в Армении одновременно с мощным преследованием язычников.

Григор, защищаемый и поддерживаемый царем, разрушал со своими монашескими ордами храмы и заменял их христианскими, наделенными большими земельными участками церквами. В Аштишате (прежде Артаксата), выдающемся центре языческой культуры, «удивительный Григор» (Фауст Византийский) уничтожил храмы Вагангна (Геркулеса), Астлик (Венеры), Анаит и построил роскошную христианскую церковь, новую «национальную святыню» Армении. И рядом Григор воздвиг себе дворец. Он стал архиепископом, первым после царя, стал «католикосом», титул, который приняли верховные епископы Персии, Эфиопии, Иберии, Албании, — многозначительное слово, которым (первоначально) обозначали главу высшего финансового ведомства Григор Просветитель, которого армянская церковь почитает как мученика, внесенный папой Григорием XVI и в римский мартиролог (праздник 30 сентября), весьма позаботился, однако, о себе и близких владение, которое досталось католикату, считалось частной, даже семейной собственностью Его (младший) сын Ариштак (325–333 гг.), позднее участник собора в Никее, был им, отцом, посвящен в епископы и стал его непосредственным преемником как католикос. И этот высокий сан, который делал армянского католикоса руководителем двенадцати епископств и духовным главой страны, оставался наследственным в семье Григора до тех пор, пока она не вымерла с католикосом Сагаком (390–438 гг.), а он не перешел в руки ближайших родственников из дома Мамиконянов.

Характерно, что поначалу христианство получило опору лишь среди знати, — очевидно, в совершенно поверхностном виде — при дворе этика новой религии не играла никакой роли. Мотивом для христианизации народа для царя было не что иное как недоверие, враждебность к персам Здесь сходились армянские и римские интересы Римляне должны были постоянно принимать во внимание стратегически важное положение страны и ее постоянна лавирование между великими империями Объединение состоялось, и подобно христианскому Риму христианская Армения тоже вела одну войну за другой.

ПЕРВОЕ ХРИСТИАНСКОЕ ГОСУДАРСТВО МИРА — ВОЙНА ЗА ВОЙНОЙ «ВО ИМЯ ХРИСТА».

Византийский писатель Фауст, написавший в 400-е гг. многословную историю Армении, сообщает в дюжине глав об этой резне, причем сообщает о 29 победах за 34 года. Если бы можно было поверить христианскому автору — можно и не верить, — то персы неоднократно приходили со 180 000, с 400 000 солдат, нередко с 800 000 и 900 000, даже с четырьмя и пятью миллионами. И хотя христиане иногда сражались в соотношении 1 к 10, даже 1 к 100, они раз от разу уничтожающе побивают превосходящие силы персов, причем даже грабят и убивают женщин и детей… «Во всяком случае, — нахваливает в 1978 г Месроб Крикорян, ведущий священослужитель армяно — апостольской церкви, — христианской религии в Армении и всем армянам в мире придавали большое значение, так как она не только тогда придавала армянской культуре новый и прекрасный облик”. Фауст, конечно, подчеркивает каждый раз заново. «Армяне покончили со всем персидским войском», не позволили «ни одному из них уйти», не оставили «в живых ни женщин, ни мужчин», «уничтожили все персидские войска», «устроили всеобщую кровавую расправу».

Новый и прекрасный облик.

Живо вспоминаешь о Ветхом Завете, о побоищах и разбойничьих походах израилитов «Армяне вторглись на территорию Персии». «Они нагрузили себя множеством драгоценностей, оружия, предметов украшения и большими трофеями, покрыли себя безмерной славой и стали безмерно богатыми». Они превращали страну «в пожар и пустыню». Но время от времени они действовали (одни или с языческими персами) и против христианского Рима — не менее успешно, само собой, — они опустошали, сообщает Фауст, в течение «шести лет подряд землю греческой области», «покончили со всеми греками и убивали таким образом, Чтобы никто из них не мог ускользнуть», чтобы «не было меры и числа, насколько они обогатили себя сокровищами».

При этом сражаются, само собой разумеется, всегда вместе с Богом, полагаются на Бога, побеждают с Богом, «великое счастье победы» приходит от Бога, берут штурмом персидский лагерь, «полагаясь на Бога». С царем отправляемся на поле сражения католикос, «великий архиепископ Армении» «Они увидели кровавую расправу над разбитыми войсками Земля пропиталась зловонием от трупов. Так царю Санесану и его армии отомстили за св. Григора ибо из них тоже никто не остался».

Конечно, на службе Богу теряли и собственных героев. И католическая церковь была той, что успокаивала, усмиряла, подстрекала, допустим, «великого архиепископа Вартана», сына опять же «великого архиепископа Григора». После особенно болезненных потерь, прежде всего «из высшей знати», патриарх Вартан утешал всех, царя и его войско, как сказано с образной обстоятельностью, «которые с огромной умиротворяющей печалью, с обильным слезами плачем, непомерными стенаниями сокрушались о потере ушедших сравнительно с оставшимися».

Так как пробил час князей церкви, уже прозвучали те самые слова, которые пронеслись через все столетия: «Утешьтесь во Христе; так как те, кто умер, умер прежде всего за Отечество, церковь и дар Божественной веры, за то, чтобы Отечество не завоевали и не опустошили, церковь не лишили святости, мученники не были презренны, чтобы святые слуги не попали в руки проклятых и безбожных, святая вера не изменилась, дети крещения из-за пленения не попали в различные стаи идолопоклонников… Мы не оплакиваем их, но мы почитаем их по заслугам, мы издаем относительно героев законы для всей страны навечно, чтобы каждый непрестанно хранил о них память как о героях Христа, учреждаем праздник и будем радоваться…».

Католикос Вартан предписал теперь ежегодно отмечать память павших — «орудий Христа», «героев Христа», что могло служить лишь подражанию примеру павших воинов, он также распорядился всех, «кто подобно им, умер за Отечество, поминать у Божьего святого алтаря в день жертвенной смерти, и когда будут оглашены имена святых, тогда огласить и их”. Святые и герои почти на одном уровне, на уровне так называемой почести алтарей. Ибо, сказал он, «как евреи и маккавеец Матафий и его братья, они пали на войне».

А так как пал и сам военачальник, то патриарх и царь приказали сына убитого (еще ребенка), «юного Артавазда, воспитывать, чтобы он оставался в правах своих предков и своего отца, для Господа Христа прежде всею свершил дела храбрости, заботился о вдовах и сиротах и всей своей жизнью продолжил службу храброго генерала и известного военачальника».

Клир и война — уже в первом христианском государстве мира Дела храбрости для «Господа Христа». Конечно, армяне сражались и убивали и без церковного благословения. Но теперь это происходило как раз с ним. Побоища были обоснованы метафизически, оправданы библейски, евангельски. И так боролись дальше, побеждали, терпели поражение, истекали кровью. Они штурмовали, нахваливает Фауст, «как дикие звери, как львы» Год за годом военные походы, десятилетие за десятилетием. Потом они устали, они страстно возжелали мира, надеялись на согласие своего духовного пастыря 30 лет они сражались, как он сам знает, — жаловались они, — 30 лет никакого перемирия, 30 лет войны, с мечом и кинжалом, с копьем и дротиком, в поту «Мы сейчас не можем больше этого выдержать и не можем дальше сражаться, и для нас лучше подчиниться персидскому царю».

Но теперь решительно возразил католикос Нерсес I (364–372/373 гг.), тоже приверженец того, кто учил «Блаженны готовые к миру.». Хотя он ни в коем случае не был расположен к царю, он проповедовал дальнейшую войну за него Гордо свидетельствует Фауст у архиепископа, взошедшего на военной и придворной службе, «внешность воина» и «заслуживающую уважения мужскую силу при упражнении с оружием», разумеется, и (непрестанно) его содействие христианству. «Свет порядка церкви блестяще проявился во всей полноте, отношения католической церкви организованы прекрасно, и умножился ряд священных церемоний и число церковных слуг Умножились ряды церкви в обустроенных и необустроенных местах Возникло также множество монахов. — ни в одной стране, кроме армянской, никогда такого не было».

Тем самым — настоящий сын своей церкви. И когда армяне лишь пожелали наконец мира, он думал не о том, чтобы поддержать их Царь Аршак хотел «только войны» (Фауст). И государь не мог быть низким грешником, — так объяснил патриарх (прославляемый и сегодня «Лексиконом теологии и церкви» как «обновитель религиозной жизни в Армении»). «Вы хотите ввергнуть себя в рабство язычникам, зачеркнуть свою жизнь в Боге, отдать на произвол судьбы своих наследственных господ, которые вам даны Богом, служить чужим господам и обратиться к их безбожной религии. Даже если Аршак и тысячекратно плох, то он, однако, приверженец Бога, даже если он грешник, то он, однако, ваш царь, как вы же сказали в моем присутствии, что пусть даже потребуются столь долгие годы, дабы вы сражались за вас и вашу жизнь, за страну, за ваших женщин и детей и, что больше, чем все, — за вашу церковь и за клятву вашей веры в Господа нашего Иисуса Христа. И Бог всегда даровал вам победу Своего Имени! А теперь вы хотите подчиниться вместо Христа, вашего Творца, безбожной религии колдунов и их слуг Может быть, Господь ваш Бог в гневе вырвет вас от корней, навечно уведет вас в гнетущее рабство язычников и иго рабства никогда с вас не снимет».

Но армяне больше не могли сражаться Фауст сообщает об огромном шуме после военного подстрекательства патриарха, скандале, свалке Все устремились прочь, «каждый к себе домой, так как эти слова мы больше не хотим слушать».

Католикос Нерсес I был из-за симпатий к восточно-римской Цезарее заменен антикатоликосом Чунаком, вновь посажен на престол при армянском царе Папе, но в 373 г. им отравлен во время праздника примирения. Но уже в следующем году солдаты восточно-римского полководца Траяна, конечно, убили во время трапезы царя Папа, так как он добивался отделения армянской церкви от Цезареи и присоединения к Персии.

НАСТУПАТЕЛЬНЫЕ ПЛАНЫ КОНСТАНТИНА И «НАСТАВЛЕНИЕ О ВОЙНЕ» ОТЦА ЦЕРКВИ АФРААТА.

Естественно, персидский христианский мир уже давно охотно присоединился бы к Римской империи Уже на Никейском соборе историк церкви Евсевий, — для которого понятия «империя» и «ойкумена», imperium и orbis terrarum, идентичны, — с особым удовлетворением видит готского и персидского епископов, «как если бы оба народа присоединились к имперской религии» (фон Штауфенберг).

Но еще десятилетие ранее, вероятно, уже в 314 г армянский царь заключил с Константином и Лицинием торжественный, клятвенно скрепленный союз, — пожалуй, не что иное как военный пакт против Персии, который совместная религия могла только укрепить. И миссия армянского епископа при Хосрове II, столь же дружественного к Риму сына и наследника Тиридата, означала расширение римской сферы власти на кавказское царство. И когда в 334 г персы осадили Армению, а сасанидские конные соединения захватили наследника Тиридата, то Константин дослал войска под руководством своего сына Констанция, который после первоначального поражения разбил вторгшиеся силы, при этом их командующий, персидский принц Нарсес, брат Шапура II, погиб.

Насколько далеко шли планы Константина, показывает факт, что он своего племянника Ганнибалиана, сына его брата Далмация, провозгласил в 335 г «царем Армении и живущих вокруг народностей» с задачей охранять не только Армению, трон которой как раз был вакантным, но и восточные пограничные области империи, а по возможности их расширять.

Это выдает наступательные амбиции по отношению к Востоку. И когда Константин, «по собственному почину», как сообщает епископ Феодорит, «принял слуг христианской правды в Персии», когда он узнал, «что они изгнаны язычниками и что их царь, раб заблуждения, подвергает их всевозможным преследованиям», то он послал персам послание, звучавшее весьма угрожающе. Это было не столько письмо, сколько проповедь, патетическое богоисповедание, что у христианских властителей редко предвещало доброе.

Константин откровенно признал в своей эпистоле, «что я посвятил себя этому служению Богу Опираясь в борьбе на силу этого Бога, я, начиная с дальних границ океана, установил порядок на всей Земле с твердой надеждой на спасение, так что все страны, которые изнемогали под гнетом столь ужасных тиранов и, предоставленные каждодневному злу, чахли, — были разбужены к новой жизни благодаря их участию во всеобщем улучшении государственных отношений, так сказать, лечению Я почитаю этого Бога, его знак носит на плечах мое благословенное Богом войско, и куда ни позовет правое дело, оно туда устремляется, и уже великолепной победой я тотчас получаю за это Его благодарность».

После того как Константин объяснил царю, что Бог любит дела добра и милосердия, любит кротких, людей чистого сердца и безупречной души (во главе которых он очевидно видел себя), он не умолчал, что Бог ведет себя со злыми по — другому, что он наказывает неверие, надменных, высокомерных, что он многие народы, целые племена взял и предал преисподней «Я думаю, что не ошибусь, мой Брат» — пишет Константин и лишь наконец сообщает — опять же не без угрожающих гонов — о своей радости, что и «в Персии тоже» христианами «украшены» «повсюду великолепные провинции» «Да живется Тебе как нельзя лучше и им тоже как нельзя лучше. Как Тебе, так и им^{. Так} как тем самым Ты обратишь к Себе кротость, милость и благосклонность Господа мира».

Для церковного историка Евсевия это обращение к персидскому царю доказывает, что Константин, штурман, Богом поставленный учитель всех народов, руководил всеми народами ойкумены «Универсальная «католически» определенная имперская идея» как раз и образует главную тему епископа Евсевия — автора панегирической биографии Константина, «все подготавливает к тому, чтобы в запланированной персидской войне видеть венчающий итог» (Фон Штауфенберг).

В его религиозно-политических манифестах император всегда выглядит призванным освободить человечество от чумы антихристианской тирании, чтобы объединить его в поклонении «истинному Богу», в новой универсальной христианской империи. И как раз в 337 г., когда Константина — после больших военных приготовлений — лишь смерть удержала» от войны с Персией, Афраат, старейший сирийский отец церкви, монах, вероятно, епископ и, как его земляк Ефрем (стр. 145 и след.), наверняка ревностный юдофоб, пишет свои «Наставления войн», опус, «целиком находящийся под впечатлением начинающихся на Западе боевых действий» (Блюм) Отец церкви Афраат, «почтенная личность большой нравственной строгости» (Шюлейн), побуждает христиан в своем военном трактате к войне. Он прославляет «движение, которое должно произойти в это время», «войско, которое собирается для битвы». Он видит «армии, которые надвигаются и побеждают», «армии, изготовившиеся для суда». Он представляет Римскую империю в роли козла, обламывающего рога барану с Востока, она будет наместником грядущего господства Христа, будет непреодолимой, «ибо сильный муж, чье имя Иисус, идет в войско и его оружие несет все войско империи».

Иисус в армии, Иисус как полководец, как убийца — в IV веке так же, как и в XX, в Первой мировой войне, во Второй, во Вьетнаме.

Шапур II (310–379 гг.) поначалу, как и его предшественники Нерсес (293–303 гг.) и Гормизд II (303–309 гг.), терпимый по отношению к христианству, теперь увидел в христианах римских шпионов и, очевидно, искал столкновений. Но вначале он хотел укрепить свою империю изнутри, для чего поступал так же, как Константин. И как последний добивался внутриполитической прочности благодаря христианству, так Шапур — дальнейшим распространением мадзакизма как государственной религии Более того как Константин в целях стабилизации созвал Никейский собор, так и Шапур созвал свою религиозную конференцию, на которой его архимобад[148] Атурпат отмежевал официальный гусударственный культ по отношению к диссидентам и определил. «Теперь, когда мы увидели (истинную) религию на Земле, мы никого не оставим его ложной религии и будем очень ревностными».

Против кого бы ни был в первую очередь направлен этот персидский собор, но царь стоял перед все крепнущим христианским фронтом. Ибо не только извне грозили необозримые опасности самим персидским христианам тоже придавал храбрости триумф их религии в Римской империи.

Именно в столице Селевкии — Ктесифоне еще в конце III века епископ Шабта столь страстно распространялся о «победе нашего Господа», о болтовне царя и бренности земной власти, что после этого вынужден был бежать. Но и честолюбивый епископ Папа Бар Агг. аи, желая превосходства над своим соепископом, содействовал сплоченности главного управления персидскими христианами, таким образом своего рода персидского патриархата. Это означало бы консолидацию, (еще) более сильно ориентированную на Запад церковь, и именно поэтому Папа нашел понимание у западных прелатов, особенно у епископа Эцессы, сегодняшней турецкой Урфы, когда-то важнейшего опорного пункта христианской миссии. Разумеется, Папа, первый в ряду католикосов (позднее — патриархов) Селевкеи Ктесифона, имел и врагов в собственном клире, среди них даже архидиакона Симеона Персидский двор поощрял эту оппозицию и победил в пом отношении, когда персидская церковь, правда, лишь в 423–424 гг., при Дадишо, окончательно объявила себя автокефальной, отменила всякое право апелляции к западным патриархам и «католикос Востока» был ответствен только перед «Христом», — самостоятельность, которую соответствующий глава персидской церкви хранил, вплоть до обосновавшегося сегодня в Сан-Франциско, США, престолохранителя.

Но хотя Шапур пока видел себя теснимым, хотя на границах стоял всегда могущественный Константин, хотя персидская церковь, едва ли несправедливо, подпала под подозрение в поддержке тайных связей с заклятым римским врагом, а в душе — с «евреями и манихейцами, врагами христианского имени» (согласно летописи Арбелы, вдохновленной жрецами, «так что христиане все шпионы римлян»), — несмотря на все это, дело не дошло ни до какого государственного преследования христиан. Конечно, были два локально ограниченных погрома (318 и 327 гг.), которые даже не были точно установлены и оставались лишь в преданиях. Но когда в 337 г Константин вместо того, чтобы совершить поход, умер, персидский царь счел, что пришло время для возвращения однажды потерянных пяти мессопотамских провинций с Нисибией (стр.369), но потерпел фиаско как раз у этого сильно укрепленного города, успешно задавшегося под предводительством своего епископа.

Согласно летописи Арбелы, именно неудачная осада Шапуром привела к беспощадным действиям против церкви «Угрожая царь отступил и поклялся искоренить, в своей стране религию римлян».

Преследования начались в 310 г. Указ обязывал Симона Бар Сабайю, епископа столицы, и «весь народ назареев» к удвоенной подушной подати и двукратных налогов в качестве компенсации за отказ от военной службы. «Вы живете в нашей стране, вы единомышленники императора, нашего врага» Ставилось в вину христианам и пренебрежение к зороастритской государственной религии и персидскому культу царя. В дальнейшем сказались — при помощи западной церкви — тесное объединение их до того самостоятельных общин, также как старая вражда между христианами и иудеями, в чью веру перешла мать Шапура II царица Ифра Хормиц, в то время как, с другой стороны, император Константин проводил антиеврейскую политику Уже первыми жертвами Шапура пали католикос Симон Бар Сабайе (344 г), опять епископов, а также 97 пресвитеров и диаконов. Однако продолжавшаяся десятилетия кампания но искоренению «имела главным образом политические причины, хотя, естественно, на втором плане религиозные мотивы тоже играли важную роль» (Блюм), а «христианский клир нес ответственность полной мерой» (Рубин). Войны с персами продолжались.

После их неудачи под Нисибией сын Константина Констанций вначале вновь посадил в 338 г Аршака, сына ослепленного царя Тирана, на армянский трон, а в следующем году повторно вторгся через Тигр в Персию. Однако 344 г нанес в большой битве при Сингаре тяжелые потери прежде всего римлянам. Но и персидское войско, до V столетия состоявшее фактически из всадников и толпы крепостных крестьян, было существенно ослаблено, а наследник трона убит римской солдатней. В 346 и 350 гг. персы снова пытались завоевать Нисибию, причем во время этой последней и длиннейшей, продолжавшейся свыше трех месяцев осады, Шапур даже пытался отвести к городу протекавшую рядом Мигдонию и направить сквозь частично обрушившиеся стены.

Св. Ефрем, сам родом из Нисибии, восславил сопротивление епископа Якова, своего учителя, также как и других епископов во время повторного вторжения персов целым собранием песен. И Феодорит., начиная с 423 г. против своей воли верховный пастырь Кира, тоже хвалит Якова, «защитника и полководца», «божественного мужа». После того, как поток воды «подобно машине» ударил по городским стенам, они были за ночь укреплены, «а на них самих установлены военная техника, с помощью которой он отбросил нападавших, и он добился этого, не приближаясь к стенам, — тем, что изнутри, в храме Бога, Господа Мира молил о его помощи». Итак, уже в IV столетии епископы могли сражаться при помощи военной техники, быть «полководцами», не марая рук кровью! «Он излучал сияние апостольской благодати».

Позднее сильно укрепленную Нисибию, ключевой пункт, отдал персам не кто иной как император Иовиан, столь ценимый Клиром, учитель церкви Ефрем, страшно разочарованный, отправился в Эдессу и утверждал здесь, что Нисибию оставил языческий император Юлиан. Более того, Иовиан, христианский правитель, обязался по договору больше не поддерживать против персов Аршака II, царя Армении, верного христианского клиента и союзника!

Когда в 371 г. римское войско под водительством императора Валента и персидское под командованием Шапура II вновь двинулись друг на друга, они сошлись мирно и оба отступили. И когда Феодосий I в восьмидесятые годы вновь послал римские войска в Армению, они отказались от вооруженного столкновения и начали раздел страны. Так как и Шапур III (383–388 гг.) и Бахрам IV (388–399 гг.) думали о компромиссе с западным соседом.

Но прямо-таки свежий ветер почуяли персидские христиане, которыми повелевали с некоторых пор 40 епископов, при Ездегерде I (с 399 до 420 г.). Он открыто вступил в противоречие с маздаизмом и зороастрическим духовенством и потому считался, по их традиции, «грешником», а в христианской литературе сирийцев, напротив, «Христианином, Благословенным из царей». Ездегерд чаще всего советовался с епископом Марутой из Майфреката (Мартирополя), реорганизатором персидской церкви, и разрешил также провести два собора Еще в 420 г. делегация, прибывшая к персидскому двору по поручению императора Феодосия II и возглавляемая епископом Акакием из Амида (на верхнем Тигре), настояла на благоприятных для западной церкви постановлениях и таким образом еще раз укрепила единство христианства через границы. Однако, когда персидские христиане, ободренные сочувствием государства, атаковали культ огня, а фанатичный епископ, св. Абдас, даже разрушил храм огня в Сузиане, Ездегерд лишил их в последний год своего правления благосклонности Епископ Абдас, «украшенный многими и разнообразными добродетелями», был «спокойно» призван царем к ответу и после его отказа восстановить Пиреум был казнен (праздник — 5 сентября) Якобы последовал приказ к «разрушению всех церквей» (Феодорит). И когда восточный Рим не выдал некоторых беглых христиан, то к 421 г. дело дошло до войны между обеими империями, а в следующем году к мирному договору, который должен был сохраняться 100 лет, но был нарушен менее чем через двадцать.

Армянская церковь наконец полностью отделилась от восточного Рима и своей «матери-церкви» в Назарее. Уже Григор Просветитель, воспитанный там христиански и рукоположенный, рукополагал своих обоих сыновей сам. Хотя преемники по католикату, до Нерсеса, принимали свое посвящение вновь в Цезарее. Однако, начиная с его сына, патриарха Сахака (390–438 гг.), больше ни один католикос не рукополагался в Цезарее. Армянская церковь развилась, организационно и догматически, в самостоятельную национальную церковь, независимую как от сирийских монофизитов, так и от Рима Еще сегодня она подчеркивает свое равное положение по отношению к папству. Как и римская церковь, она утверждает апостольское происхождение (через апостолов Фадея и Варфоломея), даже, подобно римской церкви, возводит свое основание к самому Иисусу Христу, — здесь, как и там, «благочестивая» ложь.

ГЛАВА 7. ХРИСТИАНСКИЕ СЫНОВЬЯ КОНСТАНТИНА И ИХ ПРЕЕМНИКИ.

«Императоры со времен Константина стали намного более ревностными христианами, чем до того они были язычниками». Франк Тисс «Таким образом, всехристианнейший император — покровитель всех христиан, он воспринимает их интересы, где бы они ни жили. Эту убежденность и обязанность взяли на себя как конституирующую часть государственного разума наследники Константина. И они придерживались этого». К.К. Клейн «Союз между христианством и Impenum Romanum дал гражданам Римской империи в IV-м и V-м столетиях представление о конечных вещах, о смысле и цели их собственного бытия, — таким образом, новую картину мира, которому можно было предсказывать долгую жизнь. Империю можно было рассматривать как христианский институт, и если христианство преследовало цель принести всем людям Божий мир, то империя со своей стороны преследовала цель, которая также приводила к миру». Дэнис Хей

Это звучит многообещающе совершенно новая картина мира, империя — христианский институт во имя мира, и императоры намного более ревностные христиане. В действительности сыновья Константина — Константин II, Констанций II, и Констант в своей тройственности, совместно с отцом, епископом Евсевием даже обозначенные как земное отражение святой тройственности, — все облагорожены «наследием веры», «божественной детскостью», «qualitas ehxistiana». С одной стороны, Константин I особо способствовал их религиозному воспитанию, они выступали «именно как фанатичные приверженцы новой веры» (Браунинг), с другой, — они чуть ли не с младенчества под руководством опытных префектов стояли в пурпуре во главе войск и тоже сражались, по пятнадцать, двенадцать, одиннадцать лет, на далеких фронтах Хорошие христиане — крутые солдаты. Идеал, который проносит через тысячелетия религия мира, никогда не приносящая мира.

УЧРЕЖДЕНИЕ ПЕРВОЙ ХРИСТИАНСКОЙ ДИНАСТИИ ЧЕРЕЗ РАСПРАВУ С РОДСТВЕННИКАМИ.

Вообще пример отца-императора оказался большой школой. Так как едва тот умер, как Констанций II — который себя чувствовал особо богословенным государем, «епископом епископов» и часто предавался половой аскезе, — велел заколоть в августе 337 г большинство мужчин — родственников из императорского дома в Константинополе обоих дядей, до того долгое время окруженных шпионами, — единокровного брата императора Константина Далмация и преследуемого ненавистью св. Елены Юлия Констанция, отца императора Юлиана. Далее — не менее чем шестерых кузенов, равно как бесчисленных отвергнутых персон двора, среди них почти всемогущего префекта преторианцев Авлавия, чья дочь Олимпия ребенком была обручена с Константом (Позднее Констанций выдал ее замуж за армянского царя Аршака III, где она и умерла от яда, который прежняя жена через подкупленного священника подмешала в вино для причастия) Были пощажены лишь, в христианском милосердии, пятилетний Юлиан (он будет убит во время похода на Персию) и его двенадцатилетний сводный брат Галл, в то время настолько смертельно больной, что и без того казался конченным (его голова упадет в 354 г в Истрии). Но так как Констанций был христианином, то и большинство его послушных мясников, солдат гвардии были христианами, из чего Юлиан сделал вывод, что «для людей нет более опасных диких зверей, чем христиане для их товарищей по религии». И как ни один церковный муж не упрекнул Константина в убийстве родственников, так ни один — благочестивого Констанция, «безусловно христианского государя» столетия (Аланд). Напротив, Евсевию резня показалась оправданной «высшей интуицией» В Констанции, метко замечает епископ, продолжает жить Константин. Он восхваляет многочисленные убийства родных и длительные войны Констанция так же, как воинские геройства и семейную резню Константина.

Император Констанций, по Аммиану, верх жестокости, вскоре приказал епископу Евсевию из Никомедии, первому воспитателю Юлиана, никогда не говорить с ним о конце его семьи. И когда позднее Юлиан и Галл пребывали шесть лет в Мацелле, уединенной мрачной крепости в горах («и никто не мог получить разрешения приблизиться к нам», — вспоминает Юлиан, — «без серьезного учения, без свободных бесед, среди лоснящейся прислуги»), императорский тайный агент внушал старшему Галлу, будто Констанций не был виноват в смерти его отца, а искоренение его семьи — дело пьяной солдатни, над которой он больше не имел власти.

ПЕРВЫЕ ВОЙНЫ МЕЖДУ БЛАГОЧЕСТИВЫМИ ХРИСТИАНАМИ.

После резни сыновья Константина разделили добычу между собой Старший, Константин II (337–340 гг.), получил Запад — Галлию, Испанию, Британию (с резиденцией в Трире), младший, Констант (337–350 гг), центральную часть — Италию, Африку, Грецию (с резиденцией в Сирмии, ныне Митрович в Сербии), а Констанций II (337–361 гг.), который всех пережил и всем должен был наследовать, получил Восток, причем до 350 г. его столица была в Антиохии, если в тот момент он не был в военном походе.

Но уже вскоре между старшим и младшим из-за пограничного спора дело дошло до войны. Константин II в начале 340 г неожиданно вторгся из Галлии в Италию, но попал при Аквилее, во время штурма альпийского перевала, в засаду. Генералы Константа убили его, а труп бросили в Альзу. Так как у Констанция II, что покажет следующая глава, сидели на шее враждующие христиане, а прежде всего персы на Востоке, Констант безнаказанно завладел всем Западом.

Шестнадцатилетний юноша, властитель двух третей огромной империи, был единственным крещеным из сыновей Константина и сызмала воспитывался особенно в целомудрии, как известно, вершине христианской добродетели. Он действительно избегал женщин, но охотно пользовался белокурыми германскими мальчиками, заложниками или ранами, с которыми уезжал на охоту далеко в лес, — и одновременно издавал законы против педерастии. Он воевал также с франками и аллеманами, проводил кампании в Паннонии, Британии, наполнил католические церкви дарами, и не скупился по отношению к всюду выпрашивающим блага прелатам. Империю он эксплуатировал еще больше, чем отец. Свою постоянную нужду в деньгах он пытался преодолеть с помощью торговли должностями, повышенных налогов, инфляции, затрагивавшей только бедных. И в то время как эта финансовая политика, непреклонные дисциплинарные меры в армии и высокомерие делали его все ненавистнее, он старался ариански настроенного брата Констанция сделать послушным католиком, неоднократно даже военными угрозами.

В империи Константа впервые дошло, еще в мягкой форме, до разрушения храмов в Риме, кары против донатистов ужесточались. Так как деньги императора их не подкупили, напротив, старый Донат их резко отверг, Констант изъял имущество упрямого клирика и передал, применив силу, донатистские церкви католикам. В 347 г он кроваво подавил восстание Багаи, казнил местного епископа Доната, а также епископа Маркула, главного святого донатистов Других верховных пастырей Макарий, императорский комиссар, прославленный католиками как «адвокат святого дела», приказал приковать к столбам и высечь Уже говорили о «макарьевских преследованиях». Многие донатисты погибли в августе от пыток в тюрьмах Многие бежали, другие были высланы. Сам Донат умер, видимо, во время насильственной перевозки к морю Имущество сосланных секвестировало государство Лишь после страшных, продолжавшихся до 362 г погромов сопротивление в Нумидии было сломлено, и католики, призвавшие императорское войско, возблагодарили Бога за вновь установленное единство.

Между тем 18 января 350 г родившийся в Амьене генерал Магненций, сын уроженки Франконии и бритта, поставил себя в Аутуне (Лион) во главе Западной империи. Возможно, он был язычником, как внушают позднейшие литературные источники, но, вероятнее всего христианином, как можно заключить на основании отчеканенных Магненцием монет Франки и саксы поддержали его, он прибрал к рукам все рейнские города и крепости Британия, Галлия, Италия и Африка быстро признали его как императора. Он еще не продвинулся к Ливии, а епископ Афанасий, который «приписывал себе больше, чем позволяло его положение, и вмешивался также в иностранные дела» (Аммиан), собственноручно написал узурпатору, войска которого стояли уже в его церковных приходах, послание, которое он, когда его получил Констанций, многословно отрицал именем Бога и его единородного Сына и объявил фальшивкой «арианцев». Святой делал все, чтобы отмыться. Он обвинил Магненция в неверности, клятвопреступлении, колдовстве, убийстве, — однако позднее он назвал мятежника, «сатану» (опять же довольно подозрительно) царем, которого убил Констанций Крутом ненавидимый, Констант пытался скрыться в Испании, где он никогда не бывал, но, преследуемый по поручению Магненция Гайзо, с нарушением права на убежище извлечен из церкви галльского пиренейского захолустья и убит.

Конечно, Магненций, первый германский контримператор и самый опаснейший среди всех угрожавших Констанцию узурпаторов (всего их было шесть), не мог долго радоваться своей победе. С более чем в два раза превосходящей по численности армией император двинулся с Балкан к Дунаю для «священной битвы». Согласно Феодориту, Констанций даже разрешил язычникам в своем войске креститься. И Филосторгий, продолжатель евсевиевской истории церкви, истолковывает битву 28 сентября 351 г при Мурсе (Эссег, сегодня Сисак в Югославии), пожалуй, самую богатую потерями за все столетие, одну из крупнейших человеческих побоищ в истории, именно как религиозную борьбу Магненций, скорее, проиграл ее, так как предводитель его конницы, франк и христианин Сильван перешел к Констанцию с элитой рейтаров, — вероятно, еще до столкновения. Из 116 000 солдат 54 000 пали или утонули в Драве — 24 000 со стороны Магненция, 30 000 — со стороны Констанция, который сам, однако, осторожно избегал места сражения. После того как он ловко пробудил «религиозное» воодушевление своих воинов, он вдали от выстрелов молился в капелле мучеников вместе с епископом Валентом из Мурсы, которому ангел ночью предвещал победу (Обстоятельства предоставили прелату, умному оппортунисту, который теологически неоднократно менял фронт, становился арианцем, католиком, вновь арианцем, возможность огромного влияния на благочестивого, суеверного монарха) Лишь на другой день Его Величество появилось на поле боя и выдавило перед горой трупов пару слезинок, — возможно, от радости по случаю успеха. Магненций же был изгнан в 352 г также из Италии, потерпел еще одну неудачу в Галлии, а 10 августа 353 г в Лионе, когда его дворец был уже обложен, закололся собственным мечом, убив собственноручно ближайших друзей, даже брата Дезидерия и свою мать Констанций распорядился пронести голову своего врага по стране и обезглавить множество людей. Во всех провинциях Запада его ищейки хватали виновных и невиновных и отсылали в оковах для вынесения приговора при дворе.

ХРИСТИАНСКИЙ СТИЛЬ ПРАВЛЕНИЯ КОНСТАНЦИЯ.

Император Констанций II, хотя и жесткий, энергичный, однако также коварный и полный подозрений, не только предал казни по суду многие сотни предполагаемых сторонников уничтоженного соперника, показавшихся подозрительными полководцев, младших командиров, их друзей и помощников. Нет, «religiosissimus imperator», который предпочитал подлые виды смерти, вел также непрерывно войны против персов, аллеманов, сарматов, квадов, всегда в высшей степени обстоятельно, медленно, но и добросовестно, основательно, от Мессопотамии до Рейна, часто не оставляя ничего кроме выжженной земли.

Конечно, «Исследования римской внешней политики поздней Античности» Шталькнехта недавно подчеркнули умиротворяющие намерения императора, простую демонстрацию военной силы — с тем, чтобы обезопасить границы, его предпочтение стратегии минимальных потерь «Как только варвары просили о мире, он соглашался на переговоры и заключал договор, если они соглашались на его условия. Но кто не заключит мира, если противник принимает его условия! Шталькнехт тоже вынужден признать, что Констанций «уже недостаточную готовность согласиться с его условиями» рассматривал «как открытое сопротивление», «которое он карал кроваво», хотя и медлил, если дело было сомнительно, но наносил удар, если был уверен в успехе. В конце концов, эти исследования римской «внешней политики» между 306 и 395 гг., то есть в первом христианском столетии, не что иное как исключительно штудии единое цепи войн. При этом Констанций любил сопровож дение военного духовенства, пользовавшегося славой святости, — он, однако, относился «по-своему серьезно к заповедям христианской церкви» (Литцманн).

Вообще, у пронырливого кабинетного политика, вокруг двора которого роилась стая епископов, было проникновеннейшее отношение к религии. Да, «первый представитель божьей благодати» (Зеек) на римском троне, который официально охотно называл себя господином всей Земли и «Моя Вечность» (aeternitatem meam), верил также, что был орудием, избранным Всевышним, и находится под защитой ангела, чьи воздушно — мерцающие контуры он сам иногда якобы видел. Еще больше, чем его жаждавший мальчиков брат, он требовал целомудрия. Сразу после кровавого дебюта правления он разделил в тюрьмах женщин и мужчин. И проклятый клиром родственный брак он — при близких степенях родства — карал смертью. Один из его указов провозглашал «Давайте всегда похваляться и радоваться вере, так как мы знаем, что наша империя скреплена больше религией, чем повинностями и работой или потом тела».

Понятно, что этот император благосклонен к христианским священникам еще больше, чем его отец, что он снова и снова подтверждает, расширяет, умножает их привилегии.

Если Константин освободил клир от налогов на наследство, то Констанций также от поземельного налога и платежей за государственную почту. В 355 г он запрещает предавать епископов публичному суду, «так как иначе фанатичным умам была бы предоставлена возможность их обвинять». Он также не только освободил клириков от низовой общественной службы, но и приказал: «Жены духовенства, а также их дети и их челядь, мужчины так же, как женщины, и их дети отныне и навсегда освобождены от уплаты налогов и свободны от подобных официальных повинностей». Но это движение навстречу побуждало клир (типично для всей христианской истории) лишь к дальнейшим желаниям. Так, собор в Римини потребовал, «чтобы подлежащее налогообложению земельное владение, которое по-видимому принадлежит церкви, освобождалось от всякого рода публичных платежей и все претензии были остановлены», что, кажется, на короткое время и было проведено.

Констанций, крестившийся, как и его отец, лишь в конце своей жизни (и тоже посредством арианца, Евзоия из Антиохии), был арианским христианином. Поэтому его поносили отцы церкви, за выпадами которых, конечно, часто стояла лишь политика, даже государственная измена. Люцифер из Каларии сетует «Мы, назначенные Святым Духом и епископы, должны ли щадить тебя, которым ты волк? Кто глупее тебя». Учитель церкви Иларий сравнивает императора с Нероном, Децием и Максимианом, разумеется, его книга «Против Констанция» опубликована лишь после смерти обруганного Учитель церкви Афанасий, его главный противник, приравнивает его в многочисленным библейским грешникам, хулит его как человека, который нарушает слово, обходит законы, не способен больше отвечать за свои поступки, который еще более злобен, чем языческие императоры. Он отчитывает его как предводителя греха, сообщника преступников, антихриста «Худшие прозвища, чем данные ему Афанасием, трудно придумать» (Хагель).

Тем не менее Рихард Клейн недавно попытался доказать, что нарисованный учителем церкви «с личною ненавистью и политической изощренностью и многими другими образ princeps Arianorum Constantius — грубое искажение правды». Образ арианина Констанция, как ни широко он был распространен, — простое клише. И в этом многое может быть верным, постольку верным, что и этим императором исходно никогда не двигала религия, но — политика, власть, как его отца, и — священники.

Это объясняет также «миссия» индийца Феофила к арабам в 340 г.

Так как Феофил (прибывший в Римскую империю в качестве заложника, воспитанный Евсевием Никомедским и, вероятно, им же возведенный незадолго до поездки в епископы) занимался в качестве руководителя посольства в меньшей мере миссионерскими обязанностями, чем политикой (конечно, в основе, — одно и то же). Империя имела в подвергшейся ухаживанию «Arabia Felix»[149] (Южная Аравия), где перегружались восточные судовые грузы дорогих импортных товаров, большие торгово — политические интересы, которые продвигал епископ Феофил, путешествовавший с целым транспортным флотом, подкупая шейхов. Об обращении, основании епископства, посвящении в священники, — нигде ни слова «Дома Божьи» воздвигались в силу политических или хозяйственных амбиций. Так, он построил церковь в Тафароне на Красном море, так как это столица страны, вторую церковь в Адене у Индийского океана, первой по значению перевалочной базе римской торговли с Индией, третью церковь — в устье Персидского залива, где особенно хотели привлечь население. Ведь для Констанция речь шла о влиянии на арабов и их вождей, которые лишь против воли подчинились персидской военной силе. В будущем они должны нападать не на римские пограничные области, а на соседнюю территорию, они должны быть в предстоящей войне с персами, главным противником Рима на Востоке, возможно, союзниками Рима, по крайней мере, не врагами. Таким образом, епископ — миссионер вез с собой в качестве подарков вовсе не 200 библий, но — на специально для этого построенном корабле — 200 отборных каппадокских породистых лошадей.

Как, само собой, государственные аргументы играли для Констанция решающую роль, обнаружилось и в Армении, где он еще цезарем приобрел соответствующий опыт (стр.260).

Когда католикос Нерсес стремился к уподоблению армянской церкви греческой и вел себя проримски, это, естественно, обусловливало более крепкую связь Армении с Западом. Тем самым это совпадало с намерениями императора. Но по мере того как патриарх все более укреплял свою силу, окружил себя тоже военной свитой и открыто перекинулся на сторону феодалов, более того, когда он резко осудил Аршака, царя Армении за убийство своего племянника Кнела и замужество жены последнего, в ответ на что царь заменил его (анти)патриархом Чунаком, — тогда, в этом жестком споре, Констанций ни в коей мере не поддержал отстраненного законного епископа. Напротив, он позволил пасть ему, которого перед тем поддерживал, примкнул к Аршаку, своему важнейшему восточному партнеру Царь как союзник против персов значил для него больше, чем католикос, которого Аршак отправил теперь в ссылку, из которой тот вернется только девять лет спустя.

Как уже его отцу, христианство служило и Констанцию инструментом политики, не наоборот. Поэтому с началом своего единовластия он добивался церковного единства; конечно, по-другому, чем Константин с помощью ариан. Таким образом, он сослал постепенно в ссылку немало католических прелатов, среди них Афанасия, Павла из Константинополя, Илария из Пуатье Других он долго удерживал, подобно папе Либерию и Хосию из Кордобы «Что я хочу, с тем должен считаться и церковный закон», — объяснил он в Милане в 355 г. «Или вы повинуйтесь, или отправляйтесь в ссылку». А в 359 г он подчинил себе в Римини почти всех епископов Запада. Он также продолжил еще Константином начатое преследование донатистов в Африке и выступал иногда даже против арианский группы, евномиан, приказав при этом сослать 70 епископов.

Евреев Констанций наказывает еще свирепей, чем его отец. Закон от 339-го года, называющий их «пагубной сектой», места их собраний «базарной площадью») concilinbula), запрещает всякое препятствование еврею стать христианином и предписывает за нарушение сожжение на костре. Но если еврей мог и должен перейти в христианство, то переход христианина в иудаизм император запретил и облагал это «заслуженным» наказанием, — конфискацией имущества. Брак между евреем и христианкой был строго запрещен, вообще всякий перевод женщин в еврейское «позорное общество». Евреи не должны «приобщать христианских женщин к своим порокам. Но если они это делают, они подвергаются смертной казни». В покупке языческого раба им отказано. За приобретение или содержание раба — христианина воздается изъятием всего имущества, за его обрезание — смертью. Таким образом любое еврейское производство, нуждавшееся в рабах, лишалось основ существования, — пожалуй, самый первый толчок, постепенно изгнавший евреев в денежные операции, что делает их еще более ненавистными Особенно угнетены евреи Палестины, восстание там жестоко подавлено.

Сурово боролся Констанций и против язычников, — очевидно подстрекаемый христианской стороной.

ОТЕЦ ЦЕРКВИ ПРОПОВЕДУЕТ РАЗБОЙ И УБИЙСТВО.

Это было время, когда Фирмик Матерн радостно предвещал, что, «хотя еще в некоторых местностях умирающие члены идолопоклонства судорожно вздрагивают, тем не менее в ближайшей перспективе предстоит полное искоренение пагубного зла из всех христианских стран». Это было время, когда Фирмик призывал «Уберите прочь, святейший император, спокойно уберите прочь храмовые украшения. На монеты и в плавку тех идолов, чтоб их поглотило пламя». Это было время, когда этот муж строго наказывал государю «воспитывать и карать принуждением», преследованием «злодеяний идолопоклонства любым образом», за что он постоянно обещал Божью «награду», «приращения совершенно огромных размеров Делайте, что он приказывает, выполняйте, что он предписывает» Шультце по праву говорит, что государственная борьба против язычества «с самого начала при Константине до своего полного разворота при Констанции сопровождалась одобрением и содействием церкви». И она точно так же «энергично оказывала влияние на законодательство» (Готтлиб).

Отец церкви Юлий Фирмик Матерн, сицилианец из сенаторского сословия, чья семья имела местожительство в Сиракузах, перешел уже открыто к христианству лишь тогда, когда сыновья Константина заявили о своей принадлежности к нему решительнее, чем их отец. В подстрекательском послании «О заблуждении языческих религий», сочиненном около 347 г., Фирмик побуждает императоров Констанция и Константа, «sacratissimi lmperatores», «sacrosancti»[150] прежде всего к искоренению культа мистерий, опаснейшего конкурента христианства культов Изиды, Озириса, Сераписа, Кибеллы, Аттиса, Диониса-Бахуса и Афродиты, культов Солнца и Митры, важнейших культов в раннехристианское время, с особенно многими и поразительными параллелями по отношению к христианству. Так как ренегат был хорошо воспитан и образован, но прежде всего еще язычником написал изысканную книгу доброжелательной «торжественной серьезности» (Вейман) об астрологии, «Matheseos libri VIII», — Обширнейший такого рода справочник в Античности, однако же впоследствии как христианин поносил почитание элементов, обожествление в восточных религиях воды, земли, воздуха и огня, то долгое время даже пытались (в первую очередь со стороны католиков) отрицать его идентичность (с 1897 г окончательно доказанную) с автором тех кровожадных тирад, дискредитированных лихорадочным, кишащим плеоназмами стилем, — католической силовой риторикой.

Христос, ликует отец церкви, «уничтожает статуи дьявола». Он-де дьявол уже почти «преодолен», «превращен в прах и пламя» «Лишь немного недостает еще, чтобы дьявол благодаря вашим законам окончательно оказался лежащим растянутым на полу, чтобы после искоренения идолопоклонства прекратилось губительное заражение. Эта отрава исчезла. Ликуя об уничтожении язычества, ликуйте сильнее, ликуйте уверенно. Вы победили согласно боевому вождю Христу».

Но в общем и целом до этого еще не дошло, «Religiones profanae»[151] существовали, самые большие храмы стояли, священники еще жили, язычники ревностно приходили в святилища. Потому и призывает агитатор, как ни один христианин до него, к конфискации храмового имущества, искоренению молелен, заблудших «Tollite, tollite, securi. Уберите, уберите беспощадно, святейший император, украшение храмов Пусть этих богов расплавит огонь монетных дворов или пламя металлургических заводов, все дары обратите на свои нужды и сделайте их своей собственностью. После уничтожения храмов вы, благодаря силе Бога, продвинитесь к Высшему».

Высшее — это было христианство, — фальшивое, порочное — любое языческое учение. Язычники, разумеется, видели это наоборот. «Чем дальше, тем больше обретал почву взгляд, что с приходом христианства в мир началось всеобщее падение человеческого рода» (Фридлендер). Но не творя о намного более свободном образе жизни и мысли при язычестве, там были также, как показал Карл Хоейзель в обширном исследовании трактата Фирмика, «наряду с похотью, оргиастически возбужденными, всегда — строжайшая аскеза, забота о целомудрии, которым христиане могли только позавидовать. Точно также непристойные черты мифологии уже давно пали жертвой пуризма или продолжали существовать исключительно в гражданских одеяньях Античные религии предлагали своим приверженцам родину и защищенность. Они помогали покорять бытие, организовывали человеческие взаимоотношения и ставили экзистенциальные вопросы в наполненной смыслом целостности Большинство религиозных учений о благе, о которых ведет речь Фирмик, являются как живые духовные силы».

Но именно этим объясняются его фанатизм, его неистовая ярость, его призывы к погрому. Как раз поэтому всякое язычество «ложно», «гнусно», «зачумлено», оно должно «на основании этих обстоятельств, святейший император, быть искоренено и уничтожено». Как раз поэтому отец церкви рекомендует «самые жесткие законы», разграбление храмов, применение «огня и железа», преследования «любым образом». Само собой разумеется, с ссылкой снова на Яхве и на Ветхий Завет. Однако до сих пор ни один христианин столь бесцеремонно не заклинал библейскими вакханалиями истребления, ни один не использовал их столь систематично для оправдания жестокости и террора. Самой семье угрожает Бог — и потомкам, «дабы не осталось ни одной части проклятого семени никакого следа человеческого рода» «Ни сына он приказывает не щадить, ни брата, и даже сквозь члены возлюбленной жены он пронзает меч мести. И друга он преследует с возвышенной строгостью, и весь народ будет вооружен, чтобы расчленить тела подлых».

Едва церковь получила власть, она не отвергла принуждение, а использовала его, и принуждение, — это сказал теолог Карл Шнейдер, — «с применением всяческой силы» Место недавней апологетики, непрестанного призыва к религиозной свободе заступила теперь угрожающая и насмешливая речь, место идеологии мученичества и мученических романов — фанатизм преследователя, — в данном случае «могучее неистовство крестового похода» Фирмика, «доведенное до крайности превращение нехристианских религий в дьявольщину» (Хохейзель). Хотя законы и меры принуждения пришли от императоров. Но они тоже были христианами. И даже без категорических свидетельств можно принять, что книга, посвященная Фирмиком Матерном императорам Констанцию и Константу, повлияла на их антиязыческую религиозную политику, на их запрещение жертвоприношений и угрозы наказанием, — как эта политика, в свою очередь, перевернула автора христианского памфлета.

ПЕРВЫЙ ШТУРМ ХРАМА, ПЫТКИ И ЮРИДИЧЕСКИЙ ТЕРРОР ПРИ КОНСТАНЦИИ.

Таким образом, понятен пафос против язычества, дольше всего сохранявшегося у крестьян, у многих риторов, философов, в образованных высших слоях, особенно в старых римских сенаторских семьях, а отчасти даже в восточно-римском сенате.

Указ, по-видимому 341 г, восходящий к Константу, начинался не в обычном канцелярском тоне, а восклицаниями «Суеверие должно исчезнуть. Безумие жертвоприношений пусть отправляется к дьяволу» (Cesset superstitio sacrificiorum aboleatur insania), так что в 346 г государь приказал немедленно закрыть храмы в городах, в 356 г — все храмы до единого. Все дурные люди (perditi) в таком случае больше не могли творить зла. Вслед за этим, видимо, начался христианский штурм храмов. Даже за посещение храма и «безумие» жертвоприношения, да, уже за почитание идола Констанций объявил конфискацию имущества и смертную казнь. «Кто однажды поступит подобным образом, тот должен быть повергнут карающим мечом». Тем самым Констанций первым из христианских императоров карает исповедание языческого культа смертной казнью. Имущество казненного подлежит изъятию в пользу государства. Конфискация угрожала снисходительным правителям провинций. А годом позже владыка устанавливает смертную казнь также за предсказания и астрологию. Они должны все навсегда замолчать». Конечно, и теперь еще было много язычников, в чиновничестве на высших постах, в армии еще больше, знатный и образованный Рим почти целиком придерживался старых верований. Таким образом, порой многое осталось только на бумаге. Однако законы сигнализируют о растущей нетерпимости. А к христианским пастырям массами прибывали новые овцы.

Но, конечно, не все остается только на бумаге. По крайней мере, Ливаний, языческий ритор из Антиохии, сообщает, что Констанций «унаследовал от отца искры злых деяний и разжег из них большое пламя. Потому что он ограбил богатство богов, разрушил храмы, уничтожил все священные надписи». Ливаний добавляет к этому, что Констанций «распространил пренебрежение к языческому культу на риторику (logoi). Неудивительно оба, культ и риторика, взаимосвязаны и родственны», — а это попросту означало, что император одновременно опасался и культа и культуры язычества.

Христианские фанатики уже посягали на алтари и храмы. В Гелиополе диакон Кирилл тем самым приобрел себе имя. В сирийской Аредузе священник Марк разрушил старое святилище (и был за это подвергнут как епископ жестокому обращению во время языческой реставрации Юлиана). В каппадокийской Цезарее христианская община сравняла с землей храм богов города Зевса и Аполлона. В Александрии при арианине Георгии пал целый ряд языческих святынь. Короче, уже — начиналось «в то время безумие веры, которое гнало даже христиан друг против друга», как пишет Иоган Геффкен, время бешеных атак на храмы. Что «приобрело достаточно преступный характер главным образом благодаря сильному разжиганию алчности».

Правда, после того как Констанций в мае 357 г впервые посетил Рим, пантеон, храм Юпитера на Капитолии, дом Тихе Римской, он, потрясенный традициями города, отнесся терпимо, даже взял под защиту, по крайней мере, их язычество. Он подтвердил свои привилегии весталкам и предоставил для языческого праздника денежные средства. Возможно, уважению к Риму поспособствовала в данном случае могущественная староверная аристократия. Однако после таких доказательств благоволения язычество оживилось по всей Италии. А Рим остался и далее твердыней старой религии.

Но поколение спустя положение вновь сильно изменилось. Во время посещения Рима высшим западным военачальником Феодосием его жена увидела в палантинском храме ожерелье на статуе Великой Матери. Она велела украшение снять и носила его сама. Старая женщина, последняя весталка, осудила это и, выставленная из храма, прокляла знатную воровку, и это проклятье, согласно Зосиме, даже исполнилось.

Сильнее, чем евреев и язычников, Констанций, античный охотник за ведьмами, боявшийся любого рода чертовщины, преследовал волшебство, причем, конечно, религиозные мотивы, стало быть, антиязыческие эмоции, точно так же играли большую роль.

В 357 г император за обращение к предсказателям, колдунам, ясновидящим, гаруспикам приговаривал к смертной казни Астрологов и толкователей снов до суда должно было подвергнуть пыткам, дабы вырвать признание вины. Даже прохождение ночью между могилами было доказательством черной магии (magicae artes). Голову уже теряли, если носили амулет. Сомнительные сны сами собой влекли процесс о государственной измене. «Кто спросил предсказателя (hariolus) о писке полевой мыши или о явлении ласки на своем пути и о сходных знаках, тот предстает перед судом и карается смертью», — утверждает современник Аммиан Марцеллин. Однако Аммиан отнюдь не безупречный свидетель он охотно раздувает и бичует поведение ненавистных ему деспотов как юридический террор.

В 358 г император и до сих пор привилегированным членам своего окружения и свиты цезаря пригрозил за колдовство и предсказания пытками. Он даже ужесточил их при отпирательстве «виновного», которого за это должно было предать деревянному пыточному коню, кромсавшему железными когтями его бока. С верой государя прекрасно гармонировали мучительства и пытки, — как с верой столь многих христианских поколений «Истинность его христианских убеждений стоит вне всякого сомнения Христианское вероисповедание было для него не формулой, но координатором его нравственно-религиозного поведения, всей его личности» (Шультце).

Исполненный страха и мании преследования, «нерешительности старой бабы» (Функе), Констанций II содержал огромную тайную полицию. Когда осенью 359 г в Скифополе (ныне Бет Шиан) дело дошло до процесса по поводу обращений к оракулам, жертвоприношении, вечерних прогулок по гробницам, император доверил предварительное следствие некоему Павлу по прозвищу «Tartareus» (Павел — адский огонь), «который как сдающий в наем гладиаторов, умел обделывать дела на дыбе и побоищах», и, — по Аммиану, — в Палестине наступило воистину господство страха.

Павел, прозванный также «Catena» (цепь, насилие), родился в Испании и был, предположительно, арианином. При императорском дворе он состоял на службе как notarius, благодаря чему ездил по всей стране по специальным поручениям, прежде всего для выслеживания фактов государственной измены Возможно, что Павел еще в 345 г, при императоре Константе, преследовал донатистов в Африке. В 363 г он арестовал сторонников узурпатора Магненция в Британии, два года спустя — последователей узурпатора Сильвана Сильван, франк и христианин, соратник Констанция в битве при Мурзе, был послан для отражения германского вторжения в Галлию Загнанный врагами при дворе в угол, попавший из-за подложных документов под подозрение в государственной измене, он действительно позволил своим галльско-германским войскам провозгласить себя 11 августа 355 г императором. Но его убили уже несколько недель спустя, в церкви, во время бегства, подкупленные по поручению Констанция (отчасти германские) в час chati и cornuti. Всех друзей и сообщников Сильвана Констанций велел предать пыткам. Летом 359 г Павел дал показания против сторонников Афанасия, однако в конце 361 г, после организованного императором Юлианом процесса в Халцедоне против креатур своего предшественника, был заживо сожжен.

Как и при выступлении против приверженцев Магненция и Сильвана, так и во время процесса в Скифополе сам нотариус Павел был исключен из судебного разбирательства, причем в конфликте с государственной властью оказались лишь язычники, большей частью убежденные язычники. Из-за этого обошли в качестве судьи даже компетентного Гермогена, — в 358-59 гг. восточного префекта он был староверующим, однажды при дворе Лициния но поручению последнего обращался к оракулам, а сверх того между 353 и 358 гг., будучи proconsul Archaiae в Коринфе, часто проводил в храме Дике[152] целые дни. Вместо него проведение процесса было доверено христианину Модесту, который оставил в живых многих солидных главных обвиняемых, зато многих неизвестных лиц велел казнить за совсем безобидные поступки, вроде ношения амулетов против малярии.

Домиций Модест, comes Onentis, был едва ли более привлекательной фигурой окружения императора, чем Павел. Как и последний — христианин при Констанции.

При языческом императоре Юлиане он стал язычником и за это — городским префектом Константинополя. После смерти Юлиана крещен арианином и поднимается в 370 г до имперского префекта, влиятельного человека арианского императора Валента, при котором он безжалостно преследовал католиков, подверг сильному притеснению самого учителя церкви Василия, но потом с ним переписывался. Повторяющаяся смена вер способствовала не только его карьере Еще в качестве comes Orientis — «бедный», он сумел — прежде всего в эру Валентиниана и Валента — в огромной мере приумножить свое богатство крупными поместьями.

РЕЗНЯ ПРИ ПРАВОВЕРНОМ ГАЛЛЕ.

В Палестине, месте действия скифопольского процесса, незадолго до этого уже свирепствовал Галл, племянник Констанция, избежавший в 337 г династического убийства. Он тоже — добрый христианин, с детства — ходок в церковь, читатель Библии и якобы верный супруг значительно более старшей Констанции, овдовевшей сестры императора, мегеры в образе женщины «дикая фурия, — пишет Аммиан, — жадная до человеческой крови, как и ее супруг» Галл неоднократно призывал сводного брата Юлиана к правоверности, а в 351 г, году своего провозглашения цезарем, шокировал язычников переносом мощей святого Вавилы (первое обстоятельно засвидетельствованное перезахоронение, о котором мы знаем) в известное святилище Аполлона в Дафне, чтобы таким образом его ликвидировать.

Христианин Галл, с ранних пор любивший кулачных бойцов, которые ломали друг другу кости, позволял себе в Антиохии, своей столице, тиранические выходки акты произвола, процессы по делам государственной измены и колдовства, которые часто пренебрегали всеми правовыми нормами и вели к конфискациям, ссылкам, к жестоким пыткам и казням К этому прибавилась фанатичная борьба против язычников Целая система шпионажа опутала города Цезарь Галл («он был правоверен и остался таким до конца», — подчеркнуто Феодоритом) порой даже подстрекал народ к линчеванию неугодных подданных. А когда евреи в 352 г (вероятно, снова мессиански возбужденные) восстали против запрета владеть рабами-неевреями, напали для захвата оружия на римский гарнизон и сделали царем известного патриция (первое большое восстание при христианском императоре), правоверный Галл приказал сжечь в.

Палестине целые города, а население уничтожить — вплоть до детей. Но и высокие чиновники становились жертвами его террористического режима. Например, Фалласий, выступавший посредником у императора префект Востока Его преемника Домициана вскоре по прибытии в Антиохию (олдатня протащила со скованными ногами по городу и просила в Оронт Его квестор Монтий кончил так же. Последовали дальнейшие убийства Ранним летом 354 г население восстало «по разным сложным причинам» (Аммиан), — прежде всего из-за голода и всеобщей нищеты. Губернатор Феофил был убит и растерзан. Наконец, Констанций заманил племянника (которому при его возведении в цезари клятвенно обещал всяческую защиту) на Запад, попросив взять с собой и его жену, «очаровательную Констанцию», которую он охотно бы увидел вновь. Галл чуял предательство, однако возлагал надежду на заступничество Констанции, которая, однако, умерла в пути от лихорадки. Его же самого монарх велел обезглавить — поздней осенью 354 г в Фланоне (близ Полы в Истрии). И пытки, топор палача или ссылки обрушил на друзей Галла, его офицеров, придворных и даже некоторых священников.

Только смерть властителя 3 ноября 361 г в возрасте всего 44 лет) помешали столкновению и с племянником Юлианом.

ЯЗЫЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ ПРИ ЮЛИАНЕ.

Подобно брату Галлу, Юлиан тоже был пощажен когда-то во время семейной резни, затем как член императорской династии был поставлен под наблюдение вначале в роскошно обставленном доме его (умершей немного месяцев после рождения сына) матери близ Никомедии, потом в уединенной горной крепости Мацеллум в сердце Анатолии, где уже пребывал старший Галл. Недоверчивый император окружил обоих принцев целой сетью шпионов и приказал ежедневно сообщать об их высказываниях. Они жили «как пленные в персидской крепости» (Юлиан), находились практически под арестом, возможно, часто и под страхом смерти. В Никомедии Юлиана обучал местный епископ Евсевий, родственник матери Юлиана Василины, бывалый, уже знакомый нам церковник, красивший подобно многим восточным прелатам ногти киноварью, волосы — хной и имевший указание воспитывать ребенка строго в христианской религии, пресекать всякие контакты с населением и «никогда не говорить о трагическом конце его семьи».

Вспоминая об этом, семилетний мальчик, часто впадавший в истерический плач, в страхе пробуждался, громко крича, даже ночью. В Мацеллуме, где Юлиан, окруженный почти одними рабами, находился с 344 по 350 гг., арианин Георг из Каппадокии должен был подготовить его в священники. Однако потом он был отпущен в Константинополь — город борьбы ариан и ортодоксов, в мир дикого столпотворения и шумных анафем. В конце 351 г Констанций вновь призвал его, двадцатилетнего, для учебы в Никомедии. Юлиан побывал в Пергамоне, Эфесе, Афинах, и выдающиеся учителя склонили его к язычеству. Возведенный Констанцием в 355 г в цезари, провозглашенный армией в 360 г. в Париже августом, он был объявлен умирающим бездетным властителем (в то время как обе армии уже маршировали навстречу друг другу) его наследником, после чего приступил к быстрому восстановлению политеистической традиции, эллинистической «государственной церкви» — отчасти по христианскому образцу.

Вместо креста и безнравственного дуализма Юлиан хотел вновь утвердить определенные направления эллинистической философии и «пантеизм Солнца». Он воздвиг богу Солнца (пожалуй, идентифицированному с Митрой[153]), не высказывая пренебрежения и к другим богам, святилище в императорском дворце и заявил также о почитании себя впредь basileus Helios, императором Солнца, — в то время уже более чем двухтысячелетняя традиция. «Со времен моей юности проникло в мою душу могучее влечение к лучам бога и с самых ранних моих лет внутренний мир мой был так захвачен им, что я не только желал постоянно созерцать его, но даже пребывая под открытым небом в яснозвездную ночь, забывал все вокруг себя и удивлялся красоте неба».

Мир привык к тому, чтобы видеть в реакции Юлиана лишь ностальгическую тоску, романтический анахронизм, бессмысленную попытку перевести назад стрелки часов. А почему, собственно? Потому что он опровергнут? Опровергнут? Задушен Я что последовало, — могло ли быть хуже? Возможно, кто знает, нехристианский мир низвергся бы в столь же многие войны, — хотя за семнадцать столетий нехристианский вел войн меньше, чем христианский. И по большей части — менее ужасные. Возможно, кто знает, и без устрашающего «Покоритесь!» природа бы подверглась тому опустошающему использованию, последствия которого мы осознали. Но в языческом мире трудно представимо все лицемерие христианского. И еще труднее мыслима его нетерпимость.

Серьезно не оспаривается, что император Юлиан (с 361-го по 383 г), обруганный христианами как «Apostata»,[154] превосходил своих христианских предшественников в целом и в частностях характером, этически, духовно Философски образованный, многосторонне проявивший себя в литературной деятельности, личностно впечатлительных и серьезный, Юлиан, который иногда осыпал христианство насмешками, находил, что «высокая теология», в которой его самого столь заботливо воспитывали, состояла, собственно, лишь из двух ритуалов запугивать злой дух трубой и молиться. Он был не только «первый более чем за столетие император с настоящим образованием» (Браун), но и завоевал «место среди первых греческих писателей эпохи» (Штейн). Его поддерживали отличные специалисты. С глубоким сознанием долга император, избегавший всякой роскоши, скромный, не имевший ни метресс, ни мальчиков для наслаждения, никогда не напивавшийся, начинал работать уже вскоре после полуночи. Он пытался рационализировать бюрократию и занять высокие правительственные и управленческие посты интеллектуалами. Он тотчас же упразднил придворный подхалимаж, все сообщество евнухов, лицемеров, паразитов, доносчиков, шпиков. Тысячи были уволены. Он заметно сократил число слуг, уменьшил налоги в империи на пятую часть, резко выступил против злоупотребляющих сборщиков налогов, оздоровил государственную почту. Он устранил в армии лабарум, императорский штандарт с монограммой Христа, официально воскресил старые культы, праздники, paideia, классическое образование. Он распорядился возвратить и восстановить снесенные языческие храмы, а также возвратить многочисленные изображения богов, которые украшали сады частных лиц. Однако он не запретил христианство, напротив, разрешил вернуться сосланным клирикам, что привело лишь к новым волнениям. Донатисты, которые славили императора как оплот справедливости, отчистили вновь обретенные «молельни» сверху донизу соленой водой, выскребли дерево алтарей и известь стен, быстро обрели утраченные со времен Константа и Констанция сильные позиции и вкусили от наслаждения местью. Они объявили насильственное обращение католиков, грабили уже со своей стороны их церкви, сжигали их книги, алтари, выбрасывали чаши и лампады из окон, а просфоры — собакам и столь дурно обращались с противными им клириками, что некоторые умерли. Они держали верх до 391 г, по крайней мере в Нумидии и Мавритании.

К евреям Юлиан относился дружественно, что, конечно, еще больше разожгло к ним ненависть христианских проповедников «Евреев охватил бешеный восторг», — издевается Ефрем, который зрит «обрезанных» танцующими «с литаврами и трубами» на монетах Юлиана «так как они узнали в нем их прежнего тельца». Хотя Юлиан, приверженец политеизма, и критикует Ветхий Завет, его строго монотеистическое учение, его заносчивую спесь избранничества, Яхве он, однако, ставит на одну ступень с богами, более того, — при случае соглашается с евреями, что они почитали «могущественнейшего и лучшего» бога Одной из еврейских делегаций, посетившей в июле 362 г Антиохию, он разрешил не только восстановление Иерусалимского храма, но и гарантировал свою поддержку, видимо, даже (род предвосхищения «сионизма») собственную территорию Иудейская диаспора реагировала восторженно Следующей весной, когда Юлиан отправился в Персию, началось энергичное восстановление храма, которое, правда, не было закончено. В конце мая, в храме произошел пожар, оцененный христианами как чудо, а в июле скончался Юлиан.

Юлиан постоянно заявлял о своей приверженности к терпимости, по отношению к христианам — тоже Его предписания касательно «галилеян», как сказал он однажды, были без исключения мягки и человечны, и всецело направлены к тому, чтобы никого нигде не мучили и не тащили к храму и чтобы кто-нибудь не испытал иную обиду против своей воли. А жителям Басры он пишет «Чтобы убедить и научить людей, следует использовать разум, а не, к примеру, побои, оскорбления и телесные наказания Я вынужден все время повторять это кто действительно проникнут страстью истинной религии, тот не будет докучать множеству галилеян, нападать на них или оскорблять. Нужно испытывать к ним скорее сочувствие, чем ненависть, так как они имеют несчастье заблуждаться в столь серьезном деле».

Мы неоднократно видели, какие огромные преимущества получил клир при христианских императорах. Предоставленные Константином милости Констанцием были еще умножены, правда, при одновременном давлении на строптивых священников Юлиан не замедлил вернуть ссыльных, вернуть конфискованное имущество. Но он запретил священникам исполнять роль судей или заверять в качестве нотариусов завещания и «присваивать себе наследие других и самим себе все переписывать». Не только такой муж как патриарх Георг преуспел в этом.

Однако сколько бы ни выступал Юлиан за терпимость, сколько бы ни был свободен при вынесении приговора от влияния конфессии споривших, сколько бы ни требовал высокого морального облика от своих священников, philanthropia беспартийности, справедливости, доброты, даже любви к врагам, — подстрекаемых фанатиками, он сам, «несмотря на свои заблуждения, — один из благороднейших и одареннейших людей в мировой истории и, может быть, самый достойный любви» (Штейн), иногда требовал насилия против насильственного христианства, чьи поборники в Сирии и Малой Азии оскверняли, даже разрушали вновь воздвигнутые храмы. Его вызвавший ненависть закон об образовании запретил христианам изучение греческой литературы (вместо этого они должны были ходить в церковь, чтобы «истолковывать Матфея и Луку»). Он потребовал также возвращения украденных храмовых колонн и капителей, украсивших многие христианские «дома Божьи» «Если галилеяне хотят создать место для моления, они могут это сделать, но не из материала, который принадлежит другим культовым местам». Согласно Ливанию, можно было видеть, «как кораблями и повозками возвращались пилястры к ограбленным богам». А когда в Эдессе арианское нападение на последние остатки валентинианских гностиков вызвало беспорядки, Юлиан выступил против ариан с язвительной аргументацией — облегчить им путь в небесное царство. «Так как вам в высшей степени достойным удивления законом предписано продать свое имущество и раздать бедным, за что вы получите более легкий вход в царство за облаками, мы, дабы споспешествовать этим людям, приказали, чтобы все деньги церкви Эдессы были отданы солдатам». Все остальное их имущество он конфисковал в фонд императорских личных средств, — вероятно, единственный такого рода указ.

Когда 22 октября 362 г. христиане подожгли реставрированный императором храм Аполлона в Дафне и разрушили знаменитую статую Аполлона, Юлиан приказал снести большую церковь в Антиохии и некоторые храмы мучеников. (Христиане рассказывали, конечно, что храм поразила молния, хотя в ночь пожара, сообщает Ливаний, на небе не было ни облачка). В Дамаске, Газе, Аскалоне, Александрии и других местах были сожжены, частично при участии евреев, христианские базилики, там и сям христиан даже мучили, убивали, в том числе епископа Марка из Арефизы, объявленного безвинным мучеником, однако при этом «во» многих случаях оскорбленное право было на стороне язычества» (Щульце), а в каждом случае погром — реакцией на штурм храмов христианами, на их безграничное издевательство над язычеством Реальных христианских мучеников (кроме мнимых, очевидно неисторичных) можно пересчитать по пальцам едва ли зто Ювентин и Максим, два мятежника, что были казнены, а скорее оба пресвитера — Евгений и Макарий, которые, будучи сосланными в Египет, умерли там спустя 40 дней. С христианским неповиновением властитель до сих пор разделывался изречением «Мой разум услышал безрассудство» Епископ Мелеций смог при Юлиане даже остаться в Антиохии. А епископа Марка из Халцедона, открыто нападавшего на императора, обозвавшего его во время аудиенции изменником и безбожником, он просто высмеял, однако после своей персидской войны намеревался бороться с «галилеянами» всеохватно.

Во всей империи, от Аравии и Сирии до Нумидии, Северной Италии, вплоть до Альп, Юлиана чествовали как «родившегося к благу государства», «устраняющего преступления прошлого», «восстанавливающего храмы и господство свободы», «великодушного творца эдикта о терпимости». Латинская надпись из Пергамона называет его «Господин мира, учитель философии, достойный почитания государь, богобоязненный император, всегда победоносный август, распространитель республиканской свободы» Арабская надпись свидетельствует, что есть только один бог и лишь один император — Юлиан Весьма социально мысливший правитель упразднил необоснованные привилегии, облегчил налоги и улучшил многие отрасли хозяйства «Вы, несчастные крестьяне, — восклицает после смерти императора благородный Ливаний, — как же вы вновь станете добычей государственной казны. Вы, убогие и вечно угнетенные, разве вам теперь поможет зов к небу о помощи?». Даже сам Григорий Нисский (стр.289), один из крупнейших духовных хулителей Юлиана, признался, что ему уши прожужжали похвалами этому либеральному правлению, — «одному из самых благотворных, — заключает Эрнст Штейн, — какие когда-нибудь переживала Римская империя».

Однако не все были счастливы, меньше всего христианский мир, особенно антиохийцы Их, привыкших к роскоши и великолепию, к праздникам, играм, излишествам, сбивали с толку и разочаровывали серьезность Юлиана, его отказ от пышности, его небрежная одежда, скудные застолья, долгие ночные бдения, даже его длинная борода, возникали насмешливые песни о нем, подметные письма, а Юлиан, император, который мог бы уничтожить своих обидчиков одним кивком, отреагировал в конце концов одним сочинением-репликой — «Misopogon», «Врагу бороды» «рычанием льва против басенной мошки» — «в истории народов и царей единственный в своем роде пример» (Шатобриан).

«Это верно», — ответил Юлиан в этом удивительном, поражающем прежде всего литераторов произведении, полном иронии, печали, горечи, а также — что, казалось бы, немыслимо — насмешки над собой. «Это верно, у меня борода, которая не нравится врагам. Они утверждают, что я ничего не мог занести в рот, не проглотив пару волос. Но я хочу выдать им то, чего они еще совсем не знают я ее никогда не расчесываю, я нарочно оставляю ее растрепанной, и блохи гуляют свободно вокруг, как дичь в чаще. Что касается моей груди — она покрыта шерстью, как у обезьяны. Правда также то, что я никогда не купаюсь в розовой воде или парфюмерном молоке и я распространяю вокруг себя вызывающий тошноту запах. Это верно, что я нарочно выгляжу еще более грязным, чем киники или галилеяне. Это верно, что я небрежно одеваюсь и мои застолья бедны.

Это правда, что я большей частью довольствуюсь супом для моих солдат, что я сплю на простом матраце, который к тому же кладется на пол, и что я дни и ночи провожу в размышлении и работе.

Когда я пришел сюда, вы приняли меня как бога. Так много я не требовал. Ваш сенат доложил мне о своих заботах, и я был согласен со значительным понижением налогов. Я дал взаймы большие суммы в золоте и серебре. Я оставил каждому из вас пятую часть его будущих налогов. Большего я не смог бы сделать, если я не хотел отнять у других то, что мне не принадлежит.

Так как плохо обстояло дело с вашим снабжением, я велел добавить на мои средства пшеницу из Тира и Египта. Однако пшеница не была раздана бедным, ибо могущественные из вас оставили ее для себя и продали за тройную цену, чтобы можно было и дальше весело праздновать свои праздники. Все зто вы забыли.

Значит ли это что-нибудь для меня? Продолжайте спокойно осыпать меня своими ругательствами, которыми кормится ваша неблагодарность. Я умножаю ваше право на зто, так как я ведь себя сам обвинил. Даже больше я критику в мой адрес, в которой вы день за днем упражняетесь, еще и превзойду, ибо по своей глупости я не сразу понял обычаи вашего города. Смейтесь же. Только прочь. Смейтесь, издевайтесь надо мной, обращайтесь со мною грубо, рвите меня сверкающими белизной зубами. Я покараю вас лишь одним способом — не казнями, бичеванием, оковами, тюрьмой. Чему бы это помогло? Это не сделало бы вас лучшими. Я решил оставить Антиохию и никогда сюда не возвращаться. Я отправляюсь в Тарс.

Но как уже однажды повороту от язычества к христианству способствовала армия, так и теперь Юлиан приказал исключить из нее христиан, но натолкнулся на сопротивление. Солдаты предложили заколоть «отступника» во время смотра войск. И двух христианских офицеров, Ювентина и Максима, упомянутых «мучеников», он велел казнить.

В персидском походе, в который император отправился 5 марта 363 г из Антиохии (важнейшей военной базы Рима, со времен Констанция отсюда проводили операции против персов), положение было благоприятнее. Юлиан, без панциря, пал севернее Ктесифона у Тигра. Почему он был незащищенным? Настигло ли его вражеское копье? Действительно заблудшего собственного солдата? Никто не знал этого. Ходил даже слух, что ему воткнули копье в бок по собственному желанию, после того как он узнал о якобы безнадежном положении войска. Ливаний, с которым близко дружил Юлиан, заверяет, что то был человек, «который отказывался почитать богов». И даже античный церковный автор считает Юлиана, умершего 26 июня 363 г в полночь, на 32 — м году жизни, 20-м месяце своего правления от удара копья в печень, жертвой наемного христианского убийцы, — конечно, безупречного героя, который «совершил этот храбрый поступок по воле Бога и религии». (Персы тоже исключили из числа виновных кого-либо из своих, — они были слишком далеко, чтобы поразить императора, когда он, в центре своего войска, был смертельно ранен. «Лишь одно наверняка, — утверждает Бенуа-Мешен, — это не был перс». Однако и это не доказательно. «Но как бы там ни было, — пишет отец церкви Феодорит, — человек ли, ангел ли обнажил меч, бесспорно, что в данном случае он действовал как слуга божественной воли».

ХРИСТИАНСКИЕ СКАЗКИ УЖАСОВ.

Христиане, проповедники любви к врагу, а также учения, что всякое начальство идет от Бога, праздновали, однако, смерть императора публичными зваными обедами, танцевальными представлениями в церквах, капеллах мучеников, театрах Антиохии, городе, по Эрнесту Ренану, — «фокусников, шарлатанов, актеров, магов, чудодеев, ведьм, лживых священников». Они тотчас уничтожили созданный незадолго до смерти памфлет Юлиана «Против галилеян» — три книги, против которых и 50 лет спустя учитель церкви Кирилл многословно ополчился. «Рrо saneta Christianorum religione adversus libros athei Juliani», 30 книг, от которых сохранились лишь первые десять в греческом оригинале, десять других в греческих и сирийских фрагментах Естественно, у епископа вроде Кирилла абсолютно отвергавшего философию, возможно, даже хотевшего запретить ее преподавание, не было никакого желания вникать в мысли Юлиана Речь для него шла «лишь о том, чтобы энергично с ним покончить» (Жоссар). Христиане уничтожили также все книги, изображавшие Юлиана, а также все скудные надписи, напоминавшие о его победах. Все средства были хороши, чтобы стереть его имя из памяти людей.

При жизни Юлиана торжествующие учителя церкви молчали, никто не осмеливался на открытое сопротивление. Сразу после его смерти и еще долго после — набрасывались на него. И в то время как сам Августин по меньшей мере признавал (наряду с коварством, конечно) и «необыкновенную одаренность», Иоанн Хризостом утверждал, что «мы все пребывали в опасности для жизни», более того, что Юлиан приказывал убивать и приносить в жертву детей, — это же сей святой mutatis mutandis[155] говорит и о евреях. Григорий Нисский тоже швырнул императору в гроб пару яростных выступлений, — доведенные до гротеска карикатуры, — в которых он поносил умершего как насквозь скверного, как орудие дьявола, «свинья, валяющаяся в грязи» «В нем объединялись все пороки, измена Иеровама, идолопоклонство Ахава, жестокость фараона, храмооскверняющее убеждение Невукаднецара. И все эти пороки соединилось в не имеющей себе равных греховности».

Св. Ефрем, чьи пропитанные ненавистью триумфальные тирады теперь распевали в церквах Эдессы, конечно же, разразился целым посланием против «Юлиана Отступника», «языческого императора», для него — «одержимого», «тирана», «богохульника», «проклятого», «священника идолов», «Его тщеславие увлекло к приносящему смерть копью», «копью справедливости», которое разорвало «набитое туманными пророчествами его колдунов тело», чтобы отправить его «в ад». И ужо будут разорваны в клочья все приверженцы язычества «Галилеяне отсеют паству колдунов и отправят волкам в пустыню, галилейская же паства укрепит и заполнит мир» Учитель церкви Ефрем даже лжет, будто Юлиан отдал персам Нисибис, «чтобы его бесчестие продолжалось».

В действительности крепость Нисибию (Нюсайбин) сдал персам Иовиан, христианский преемник Юлиана. Равно как и крепость Сингара (Синжар), обе — ключевые римские посты. Отдал Иовиан тогда и пять пограничных провинций по другую сторону Тигра, завоеванных Максимианом и Диоклетианом в 297 г, а при своем отступлении от стыда за свое предательство Нисибии не осмелился ночевать в городе. Он разбил свой лагерь перед его воротами и наблюдал на следующий день вместе со своей армией, как высокопоставленный вражеский офицер вошел в Нисибию и поднял персидское знамя над крепостью. Учитель же церкви Ефрем вышел из ворот, чтобы полюбоваться мертвым телом императора Юлиана (набальзамированное, оно было перенесено войсками и потом предано земле, несколько в стороне от Тарса, где Юлиан хотел обосноваться после победы над персами, на римской дороге к перевалам через Таурус, напротив могилы императора Максимилиана Дайа Св. Ефрем вглядывался в мертвого государя и писал.

«Я шел, мои братья, и приблизился к трупу нечистого Я стоял над ним и насмехался над его язычеством».

К Антиюлиане Ефрема относятся четыре многострофные песни. «Против императора Юлиана, ставшего язычником, против лжеучений и против евреев. На мелодию «Держитесь правды!».

Юлиан в этом продукте (с возвратным стихом для хора «Слава тому, кто его уничтожил и всех детей заблуждения поверг в траур») превращен в дьявола как отвратительный сластолюбец, хотя Аммиан справедливо воздает славу его нравственной чистоте. Его обзывают колдуном, магом, лжецом, чертом, злодеем, тираном, волком, бараном. Уже в затакте первой песни святой поет. «При его взгляде ликовали дикие звери, волки выступали на его стороне и даже шакалы поднимали радостный вой» Пятая строфа начинается «Тогда забродили нечистоты и вынесли змей любой величины и червей всякого рода» Пятнадцатая строка обнаруживает мучительно обрезанное, черно-белое зрение не только этого учителя церкви, но (все во всем) его церкви «Так как только церковь была целиком против него, так же как, наоборот, он и его приверженцы были против нее.

Этого, без сомнения, достаточно для доказательства, что есть только две партии, — партия церкви и партия ее противников».

Клерикальные историки V столетия, отчасти адвокаты, — Руфин, Сократ, Филосторгий, Созомен, Феодорит, порочили Юлиана часто еще больше.

Отец церкви Феодорит утверждает со всей серьезностью, что Юлиан перед своим последним военным походом повесил в храме Карре (город в Мессопотамии, к юго-востоку от Эдессы, библейский Харан) женщину с распростертыми руками, «нижнюю часть которой злодей взрезал и вычитывал по печени, конечно, свою победу над персами. В Антиохии же, в императорском дворце, говорят, были найдены много ящиков, полных голов, и многочисленные колодцы, заполненные трупами. Таким вещам учат именно в школе достойных отвращения богов».

В V столетии христиане распространяли уже глупейшие истории ужасов, показательно, — с чисто сексуальным оттенком. Так, при Юлиане в ливанском Гелиополе монахинь якобы принуждали раздеваться, обривали им волосы, убивали, а их внутренности скармливали свиньям. Ни один современник императора, естественно, не знает небылицы. И если дело доходило до бесчинств масс или до применения силы властями, то не по его приказу. Он, пишет его биограф Роберт Браунинг, не имел «ни желания, ни намерения принудить кого-либо к изменению его взглядов». Тем не менее, его противники сделали его «вонючим бараном», «отступником», «Антихристом», христианские монахи обзывали его «проклятой собакой», «подручным дьявола». Полные ярости и ненависти натужные легенды вьются вокруг св. Меркура, мнимого убийцы Юлиана. И в Оронте хотели, как в подвалах императорского дворца, найти трупы детей, которых Юлиан принес в жертву богам. В старосирийских историях он выступает монстром, вырывающим у детей сердце из тела, чтобы торжественно произнести магические заклинания Католическое Средневековье и иезуитские драмы продолжают эту тенденцию Христианская литература обогащается сценами, в которых император оскверняет кости мучеников и святых, вспарывает тело беременных матерей, отдает себя в залог царице ада Гекате, требует креститься «свиной кровью», а христиан «закалывать для Юпитера». Во всех христианских странах возникали фальшивые рассказы о мучениках при Юлиане, — хотя при нем, с гарантией, не было никаких христианских мучеников (стр. 285).

После того как христианский мир заклеймил «Отступника» (подобно тому как, разумеется, всех крупных противников христиан), образ решительно откорректировала лишь эпоха Просвещения.

В 1699 г протестантский теолог Готфрид Арнольд отдал должное Юлиану в своей «Нелицеприятной истории церкви и еретиков». Немного десятилетий спустя Монтескье с наивысшей похвалой вспомнил о государственном деятеле и законодателе. Вольтер писал «Таким образом, этот человек, которого изображали столь отвратительным, может быть, самый выдающийся человек или, по крайней мере, стоит на втором месте». Монтень и Шатобриан причисляли его к великим и величайшим в истории. Гете похвалялся, что понимает и разделяет ненависть Юлиана к христианству. Шиллер хотел сделать его героем драмы Шефстбери и Филдинг ценили его, Эдвард Гиббон высказался, что он был достоин править миром. Ибсен написал «Императора и галилеян», Никос Казандзакис — свою трагедию «Юлиан Отступник» (впервые поставлена в 1948 г, в Париже), американец Гор Видал еще в 1962–1964 гг. — роман о Юлиане. Французский историк Пиганьоль по праву видит величие Юлиана в этической сфере, однако, не признает, по обыкновению, феномена святости, если ему государь кажется «святым» больше, чем большинству теологов его времени, это — верно подмечено — худшее из ругательств. Историк Рубин оценивает императора как непризнанного религиозного гения и объясняет «Хотя и большой писатель, еще более крупный полководец, — наиболее велик он как личность». И даже часто строго осуждающий Юлиана Роберт Браунинг говорит о блистательном авторе и утверждает «Его характер обладал благородством, которое словно маяк просвечивало многих оппортунистов его окружения».

Однако бенедиктинец Баур (который представляет здесь многих современных католиков) по-прежнему клевещет на Юлиана и в XX столетии, обзывает «чуждым действительности фантастом», «этим удивительным «Величеством», вновь и вновь «фанатиком», «юным фанатиком», «обозленным фанатиком». Он отмечает отсутствие «такта и достоинства», зато находит «одержимость», «безмерное тщеславие», «смехотворность». Он приписывает ему «безумные дела фанатика», «неприязненность идеологии», «совершенно необычный дефицит политического сознания и разумности». Он называет его человеком, который «не знал различия между личными предпочтениями и долгом и задачами правителя», который «философов и шарлатанов любого толка» ставил на высокие посты. Однако хотя он и обвиняет Юлиана в «преследованиях», оскорблениях и убийстве христианок и христиан, «часто с изощренными пытками», на той же странице он говорит также если бы Юлиан почувствовал себя достаточно сильным, он превратился бы «в открыто кровавого преследователя», или, в другом месте, — «кровавые преследования не заставили бы долго себя ждать».

Так как избранный тотчас преемником Секунд Салюций, терпимый языческий философ, преторианский префект Остена и друг Юлиана, отказался, гвардейский генерал Иовиан (363–364 гг.), иллириец, попал в июле на трон.

ИОВИАН, ВАЛЕНТИНИАН I И ВАЛЕНТ.

Хотя и «убежденный христианин» (Бильгермайр), «христианин и католик» (Баур), «an earnest Catholic» (The Oxford Classical Dictionary), который, говорят, однажды не подчинился понуждению к жертве со стороны армии, он не замешкался сразу же после своего восхождения на трон и жертву принести, и гадание по внутренностям заказать. Он также немедленно заключил неоднократно обруганный мир с персами (стр.290), сделав огромные территориальные уступки, отказавшись по договору от всех римских земель по ту сторону Тигра, также как и от широкой полосы по эту, — со многими важными городами, в том числе Нисибия, жители которого напрасно взывали к нему о возможности защищать свои стены и без римских войск. И в то время как персы подняли свой флаг над городом, а горожане были вынуждены покинуть Нисибий, послы Иовиана уже летели на запад с заверением, что он идет как победитель.

Фундаментально отличный от аскета Юлиана, умеренно образованный, но охотно разыгрывавший мецената католический император, которого церковь чествовала как «соратника святых», любил вино, женщин, бурное веселье. Он вновь сделал лабарум императорским штандартом и приказал убить не только нотариуса, которого опасался как кандидата на трон, но и убрать множество гражданских и военных служащих Юлиана, лишить имущества, сослать, казнить, — по Феодориту, конечно, лишь лиц, выступавших против христиан или христианской церкви Говорят также, что хотя он и приговорил к смерти Виндаония Магна, разрушителя «храма Божьего» в Берите, однако помиловал с условием, что он восстановит его из своих средств Язычеству, по-видимому, не был причинен сильный ущерб, все же некоторые храмы закрыты или снесены (так было на Корфу), а жертвы запрещены, в Антиохии сожжена библиотека, созданная Юлианом в храме Траяна, — вероятно, большей частью с антихристианскими трудами. Неспособный к чему-либо серьезному, но послушный клиру, Иовиан, вступив на римскую землю, тотчас возвратил ликующим священникам их привилегии — наряду с новыми, которыми они еще никогда не владели. А с течением времени они приобретали все больше Сосланные священники вернулись назад, прелаты толпами устремились ко двору, на Востоке теперь тоже оживилась никейская вера Св. Афанасий, удостоенный императорского послания и принятый в Гиераполе, предрек Иовиану — черным по белому — «многолетнее правление в мире», восемь месяцев спустя, 17 февраля 364 г, он умер в Дадастане (Вифинии), всего тридцати трех лет, «с лучшей и прекраснейшей подготовкой к смерти» (Аеодорит), одурманенный чадом раскаленных углей очага, и погребен в апостольской церкви Константинополя.

После того как Секунд Салюций еще раз отклонил пурпур, имперские вельможи в ожесточенном споре сошлись в конце февраля 364 г на Валентиниане, отпрыске паннонийских крестьян и сыне бывшего полководца Грациана. 28 марта Валентиниан на Марсовом поле под Константинополем назначил своего брата Валента соправителем на Востоке — «с согласия всех, — как иронизирует Аммиан, — ибо он никому не осмеливался перечить». Валентиниан оставил за собой также potior auctoritas.[156].

О Валентиниане и Валенте, в эру которых возникло слово pagani для обозначения язычников, большей частью говорят, что они «в общем» терпели старую веру. И определенно — они сами еще носили, как Константин и его преемники, титул Pontifex Maximus.

И язычники при Валентиниане были на высших руководящих должностях государства и армии в большинстве (конечно, в последний раз и незначительно 12 к 10). Однако у Валента это выглядело уже по-другому среди известных высших функционеров девять язычников противостоят одному манихейцу, трем арианам и десяти ортодоксам. И как раз к началу правления этих императоров многие видные сенаторы времен Юлиана все-таки потеряли свои посты, очевидно, из-за их идолопоклонства Властители издали также совместный закон, который предписывал конфискацию языческих храмовых земель (для императорского частного владения), штрафы для астрологов, более того, — угрожал смертью всем, кто занимался ночными заклинаниями.

Оба императора вновь были несомненными христианами. Потому Валентиниан, говорят, были при Юлиане поставлен на место, в то время как о трудностях Валента ничего не известно. Оба тотчас известили декретом (если он подлинен), «что триединство Отца, Сына и Святого Духа единой сути есть. Мы предписываем эту веру». Вскоре, однако, оба представляли разные конфессии и, естественно, содействовали своей церкви Валентиниан I на Западе — никейское направление, как и Констанций, при этом противоречия верований вновь выражают противоречия между Востоком и Западом Оба необразованные, особенно Валент, оба жестокие, особенно Валентиниан, оба одержимые страхом перед всякого рода колдовством Оба были также солдатскими императорами, возведенными на трон офицерами, которые активно способствовали милитаризму, вели войну внутри, на границе, вне, проливая реки крови опустошая всю провинцию. И оба христианских правителя не страшились ни клятвопреступления, ни коварного убийства, напротив, их политические методы обнаруживали «большую неразборчивость» (Шталькнехт).

Валентиниан и Валент после их возведения отправились вместе через Фракию и Дакию и расстались в Сирмии.

ПОТОКИ КРОВИ ПРИ КАТОЛИКЕ ВАЛЕНТИНИАНЕ I.

Часто избиравший резиденциями Милан и Трир католик Валентиниан I (364–375 гг.), родившийся в 321 г в Кибале, важном военном пункте Паннонии, белокурый и голубоглазый, прилежный, отчаянно смелый, ранее офицер лейбгвардии Юлиана, 43-х лет при восшествии на трон, право, особо не печалился ни о догме, ни о спорах клира, таже выступил законодательно против его уловок ради получения наследства, более того, в уже упомянутом, вызвавшем споры декрете заявил «Епископы, прекратите использовать авторитет императора как прикрытие и не преследуйте настоящих слуг Бога». Но так как Валентиниан был сильно суеверен (он скорее отказался бы от своего императорства, чем начал бы править в добавочный день високосного года[157] — поэтому и задержал провозглашение августом на один день), то весьма заботился, при всех фокусах-покусах, о соблюдении христианских ритуалов Его законодательство в церковной области содержит примерно 30 установлений. Данные еще при Константине привилегии клиру он восстановил и запретил приговаривать христиан к гладиаторским боям Пуританский католик, он наказывал прелюбодеяние смертью, однако и сам хранил супружескую верность, — по крайней мере Юстине, своей второй, более молодой жене, которая в первом браке была связана узами с узурпатором Магненцием.

Будучи трибуном, Валентиниан женился около 357 г на некоей Марине Севера, католичке, матери будущего императора Грациана, однако в 369 г. отослал ее в Галлию, чтобы взять в жены красивую, родовитую Юстину Лишь лосле смерти императора в 375 г епископы запротестовали против этого развода. В законе от 17 ноября 364 г император, тем не менее, угрожал изъятием имущества и смертной казнью судьям и служащим, ответственным за меры, враждебные христианам. А в 368 г он приказал, чтобы священника в деле веры и дисциплины судить имели право только священники. Однако и по отношению к евреям Валентиниан, как и его брат Валент, держался благосклонно и предоставлял льготы их богословам.

Вообще этот властитель, достигший высот в армии, сильно связанный приматом своей военной политики, а потому особенно нуждавшийся во внутреннем мире, старался избегать религиозных конфликтов, как свидетельствует уже его паритетное распределение правительственных постов. Так что он терпел почти все секты и был заметно снисходителен к Авксентию, арианскому епископу Милана Правда, в 372 г Валентиниан первым из христианских императоров подверг манихейцев преследованиям, ссылкой и конфискацией их культовых сооружений, так же как в 373 г — утопил в потоках крови восставших донатистов.

Фактически спровоцированный террористическим правлением comes[158] Африки Романом (364–373 гг.), фирм, романизированный католик, назначенный dux[159] Мавритании вождь клиентулы,[160] провозгласил себя в 372 г императором. Даже римские воинские части сражались вместе с мим Мавры и прежде всего донатисты (все еще в эпоху Августина обзываемые фирминистами), против второго крещения которых Валентиниан как раз боролся на основании закона, восторженно стали на сторону Фирма.

В Русикаде епископ открыл им ворота и ликовал, когда дикие мавры грабили католиков. Но Фирм установил свое господство не только в Мавритании и Нумидии. В Африке proconsularis признали еще некоторые города. Тогда против Фирма выступил magister militum[161] Феодосий. Он дважды, при посредничестве епископов, предлагал тому мир и дважды нарушал свое обещание Мятежные войска, уже сдавшиеся, были вырезаны или казнены Лишь немногие избранные отделались отсечением рук. Таким образом, обманутым осталась лишь отчаянная борьба, взорвавшая всю Северную Африку, необычайно жестокая война, причем военачальник Феодосий не только сжигал заживо собственных уставших от боев солдат или, по меньшей мере, увечил, но и приказал превратить в пустыню обширные области и вырезать целиком мавританские племена, в общей сложности сотни тысяч людей. «Сильное правительство императора Валентиниана I принесло спокойные отношения» (Нейс, Эдигер) Загнанный в угол Фирм повесился в 374–375 г, сам Феодосий пал жертвой придворной интриги и, только что окрещенный, был обезглавлен в начале 376 г в Карфагене, потянув за собой в падении своего сына Феодосия.

Напротив, Роман, разбойничий comes Africae, по всей вероятности подбивший Фирма к мятежу, развязавший всю резню и посаженный в 373 г Феодосией в тюрьму, был вскоре после процесса 376 г оправдан — Папа, однако, запретил донатистское богослужение после усмирения восстания. А св. Оптат из Милева, подвергший тогда донатистов атаке, — возможно, не без фальсификации фактов, — в семитомном опусе (заголовок не дошел), потребовал для них, взывая к ветхозаветным примерам, смертной казни. «Оптат пишет с иронической тенденцией» (католик Мартин), это значит — мирной.

Валентиан, «убежденный христианин» (Бигельмайр, точно так же — Иоанну) свирепствовал, вынося судебные приговоры невиновным — колдунам, предсказателям, «сексуальным преступникам». Его девиз при этом предельная строгость поддерживает справедливость. Он любил жесткие, решительные меры судей (кой-какое смягчение уголовного права не имело последствий из-за их бессовестности), и никакая аппеляция к нему не имела успеха «Элементарные успехи юстиции были обойдены смертными приговорами без доказательств или на основании полученных под пытками признаний» (Нагл). А среди римской городской знати, особенно ненавидимой крестьянским отпрыском, Валентиниан приказал выискивать магические книги и книги заклинаний, приворотные напитки, а мужчин и женщин высшего круга ссылать или убивать, их имущество конфисковывать. В припадках ярости он приказывал наказывать без разбора. Не колеблясь, он сам карал за малый проступок обезглавливанием или сожжением, перед этим жертв пытали Паж, который на охоте отпустил собаку слишком рано, был забит плетьми до смерти совсем не исключительный случай Гуманных судей он снимал, никогда не использовал своего права помилования.

Иногда он бросал преступника двум медведицам, прозванным «Золотко» (Mica aurea) и «Невинность» (Innocentia), клетка с которыми стояла перед его спальней Правда, недавно эта история с медведями, рассказанная Аммианом, показалась Рейнгольду Вейенборгу не очень вероятной «в ее внешнем смысле». Таким образом он нашел внутреннее «глубокое значение», узнав в двух «пожирающих людей медведицах» никого иного как двух супруг самого кайзера, Марину Север и Юстину Античный историк, предполагает ученый, обладал «мстительным юмором» и из мести за унижение Валентинианом и некоторое антипатии к Юстине наплел широкой публике «с три короба». Если Вейенборг не наплел нам с три короба, то научно у него это здорово получается Лишь в воскресенье Валентиниан запрещал казни. А монашкам предоставлял свободу от налогов «С благодарностью, охотно его имя дают детям» (Ноейс, Эдигер).[162].

Главная забота императора — армия Жестоко взыскивая налоги, конфискуя по приговору суда огромные состояния и терпя вопиющую управленческую коррупцию, на которой его высшие чиновники безмерно обогатились (он выступал только против низших), милитарист Валентиниан проявил себя как «природный гений» (Пертнер). За свое одиннадцатилетнее правление, прошедшее почти целиком на Рейне и Мозеле, он, частично под личным руководством, построил высоко оцененную Аммианом цепь укрепленных замков, предмостных укреплений, сторожевых башен, возвел от нуля между Андернахом и Базелем свои крепости, защитил Воппард, Алцей, Крейцнах, Вормс, Хорбург, Кайзераугст, создал предмостные укрепления у Визбадена, Альтрипа (Альта Рипа), Альт — Брейзаха, удлинил по Рейну и Дунаю пограничную полосу (которую он последним основательно обновил), продвинувшись к истокам Дуная, к Неккару, в Кинзиггаль «Великий страх саксов», он приказал в 368-69 гг. (comes Феодосию, будущему победителю Фирма) подчинить Британию до вала Адриана. И он часто совершал вторжения по ту сторону Рейна. Он дважды воевал с аллеманами, с тяжелыми потерями в обоих походах. Их король Вификавий (его отец Вадомар поднялся на римской службе при Юлиане) пал от убийцы, подосланного Валентинианом. Ну и он же опустошил огнем и мечом земли франков и квадов, а в 370 г склонил саксов на переговорах к отступлению, чтобы потом коварно напасть на них и уничтожить Император Валентиниан, который считал себя (самооценка, весьма распространенная среди ему подобных) очень мягким, был, наконец, подвержен приступам ярости. Ведя переговоры с несчастными квадами, чью страну он опустошил, короля которых Габиния его dux Валерий Марцеллиан пригласил к застолью, а потом (см. историю убийства короля аллеманов) вероломно заколол, Валентиниан от возбуждения внезапно налился кровью и упал, будто пораженный молнией. С ним случился удар, после которого он тотчас умер, — 17 ноября, в пограничном городе Бригецио (напротив Коморна) и был погребен в Константинополе.

СТРАХ И ТРЕПЕТ ПРИ АРИАНИНЕ ВАЛЕНТЕ.

Его брат Валент (364–378 гг.), последний император, который открыто поддерживал арианство, был первоначально orthodox, но принял другую веру, вероятно из-за своей жены Альбин Доменики. Уже «прежде добыча арианского заблуждения», она, говорят, убедила Валента «низвергнуться с ней в пропасть богохульства», вначале на пользу патриарха Евдоксия, «который еще держал в руках руль Константинополя, но не управлял кораблем, а погружался в пучину» (Феодорит), с 370 г на пользу его умеренного преемника Демофила. Подстрекаемый Евдоксием — вначале анаомойцем, позднее омойцем, — Валент преследовал секты и другие ответвления, даже полуариан, которые потом, чтобы только удержаться, ползли в Риме к кресту.

Но католиков этот властитель притеснял в последние годы своего правления особенно сильно, что еще больше умножало их сопротивление, тем более что их ссыльные уже считались мучениками Епископы Афанасий из Александрии, Мелетий из Антиохии, Пелагий из Лаодицеи, Евсевий из Самосаты, Варсис из Эдессы и многие другие были сосланы, некоторые католики в Антиохии — утоплены. И в Константинополе дело тоже дошло до мученических смертей Более того, anno domini 370 там, говорят, по тайному приказу Валента своему префекту Модесту 80 католических епископов и священников заманили на корабль, а его сожгли вместе с пассажирами в открытом море, а также якобы бросили в Оронт целую толпу правоверных. Сам св. Афраат, воинствующий сириец, лечивший больного коня императора святой водой (таким же образом чудодей удерживал саранчу от пашни, а с помощью освященного масла — мужей от супружеских измен) не смог удержать Валента от «мучительства».

«Преследования обрушились на нас, достопочтенные братья, и, пожалуй, самые сильные преследования», — жалуется в 376 г учитель церкви Василий (со своей стороны пребывая, конечно, в покое) епископам Италии и Галлии Молельные дома были закрыты, алтари остались без обслуги, епископов бросали в тюрьмы по чистой клевете, тащили в ночь, отсылали через границы и в смерть «Общеизвестными» называет Василий — «даже если б их замолчали» — бегство священников и диаконов, разорение всего клира, короче, — «уста благочестивых» были закрыты, «но любой дерзкий греховный язык развязали».

Согласно Фаусту Византийскому, который охотно привирает, Валент послал «безбожных пастырей» и «арианских не-епископов» во все города «Все истинно правоверные учителя были разлучены со своими приверженцами, а их места заняли работники сатаны».

За колдовство, которого страшился боязливый Валент, он угрожал смертью уже в первые годы своего правления. Так что зимой 371-72 гг. он возобновил — начатое Констанцием, продолжавшееся почти два года преследование чернокнижников, ясновидящих, толкователей снов — «как дикий зверь в амфитеатре». Да, он обнаружил теперь «такую дикую ярость, что казалось — он сожалеет, что не может потребовать для своих жертв наказания большего, чем смерть» (Аммиан). Если сенатор Авиен был обезглавлен (по — видимому, в 368 г), так как дама, с которой он состоял в связи, почувствовала себя обольщенной колдовским наваждением, то адвокат Марин был убит, так как стремился к браку с некоей Гиспаниллой при помощи магии, а возница Афанасий сожжен, ибо он, как говаривали, пользовался услугами черной магии. Страх и трепет переполнили Восток. Тысячи были арестованы, подвергнуты пыткам, ликвидированы — видные государственные чиновники, ученые, философы, реальных участников или просто посвященных удавливали, сжигали живьем, обезглавливали, — как в Эфесе тяжело больного философа Максима, учителя и близкого друга Юлиана. Их добро изымалось, выжимались огромные деньги, — говорят, просто из-за шутливого слова или изготовление средства против выпадения волос. Для укрощения народа в огонь летели уже целые библиотеки как «магические книги». А так как юридическая машина Валента работала еще слишком медленно, он приказал не слишком озабочивать себя доказательствами, без обиняков рубить головы и сжигать, но, как брат Валентиниан, тоже считал себя мягким человеком. Он ведь тоже был верующим христианином, хорошим супругом и совершенно целомудренным. Ни одна сторона не оспаривает «нравственной чистоты» при его дворе Палач, гнавши» прелюбодейку голой к месту казни, — лучше бы он сам себя сжег от такого бесстыдства.

Родственника Юлиана, сорокалетнего Прокопа, выступившего в Константинополе — по требованию всех язычников — узурпатором, Валент велел, как только тот был арестован, немедленно, 27 мая 356 г, обезглавить. При этом император, во время мятежа столь же нервничавший, как и Прокоп, почти отрекся от престола, не помешай ему его окружение. И всех путчистов настиг кровавый суд, а конфискацией имущества Валент наполнил свои карманы и карманы своих чиновников. Родственник Прокопа, захотевший стать императором, был вместе со всеми мятежниками после мучительных пыток уничтожен, тайный заговор Феодора 371-72 гг. был тоже жестоко наказан. Валент больше не знал «никакой меры» (Нагл), приказал изгнать даже жен мятежников, сжечь множество книг, и снова попутно обогатил своих палачей. Почти десятилетие непрерывно длилась конфронтация с персами. Ненадежного царя Армении, вероятно, убили римские офицеры во время банкета. Армянская знать, несмотря на это, держалась Рима — «прежде всего перевешивала общая христианская вера» (Шталькнехт). В 367 г император начал также трехлетнюю войну против западных готов, которые помогали Прокопу. Он действовал больше из болот, лесов и платил за каждого гота кровью своих солдат Война окончилась в 369 г безрезультатно. Однако 9 августа 378 г Валент проиграл под Адрианополем сражение и — жизнь.

Итак, вот они — первые христианские Величества. Константин, его сыновья, императоры Иовиан, Валентиниан I, Валент. Были ли они, ревностные христиане, управлявшие огромной империей, «христианским институтом», дружественней, миролюбивей, гуманней, чем государи до того? Или чем Юлиан — «Отступник»?

С непрерывными бойнями в империи, на границах, в чужих странах переплелись, конечно, и клерикальные свары. Во внутренней же политике господствует открытая борьба двух главных конфессий — их двое, кто тут боксирует ариане и ортодоксы (Гете). При этом в центре находился Афанасий Александрийский, ведущий епископ между Константином и Валентом, один из самых роковых, вызвавших тяжелые последствия учителей церкви всех времен.

ГЛАВА 8. УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АФАНАСИЙ (ПРИМЕРНО 295–373 гг.).

«Св. Афанасий был величайший муж своего времени, а возможно, церковь, если мы все точно взвесим, никогда не обнаруживала более великого». Аббат де Блеттеринни «Благодарные потомки дали могущественному александрийскому епископу заслуженное имя «Великий», восточная и западная церкви почитают его как святого». Иозеф Липл «Любой политический вопрос направляется на теологические рельсы его противники — еретики, он — защитник чистой веры. Противники учатся у него связи богословия и политики. Он предвосхитил тип великого римского папы как род антиимператора, первый из своенравных египетских патриархов, которые освободили египтян от союза с государством». Г Гентц «Актеры церковной истории повсюду были те же самые, что и в общей византийской истории». Фридрих Винкельман «Во имя Отца, Сына и Св. Духа богословские высшие школы, папы и патриархи всеми средствами нападали друг на друга с IV-го по VII-е столетие, приговаривали, исключали из духовного звания, ссылали, пускали в ход тайные службы и пропагандистскую машину, конфликтующие направления впадали в дикий экстаз, происходили народные волнения и уличные сражения, убивали, подавляли военные мятежи; пустынники — анахореты при поддержке византийского двора подстрекали толпы, плелись интриги ради благоволения императора и императрицы, свирепствовал государственный террор патриархи восставали друг против друга, поднимались и вновь свергались со своих тронов, как только побеждал другой взгляд на триединство». Ганс Кюнер

Кюнер продолжает «появляются первые великие учителя церкви и святые, совершающие вопреки всем человеческом страстям, достойную удивления умственную работу, которая равно принадлежит как истории веры, так и истории духа». Однако независимо от того, что это случилось не вопреки всем человеческим страстям, но очень даже благодаря, — кто всерьез воспринимает дух, не может считать одно за два или три, а три за одно Христианская теология называет это сверхразумным, не противо- или неразумным. Она называет это таинством, не абсурдом. И если даже действительно есть многое между небом и землей, что и не снилось нашей школьной мудрости, то не следует все, что ей грезится, принимать за действительное, не стоит даже подымающую волосы дыбом бессмыслицу принимать за истину и великую тайну «Если Бог, — говорит Дидро, — от которого мы имеем разум, требует пожертвовать разумом, то он — фокусник, который все, что дает, заставляет вновь исчезнуть».

СЛОЖНАЯ СУЩНОСТЬ БОГА И ВОТЧИНА МРАКА.

Все науки, заслуживающие этого имени, покоятся на опыте. Но что мы узнали о Боге, — при условии, что он существует? В древнейшем христианстве о небесном Духе спорила друг с другом «масса представлений» (теолог Вайнель). Во II и начале III столетия тоже и явно «едва ли кто-нибудь» (теолог Харнак) еще думал о «Святом Духе». В IV веке никто не знает, жалуется учитель церкви Иларий, символа веры ближайших лет. Однако же с течением времени теологи докапывались до него все больше. Они выяснили, что Бог был сущностью (ousia, substantia) в трех лицах (hipostaseis, personal). Что эта трехликость восходит к двум «производным» (processiones) порождение (generatio) Сына Отцом а Духом «дыхания» (spiratio) между Отцом и Сыном. Что двум «производным» соответствуют еще четыре «взаимоотношения» (relationes).Отчее, Сыновнее, дыхание, становление дыхания, а четырем «взаимоотношениям» в свою очередь — пять «особенностей» (proprietates, notiones). Что, наконец, все это дано во взаимном «проникновении» (perichoresis, circuminsessio) лишь одному Богу — actus pirissimus.[163] Хотя в течение столетия и немало попотели, теологи знают, «что вся работа духа над догмой о троичности остается «неоконченной симфонией» (Анвандер), или — хотя уже и славно проникли, — «непроницаемом духовной тайной», как скромно пишет бенедиктинианец фон Рудольф, — всерьез утверждая, что ничто здесь не говорит против разума. Мы ведь не говорим три равны одному а — три лика суть сущность». Не говоря о том, что все это многократно углублялось и развивалось и может развиваться. Ведь кажется же Карлу Ранеру совершенно «само собой разумеющимся, что догматическая история (в широчайшем смысле этого слова) не останавливается и не должна останавливаться. Догматическая история, таким образом, идет дальше».

Сейчас теологи могут многое сказать — processus in infinitum[164] — запутаннейшего понятия, особенно по догматической истории, чьи формулы веры проводили всеми средствами, в том числе всеми средствами силы. Но так как такого рода диспуты никогда не бывают чем-то иным, нежели спором о словах, так как они никогда не обладали ни малейшим опытным базисом, — именно поэтому, говоря вслед за Гельвецием, «царство теологии всегда рассматривалось как вотчина мрака».

В этот мрак в IV столетии попытались привнести свет, причем все становилось еще мрачнее. «Каждый подозревал своего соседа, — сознается учитель церкви Василий, — дана воля любому клеветнику». Но соборы, на которых осиянные Святым Духом, пытались объяснить таинства, приносили только дальнейшую путаницу. Сам Григорий Назианский, св. учитель церкви, осыпает клерикальные конференции насмешками и признает, что они редко хорошо заканчивались, больше разжигали спор, чем смягчали, «так что я избегаю все собрания епископов, ибо еще ни на одном синоде не пережил благоприятного исхода, они не устраняют никакого зла, а только создают новое на них существует лишь соперничество и борьба за власть».

Ориентировка была затруднена различными обстоятельствами. С одной стороны, от важнейшего собора в Никее (325 г) также как и от некоторых других съездов почти ничего не сохранялось. С другой стороны, победители запрещали оппозиционные труды, если не уничтожали. До нас дошли лишь небольшие фрагменты Ария или Астерия из Каппадокии, умнейшего арианина, — в пиле цитат из полемических трудов Правка, католические трактаты тоже часто запрещались, прежде всего — много раз — учителя церкви Илария из Пуатье (ум в 367 г) и.

Афанасия Александрийского (ум. в 373 г). Однако это односторонняя пропагандистская продукция. А едва ли менее тенденциозные историографы V-го столетия — Сократ, Созомен, Феодорит, точно также как строго ариански (точнее евномиански[165]) мысливший Филосторгий, принадлежат кроме того более позднему поколению.

Хорошее представление о духовной историографии этой эры и ее бесцеремонно фальсифицирующей тенденциозности дает первая обширная история церкви после Евсевия, принадлежащая Геласию из Цезареи (ум. между. 394 и 400 гг.). Еще недавно неизвестная, она восстановлена в обширных фрагментах и является тем более весомой, что стала основной моделью для историков церкви V столетия (Руфина, старейшего историка церкви Запада, Сократа и Геласия из Кизика) Геласий, (второй) последователь Евсевия, был также высоким вельможею, архиепископом Цезареи с юридической властью над всей Палестиной.

Фридрих Винкельман очень метко охарактеризовал методы единственной обширной современной истории церкви во время споров о триединстве: полностью клишированное поношение противника. Автор — архиепископ при этом едва заботится о развитии или дифференциации. Об арианах он сообщает только факты коварства, интриг сами они не кто иные как нарушители спокойствия, «куклы дьявола, который говорит их устами». Арию Геласий навешивает клятвопреступление. Он также лжет, что не Константин, а его сын император Констанций хотел реабилитировать Ария. С другой стороны — новая ложь не ссылал Афанасия, противника Ария, более того, со всем уважением отослал в Александрию Геласий первым выдает ложь, будто Константин по завещанию сделал наследником католика Константина II, однако арианский пресвитер отдал завещание Констанцию в обмен на обещание поддерживать ариан. Таким образом епископ из Цезареи не только маскирует все негативное, обходит много из случившегося, но и просто выдумывает — без аппеляционно, вопреки истине, короче, «большой комплекс грубых исторических искажений» становится демонстративным.

Но был ли учитель церкви Афанасий менее бессовестным, менее подстрекательским и апологетичным? Он в пух и прах разносит ариан «С кем они не обращались дурно — по настроению и произволу? Кого они так зло не отделывали, что он или жалко умирал или повреждался во всех членах? Где место, которое не обнаруживало бы какой-нибудь памятки об их злобе? Каких инаковерующих они не погубили и притом под вымышленными предлогами, подобно Иезавели?».

Даже бенедиктианец Баур говорит о «гражданской войне между католиками и арианами», причем, естественно, как у всех истинных католических апологетов, ариане — вскоре одно из самых ругательных слов церковной истории — были едины с чертом и позорили христианские имена перед еще полуязыческим миром «отвратительными интригами, яростью преследования, ложью и пошлостью всякого рода, даже массовыми убийствами», праздник, таким образом, в том, чтобы эти ядовитые растения окончательно исчезли из мира».

В центре теологических битв стоял вопрос был ли Христос истинным Богом, равным по существу самому Богу Ортодоксы, хотя порой и не единые в своих взглядах, признавали это, ариане, большинство всех восточных епископов с высоты своего могущества (после миланского собора 355 г) отрицали это. Когда казалось, что они победили, произошел их раскол на радикалов, аномоев, которые считали «Сына» и «Отца» совсем не равными, не подобными (anhomoios), на семиарианцев, — омоев, зачислявших себя, согласно их концепции, к более или менее уподоблявшим, и на партию, которая отвергала и тех и других и выступала за омоизм, за (намеренно смутно сформулированное) подобие относительно равенства «Отца» и «Сына», которое, однако, не означает «сущностной идентичности», никейного «homousios» Ариане и ортодоксы придерживались монотеизма. Но для ариан (без сомнения, более близких прахристианским верованиям) «Сын» был совершенно отличен от «Отца», — творение Бога, пусть даже совершенное, возвышающееся над всеми другими творениями Арий говорит о нем с величайшим почтением Для ортодоксов Иисус был, говоря словами Афанасия, «Богом во плоти» (theos sacrophoros), а не «богоподобным человеком» (anthropos theophoros), «Отец» и «Сын» образовывали одно — единственное существо, абсолютное единство, они были «homousios», единосущны. Ибо только так можно было замаскировать очевидно дву-, даже трехбожие и «Сыну», новому ведь, молиться так же, как «Отцу», которого имели еще евреи. Ариан упрекали в многобожии «у них есть большой Бог и маленький Бог».

Однако и ортодоксам, тогда и много позднее, с трудом давалось мыслить догматически безупречно, что отметил даже богослов Грильмейер. «Иногда подчеркивание человеческой души Иисуса Христа все еще производит впечатление изрядной нежизненности». В христологии самого св. учителя церкви Кирилла, по крайней мере его пред-эдесского периода, иезуит находит «идею «совершенной человечности». Господа часто весьма мало продуманной», так что он, ошарашенный слабой действенностью Святого Духа, удивляется, «как это тяжело далось церковным кругам» «выработать синтез».

Для народных масс Константинополя, которые там, как повсюду, теперь устремились в привилегированную, «государственную церковь», вопрос веры был, как утверждают, захватывающим, околдовывающим, христологический спор стал в высшей степени популярным, — на улицах, площадях, в театрах, как иронически свидетельствует современник конца IV столетия. «Этот город полон ремесленников и рабов, которые все — глубокомысленные богословы и проповедуют в лавках и на улицах. Если ты захочешь обменять у человека деньги, то он тебя просветит, в чем состоит различие между Богом-Отцом и Богом-Сыном, а если спросишь о цене ковриги хлеба, ты на месте получишь разъяснение, что Сын не подчинен Отцу, а если ты хочешь знать, готова ли твоя ванна, банщик тебе ответит, что Сын был сотворен из ничего».

БОРЬБА НЕ ЗА ВЕРУ ЗА ВЛАСТЬ, ЗА АЛЕКСАНДРИЮ.

Разгоревшийся интерес к религии был, конечно, лишь лицевой стороной дела.

За столетним спором с самого начала меньше всего стояли догматические противоречия в качестве главного фокуса типичной священнической политики. «Предлог создало спасение души, — признает сам Григорий Назианский, сын св. епископа и епископ, избегавший вмешательства в мирские интересы и постоянно уклонявшийся от своих церковных обязанностей, — однако основа — жажда власти, — чтобы не сказать проценты, и налоги» Иерархические властные притязания, борьба за епископский трон, при ко торой часто забывали теологические противоречия, придавали смуте длительность и силу. Она взбудораживала не только церковь, но и, по крайней мере на Востоке, государство тоже. Не одни лишь отцы собора при случае побивали друг друга, пока в конце концов не заговаривал Святой Дух, но и миряне жестоко дрались на публике Любой серьезный клерикальный беспорядок там, — арианский, монофизитский, иконоборчество, — распространяется поверх поповских страстей и веками сотрясает всю политическую и общественную жизнь. Ибо, как сказал Гельвеций «Что следует из религиозной нетерпимости? Порча нации». А Вольтер и вовсе утверждает «Если бы можно было перечислить убийства, которые совершил фанатизм со времен Афанасия и Ария до сегодняшнего времени, то смогли бы понять, что этот словесный бой больше способствовал тому, чтобы обезлюдить Землю, чем военные столкновения» — правда, точно также это слишком часто следствие сообщества трона и алтаря.

Но как государственная и церковная политики сплетены нераздельно, так и церковная политика с теологией. При этом, само собой разумеется, еще не было никакого официального учения о триединстве, а были лишь конкурирующие традиции К обязывающим решениям «приходя! лишь в ходе конфликта» (Брокс). Однако каждая сторона, особенно — св. Афанасий, охотно декларировала стремление к влиянию и власти как вопрос веры, так как тут всегда можно найти и обосновать обвинения Каждое политическое выступление Афанасием тут же теологизируется, каждый соперник объявляется еретиком. Из политики рождается теология, из теологии — политика «Его терминология никогда не бывает исчерпывающе ясной, дело — всегда то же самое» (Луфс). «Никогда у Афанасия речь не идет о формулах» (Гентц). Напротив, для «отца православности» характерно, что он чересчур долго оставляет свои догматические позиции неясными, более того, — все опорные слова, позднее заклеймленные как знаки арианской или полуарианской «ересей», — сам употреблял до пятидесятые годов для обозначения «истинной веры». Чтобы он, борец за Никею и «homousios», отклонял учение об ипостасях и тем самым отодвигал единство, чтобы он, оплот ортодоксии, пролагал путь даже «ложному учению», монофизитству. Поэтому католики были вынуждены в V и VI веках «переработать» догматические трактаты своего учителя церкви! Но ариане долго предлагали формулу веры, которая буквально совпадала с формулой, часто употреблявшейся Афанасием, но потом оказавшейся «арианской ересью». Так как, что уж сказал противник, то заведомо было плохим, недобрым, дьявольским, каждый личный враг — «арианин».

Все это происходило тем легче, чем дольше свирепствовала теологическая путаница понятий, к тому же ариане еще раз раскололись (стр.308). Уже Констанций II, постепенно все более решительно симпатизировавший «всем коррумпированным епископам империи» (католик Штратман), «карикатурам на христианских епископов» (католик)рхард), настолько был сыт диспутами о «сущности» Христа, что в конце концов запретил их. Теологи постконстантиновского времени сравнивали вечно мутную войну верований с морской битвой в тумане, ночным сражением, когда друг и враг едва ли различают друг друга, однако яростно наносят удары вокруг себя, часто сбегают или перебегают, лучше всего, конечно, на более сильную сторону, причем разрешены все средства, дьявольски ненавидят, интригуют, завидуют.

В свое время сам учитель церкви Иероним утверждал, что ни разу маленький утолок пустыни не даровал ему покоя и мира, ежедневно монахи требовали отчета о его вере «Я верую, как они того хотят, и это их не удовлетворяет. Я подписываю, что они мне предлагают, и они этому не верят легче жить среди диких зверей, чем среди таких христиан».

Многое в хронологии арианского спора сегодня оспаривается, в том числе подлинность некоторых источников. Но его непосредственное начало — переполох, поднявшийся по поводу дебатов о триединстве около 318 г в Александрии, городе, за который боролись гораздо больше, чем за веру.

Александрия, основанная Александром Великом зимой 333–332 гг., город поэта Каллимаха, географа Эратосфена, грамматиков Аристофана Византийского и Аристарха Самофракийского, город Плотина и позднее Ипатии, была самой значительной метрополией Востока, мировым городом с почти миллионом жителей, чья пышность уступала только Риму Александрия — великолепно расположенный, богатый, важный торговый пункт, с отменным рыболовством, высокозначимая своей монополией на папирусную индустрию, снабжавшую весь мир Александрия, где Ветхий Завет перевели на греческий язык (Septuaginta) была также и резиденцией патриархата (основание св. Марком — вымышлено, первый исторически доказуемый епископ — Димитрий I) — вообще самой крупной и могущественной епископской резиденцией внутри всей церкви, включая западную Ей подчинялись оба Египта, Фивы, Петаполь и Ливия. Эту позицию должно было защищать, укреплять, расширять Александрийские иерархи, именуемые «Рара» (папа), вскоре тоже несметно богатые, стремились любой ценой к господству над всей восточной епархией в течение IV и V веков. При этом их богословие находилось в противоречии с антиохийским, с чем тесно связан спор между обоими патриархатами о ранге, который всегда выигрывали те, кого поддерживал император и имперско-церковный престол Константинополя. В постоянной борьбе с духовными конкурентами и государством здесь впервые возник церковно-политический аппарат, похожий на более поздний римский. По его подобию, соответственно, действовали мелкие епископы, которые оплачивали каждое изменение курса потерей своего кресла или как раз выигрывали — Ни одна из бесчисленных старохристианских церквей Александрии не сохранилась.

Патриарху Александру, возможно, лучше было бы пригасить разгоревшийся около 318 г спор вокруг ousia, сущности «Сына». Когда-то патриарх был лично связан с оратором Арием (около 260–336 гг.), на которого доносили мелетианцы, с 313 г священником церкви Баукаль, виднейшей церкви города и центра большой паствы молодых женщин и портовых рабочих Это Арий, — любезно-обходительный, ученый, сочинивший, предположительно, первые, полностью исчезнувшие песни христианского времени, — отказался от епископства в пользу Александра, более того, персонально он был меньше всего вовлечен в столкновение, разве что как представитель антиохской школы, которую он правда не основывал и не возглавлял. Во-вторых, епископ Александр (что ариане тоже поставили ему в вину) прежде защищал мысли, учения, подобные тем, которые он теперь проклял, он утверждал, что Арий разражается «день и ночь в хуле на Христа и нас» и писал о нем и последователях «Скоро именно вы приведете в действие суды обвинениями разнузданных женщин, которых вы опутали своей ересью, скоро вы создадите христианству дурную славу вам приверженными бабенками, которые без приличия и добрых нравов роятся на всех улицах» «О это злосчастное ослепление, это безмерное безумие, это тщеславное искание славы и сатанинские убеждения, которые укрепились в вашей больной душе как затвердевшая опухоль». После двух публичных дискуссий св. Александр отлучил на соборе от церкви и сослал 100 епископов Ария со товарищи, — конечно, очень согласованно с борьбой престола против привилегий своих пресвитеров — и всеохватпо предупредил о происках «лжеучителя». Он уведомил также римского епископа Сильвестра (314–335 гг.), обратился в двух энцикликах, предположительно 319 и 324 гг., к «возлюбленным и достопочтенным единообрядцам всюду», ко «всем богоугодным епископам повсеместно». Дошло до действий и противодействий. Учителя церкви предавали проклятиям Ария и признавали его Среди последних — важный ходатай при дворе, влиятельный епископ Евсевий, верховный пастырь города — резиденции Никомедии, принявший у себя сосланного друга, и епископ Евсевий из Цезареи, уже известный как толкователь Библии и истории Два высказавшихся в пользу Ария синода сделали возможными его реабилитацию и возвращение Арианская партия в Александрии становилась все сильнее, дело дошло до выдвижения антиепископов Тщетно защищался Александр, жаловался на «разбойничий притон» ариан и не был уверен за свою жизнь Мятеж следовал за мятежом, весь Египет был охвачен им и в конце концов вся восточная церковь раскололась надвое.

НИКЕЙСКИЙ СОБОР И «КОНСТАНТИНОВСКИЙ» СИМВОЛ ВЕРЫ.

Константин рекомендовал место как климатически благоприятное и обещал приятное пребывание. Созвал собор он, не то чтобы «папа». Он также открыл его 20 мая и председательствовал. Участники — данные колеблются между 220 и 318 (в соответствии с 318 рабами Авраама) — были на содержании императора и прибыли императорской почтой (как, впрочем, уже на синод в Арле) с многократно большим персоналом, с Запада, правда, только пять прелатов. Сильвестр, римский верховный пастырь, отсутствовал. Он позволил представлять себя двум пресвитерам, Виктору и Викентию, и не занял (на только поэтому) «никакого ведущего положения» (Войтович). Но император явился перед епископами «как ангел Господень с неба, излучая свет в своем блистательном одеянии, как бы лучащемся блеском в огненном потоке пурпура, и украшенный светлым мерцанием золота и драгоценных благородных камней» (Евсевий). Самих духовных отцов охраняли телохранители и приспешники, «обнажившие острые мечи». По высочайшему предписанию им было «предложено ежедневное пропитание в изобилии». Во время праздничного банкета, сообщает Евсевий, некоторые возлежали «на той же самой подушке у стола, что и император, в то время как другие покоились на подушках по обе стороны. Легко можно было бы принять это за картину о царстве Христа или мнить, будто все это лишь сон, а не действительность». О догматических аспектах (акты не велись вообще) большая часть слуг Бога имела поверхностное представление или вообще не имела его. И сам Хозяин не имел собственного интереса в этом. Уже за год до того, в октябре 324 г, в длинном послании он сообщил через епископа Осию представителям враждующих сторон, Арию и Александру, «что здесь речь идет, однако, лишь о безделице», о «задиристости бесполезного ничегонеделания». «Ни в коем случае ваше дело не стоит таких причитаний».

Никакой особо славной роли не сыграл в Никее епископ Евсевий, «отец церковной истории». Явившись как обвиненный, он в конце концов подчинился противной партии Александра и Афанасия.

Правда, Евсевий своей дипломатией, красноречием, своей сервильностью заслужил благосклонность императора, которому он отныне давал богословские и церковно-политические советы.

Возможно даже, что Константин не руководил заседаниями — сильно оспариваемая проблема, — однако определял их и решал он, при этом придерживался большинства. Правда, даже ему навязал решающую формулировку, то есть, — какую предложил, такую и провел, формулировку, которой они не представляли, более того, — еще в 268 г осужденную восточной церковью на Антиохийском соборе как «еретическую»! Это было несколько расплывчатое (означающее равный, идентичный, а также подобный — от греческого homos) понятия «homousios», омоусии, единосущности «Отца» и «Сына», — «знак враждебности к науке, которая мыслила в русле Оригена» (Гентц). Даже намека об этом нет в Библии. Оно противоречило даже — доказуемо введенному самим императором — кредо веры большинства восточного епископата, однако имело корни в гностической теологии. Монархиане, другие (антитроичные) «еретики» его тоже уже использовали. Сопровождавшему епископа Александра в качестве диакона молодому Афанасию, который, конечно, «еще не использовал его в своих ранних посланиях как кредо своей теологии» (Шнеемельхер), «потребовалось 25 лет, прежде чем он с ним сдружился» (Крафт). Хотя он и утверждает, что на соборе был «открыто против арианства», но пишет об этом лишь четверть века спустя. Определение веры детально не прояснялось и не получило обоснования Император, для которого речь шла — едва ли неосознанно — о единстве, видел в споре священников только упрямство, запретил всякие богословские дискуссии и потребовал лишь признания самой формулы. «Святые отцы» (Афанасий), чье присутствие императору якобы даровало счастье, «превосходившее все другие», которых он на протяжении четверти века лелеял во дворце, ухаживал за ними, осыпал почестями, — повиновались — И еще сегодня миллионы христиан веруют в fides Nicaena, в Никейский символ веры, (который правильнее было бы, иронизирует Иоганн Галлер, назвать константиновским), — плод мирянина, никогда еще не крещенного «Веруем в Бога, всемогущего Отца и в Господа, Иисуса Христа истинного Бога от истинного Бога порожденного, не сотворенного, единосущного (homousios) Отцу и в Святого Духа».

На Западе никейская вера даже десятилетия спустя была признана ограниченным числом верующих и в самых правоверных кругах не бесспорна. Даже учитель церкви Иларий поначалу противопоставлял ей веру крещения, пусть он потом и вернулся к никейскому вероисповеданию. Хотя, конечно, св. епископ Зенон Веронский, ревностный противник язычников и ариан, и подшучивал над кредо, использовавшим формулы, что это — «tractatus» и закон. Еще в канун V века проповеди Гваденция из Брешии или Максима из Турина не упоминают «Никею ни в одном месте» (иезуит Зибен). Еще Лютер признается в 1521 г, что он «ненавидит слово «homousion», однако в 1539 г. в своем трактате «О соборах и церкви» принимает его. Прав Гете, согласно которому «учение о божестве Христа, декретированное консилиумом Никеи для деспотизма очень полезно, даже было потребностью».

Поведение Константина было чем угодно, только не исключением. Теперь император решал проблемы церкви — совсем не папы. В течение всего IV-го столетия римские епископы на соборах не играли никакой подобающей роли, они не были решающей инстанцией. Более того, со времен Константина существует «императорская синодальная власть». Трезво пишет церковный историк Сократ в середине V столетия «С тех пор как императоры стали христианами, дела церкви зависели от них, и самые большие соборы проводились и проводятся по их замыслам». Мирон Войтович в 1981 г комментирует коротко «Это была констатация, не содержавшая никакого преувеличения». И «Включение светской власти в синодальное бытие было признано церковной стороной в общем принципиально справедливым».

Символ веры ариан, которые тогда противопоставляли homousios'y homoiusios (сущностно подобен), был в Никее вырван у их оратора и разорван, прежде чем был дочитан до конца. Он же «был тотчас всеми отвергнут и объявлен неистинным и сфальсифицированным. Возник очень большой шум» (Феодорит) Вообще на святом собрании, говоря словами принимавшего участие в нем Евсевия, господствовала «повсеместно ожесточенная словесная брань», — как еще часто на соборах. Жалобное и полемическое послание епископов император не распечатывая предал огню Все, кто добровольно «присоединился к лучшим воззрениям», получили «его высшую похвалу. О неповиновавшихся, напротив, он высказался с отвращением». Арий был снова осужден и (после отпадения всех его сторонников до двух — епископов Секунда из Птолемеи и Феона из Мариарики) сослан с ними в Галлию, было приказано также сжечь их книги, владение ими угрожало смертной казнью, А так как несколько месяцев спустя после этого Евсевий из Никомедии, самый значительный партийный соратник Ария, и Феогн из Никеи отозвали свои подписи и приняли у себя ариан, то и их коснулся «божественный гнев», — конфискация и ссылка в Галлию. Но два года спустя сосланные смогли вернуться в свои епископства Ария, «человека с железным сердцем» (Константин), к тому же реабилитировал следующий синод в Никее, осенью 327 г, двусмысленные объяснения «еретика» удовлетворили Константина. Но священник напрасно ждал своего восстановления в прежней должности Новый патриарх Александрии воспротивился требованию императора его первый серьезный поступок.

ХАРАКТЕР И ТАКТИКА УЧИТЕЛЯ ЦЕРКВИ.

Епископ Александр умер в апреле 328 г Афанасий, его тайный секретарь, не поспешил к его смертному одру. Как и столь многие, если не большинство руководителей церкви, он (одна из их стандартных выдумок) не стремился ни к какому высокому посту, ни к какой власти, он, подобно кандидатам в папы и XX-го столетия, демонстрировал смирение. Так что и его умирающему предшественнику подсунули изречение «Афанасий, ты полагаешь уйти от этого, но ты не убежишь».

Афанасий, родившийся около 295 г, предположительно в Александрии, в христианской семье, едва достигнув трид цатитрехлетнего возраста, взошел 8 июня 328 г на тамошний патриарший престол, с которого его свергали пятикратно, в общей сложности на семнадцать с половиной лет Вместе с тем он был влиятельнейшим епископом на Востоке и руководителем огромнейшего церковного аппарата. Конечно, он был, подобно Августину и столь многим папам, вознесен некорректно, не без сумятицы и насилия Якобы «единодушно избранный духовенством и народом» (католик Донин), на самом деле он был оглашен и посвящен лишь семью из 54 египетских верховных пастырей, вдобавок нарушивших клятву, — мучительный факт, от которого часто зло болтливый скромно уходит «С неприятными фактами наш епископ имеет обыкновение обращаться осторожно или даже начисто замалчивать их, например, события при его выборах» (Хагель).

Как всюду в Римской империи, церковные события и в Александрии были возбуждающими, и не только в ту пору.

Уже во время диоклетиановских преследований дело в Египте дошло, как и в Африке при донатистских распрях, до раскола Патриарх Петр предусмотрительно исчез из поля зрения, после чего ригористичный Мелетий присвоил себе права беглого александрийца, не сумевшего устранить схизму даже своей мученической смертью (311 г). Она продолжала существовать как «церковь мучеников», несмотря на последовавшее еще в 306 г отлучение Мелетия, который, будучи сосланным на известные рудники Фаино (Палестина), имел тем не менее за собой около трети египетских епископов, 34 прелата. На Никейском соборе, ни отлученный ни полностью не признанный, он все-таки попытался в связи со смертью патриарха Александра выдвинуть своего приверженца в качестве единственного кандидата. После того как очевидно выяснилось, что из 54 собравшихся в Александрии епископов только семь, неприятное меньшинство, избрало Афанасия, тот все-таки сумел заморочить Константина единством и получить от него приветственное послание.

Подобно, вероятно, Павлу и Григорию VII, Афанасий (один из самых спорных субъектов истории — даже некоторые даты его жизни сегодня еще противоречивы) был маленьким и слабым, «homunculus», — называл его Юлиан. Но подобно Павлу и Григорию (каждый — гений ненависти), и этот твердолобый муж Божий невзрачную внешность компенсировал чудовищной активностью. Он стал одним из самых упорных и бессовестных духовных совратителей. Конечно, католики объявили его учителем церкви — высшая честь для ему подобных, не мудрено, что к этому и факты впору «Грубая сила против противников, к которым он подбирался, дурное обращение, побои, сожжение церквей, убийства» (Данненбауэр). Не хватает еще подкупов, фальсификаций «импозантный», если выразиться словами Эриха Каспара, — но «совершенно лишен привлекательных черт» Схоже говорит Эдуард Швартц об «этой человечески отталкивающей, исторически величественной натуре», которую он подтверждает «неспособностью» «делать различие между моралью и политикой, отсутствием какого-либо сомнения в собственной правоте» Теолог Шнеемельхер тонко разделяет «церковно-политические памфлеты». Афанасия «с их исполненной ненависти полемикой и их несправедливостью» от его «догматических посланий, которые радовали сердца правоверных», и понимает Афанасия как человека, «который хочет быть богословом и христианином и, однако, всегда остается только человеком», — что очевидно означает богослов и христианин, подобно многим персонам его склада, опутывает радующихся сердцем правоверных ненавистью и ложью Шнеемельхер сам упоминает «интриги» и «насильственные действия иерархов» и справедливо находит, что картина не становится лучше «от находящихся на том же уровне действий противной стороны» (При этом звучит такой тезис «Церковная политика в конечном счете всегда несправедлива»). Но Афанасий, который оперировал «всеми средствами диффамации» и «неоднократно пересекал границы государственной измены», о чем пишет его почитатель фон Кампенхаузен, не страшился, по высказываниям современников, даже ликвидации противников. «Кровопийца» (так выразился в 355 г в Милане в том компетентный Констанций), который смеется «злобно в лицо всему человечеству». Или, как говорит его языческий преемник Юлиан маленький негодяй, мнящий себя великим, когда он рискует своей головой. Или, как резюмирует католик Штюк «Его жизнь и деяния — исполненная значения часть церковной истории».

И вот александрийский «папа», — да при том, возможно, первым, — протрубил боевой клич свобода церкви от государства, первым, — если отвлечься от того, что перед этим уже донатисты спрашивали что общего у императора с церковью? Но подобно им и Афанасий воскликнул так лишь потому, что государство, государь противостояли ему. Так как святой, естественно, оценил на себе гнет и силу, он был «часто безудерждым так же, как его противник» (Фогт). Почитаемый как «патриарх ортодоксии» св. Епифаний (чье религиозное рвение по общему признанию зло контрастировало с его рассудком; свидетельствует об Афанасии «Если оказывали сопротивление, он использовал силу». Но когда сила настигала его самого, как в 339 г при вступлении в Александрию арианца Григория, то он заявлял Епископ никогда не должен навязываться защитой и силой мирских наместников». Когда сила настигала его самого, то он патетически проповедовал (как в 357–358 гг., во время бегства от чиновников Констанция) толерантность и предавал проклятью принуждение именно как знак ереси.

Но это всегда оставалось политикой церкви, — при собственной подневольности проповедующей терпимость, свободу от всякого притеснения, а будучи в большинстве, во власти, — не останавливающейся в испуге перед принуждением и подлостью. Ибо церковь, прежде всего католическая, никогда не стремилась к свободе, принципиальной свободе, но постоянно лишь к свободе для себя. Никогда она не стремилась к свободе других. Более того, якобы во имя веры, фактически во имя собственного господства она разрушает всякое сознание и потребность свободы и всегда, насколько она может, нетерпеливо требует от государства защищать ее «права», подрывать права человека, — и это проходит через все века.

Когда католическая церковь была государственной, Оптат из Милева одобрял в 366–367 гг. подавление «еретиков» и кровавую расправу над ними армии «Почему, — спрашивал святой, — это должно быть запрещено — мстить за Бога смертью виновного? Хотят доказательств? Ветхий Завет кишит ими. Как можно не думать об ужасных примерах» — и, конечно, под рукой не оказывается письменных текстов. Но когда господствовали ариане, католики выступали защитниками религиозной свободы «Церковь грозит ссылкой и тюрьмой, — жаловался св. Иларий, — она хочет привести к вере принуждением, она, о которой раньше думали в ссылке и тюрьмах. Она прогоняет священников, она, которая ширилась священниками, — гонимыми. Сравнение ныне потерянной церкви прошлого с тем, что мы имеем перед глазами, вопиющее». Таким же образом взывал Афанасий к императору Константину, который ладил с католиками Правда, когда Констанций поддерживал ариан, Афанасий сражался за libertas ecclesiae, политика императора была «неслыханной», он стал «покровителем безбожности и ереси», предтечей Антихриста, так сказать дьяволом на земле Афанасий не колеблется ни на мгновение тяжко оскорбить его персонально, обозвать его человеком, лишенным всякого разума и дарования, другом преступников — и евреев «Речами, копьями и солдатами не возвещают истину, — проповедует он — Господь ни к кому не применял силу». Даже иезуит Зибен добавляет «Признание такого рода из Афанасия выдавили невзгоды преследования. С тех пор как никейская партия стала в чести и пользовалась вниманием императора, такие тона перестали раздаваться». Но тот же самый Афанасий тому же самому императору мог, если уж он надеялся благодаря ему вновь обрести епископское место, плести прямо-таки панегирические гирлянды, новыми и новыми определениями славить его человечность и мягкость, просто чествовать его, как Христа, испокон веку исполненного божественной любви. В своей «Apologia ad Constantium», опубликованной в 357 г, он пресмыкается перед монархом отвратительным образом. Уже в 358 г, в своей «Historia Аriапоrит ad monachos» он осыпает его гневом и ненавистью. Афанасий раз от разу изменяет свой взгляд на императора и империю, он приспосабливается, он оппонирует — в соответствии с положением, по потребности. Во время своей третьей ссылки он обдумывал даже открытый мятеж против своего (христианского) господина. Однако ранняя смерть Констанция сберегла ему возможность сделать последовательные выводы из таких размышлений.

ДАЛЬНЕЙШЕЕ НАВЕТНИЧЕСТВО АФАНАСИЯ, ПОДДЕЛКИ И СМЕРТЬ АРИЯ.

Как и императора, Афанасий, естественно, атакует и поносит Ария.

Он непрерывно говорит о «безумии» Ария, его «заблуждении», его «жалких, безбожных речах», его «отталкивающих и пропитанных безбожием шутках». Арий — «обманщик», «безбожник», предтеча «Антихриста». Точно также он неистовствует против всех других «лицемеров арианского безумия», «злонамеренных», «любящих спорить», «врагов Христа», «безбожников, целиком впавших в неразумие», «силков дьявола» Все, что говорят ариане — «глупая болтовня», «наваждение», «просто химеры и измышления» Им приписывают «лицемерие и самохвальство», «бессмысленный и глуповатый вздор», «бездну неразумия» и вновь и вновь «безбожность» «Так как божественные послания для них закрыты, и со всех страниц они обличены ими как глупцы и враги Христа». Он даже утверждает, «что ариане со своей ересью лишь видимо борются против нас, но на деле ведут борьбу против самой божественности». «Они знают, — пишет в 1737 г Фридрих II Прусский саксонскому посланнику фон Суму, — что обвинение в безбожности последнее прибежище всех клеветников».

Но Афанасий бесцеремонно срамит как «арианина» любого личного противника, даже (исторически совершенно ложно) все антиохское богословие. Кто только воспротивился ему, «того он обвиняет тоном высшего возмущения явным еретиком» (Деррье) Святой учитель церкви, хвастающийся «Мы христиане и умеем ценить Евангелие Спасителя, высказывается о христианах других убеждений «это рвота и мокрота еретиков», подстрекательски заявляет, «что все их учение побуждает к преступлениям», что они это учение «носят всюду с собой, как грязь в кармане, и выплевывают его, как змеи свой яд». Однако ариане даже превзошли «в своем оскорблении Христа предательство евреев» Худшее едва ли можно сказать «И так ходят несчастные кругом как жуки и ищут со своим отцом, дьяволом, предлоги для своей безбожности», при этом занимая у евреев «богохульство», у «язычников безбожие».

Ибо — Афанасий «не просто мужественный защитник ортодокссии удачливейший адвокат никейской веры», нет, «Афанасий оправдывает христианство» «в противовес язычеству и иудейству глубоко обоснованным и счастливым образом». Это означает, что защитник vera fides,[166] «духовная великая держава в церковной жизни тех лет» (Липпл), забросал и евреев, и язычников дерьмом, как и все, что ему не подходит «Безумие» ариан именно «иудейское», «иудаизм под именем христианства», «извращенность теперешних иудеев». Ариане делают то же самое, что и евреи, «пытающиеся убить Господа», «потерявшие свой разум», «еще злее, чем дьявол». И язычники разговаривают точно так же «клеветническим языком», они «омрачены», «глупцы», «пьяницы и слепцы», полны «невежества», «тупоумства», «ослепления идолами», «идолопоклонничества», «забытости Богом», «безбожности», «лжи», они могут стать «губительными» et cetera, et cetera.

Мы уже знаем это христианское рвение и злобствование по отношению к другим религиям. И это остается одинаковым во все времена. То, что Афанасий при этом не только бессовестен, но и, возможно, многому верит в том, что проповедует, делает все еще хуже, опаснее, требует еще и фанатизма, нетерпимости, твердолобости, уверенности в собственной правоте от того, кто не сомневался в себе, возможно, ни разу в своем деле, своем «праве».

Скандальные выборы святого привели к выдвижению антиепископа, а во многих местах к таким уличным битвам, что император Константин в 332 г, задетый жалким спектаклем детей Бога, письменно обвинил католиков Александрии, что они ни на волос не лучше, чем язычники! Посланец Афанасия, пресвитер Маларий, разрушил в мелетианской церкви Мареоти епископский трон и опрокинул алтарь, при этом чаша причастия разлетелась на куски. И Афанасий сам проводил «свойственную ему политику умиротворения» (Фельк) — побоями, заключением в тюрьму и изгнанием мелетианцев. (Лишь недавно обнаруженный папирусный документ подтверждает эти обвинения). Однако преемник Мелетия Иоанн Архаф утверждал даже, что епископ Арсений по приказу Афанасия был привязан к столбу и заживо сожжен. Так что святой вынужден был давать ответ при дворе, а также на двух синодах У императора ему это, однако, удалось. А на имперском синоде в Тунисе летом 335 г, где ему инкриминировали события во время выборов, несправедливое взимание налогов в его огромной церковной провинции, неуважение цезарийского синода, многочисленные акты насилия, разврат и другое, даже предъявили отрубленную руку «убитого» Арсения, он, правда, вынырнул совместно с многими прелатами и с самим объявленным убитым Арсением (который смог продемонстрировать и вполне здоровые руки). Однако противостоящие епископы лишь обзывали его «колдуном», говорили о «наваждении» и порывались «его разорвать и прибить» (Феодорит).

На самом же деле синодальная комиссия по расследованию — не то чтобы руководимая императорским comes Дионисием, как утверждает Афанасий, но, дабы, по меньшей мере, воспрепятствовать худшему, — контролируемая согласно приказу, «действительно старалась», как считает современный теолог, внести ясность в темное дело Запротоколированы также показания, не согласующиеся с обвинительным посланием «Тем самым, хотя легенда об акте насилия во время богослужения была разрушена, факт вторжения, опрокидывания алтаря Макарием и разбития чаши, конечно, подтверждались» (Шнеемельхер) Афанасий тогда даже покинул город, чтобы избежать подчинения. Однако ариане или (и) евсевиане всегда защищали как законное последовавшее 10 сентября и подтвержденное Константином отстранение, до смерти Констанция оно служило правовым основанием для наступления на иерархов. Но придворный епископ Евсевий, один из смертельных врагов Афанасия, теперь приобретал все большее влияние на императора, особенно на его сводную сестру Констанцию, убежденную христианку и приверженку Ария. Евсевий теперь систематически выбивает своих противников из седла, так что ариане (из которых многие, особенно самые влиятельные, хотя и не представляли первоначального учения Ария, однако же и никейскую формулу тоже) все больше владели полем боя, а епископы католиков откочевали в изгнание, в том числе Афанасий, угрожавший, говорят, в конце концов забастовкой портовых рабочих, блокировкой поставок египетского зерна Константин, симпатии которого к католикам постепенно охладевали, отправил его 7 ноября, неделю спустя по прибытии в Константинополь, не выслушав, не обратив внимания на просьбу самого св. Антония, на другой конец Римской империи, в Трир (на виллу, постоянно избираемую как место ссылки клерикалов).

Епископу города он приказал вступить, с Арием в связь. Однако в константинопольском патриаршем кресле с 336 г сидел Павел, близкий и едва ли менее жестокий друг Афанасия. И именно в Константинополе в 336 г Арий умер совершенно неожиданно, таинственной смертью на улице, якобы направляясь на причастие, скорей уж, возможно, возвращаясь с него для католиков Божий суд, для ариан убийство Двадцать лет спустя Афанасий утверждает в невероятно детализированной истории, будто Арий умер благодаря вознесению молитвы местным епископом лопнул пополам в общественном туалете и исчез в фекалиях — «отвратительная легенда» (Кюнер), «лживая история» (Крафт), «которая с тех пор принадлежит к неприкосновенному запасу общедоступной полемики, однако для критического читателя, самое большее, кажется уведомлением об отравлении» (Литцманн).

Тот, кто затаскивает мертвого врага буквально в дерьмо, — способен ко всему, не только как церковный политик, но и как церковный писатель. Хотя именно у последнего такой эксперт как Шварц отмечает «стилистическую неспособность», а Душез сухо констатирует «Ему было достаточно уметь писать». Однако квазилитературным талантом владел и «отец православности», он же «отец научной теологии» (Диттрих), удостоенный прилагательного «великий» учитель церкви он был великим фальсификатором перед Господом. Он не только разукрасил свою Vita Antonii (сыгравшую роль при обращении Августина, ставшую образцом для всех греческих и латинских житий святых и столетиями вдохновлявшая Восток и Запад на монашество) чудесами одно глупее другого, но сфальсифицировал первоисточники, так сказать, в худшем стиле Удивительно ли, что под знаменем известного фальсификатора в свою очередь были сфальсифициронаны «бесчисленные» послания? (Теолог фон Кампенхаузен предпочитает сказать «поставил под защиту своего имени»).

«Оставь живущим мысль, что твой образ жизни достоен, достопочтенный отец» — подбодрил однажды св. Василий св. Афанасия. И тот оставил фальшивку, с одной стороны, для клеветы на Ария, с другой, — для собственного оправдания.

Длинная эпистола, объявленная письмом императора Константина к Арию и арианам, исходит, по крайней мерс в большей части, от нашего учителя церкви. В нем он забрасывает — превосходящего его и духовно — Ария наглыми инвективами «висельничья петля», «жалкая фигура», «безбожный, злобный, коварный», «злодей», «враль», «дурак» и т. д. А в другом послании, сочиненном Афанасием — пятнадцать лет спустя после смерти Константина, целиком от его имени, — он хотел бы видеть тотчас наказанными смертью (без апелляции и помилования) всех, кто сохранил хоть один трактат Ария.

Письмо Константина Тирскому собору (335 г), слраведливо отправившему Афанасия в отставку, учитель церкви сфальсифицировал дважды.

Именно факт, что высоко почитаемый каждым христианином первый христианский правитель был его противником, можно поставить в вину патриарху и воспринять как тяжкий позор. Так что он смягчил в мнимом письме Константина жесткий приговор владыки — вначале осторожно и выдав его за следствие политической клеветы Вряд ли он мог пойти дальше в этой первой версии, содержащейся в его «Apologia contra Arianos», обширном собрании документов вместе с комментариями, примерно десятилетие спустя после смерти Константина его церковно-политическая позиция была в общем еще известна. Но в более позднем «Syndicum», когда ни один свидетель больше не мог обвинить Афанасия во лжи, он делится совсем другим письмом, где император прямо заявляет «Мы увидели человека столь униженного и оскорбленного, что были охвачены невыразимым сочувствием к нему, так как мы знали, что это был тот самый Афанасий, чей святой взгляд был в состоянии вызвать благоговение перед Всевышним у самих язычников» Св. фальсификатор заставляет далее императора уверять, что дурные люди его, Афанасия, оклеветали, но вся ложь была опровергнута, «и после этого он был найден невиновным во всех тех делах, был послан на родину со всеми возможно большими почестями и отдан в мире правоверному народу, которым он руководил».

На самом деле Афанасию, который и впредь не отступал «ни перед какой фальсификациией» (Клейн), удалось вернуться в Александрию лишь благодаря смене трона после смерти Константина 23 ноября 337 г.

«ПОЛЕ БИТВЫ» АЛЕКСАНДРИИ ПРИ ПАТРИАРХАХ АФАНАСИИ И ГРИГОРИИ.

Освобождение Афанасия в июне из западной столицы Трира, которая его триумфально приняла и соответственно лелеяла, было первым правительственным актом Константна II — «непохвальное правонарушение и тяжкое оскорбление не только для Констанция, но также для епископов, вынесших в Туре приговор» (Швартц). (О соборах Афанасий думал, естественно, как о власти. Соборы всегда были хороши, если высказывались за него, causa Афанасия, причем он постоянно хвастается большинством, «Если сравнить именно количество с количеством, то участники синода в Никее в большинстве по отношению к участникам отдельных синодов». Или «Решение в нашу пользу одобрили [в Седрике] более чем 300 епископов». И в то время как для Никеи имелся «здравый повод», — соборы ариан «насильственно собирались» лишь «из ненависти и вздорности») Долгое обратное путешествие репатриант использовал теперь, чтобы насадить в Малой Азии и Сирии мир на свой лад, то есть помочь католикам снова стать у власти. Поэтому повсюду после его вербовочной поездки — контрепископы, раздоры, новые расколы. Потому что «Где были налицо контрепископы, там регулярно дело доходило до свалок и уличных побоищ, после которых иногда сотни трупов покрывали мостовые» (Зеек).

Так как и остальные сосланные поспешили к родным очагам, то правоверность вокруг расцвела. Вначале очищали — часто основательно — замаранные «еретиками» церкви, не partout,[167] как у донатистов, соленой водой. Эти католические епископы вели себя неподобающе. В Газе верховный пастырь Асклеп велел разрушить «оскверненный» алтарь. В Акиле епископ Маркел сорвал с тел своих противников священнические одежды, повесил им на шею «оскверненные» профторы и выгнал из церкви. В Адрианополе епископ Люций скормил собакам хлеб для причастия, — а позднее отказал возвратившимся из Сердика восточным участникам собора в причастии, даже якобы натравил на них жителей города; поэтому Констанций для восстановления спокойствия велел казнить десять рабочих из имперского оружейного арсенала Естественно, «передовые борцы никейской ортодоксии» (Иоанн) вновь прошествовали в ссылку. А Афанасий чествовал всех этих и других героев своей партии «Анкира печалится о Маркеле, пишет он, — Газа об Асклепе», а Люция ариане «неоднократно» «заковывали в цепи и так замучили до смерти».

В своем собственном епископском городе, египетской метрополии, «настоящем поле битвы» (Шультц), пребывали теперь два патриарха, Пист — епископ ариан, которому Афанасий неоднократно приписывал «безбожность», и как раз он сам. Полицейским и военным вмешательствам, ссылкам, поджогам, экзекуциям едва ли был виден конец, при этом Афанасий не боялся постоянных утверждений, что народ города единодушно стоит за него, хотя скорее было наоборот.

Первый, так сказать, служебный поступок репатрианта в конце ноября 337 г. он отнял определенные императором зерновые поставки для снабжения ариан у всех приверженцев своих противников, чтобы, очевидно, увеличив прибыль, заманить новых бойцов в свою палочную гвардию. Поддержало его и выступление — со множеством чудес и антиарианскими акциями — вызванного из пустыни учителя, св. Антония Зимой 338–339 гг. ариане, считавшие своего епископа Писта слишком индифферентным, возвели в высшей степени неканоническим способом в контрепископы пресвитера Григория из Каппадокии, после того как Евсевий из Эмесы, поблагодарив, отказался Епископ Пист исчез бесследно Патриарх Григорий, ученый господин, чью большую библиотеку ценил будущий император Юлиан (а после смерти Григория приказал разместить ее в Антиохии), въезжает во время поста, в марте 339 г в Александрию. Его сопровождают военные и Филагрий, губернатор Египта, надежный и в Александрии очень любимый человек, назначенный императором по просьбе городской депутации Ариане, мелетиане, язычники и евреи объединенно штурмуют католические церкви. Церковь Диониса охватывает пламя (синод в Сердике обвиняет в поджоге Афанасия) Католиков сурово преследуют, имущество конфискуют, монахов и святых дев избивают, сажают в кутузку, перед изображениями богов ставят свечи, крещальня служит купальней Афанасий, вспомнивший о старо- и новозаветных страданиях, о страданиях Христа тоже, еще до этого освятил свою паству в церкви Феоны во укрепление к наступающему сражению и призвал к мятежу. Потом он спрятался в безопасное место и, очевидно, организовывал из своего тайника новые волнения к Пасхе. Однако в середине марта 339 г он бежал в Рим, вновь с уголовным обвинением в свой адрес, направленным всем трем императорам, с инкриминацией «ужасных преступлений».

(Лишь в этом единственном случае он, впрочем, не смог, как обычно при своих ссылках и путешествиях, исполь — ювать императорскую почту. Он избрал морской путь) Его сторонники сверх того сжигают церковь Дионисия, второй по величине «Божий дом» в Александрии, избежавший таким образом, по крайней мере «еретического» профанирования.

В то время как епископ Григорий с помощью государства наводит строгий порядок, Афанасий вместе, с другими свергнутыми церковными князьями отсиживается у епископа Юлия I в Риме, приверженном почти со всем Западом Никейскому собору. И в первый раз в истории церкви отлученные восточным синодом прелаты добиваются своей реабилитации западным епископским судом. Поименно мы знаем из них наверняка только Афанасия и Маркелла из Анкиры, уже упомянутого осквернителя священников и профтор. После доказательства «правоверности» Юлий I по всей форме принял его и других беглецов в Communio своей церкви. И здесь, в Риме и на Западе, который приобретает решающее значение для афанасьевской политики силы, он домогается «раскола имперских половин» (Гентц), что синод 343 г в Сердике действительно приносит Ариане, разъяренные римским вмешательством, «в высшей степени удивленные», как гласит их прощальный манифест в Сердике, подвергли епископа Юлия I, «источник и предводителя зла», отлучению от церкви. И в то время как Афанасий в духе своего «causa» подстрекал и использовал одну половину империи против другой, так что спор о власти александрийского епископа становится спором о господстве римского, — кротость на Востоке поднимается ко все новым высотам.

АНТИОХИЯ И МЕЛЕТИАНСКИЙ РАСКОЛ.

Расколы издавна раздирали большую патриаршую резиденцию Антиохии — сегодня турецкая Антакия (28 000 жителей, среди них 4000 христиан), больше не подозревающая, чем она когда-то была, столица Сирии, после Рима и Александрии со своими 800 000 жителей третий по величине город Римской империи, «метрополия и глаза» христианского Востока Восхитительно расположенная недалеко от впадения Оронта в Средиземное море, замечательно отстроенная любившими пышность сирийскими царями, известная великолепными храмами, церквами, колоннадами, императорским дворцом, театром, банями, стадионом, важнейший военный центр Антиохия играла в истории новой религии большую роль с самого начала. Это был город, где христиане получили свое имя (от язычников, от которых они заимствовали все, что не взяли от евреев), город, где Павел проповедовал и уже спорил с Петром, где агитировал Игнатий, где работала созданная Лукой, мучеником, богословская школа в христологическом конфликте, так сказать, «левое крыло, всюду наложившая отпечаток на церковную историю столетий, пусть даже большинство этой школы (сам Иоанн Хризостом принадлежал к ней) временами и целиком впадало в ересь. Антиохия, где заседали многие соборы, большей частью арианские, где в 362–363 гг. имел резиденцию Юлиан и написал свое полемическое послание «Против галилеян», Иоанн Хризостом явился в мир и покинул его Антиохия стала важнейшим бастионом для распространения христианства, «головой церкви Востока» (Василий) и резиденцией патриарха, которому подчинялись в IV веке церкви политической епархии Востока, пятнадцать церковных провинций с, примерно, 220 епископствами. Уже оправдывало себя сражаться «за Бога», это происходило там и сям в христианских храмах города Антиохия со своим очень внушаемым, шатким населением была полна интриг, волнений прежде всего с тех пор как ариане сместили св. патриарха Евстафия, ревностного апостола Никеи, за «ересь», за безнравственность и подстрекательство против императора Константина, который сослал его до его смерти. Однако в это время здесь была и мелетианская схизма, продолжавшаяся как — никак 55 лет, с 360 по 415 г, при случае — три-четыре претендента, боровшихся друг с другом и раздиравших враждой как восточную, так и западную церковь павлиниане (интеграл — никейцы), никейцы, полу- и полностью ариане.

«Само здоровое тело церкви» (Феодорит) там было долго расчленено ведь иногда действовали не только две католические партии, но и два католических епископа «Что их отделяло друг от друга, — предполагает Феодорит, — было единственно и только сварливость и любовь к своим епископам. Да, не раз смерть одного из епископов приводила к концу раскола».

Во время мелетийской схизмы Афанасий совместно с египетским епископатом решились, чтобы арабский епископат, Рим и Запад в конечном счете сделали епископом для (небезупречно освященных) павлиниан Антиохии Люцифера из Кальяри — того Люцифера, который потом создал свое собственное тайное собрание против католической церкви Против этого был почти весь Восток, в том числе «три великих каппадокийца», учителя церкви Василий, Григорий Назианский и св. Григорий Нисский, страстным последователем которого — благодаря св. епи скопу Мелетию, неоднократно ссылавшемуся на долгие годы арианским императором Валентом, — был учитель церкви Иоанн Хризостом (После смерти Мелетия он оставил его партию, но не примкнул и к павлинианам). И отец церкви Иероним был в смущении «Я не знаю Виталия, я отвергаю Мелетия, я ничего не знаю о Павле». Сам Василий, положивший начало переговорам с Римом, под конец раскаивался, что вообще связался с «высоко тронными» римлянами. А еще во время помпезных похорон св. Григорий в присутствии императора натравливал: «Прелюбодей (Павлин) тоскует о брачной постели Христовой невесты (это — уже выданная Мелетием замуж антиохийская церковь), однако невеста осталась непорочной» (Для Павлина «Отец», «Сын», «Дух» — одна единственная ипостась, для Мелетия — три, как и для трех каппадокийцев). Еще и на Константинопольском соборе 381 г среди «отцов» из-за последователей Мелетия разгорелся дикий скандал. Павлин был бы теперь единственным епископом в Антиохии. Но — избрали Флавиана. Амвросий протестовал.

Помимо обоих ортодоксов, Мелетия и Павлина, вместе со «здоровой частью народа» имелась, однако, и «больная» (Феодорит) под предводительством радикального арианского епископа Евзоя, который повелевал почти всеми церквями города, равно как и целым рядом конкурирующих сект — массалиан, новациан, аполлионаристов, павловцев (довесок епископа Павла из Самосаты — не путать с павлинианами Павлина). И так далее До V века продолжалась «антиохийская схизма», причем город, вследствие социальных конфликтов, потрясали восстания, только в восьмидесятых годах голодающее и эксплуатируемое население поднималось в 382–383, 384–385, и 387 годах. В конце концов сирийский народ примкнул большей частью к «еретикам», якобитам в VI столетии (в 526 г Антиохию постигло землетрясение, поглотившее, по-видимому, четверть миллиона человеческих жизней) монах и священник Яков Барадай основал сирийско-монофизитскую церковь. И в канун крестовых походов патриархату Антиохии еще принадлежали 152 епископские резиденции. Однако христианские церкви и постройки города исчезли столь же бесследно, как и в Александрии.

БЛИЗКОЕ К ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ СОСТОЯНИЕ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ И УГРОЗА ВОЙНЫ С КАТОЛИЧЕСКОГО ЗАПАДА.

В конце 338 г в Константинополь отправили — в цепях, в новую ссылку — свирепого никеанца, уже ссылавшегося Константином в Понт архиепископа Павла (для ариан — убийца Ария). (Правда, сведения о его жизни и судьбе сильно противоречат друг другу. (Его преемник Евсевий Никомедский, авторитетный почитатель Ария, умирает примерно три года спустя. С императорского одобрения Павел, в то время беженец у епископа Рима, возвращается в 341 г снова домой Фанатик Асклеп из Газы, сам как раз вернувшийся (с разрешения Констанция) из ссылки, подготавливает въезд патриарха смертоубийствами, в том числе и в церквах Царит «близкое к гражданской войне состояние» (фон Хелинг) Убиты сотни людей, — еще до того как Павел торжественно вступил в город и массы взбунтовались Македонии, полуариан, его старый враг, становится контрепископом. Однако главную роль в кровавых, все более нарастающих событиях сыграл, согласно источникам, Павел Уполномоненный для наведения порядка кавалерийский генерал Гермоген (первое вмешательство военного специалиста во внутрицерковный конфликт) был загнан приверженцами католической верхушки в церковь Ирины — Мира, — а последняя подожжена Гермоген убит, его труп протащили за ноги по улицам. Непосредственно участвовали два домочадца патриарха, субдиакон Мартирий и лектор Марциан, — во всяком случае, по данным церковных историографов Сократа и Созомена Проконсул Александр спасается бегством. В Константинополе кровавые волнения тоже едва останавливают, причем были убиты сразу 3150 человек. Однако патриарх Павел, удаленный самим императором, тащится от одного места ссылки к другому, пока не умирает в Кукусе, Малой Армении, возможно, задушенный арианами, а Македоний надолго становится единственным верховным пастырем города.

После победы ортодоксии труп Павла был доставлен в 381 г в Константинополь и похоронен в церкви, которую отняли у македониан. С тех пор эта церковь носила его имя.

Кровавое выступление католических душеспасателей имело, можно предположить, и внешнеполитический задний план При разделе империи епархия Фракии вместе с Константинополем должна была принадлежать вначале Константу, но тот уступил ее зимой 339–340 гг. Констанцию за его помощь против Константина II. Тот между тем, разумеется, выбыл из игры, и не кажется невероятным (тезис, недавно вновь подхваченный совсем молодыми историками), что патриарх Павел должен был подготовить в Константинополе воссоединение города с западной империей.

Во всяком случае, император Констант, поощрявший на Западе никейцев, искал политического влияния на Востоке. И не случайно епископ Юлий I Римский в начале сороковых годов подтолкнул его к демаршу. Он должен был вступиться перед Констанцием за Афанасия, Павла и других преследуемых и созвать общий собор, за что ратовали многие католики Год спустя два собора в Сердике (София), восточный и западный, взаимно прокляли друг друга (отсюда ведет дорога к до сих пор существующему с 1051 г. расколу церкви), Констант в Антиохии, тогдашней резиденции, при посредничестве епископов Винцентия из Капуи и Евфрата из Кельна выражает протест (При этом в спальной комнате пожилого кельнского верховного пастыря происходит забавный и неприятный эпизод с потаскушками, что инициатору, местному арианскому епископу Степану даже стоило должности; правда, его преемник, Леонтий был так же «коварен, как скрытые рифы моря»). Однако за этими интригами Запада против Востока стоял Афанасий. Он — защитник и соратник римского епископата. Он к тому же неоднократно выныривает при императорском дворе. Он привлекает чрезвычайно богатыми подарками дворцовых чиновников, особенно высоко уважаемого Константом Евсевия. И он же в конце концов, разговаривает в Трире с самим властителем, который хочет принудить Констанция к возвращению сосланных — даже угрозой войны. Столь же кратко, сколь и бесстыдно он пишет брату. «Если ты мне сообщишь, что отдашь им их престолы и отберешь у тех, кто их осквернил неправедностью, то пошлю мужей к тебе; но если ты откажешься сделать зто, то ты должен знать, что я сам туда прийду и даже против твоей воли возвращу им их престолы».

Или их епископские троны или война. Соблазн кажется немалым — напасть на вечно воюющего с персами брата, тем более что персидский царь Шапур приготовился к новому штурму Нисиби. Однако в начале лета 345 г Афанасий добился в Аквилее, где он пробыл целый год, своего отзыва Констанцием. Тем не менее он вначале отправился в Трир ко двору, «жаловался» там, предъявлял «иски и протесты», короче, — пробуждал «в императоре рвение его отца» (Феодорит). Однако и Констанций в следующем послании (за которым последовало даже третье) сожалел об отсутствии епископа и приглашал «высокочтимого» «без всякого недоверия и без опасения подняться в государственную почтовую карету и поспешить к нам». Наконец, Афанасий, настойчиво призываемый Констанцием к примирительным отношениям в Отечестве, отправился летом 346 г из Трира в Рим, где снова увиделся с епископом Юлием, а оттуда дальше на восток, где в Антиохии он встретился и с Констанцием, принявшим его милостиво и велевшим уничтожить все старые акты против него. Это, однако, не помешало патриарху, как и при своем возвращении в 337 г, вновь ходить всевозможными окольными путями, плести интриги, назначать угодных ему епископов, организовать в Иерусалиме с помощью местного епископа Максима маленький синод, который вновь принял в церковную общность отлученных восточным большинством в Сердике, а его снабдил экзальтированной рекомендацией египетскому клиру, дабы облегчить возвращение.

ВОЗВРАЩЕНИЕ АФАНАСИЯ (346 г.), НОВОЕ БЕГСТВО (356 г) И ШЕСТЬ ЛЕТ ПРИБЕЖИЩА У ДВАДЦАТИЛЕТНЕЙ КРАСАВИЦЫ.

21 октября 346 г Афанасий после семнадцатилетней ссылки еще раз въехал в Александрию, где в предыдущем году умер арианский епископ Григорий, после того как он «на протяжении шести лет» свирепствовал «ужаснее, чем дикий зверь» (Феодорит). И тем победнее действовал святой, — а до устранения императора Константа (350 г) это совершенно неоспоримо. Однако так как во имя Бога все разрешено, то именно поэтому было предложено, чтобы Афанасий после убийства его западного благодетеля тайно написал его убийце Магненцию. Его войска стояли уже в Ливии, в пределах египетского патриархата. Так патриарх попытался привлечь узурпатора на свою сторону, — а позднее утверждал, что его письмо Магненцию сфальсифицировано. (А в фальсификации разбирался не только этот единственный святой). Хотя его — после того как евсевиане еще в 351 г. добивались вытеснения никейской формулы первой сирмийской (в 357-м, 358-м и 359-м гг. к ней прибавились три новые сирмийские формулы) — еще раз низвергли соборы в Арле и Милане, о чем тоже следует сказать. Ибо теперь Афанасий не был защищен никаким западным государем. Однако Констанцию все еще не удавалось изгнать александрийца. Не он, а посланец императора нотариус Диоген отступил из города четыре месяца спустя, 23 декабря 355 г. Лишь после того как появились нотариус Иларий и арианский dux Сириан и в ночь с 8 на 9 февраля 356 г «более чем 5000 солдат, которые несли при себе оружие, обнаженные мечи, луки, стрелы и дубины» (Афанасий) окружили кафедральный собор патриарха, причем были — не по его вине, как подчеркнул Сириан, — раненые и убитые, Афанасий бежал в спасительную даль. В то время как в ночной битве гибли его приверженцы, он вынужден был спасаться бегством в пустыню, к монахам.

Но есть также деликатная версия, вполне даже с церковной стороны.

После мировых городов Трира и Рима Афанасий обратился к чему-то, пожалуй, более интимному — девушке, примерно двадцатилетней и «исключительной красоты», как «свидетельствовал весь клир», «так что мы из-за ее красоты избегали встречи, чтобы никому не дать повода к подозрению и порицанию».

Историю эту рассказывает не какой-то злой язычник, а Палладий, монах и епископ Геленополиса в Вифлиеме, а также добрый друг Иоанна Хризостома. В своей известной «Historia Lausiaca» важном источнике для позднейшего монашества, в целом «очень близком действительной истории» (Крафт), епископ Палладий сообщает о юной девушке, которую избегал весь клир, чтобы не провоцировать злые языки. Другое дело Афанасий. Разбуженный неожиданно в своем дворце охранниками, он схватил «одежды и пальто и побежал в середине ночи к этой девушке». Она приняла его дружелюбно, хотя и не без страха — «перед лицом состава преступления». Святой, однако, успокоил ее. Он бежал-де лишь из-за «мнимого преступления», чтобы не прослыть безрассудным и чтобы «не ввергнуть в грех тех, кто хочет привлечь меня к наказанию».

Так деликатно. А так как взятие штурмом его кафедрального собора стоило раненых и убитых, то новое бегство вызвало на этот раз порицание даже друзей, враги же издевались, что он предохранил себя отречением в согласии с богоозаренными библейскими знаменитостями, которые уже отступались Яков от Иисуса, Моисей от фараона, Давид от Савла et cetera. «Так как это то же самое, что убить самого себя или сдаться своим врагам для убийства». Афанасий всегда умел обстоятельнейше оправдывать свое бегство. Бежать, сообщал он, было заповедью времени — «позаботиться о преследователях, чтобы они не бушевали озлобленно и при этом не стали виновными». О собственной жизни человек не думал вообще, когда он предоставил близких их собственной судьбе — подобно многим храбрым генералам в битве. Порицать это было бы как раз неблаго дарностью по отношению к Богу, неуважением его запове дей. Можно было и бегство использовать и, убегая Евангелие возвещать. Сам Господь, пишет Афанасий, «скрывался и убегал». «К кому тут нужно прислушиваться? К словам Господа или к вашей болтовне?».

Не каждый, правда, убегая, находит убежище у двадца тилетней красавицы. Афанасий имел счастье или милость. «Бог открыл мне в эту ночь «Только у этой ты можешь спастись». Полная радости, она отбросила все сомнения и целиком стала собственностью Господа». (Хорошо сказано). «Она прятала вследствие этого того весьма святого мужа и в течение шести лет, пока еще был жив Констанций. Она вытирала его ноги, устраняла его отправления, заботилась обо всем, в чем он нуждался». Бросается в глаза великая святость Афанасия подчеркнута в единой связке с его долгим пребыванием у юной прелестницы, — период, впрочем, подтверждаемый и в дальшейшем. Тем не менее, сегодня считают (в пользу святого), что он приютился у девушки «лишь мимоходом». (Тету) — растяжимое понятие. Совсем в стороне от того, что совместное проживание клирика с посвятившей себя Богу девушкой, gyna syneisactos, «духовной супругой», в III и IV веках было широко распространено и включало самое тесное общение, общение в постели. Но Афанасий, естественно, был выше всяких подозрений. «Я бежал к ней, — защищается он, — так как она очень красива и молода. Так я дважды выиграл, ее святость, ибо я ей в том способствовал и [сохранение] своей репутации». Некоторые остаются всегда безупречными. (В нашем столетии будущий папа Пий XII сделал в 41-м году двадцатилетнюю монахиню спутницей жизни — до самой смерти.

СИНОДЫ АРЛЯ, МИЛАНА, РИМИНИ, СЕЛЕВКИИ И ТРАГИКОМИЧЕСКИЕ СПЕКТАКЛИ ЕПИСКОПОВ ЛЮЦИФЕРА КАЛЬЯРСКОГО И ЛИБЕРИЯ РИМСКОГО.

Падение Афанасия последовало на двух больших синодах в императорской резиденции в Арле (353 г) и Милане (355 г) под сильным императорским давлением. Напрасно быстро уменьшавшиеся приверженцы Афанасия пытались перевести его политическое дело на теологическую территорию и начать религиозные дебаты, — верная практика мастера, чистое стремление к власти, causa Афанасия, спрятать за делом веры. Неоднократно лишенный трона «отец правоверности» был вновь отстранен и проклят почти всеми участниками синода во главе с епископами Урзацием и Валентом. «Афанасий согрешил перед всеми, — сказал император, — но ни перед кем так много, как передо мной» Лишь епископ Павлин из Трира, многие годы доверенный Афанасия, отказался от подписи (в Арле, где подписались даже папские легаты, епископ Винцентий из Капуи, друживший с Афанасием почти три десятилетия, и Марцелл) и тотчас отправился в ссылку во Фригии, здесь он и оставался до своей смерти. Однако в Милане, по желанию римского епископа Либерия (после предательства его легатов в Арле) собрался новый синод, и когда народ там, очевидно, подстрекаемый своим епископом Дионисием, начал возбуждаться, император перенес место святых переговоров из церкви в свой дворец и следил из-за портьеры за заседаниями — «Моя воля — канон!» Из 300 отцов — соборян воспротивились ему целых пять — три епископа и два священника, которые, конечно, поплатились немедленной ссылкой, высокие сановники были удостоены поздравительного послания Либерия, в котором он назвал императора «врагом человеческого рода» Священник Евторпий, один из римских легатов, говорят, тоже был сослан, другой легат, диакон Иларий, — выпорот, если Афанасий не лжет, как столь часто бывает.

Одним из пяти непоколебимых был — трагикомический курьез священной истории — епископ Люцифер из Кальяри (Калари), малообразованный фанатичный антиарианин, который почти в одиночестве принял на себя за никейскую веру многолетнюю ссылку в Сирии и Палестине. Так как священник не испытывал никакого почтения к «еретическому» императору, он заклеймил его публицистически, с богато рассыпанными библейскими цитатами, примитивными оскорблениями на вульгарной латыни как олицетворенного Антихриста и достойного адского огня. Но Люцифер поссорился и с Либерием из Рима, Иларием из Пуатье и не признал даже оппортунистические мероприятия Афанасия на «синоде мира» (362 г). Более того, отвернулся от католиков, чье богатство, беспринципность, умение приспосабливаться возмущало, и организовал из сардинцев свое собственное, существовавшее в течение V-го века священное объединение маленькое, но активное, широко разветвленное от Трира до Африки, Египта и Палестины тайное собрание Люцифер имел сторонников в самом римском клире. После его смерти (370–371 гг.) главой движения стал Григорий, епископ Эльвиры, тоже первоначально радикальный поборник ортодоксии Люцифериане, «истинные приверженцы», отвергали католиков как схизматиков, бичевали их принадлежность государству, жадность их прелатов к почестям, богатству, власти, «роскошные базилики», «изобилующие золотом, покрытые драгоценным мраморным великолепием, покоющиеся на высоких колоннах базилики», «широко распространившуюся недвижимость властвующих», — и были признаны правоверными даже строго католическим Феодосием I. И в Риме у них был епископ Ефесий, которого папа Дамасий тщетно пытался сдать тогдашней криминальной юстиции Городской префект Басс решительно отказался «преследовать католических мужей безупречного характера».

Но господа уже позаботились сами.

В Оксиринхе, Египет, католические священники разбили алтарь люциферианского епископа Гераклита топорами вдребезги. В Трире пресвитер люцифериан Бонос подвергся преследованиям. В Риме папистские клирики и полиция так дурно обошлись с люциферианином Макарием, что он, сосланный в Остию, скончался там от ран (Конечно, местный епископ Флорентин не захотел иметь никакого отношения к «преступлениям Дамаса» и переместил останки в братскую могилу). В Испании католики взломали церковь пресвитера Винсентия, втащили алтарь в храм под изображение бога, избили причетников священников кнутами, самого заковали в цепи и оставили умирать голодной смертью. Немного более короткий оздоровительно — исторический процесс продемонстрировал епископ Эпиктет из Чивитавеккьа. Он распял люциферианина Руфиниана на его повозке и затравил до смерти. Но епископ Люцифер Кальярский стал почитаем на Сардинии, стоявшей иногда сплоченно против большой церкви, как святой и таковым признан папой Пием в 1803 г.

О том, что в папской истории нет недостатка в курьезах, свидетельствует и епископ Либерии.

Напрасно посланец императора, praepositus sacri cubiculi,[168] Евсевий, известный, казненный Юлианом евнух, пытался подвигнуть Либерия к осуждению Афанасия. Ни подарки, ни угрозы, как говорят, не помогли, так что император приказал увезти римлянина ночью и доставить в Милан. Там он доказывал, как много навредил Афанасий всем, но больше всего ему. «Он не удовлетворился смертью моего старшего брата и не прекращал между тем подстрекать умершего Константа к вражде против меня». Даже его успехи по отношению к узурпаторам Магненцию и Сильвану, объяснял правитель, для него значат не столь много, «как исчезновение этого презренного Богом с церковной сцены» Видимо, Констанций даже установил высокую цену за поимку беглого александрийца, да еще просил царицу Эфиопии о помощи.

Однако римский епископ, в отличие от своих легатов (стр.334) хотел противостоять «еретику» — императору до упора, да «за Бога претерпеть смерть» Констанций так прервал беседу «Какой частью обитаемой Земли являешься Ты, ежели Ты один защищаешь безбожных людей и мешаешь согласию Земли и мира?» «Ты единственный, кто еще держится дружбы этого подлого человека» Либерии получил три дня на размышления, но остался непоколебимым. «Законы церкви для меня превыше всего, — сказал он. — Посылай меня, куда ты хочешь». И это, — несмотря на то, что, согласно Аммиану, он был убежден в вине Афанасия. Но после двухлетней ссылки в Берёа (Фракия), промывки мозгов местным епископом Демофилом и епископом Фортунацианом из Аквилеи, Либерии капитулировал Римлянин, столь достойный удивления в Милане, «победоносный борец за правду» (Феодорит) теперь исключил (спектакль особого рода) «отца правоверности», учителя церкви из церкви и подписал семиарианский символ веры (так называемую 3-ю сирмийскую формулу, согласно которой «Сын» «Отцу» лишь подобен), выразительно подчеркивая свою свободную волю. В действительности он выкупил себе возвращение домой, он лишь стремился «из этого уныния» — назад, в Рим «Постарайтесь, если вы не хотите позволить мне опуститься в ссылке», — жалуется он в 357 г Винсентию из Капуи — и красуется дважды на равных в мартирологе Никомеда и в мартирологе Иеронима. Но перед жителями Востока мученик-папа называл своих самых страшных врагов, которых св. Афанасий при всяком удобном случае ругает последними словами, «сыновьями мира», обещал им воздаяние в небесном царстве, уверял, что он «Афанасия не защищает», что Афанасий удален от общения со всеми нами, даже от обмена письмами», «справедливо приговорен». И писал о своем полуарианском символе веры: «Я воспринял его зрелым сознанием, не возражая ни в одном пункте, его одобрил. Ему я следую, он мною соблюдается». Он вел себя так, что подлинность — совершенно гарантированная — его сильно компрометирующих писем из ссылки неоднократно, сильно и горячо оспаривалась, хотя сегодня они в самом католическом лагере преимущественно приняты. В свое же время даже учитель церкви.

Иероним заявлял, что Либерии, сломленный в ссылке, дал «еретические» подписи.

Впрочем, будем — вместе с Рихардом Клейном — снисходительнее к позиции римского епископа как выражению человеческой слабости, чем поведение как св. Афанасия (который дело Либерия изображает подробно, чтобы тем героичнее осветить собственную стойкость), так и св. Илария, — оба, в зависимости от потребности, отвратительно льстили государю и грязно поносили его когда, право, даже Либерии (он не должен был быть никаким папой) был достаточно мужествен, чтобы по крайней мере мертвого Констанция предать анафеме.

Но еще и в наши дни Перикл-Петрос Иоанну выдает письма Либерия за арианскую подделку «Чего ариане не смогли достичь насилием, — утверждает Иоанну, — они представили достигнутым в четырех фальшивках, пущенных в оборот под именем Либерия». Разумеется, мы узнаем. «Стимул данному труду дал кардинал курии Амлето Джованни Чиконьяни [Рим]». Прелат вначале изучил в «личном разговоре» взгляды Иоанну, потом попросил его «ближе познакомиться с названным понятием примата в византийских источниках и изложить ему результаты». Только после этого последовало согласие «тем временем назначенного статссекретарем папства кардинала Чиконьяни».).

В 358 г Констанций разрешил Либерию вернуться. Конечно (это было условием), он должен был управлять епископатом вместе с его преемником в Риме. Даже синод в Сирмии воздействовал в этом смысле на Феликса и римский клир. Однако потом дело дошло до таких волнений в «святом городе», что понятно выражение Илария, что он не знает, когда император совершил большее кощунство — ссылая Либерия или разрешая его возвращение.

БЕССОВЕСТНЫЕ ОТЦЫ СОБОРА И ПАТРИАРХ ГЕОРГИЙ, АРИАНСКИЙ «ВОЛК», МОНОПОЛИСТ И МУЧЕНИК.

Поучителен большой двойной собор 359 г. В мае в Римини заседали представители Запада, около 400 епископов, среди них около 80 ариан, а в сентябре в Селевкии (Силифке), близ южного берега Малой Азии, представители Востока, приблизительно 160 епископов, аномеи, семиариане и никейцы.

Вначале сотни отцов собора, ссылаясь на Никею, отвергли требуемое Констанцием арианское кредо, при дворе решенную, церковными вождями обеих партий согласованную так называемую четвертую сирмийскую формулу, в которой значилось «Но что Сын Отцу подобен (homoios), мы это утверждаем, как то говорит и учит Священное Писание». Свидетели веры отказывались даже принимать даровое довольствие императора. Когда же выяснилось, что гот разрешит отъезд лишь после согласия всех, вновь сотни отреклись от своих взглядов и признали продиктованную государем омоистскую формулу (Слова «по сущности» и «во всем» были при этом опущены, выражения homousios и homoiusios совсем отсутствуют). «По твоему приказу (te imperante), — уверяло церковное собрание, — мы подписали символ веры, счастливые быть представленными тобой в вере».

На синоде в Селевкие, который собрался лишь в сентябре, противостояли представители омоусиан и аномейцев, омейсианов и омеан. И здесь император тоже в конце концов провел свою формулу, по которой «Сын» лишь «подобен» (homoios), итак, даже не называется «подобным в сущности» (homoiusios) «Отцу». Заседавший в начале 360 г. синод акакиан, который поднял омоизм до вероучения и сместил руководителей — как аномеев, так и семиариан — тоже во всем получил согласие Констанция.

Можно висеть, что епископы в сотнях случаев, раз за разом отпадали, предавали свои «святейшие убеждения», что для них (уже многократно доказано) речь шла намного меньше об их вере, чем об их кресле. Как они в Арле (353 г) и Милане (355 г) почти все отступили перед волей императора, так и 359 г. в Римини и Селевкии подписали арианский символ веры. Но едва Констанций умер, отпавшие в Римини прелаты Иллирики и Италии вновь провозгласили никейскую конфессию, в то время как галльские епископы уже в 360 г. отозвали в Париже свои подписи. А когда Афанасий 21 января 362 г вновь посетил Александрию, вскоре после этого состоялся его «синод мира», и арианам гарантировалось, если они отрекутся от «ереси», признают никеанство, сохранение их мест, то сотни епископов вновь стали католическими; конечно, предводители, которые «хитростью, — так утверждал епископ Либерии, — пытались сделать свет мраком, а мрак светом», потеряли свои кресла. Изворотливый Акакий, который еще только в 360 г, при одобрении императора Констанция, перешел к арианам, тоже вновь отпал, когда император Иовиан начал предпочитать никейское учение.

Между тем борьба вокруг церкви продолжала бушевать Дошло до диких сцен, полицейских и воинских нарядов.

Десятки епископов сосланы или бежали. Во многих местах правили одновременно двое, в Антиохии временами — трое.

Но победа антиникейцев казалась верной, когда Констанций в 356 г выключил опаснейших клерикальных противников Афанасия и Илария, — по крайней мере последний не без оснований назван Сеттоном мужественным «behind the emperor's back, than in his presence.[169] Поносил он его, однако, лишь из надежного далека — как арианского «еретика», воплощение Антихриста, «дьявольский характер», «хищного волка», между тем как во время ссылки, близ императора и в ожидании аудиенции он торжественно называет его «piissime lmperator»,[170] «optim ас religiosissime anperator»,[171] жаждущим святости христианином, — хотя его вера была точно той же.

В Александрии власть в свое время захватил Георгий из Каппадокии, арианский ультра, один из все чаще выныривающих теперь слуг Господа, связывающих со своей духовной должностью поразительные финансовые начинания.

Патриарх Георгий овладел монополией захоронения, добился, говорят, владения содовой монополией и пытался скупить папирусные болота вкупе с египетскими солеными озерами К его религиозным проектам — любимцам принадлежало, далее, наследство — на протяжении всех столетий специальная сфера христианских спасателей душ Епископ Георгий, конечно, добивался не наследования того, что им оставляли родственники, но сам заявил императору, что все постройки Александрии должны быть общественным владением Короче, египетский примас извлекал «из руин прибыль многих людей» и, следовательно, пишет Аммиан, — «все люди без различия пламенно ненавидели Георгия».

Хотя и посвященный в сан еще в 356 г, он приступил к действиям в Александрии лишь к концу февраля 357 г, свирепствуя ужаснее даже «чем волк, или медведь, или пантера» (Феодорит). Он приказал сечь пальмовыми прутьями — католических вдов по подошвам ног, а девушек в центре города, будто бы совершенно голых, перед пылающим костром для сожжения или поджаривать на слабом огне. 10 мужей тоже «высекли совершенно новым способом» (Афанасий), многие приказали долго жить Афанасий сообщает о разбойничьих набегах и нападениях, арестах высших пастырей, заключении в тюрьмы, ссылке свыше 30 епископов «с такой беспощадностью, что некоторые из них погибли в пути, другие в ссылке». Осенью 358 г Афанасий переходит к силе Патриарх Георгий избегает попытки убийства в церкви и вынужден бежать 26 ноября 361 г он возвращается, к своему несчастью (и к высшему благу, тем не менее), назад, не подозревая о смерти своего защитника Констанция. Его быстро заключили в тюрьму, но 24 декабря католики и язычники сообща вытащили его и вкупе с двумя нелюбимыми императорскими чиновниками, после длительных побоев, проволокли по улицам, — до смерти. Однако, если епископ Георгий совсем недавно призывал стратега Артемия, военного губернатора Египта, и с его помощью тоже преследовал язычников, брал штурмом храмы, сбрасывал статуи, грабил языческие святилища, то, естественно, к выгоде христианской церкви, которую намеревались строить. (Штурмовавшего храмы Артемия Юлиан приказал в 362 г обезглавить, за что тот почитаем как арианский мученик). Труп епископа Георгия католики и «идолопоклонники» провезли вокруг на верблюде. В течение многих часов они вымещали злость на мертвом. Потом сожгли его, а пепел, смешав со звериным, развеяли в море. И в то время как столь дикий арианский волк еще станет мучеником, именно в рождественскую ночь, Афанасий вновь возвращается домой и, наконец, умирает (после того как язычник Юлиан снова выслал его в 362 г., католик Иовиан вновь возвратил, а арианин Валент выслал в последний раз в 365–366 гг.) 2 мая 373 г в преклонном возрасте и почитаемый всеми.

Свой престол Афанасий, видимо, предназначал для известного Петра II, расчет, однако, сделан без ариан. Они стояли за Валентом и посвятили в епископы Луку «Достойный удивления» Петр, пораженный «неожиданной войной», попадает в заключение, бежит, однако, и поспешает в 375 г в Рим. В Александрии, меж тем, епископ Лука, который выискал себе «личную охрану среди идолопоклонников» и, говорят, подобно многим, в свою очередь подражал «худшей деятельности волка», преследовал католиков, сажал испытанным образом в тюрьму, изгонял, у некоторых разрушал их дома и вновь учинял «против посвятивших себя Христу девушек невыразимо постыдные действия» Их хватали в церкви, раздевали и голыми, «какими их создала природа», гнали через город Многих, которым «добродетельные занятия придали отпечаток святых ангелов», — изнасиловали, многих «били дубиной по голове, пока они не оставались лежать бездыханными». Непокорных монахов удалили, строптивых прелатов сослали, над их паствой надругались. «Кто боролся за истинную веру, тот никогда не будет поставлен рядом с убийцами, так как их трупы остались непогребенными, кто храбро сражался, тот служит пищей диким зверям и птицам» (Феодорит). Од нако после эдикта Валента о терпимости 2 ноября 377 г Петр возвращается, а Лука будет изгнан из главной церкви.

Однако католицизм, с тех пор как Афанасий, его «сильный человек» на Востоке, умер, уже имеет нового, не менее «сильного человека» на Западе. И он накладывает отпечаток не только на его историю, но и — больше, чем Афанасий, — на «большую» политику.

ГЛАВА 9. УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АМВРОСИЙ (ПРИМЕРНО 333 или 339–397 гг.).

«выдающаяся личность, связавшая в законченное единство добродетель римлянина с духом Христа каждой клеточкой мужчина, епископ, святой, наряду с Феодосием Великим значительнейшее явление своего времени, советник трех императоров, душа их религиозной политики и опора их трона, могущественный поборник церкви». Католический теолог Иоганн Нидерхубер «Амвросий, друг и советник трех императоров, был первым епископом, которого государи призвали поддержать шатающийся трон. Непосредственное большое воздействие исходило от его выдающейся личности, обладавшей чистейшим образом мыслей и совершеннейшей самоотверженностью. Наряду с Феодосием I — блестящее явление своего времени». Католический теолог Бертольд Алтанер «Амвросий — епископ, который по значению и широте своего воздействия затмевает всех предшественников он превосходит не только пап раннего времени но и всех еще известных нам церковных вождей». Протестантский теолог Курт Аланд «Все люди, находящиеся под римской властью (ditione Romana), служат вам, вы государь и император мира. Но сами вы ведете борьбу ради Всевластителя и святой веры». Амвросий

ПОЛИТИКА АМВРОСИЯ — ПРИМЕР ДЛЯ ЦЕРКВИ ДО СИХ ПОР.

Как и Афанасий, Амвросий (на службе в 374–397 гг.), — по свидетельству Августина, «лучший и всемирно известный епископ Милана», — был меньше теолог, чем церковный политик неуступчивый, нетерпимый, но не столь прямолинейно, сведущий, гибкий, в науке господствовать осведомлен от рождения. И его тактика, гораздо больше чем тактика Афанасия, станет образцовой для политики прелатов до сих пор.

Ищейки святого сидят в высших имперских органах власти. Он ловко действует из-за кулис, охотнее имеет дело с приходами, которые он так виртуозно приводит в фанатичное состояние, что о него разбиваются даже войсковые наряды Более ловко, чем Афанасий, отговаривается Богом, набожностью, «верой Христа», хотя для него ни на йоту не меньше речь идет о влиянии, о власти. Но действует он в других условиях, среди добросовестных католических императоров, провозгласивших никеанство. И чем больше он им предписывает, тем меньше в этом признается; напротив, как раз тогда подчеркивает, что не вмешивается в государственные дела, считает же себя (типично для pastor politicus) преимущественно богословом, пастырем. При крайней решительности он до последнего выступает смиренно, он будит сочувствие, умиление, демонстрирует мученические позы и толкует апостольское слово «Если я слаб, — я силен». «Habemus tyranndem nostram тирания священника — его слабость». В тяжелые кризисные часы он великодушно разбрасывает золото среди народа и магически извлекает из земных глубин чудодейственные мощи мучеников Четырех государей сбросили в его время, он выживает, «Мы умерли для света: какое же нам дело до него?» (Амвросий).

Сын префекта Галилеи, он родился около 333-го или в 339 г в Трире, рано остался без отца, рос с братом и сестрой — среди римских аристократов. Риторически и юридически образованный, он в 370 г стал консуляром (consularis Liguriae et Acmiliae) с местом службы в Милане. В 355 г арианин Максенций сменил там сосланного местного епископа Дионисия и заразил миланцов своей «духовной болезнью» (Феодорит). После смерти Максенция в 374 г во время бурных епископских выборов детский голос трижды прокричал «Амвросий — епископ». Однако, само собой, тот скромно, каким он был, даже еще не крещеный, отклонил высокую должность — намного более значительную, чем его нынешняя. Даже сильнее, нежели то дозволял хороший тон, он противился стать верховным пастырем во втором (после Рима) городе Запада Рассказывают, что он даже засылал гулящих девок в свой дом для подрыва своей репутации. И, как говорят, ночью бежал в направлении к Павии. Однако он заблудился, — воистину роковая ошибка в поведении, — и с наступлением дня он снова там, где теперь уж, вероятно, 7 декабря 374 г был посвящен в епископы лишь восемь дней спустя после его крещения и без знаний даже образованного мирянина о христианстве.

С другой стороны, конечно, епископы часто бывали в родительском доме Амвросия, он причислял к своим предкам голубой крови мученицу и даже многих подвижников. И его собственная сестра Марселина уже в юные годы дала торжественный обет вечной девственности, причем папа Либерии, подписавший арианское кредо, выступил в рождественскую ночь 353 г с проповедью. А брата Сатира, похожего на него как две капли воды, Амвросий немедленно сделал своим ближайшим сотрудником — управляющим церковным имуществом. Но сам он стал главным победителем западного арианства, первым также, кто отстаивал мысль о католическом государстве, епископ, который имел власть не только над церковью, но и как духовный суфлер трех императоров над государством, вместе с тем компетентный политик. Согласно Эриху Каспару «Ведущая фигура этого времени».

Милан (Mediolanum), основанный галлами значительнейший транспортный узел, особенно важный дорогами к альпийским перевалам, был в IV-м веке столицей Италии, более того, все больше и больше становится императорской резиденцией Валентиниан пребывал здесь почти постоянно, Грациан чаще всего, Феодосий I с 388 по 391 г., также как и после своей победы над Евгением (394 г.) Амвросий видел патронов иной раз почти ежедневно. И так как Валентиниану II при провозглашении его августом (375 г) едва исполнилось пять, его опекуну и сводному брату Грациану было только шестнадцать лет, испанец Феодосий был, по меньшей мере, очень решительным католиком, то родовитый слуга Господа крепко забрал Величества в свои руки. И он не только одобрял их антиеретическую и антиязыческую политику, но и подталкивал к ней, а также настраивал против евреев, — даже угрожая отлучением. Оказалось, что императорская канцелярия сформулировала текст «антиеретического» закона (от 3 августа 379 г) близко — частично по смыслу, частично буквально — к синодальному посланию (год 378-й) — «без сомнения, результат личного воздействия св. Амвросия на императора» (Раушен). Ведь обострение государственной борьбы с «еретиками» однозначно восходит к епископу, причем он не боялся ни дискриминации, ни подтасовки, ни подстрекательства народа, поиск, императорских офицеров. Так как несправедливость по отношению к другим была оправдана их иноверием. И даже тогда, когда католики поступали очень уж явно несправедливо (когда они по религиозным причинам преследовали, сжигали, разрушали), это было для Амвросия «справедливо».

Это правовое понятие прививал высоким господам «отеческий друг и советник императора», «прочнейшая опора грона» (Нидерхубер).

Валентиниан I умер несколько лет спустя после вступления Амвросия в должность. Власть от него унаследовал сын Грациан, только достигший шестнадцати лет.

Император — белокурый, красивый, подчеркнуто спортивный, не имел к политике никакого интереса «и никогда не изучал, что это означает — властвовать и подчинять» (Евнапий). Он был страстный бегун, метатель копья, борец, всадник, однако всего охотнее — убивал зверей. Говорят, что он день за днем, не обращая внимания на государственные дела, бессчетно убивал с почти «сверхестественной ловкостью», даже львов одной — единственной стрелой. Разумеется, он также день за днем молился, «был кроток и чист сердцем», как по крайней мере сообщает Амвросий, гак что вскоре весьма двусмысленно язвили «Его добродетели были бы законченны, если бы он учился и искусству политики» (Виктор Аврелий De Caesaribus).

Однако за него этим искусством занимался Амвросий. Он не только лично направлял юного повелителя — пожалуй, с 378 г, — но оказывал влияние и на его правительственные меры. Именно тогда властитель провозгласил эдиктом терпимость ко всем религиозным направлениям, за исключением немногих экстремистских сект. Но Амвросий, еще четыре года назад некрещеный, быстро сфабриковал агитационную брошюру «Пять книг о вере императору Грациану», который быстро смекнул, что к чему. «Поспеши, благочестивый епископ, прибыть ко мне», — взывал он из Грирского двора, — ведь он страстно жаждал «божественного откровения глубже в сердце». После наставлений о божественной сущности Христа он захотел подробной информации и о третьей божественной персоне «Три книги о Святом Духе императору Грациану» последовали в 381 г. Конечно же, Амвросий хотел прислушиваться к высочайшим посланиям не менее настоятельно, чем к словам императора. Так как не епископ наставлял императора, а император епископа. Никогда он не читал ничего столь совершенного. И едва Грациан сам в конце июля 379 г. прибыл в Милан, — в том же месяце 5 июля, он законодательно оказал протекцию занимающимся торговлею клирикам — указом о vectigal[172] (названным также lustralis auncollatio),[173] до сих пор, как Валентиниан I, религиозно-политически нейтральный, он после разговора с Амвросием уже 3-го августа аннулировал изданный в предыдущем году эдикт о терпимости. Только то, решил он теперь нужно продолжать как «католическое», что его отец и он во многих предписаниях определили как вечно длящееся, все же «ереси» должны «замолкнуть в вечности». Он запретил всякое богослужение иных вероисповеданий. Год за годом, исключая 380 г., он издавал антиеретические распоряжения, объявил конфискацию мест собраний, домов и церквей, ссылку, равно как (достаточно новое средство религиозного подавления) — лишение права завещания. Он первым из всех христианских императоров отказался от титула Pontifex Maximus (который носили римские государи со времен Августа), или лучше сказать, — титул не принят адресатом, даже если год все еще оспаривается. Генерал Сапор получил приказ «изгнать проповедников арианского богохульства как диких зверей из богослужебных построек и отдать их только благородным пастырям и пастве» (Феодорит). Обычная среди его предшественников терпимость к язычеству (еще его отец велел реставрировать разрушанный храм на государственные средства) приказала долго жить. В 381 г Грациан переселился в Верхнюю Италию. В 382 г он атаковал языческий культ Рима, весьма вероятно, по совету Амвросия, дополнительную роль могло сыграть соображение оздоровления государственной казны. Он также приказал преследовать маркионитов, а также — как, правда, и отец (стр.383), — манихейцев и донатистов, чьи общины подстрекаемый папой Сириком (383–399 гг.), распустил не долго думая.

Но на много более молодого Валентиниана II (375–392 гг.) святой повлиял сильнее всего. Он опытно разыграл его карту против преобладающе языческого сената Рима и вопреки всему коронному Совету. И последний западный представитель на восточном троне Феодосий (379–395 гг.) издавал почти каждый год своего правления законы против язычников или «еретиков» однако был, даже согласно отцу Штратману, гораздо терпимее, чем его придворный епископ, который подталкивал его со всех сторон к жестким образам действия против язычников, «еретиков», евреев и внешних имперских врагов. Ибо — «Наша долгая жизнь больше не в том, что мы живем и дальше, но — жизнь Христа, жизнь чистейшей невинности, жизнь небесной невинности, жизнь всех добродетелей» (Амвросий).

Насколько епископ Амвросий жил жизнью Христа, небесной простоты и всех добродетелей, обнаруживается во многих отношениях. Например, в его отношении к готам. Мы к ним весьма часто обращаемся, ведь в истории Европы, особенно с V по VIII столетие, они играют значительную роль. Положение с источниками здесь благоприятнее, чем в других восточногерманских племенах, а вклад историографии богаче, даже если, как обычно, не менее противоречив.

СВ. АМВРОСИЙ ПОНУЖДАЕТ К УНИЧТОЖЕНИЮ ГОТОВ — И ПЕРЕЖИВАЕТ «ГИБЕЛЬ МИРА».

Готы — на их языке называемые Gutans или Gutos, — были главным народом восточных германцев. Возможно, пришедшие из Швеции, с Готланда или из Остер- и Вестерланда, они находились на «изломе времени» на нижней Висле, около 150 г — у Черного моря Примерно в середине III века они раскололись на ост- и вестготов (остготы — от германского austra — блестящий, и wisi, или wesengoten, от германского wisi — хорошо), чувствовали себя, однако, издавна единым народом и называли себя большей частью готами Остготы в то время обитали между Доном и Днестром (нынешняя Украина), вестготы между Днестром и Дунаем, откуда были вытеснены на Балканы, в Малую Азию, — здесь чаще всего называют год 264-й Дакия и Мёзия (примерно, современные Румыния, Болгария, Сербия) долгое время находились под их давлением. В 262 г они убили императора Клавдия II, часто воевали с Константином, а в 375 г. оба народа (за исключением отдаленных — католических — крымских готов, которые удержались до XVI столетия) были опрокинуты стремительно рвущимися на Запад гуннами. Невообразимо неслось вихрем это центрально-азиатское, само неоднократно битое и изгнанное китайцами, лишь лошадью жившее кочевое племя, — «двуногие звери», как пишет Аммиан, — от северных берегов Каспийского моря, через южнороссийские равнины и завоевало огромную империю (Около 360 г они пересекли Дон, около 430-го достигли Венгрии, однако в 431 г их разбил, в союзе с вестготами, имперский полководец Эций — единственный, однажды искавший и нашедший защиту у гуннов — в Галлии, в битве на Каталаунских полях. Уже немного лет спустя умер их царь Аттила, и еще быстрее, чем пришли, они развеялись в своей основной массе — обратно в Азию, в понтийских степях, на Северном Кавказе, у Азовского моря. Они растворились во многих племенах и вновь стали известными под именем болгар).

Готы на Балканах, на нижнем Дунае, Черноморском побережье были «обращены» рано, как первые германцы вообще. Это началось в III столетии контактами с римлянами, — пленными. В IV столетии христиане сильно окрепли. В 325 г уже существует епископство Готия под руководством ортодоксального епископа Феофила, участника Никейского собора. В 348 г. дело доходит до преследования христиан, в 359 г — до второго преследования, продолжавшегося три года. Однако вскоре после этого большинство вестготов стали христианами. Напротив, остготы были, если мы можем верить Августину, в 405 г, при их вторичном вторжении в Италию под водительством Радагайса, еще язычниками, но когда они в 488 г нагрянули в Италию с Фео дорихом, — тоже христианами.

Преследование 348 г «безбожным и богооскверняющим судьей готов», стало быть язычником, привело к изгнанию Вульфилы, посвященного в 341 г епископом Евсевием из Никомедии в «епископы христиан в Готландии», творца готской Библии. С ним бежала группа единомышленников, позднее названная малоготами. Император Констанций II поселил их южнее Дуная, в провинции Moesia inferior, в Мезийских горах, где их потомки жили еще два столетия спустя.

Второе преследование христиан у вестготов (369–372 гг.) исходило от их вождя Афанариха. То, что еще забавляло античных авторов, понятно для человека, который, как, например, император Валент, отвергал обращение базилевс с обоснованием, что предпочитает название судья, так как оно олицетворяет мудрость, а царь — только силу Ко второму преследованию привели отнюдь не только вопросы веры. Оно было прежде всего антиримской реакцией и непосредственно связано с готско-римской войной между 367 и 369 гг., но, возможно, также и с борьбой за власть князей Афанариха и Фритигерна, представителя дружественной Риму и христианству политики.

После основательной подготовки Валент перешел в 367 г Дунай и продолжил войну против готов, с которыми воевал уже Константин, и закончил войну формальным мирным договором с вестготами Валент, не обладавший военным даром «великого императора», опустошил страну, устроил охоту за черепами рассеявшегося противника, никак не настигая его основной массы, так как Афанарих всякий раз ловно ускользал в Карпаты. Когда же в 369 г он был застигнут врасплох с частью своих людей, то хотя и был разбит, но, очевидно, столь мало убедительно, что Валент был вынужден принять его отказ ступать на римскую землю и в сентябре целый день вести с ним переговоры на реке, на заякоренной лодке. В итоге готский князь получил карт-бланш для укрощения своего собственного противника.

Господство Афанариха было лишь тогда подорвано, когда гунны в стремительном марше разгромили как ост-, так и вестготов, причем Афанарих и Фритигерн, не обращая внимания на войну, боролись с превосходящими силами завоевателей плечом к плечу, — а остготский царь Эрманарих в отчаянии покончил с собой Часть его народа попала под иго, другая — бежала через Днестр к вестготам. Но и их оборону разметал гуннский ураган. Вместе с Афанарихом они ускользнули в непроходимые Карпаты (В 1857 г. дорожники нашли там, близ развалившейся крепости Пьетрози, вестготское «царское сокровище», руническую надпись на шейвом обруче Gutani othal ik im Hailag, Оплот готов — я невредим). Еще раз разбитые, от 40 000 до 70 000 вестготов бежали на юг и в 376 г попросили императора Валента о приеме в Римскую империю.

В то время как Афанарих хотя и покинул Гуттиуду, страну готов, но не пересек Дуная, а, изгнанный вместе с единомыслящим маленьким племенным союзом сарматов с их родины, Каукаланда, осел в будущей Трансильвании. Валент разрешил большинству готов под началом Фригитерна переселение в качестве foederati, «союзника», что означает поселенца с воинскими обязанностями, — старое средство, чтобы получить крестьян, а прежде всего солдат Осенью 376 г (событие большой исторической важности) они пересекли, возможно, при Дуростре (Силистрия), многоводную реку длинный ряд телег, часто с еще старыми языческими святынями на них, но часто и с епископом, христианским священником. А Фритигерну, ставшему в 369 г. со многими из своих близких арианином, Валент обещал «обращение» еще оставшейся языческой части народа, что фанатичный «еретик» выслушал охотно оппортунизм у готов мог быть еще большим, — нужда и гунны, с одной стороны, манящая Римская империя, с другой. Однако его эксплуататоры — офицеры и чиновники, ростовщичество продовольствием и голод, который заставлял многих готов, самих вождей отдавать своих жен и детей в рабство (в обмен даже за собачье мясо) — на Дунае, правда, почти обычная сделка, — а также постоянный натиск новых «варваров» — остготов, таифалов, аланов, гуннов через открытые границы, все это скоро подтолкнуло пришельцев, наводнивших всю Фракию, к восстанию и маршу на Константинополь, причем их усиливали полчища гуннов и аланов, даже местные славяне, крестьяне и горные рабочие.

Готы видели в своем родившемся в 311 г от готско-каппадокийских родителей верховном пастыре Ульфиле «святейшего человека». И на смертном одре он написал. «Я, Ульфила, епископ и приверженец», — почетный титул, связанный с преследованием, вероятно, готских христиан в 348 г. Но равно как он — близкий сотрудник Фритигерна, однако христианин, который подобно предконстантиновской церкви «с полным сознанием взращивал у своих сторонников антивоенную позицию» (К — Д. Шмидт), — видел «una sancta» лишь в арианстве, в других же христианах антихристов, в их церквах вместе и по отдельности «синагоги дьявола», особо же в католицизме «лжеучение злых духов», так, с другой стороны, чувствовал именно епископ Амвросий по отношению к арианам, которые не знали никакого освобождения крестом, а только исключительно, насколько могли понимать, преемство Иисуса «бросающаяся в глаза примета готского арианства» (Гизекке).

Правда, когда Амвросий комментировал Евангелие, тогда он, похваляясь, цитировал слова Павла, одного еще большего ненавистника. «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится». И он мог восторгаться «Но что могло бы быть удивительнее, чем — «ударившему тебя по щеке подставь и другую»?» Однако на самом деле Амвросий не подставлял ни одну, ни другую щеку, подбодренный к тому исключительно христианским (и уже павловским) рассуждением «Разве не достигают терпением того, что бьющему боль возвращается в виде раскаяния вдвойне?».

Это примечательно для нашего святого, что он часто говорит о любви к ближнему, обсуждает ее в особой монографии, своей «Этике», даже целостно, любовь же к врагу чуть подробнее, кажется, один — единственный раз. Она была для него, — как вскорости для Августина и всей церкви, — без надобности, она была для него лишь знаком высшего совершенства Нового Завета по отношению к Ветхому — она, правда, в нем уже была. Но из этого для Амвросия никогда не вытекало обязывающего требования Более того, он «вызывающим образом» не отвергал «недвусмысленно ни в одном — единственном месте войну как непозволительную» (К.П. Шнейдер). Напротив «Опосредованно» непрерывно выступает у него мысль о «справедливой войне».

И не только опосредованно. Ибо в то время как близко стоявший ко многим императорам на Востоке философ и воспитатель принцев Фемисций, никогда не переходивший в христианство, пытался посредничать как между церковно-политическими партиями, так и между язычниками и христианами, в то время как он мощно поддерживал политику мирного равновесия с готами, и заклинал Валента, чтобы он был ответствен за все человечество, таким образом и за «варваров», которых он должен оберегать и охранять как редких зверей Св. Амвросий занимался совсем противоположным! Он погнал своего девятнадцатилетнего протеже Грациана во имя Господа Иисуса против готов, язычников, «еретиков», «варваров».

Епископ не был лишен пафоса «Нет никакой уверенности, где посягнули на веру, — напирал он на императора — Поэтому, о Господин, поднимись и разверни свои знамена. На этот раз то будут не военные орлы, что поведут войска, и то не полет птиц, который их направляют, это будет твое имя, Господь Иисус, к которому они обращаются, и твой крест, что они несут пред собой. Ты всегда защищал нас от варварского врага, отомсти же сейчас!» Но как раз согласно Иисусу Христу мстить не должно. Однако Амвросий ссылается теперь — как клир во все войны до сих пор — на Ветхий Завет (ср. гл. I), где Авраам с небольшой командой уничтожает много врагов, где Иосиф торжествует над Иерихоном Для святого теперь готы народ гог («Gog iste Gothus est»,[174] чье искоренение предвещал пророк, de quo promittitur nobis futura victoria[175]) народ, который Яхве в своей энергичной манере хочет «отдать на прокорм» хищным птицам и прочему зверью и не в последнюю очередь своим близким. «И вы должны пожирать сало, пока не станете сытыми, и пить кровь, пока вы не напьетесь от жертв битвы, которых я для вас убил» Для победы над готами, по Амвросию (который считал понятия «германский» — «арианский» и «римский» «католический» уже почти равноценными) нужно лишь одно истинная вера. И это при том, что империя все еще оставалась скорее языческой, а император Востока, Валент, был арианином. Но епископ это игнорирует Вера в Бога и верность империи не могли быть разделены «Где нарушают верность Богу, там нарушают и верность римскому государству». Где были «еретики», туда последовали «варвары».

Конечно, к военному аспекту присоединился военно — политический. В оккупированной Иллирии, то есть близ верхней Италии и Милана, бушевали наряду с войной против внешнего противника — война с внутренним, разборки с арианами. Секундиан как епископ имел резиденцию в Зингидуне. Палладий в Ратиарии, Юлиан Валент — в Петовии, Авксентий в Дуросторуме, но и Вульфила, особенно активный в восточных дунайских провинциях, тогда был еще жив. И не в последнюю очередь против этих влиятельных христиан Амвросий хочет натравить императора, тем более что и иллирийские ариане тоже агитируют в Милане и других городах Верхней Италии, и вообще с притоком готов «ересь» получила новый импульс. Так как католик не переставал заклинать, что религиозная ситуация, воздействие ариан представляли опасность для империи, для военной безопасности, то «еретические» верноподданные искупали вину просто более дешевым заслоном от готов, своих единоверцев, — как правоверные.

Однако военный аспект был теперь для Амвросия, очевидно, важнее, чем религиозный, который он подчеркивает. Ибо гот больше не находился далеко от его епархии, а римское христианство, по старой традиции, проводило различие между римлянами и «варварами» такое же, как между человеком и зверем Опасность исходила от врагов страны. Таким образом, религиозному рвению епископ предпочитал теперь патриотическое, — как будто мы не пережили это бесчетное число раз в Первой и Второй мировых войнах! И как тогда немецкие военные попы бесподобно ругали французов — босяков, говорили о «Вавилоне Запада», «ядовитых садах Вавилона на Сене, современном Содоме и Гоморре», так и Амвросий уже особенно выпячивал безнравственность «варваров», — их гнусности «хуже, чем смерть» Враг для него, неоспоримого патриота, обычно и «чужой», «иностранец» (alienigena) почти тождествен неверующему. Готов и им подобных (Gothi et diversarum nationum viri) он называет «людьми, которые прежде обитали на телегах», существами, много более опасными, чем язычники (gentes). Таким образом, он борется теперь не с неверующими римлянами, напротив, он использует языческие войска на собственной стороне и натравливает против «варваров», чтобы заполучить императора, он подсовывает религиозные обоснования, добиваясь господства «римской культуры», которая гарантирует защиту ему самому. И очень почтенную жизнь.

Св. епископ непрестанно науськивает против готов, он заклинает человечество не допускать их к себе, причем для него «не только чуть не все средства дозволены, но почти затребованы», — позиция всех священников в войне, в XX веке тоже (и особенно) — «военачальника даже расхваливаем за хитрость, что он заставил варваров сражаться против варваров и тем самым пощадил римское оружие, а этот военачальник сам нехристианин Едва ли Амвросий мог более разоблачающе показать, что его антипатия к готам лишь поверхностно определена религиозными побуждениями» (К.П. Шнейдер.). Ему даже во сне не пришла бы мысль Василия, — епископа, святого, учителя церкви, как и он. «Мы так далеко ушли от того, чтобы уметь приучать варваров силой духа и действенностью своих талантов, что мы, напротив, укрощенных снова делаем дикими чрезмерностью наших грехов».

Амвросий послал императору свой душеспасительный труд «De fide», когда возник готский конфликт, на иллирийское поле битвы, однако ему было ведомо, что победа будет достигнута «скорее верой императора, чем храбростью солдат» (fide magis lmperatoris quam virtuti militum), при этом он подстрекает и против ариан, которые, собственно, и не люди, они люди лишь внешне, но внутри — дикие звери. Однако, хотя он пророчествует триумф, победа для него непременна «во свидетельство истинной веры», Грацией, уже мобилизовавший рать в Паннонии и Галлии, тем не менее, отступает пока в район Кастра Марти не пришел superior, чтобы выступить против аллеманов. Они, используя время, перешли Рейн и завоевали римскую область Грациан разбил их в битве при Аргентарии, где пал их король Приарий, перешел со своей стороны реку и поработил их. Однако это было последний раз, когда римский император переходил Рейн.

И эта победа на Западе, отсутствие войск Грациана на.

Востоке привело там к катастрофе. Так как когда готы двинулись в 377 г против Константинополя, везде и всюду сокрушая, сжигая, грабя, терпя поражения от римских войск, но и сами поражая, то Валент, который хотя и разрешил чужакам поселение, однако не выполнил договора, лично возглавил контрнаступление. Поспешив с персидского фронта к Константинополю, он стал с примерно 30 000 солдат перед объединенными ост- и вестготами. И между тем как он отвергал многочисленные послания о мире Фритигерна, стремившегося выиграть время, уже прибыла еще только ожидавшаяся остготская и аланская кавалерия, первоклассные благодаря их длительным набегам на Россию и Среднюю Европу, уже оснащенные стременами и шпорами всадники. Под водительством аланских королей Алафея и Сафрака они ударили, прямо с марша, уже подвергшимся нападению римским легионам во фланг и тыл и буквально стерли их в порошок. Две трети армии остались лежать на поле битвы, среди них, к удовлетворению многих католиков, император, «богоненавистный еретик», «явно кара Бога» (Йордан) Валент, в конце концов, сам бросился в свалку с четырьмя своими высшими военачальниками, в то время как большинство его генералов, по старому генеральскому обычаю, бежали. Это было первое кровавое поражение от кочевников и первая большая победа тяжелых германских рейтаров, которые с тех пор на протяжении 1000 лет, до XIV века, господствовали на христианских полях сражения над пехотой, согласно Аммиану, — со времен Канн самое тяжелое поражение в римской истории, по Штейну, — «начало конца римской мировой империи». Византийские императоры после этого краха, положившего начало закату Imperium romanum, распустили свои пехотные легионы.

Аммиан Марселин, грек и солдат родом из Антиохии, последний значительный, сегодня называемый историк, сам пережил битву, которая на тысячелетия «революционизировала» войну в пользу кавалерии. В заключение своего труда, составляющего 31 книгу, охватывающего наблюдения с конца истории Тацита до катастрофы близ Адрианополя, он показывает, как готы намеренно уклонялись от нападения, так сказать, варили римские войска в собственном соку среди солнечного зноя и пылающих кругом пожаров, пока готская конница не ворвалась «как молния, которая бьет по высоким вершинам, между нашими людьми», и «все смешалось в кучу в дикой резне» Фиаско чудовищно подействовало на современников. А подстрекавший к войне Амвросий теперь ужасался «Мы пережили конец света».

«Последствия катастрофы были неизмеримы» (Острогорский). На протяжении столетия римская восточная империя борется с германской проблемой, римская Западная империя из-за этого гибнет, а крушение Валента ведет к окончательному крушению арианства.

В Азии после этого столкновения, из-за которого полностью потеряны Мезия и Фракия, Юлий, magister militum per Orientem, приказал коварно, за день, уничтожить всех готских солдат, находившихся под его командой. Для них мир кончился, как для павших у Адрианополя — и для тех готов, которые погибли в следующем, 379 г, от опустошительной эпидемии результат молитвы св. епископа Аколия из Фессалоник, как то ведомо Амвросию, для которого мир, — очевидно предназначенный для искоренения всего некатолического, в первую очередь всего арианского, — не потерпел крушения. Ибо ариане, «присвоившие имя Христа», католиков же «пытавшиеся поразить смертоносным оружием», подобны, согласно Амвросию — антисемиту, евреям, но были хуже. Они подобны язычникам, но, конечно, были еще хуже, чем они, сквернее, чем Антихрист и сам дьявол. Они «создали яд каждой ереси», «лишь внешне люди, внутри же полны бешенства зверей».

Поэтому Амвросия раздражал и арианин Юлиан Валент, вплоть до его изгнания из епископов Петовии (Петтау, сегодня Птуй в Югославии), так как он, «замаранный безбожностью и одетый язычником», появился «перед лицом римского войска» «Еретики», ограниченные на Западе Миланом и некоторыми епископствами в Иллирии, должны были исчезнуть, «безумие арианского недуга», «болезнь народа», — как тоже подбодрил коллег учитель церкви Василий «Вперед, муж Бога, борись за доброе дело». Что ж, Амвросий, который просто перенял клир своего предшественника, вскоре мог ликовать: на всем Западе можно было найти всего двух ариан Именно здесь, как и на востоке, пастыри были привязаны к вере меньше, чем к креслу.

Однако католические фанатики писали тогда императору Феодосию. «Эти высокие господа епископы, которые однажды при Констанции защищали сперва безупречную веру, потом были прокляты еретическими подписями, теперь вновь вернулись к исповеданию католической веры, едва только увидели, что и император вновь стал на сторону католических епископов».

ИМПЕРАТОР ФЕОДОСИЙ «ВЕЛИКИЙ» БОРЬБА ЗА КАТОЛИЦИЗМ И «ПРОЛИВАТЬ КРОВЬ КАК ВОДУ».

В Феодосий I (379–395 гг.) Амвросий получил энергичного сторонника Едва ли проходил год его правления, — как писал протестантский теолог фон Кампенхаузен, — без новых законов или других мероприятий по борьбе с язычеством, для подавления ереси и споспешествования католической церкви». «Полное уничтожение всех инаковеру-ющих было с самого начала целью его правления, а церковная традиция, изображающая Феодосия покровителем католицизма и врагом всякого лже- и неверия, в основном определяла его исключительно верно?

Феодосий (чей отец того же имени, уже «правоверный» христианин, занимал высокий пост magister equitem praesentalis,[176] прежде чем потерял его, а свою голову под топором палача по приказу католика Валентиниана, вырос в военном лагере. С 367 г он сражался в Британии и против аллеманов. В семнадцать лет отличился как dux, военный командующий, в провинции Мёсия (сегодня сербская область) против квадов и сарматов Высокий ростом, необычайно красивый и, если он хотел, необыкновенно приветливый католик мог «проливать кровь как воду» (Зеек). «К сожалению, — поет хвалу бенедиктинец Баур, — он был последний военный талант, который смог заново озарить воинскую славу старой Римской империи».

В январе 379 г Грациан, после героической смерти Валента, возвел тридцатитрехлетнего Феодосия в соправители, в императоры, которому, между прочим, казалось обязательным столичное положение различать строго установленной формой одежды, подобно тому, как законы Валентиниана детально расписывали ранг, преимущественное право, титул, возможно, даже присуждали женам сенаторов сенаторское звание Феодосий I имел склонность к расточительности, пышности двора, сильному протежированию родственникам, не в последнюю очередь к чудовищным финансовым поборам, особенно с крестьян и колонов. Даже после конфискации всего имущества он принуждал должников платить, вероятно, надеясь при этом, что родственники срочно помогут неимущим. С целомудренностью он, разумеется, обращался так же. Сам опять же один из многих верных императорских супругов, он исключил прел бодеяние из своих амнистий и строго наказывал повторный брак вдовы до истечения траурного срока. Даже обвиненных в прелюбодеянии и оправданных, но затем женившихся друг на друге, — казнили. А педерастов сжигали публично перед народом — ужесточенное смертное наказание по сравнению с Ветхим Заветом и указом Констанция Короче, император, «который больше думал о здоровье своей души, чем о здоровье государства» (Картельери). Основание достаточное, чтобы церковь, уже вскоое после его смерти присвоила ему драгоценное имя «Великий», — здесь, как и в большинстве случаев, разновидность исторической публикации о розыске и аресте in nuce.[177].

Его любовь к Христу и военной службе тем более совершенствовали Феодосия как императора.

Подобно Константину, арианину Констанцию II и католику Валентиниану I, Феодосий всегда оставался настоящей военной косточкой. Сильно потрепанную при Адрианополе армию он вновь сделал боеспособной Его полевые войска состояли, примерно, из 240 пехотных соединений и 88 кавалерийских полков, его «пограничные войска» — 317 пехотных и 258 кавалерийских формирований плюс десять речных флотилий, — все про все полмиллиона солдат. Они должны были, согласно присяге, сотворенной, видимо, при его участии, поклявшись Св. Троице и императору, последнего любить и почитать как Бога. Ибо «Если император воспринял имя августа, обязаны пребывать у него как истинного и воплощенного Бога в верности и послушании, и неустанной службе». Так сообщает христианин Вегеций, уже тогда военный писатель и создатель военной науки.

Но особое достижение католического государя заключается в новой германской политике При реорганизации сильно поредевшей армии он пронизал ее (тенденция, имевшая место, правда, со времен Константина), вплоть до высших командных постов, «варварами»^- франками, алеманнами, саксами, но особенно готами — и теперь «очистил» с помощью «оготизированной» армии Балканы от готов, хотя официально и подданных империи, но не имперских граждан, а скорее имперских холопов Еще в свой первый год правления таким образом он добился победы над готами, аланами и гуннами.

Принадлежит ли ко многим жертвам «великого» Феодосия и царь готов Атанарих? Изгнанный каукалендскими готами, возможно, даже своими собственными родственниками, он бежал в Константинополь, был с блеском принят.

11 января 381 г Феодосием и умер неожиданно, еще не особенно старым спустя две недели, 25 января — «вероятно, естественной смертью» (Вольфрам). Нельзя утверждать противоположное. Но можно ли это исключить, у такого человека, как Феодосий? Разве королевский прием, которого был удостоен Атанарих, королевское погребение несомненно против этого?

Феодосий, якобы всегда «полный великодушия к побежденным» (Тисс), даже «последний покровитель германцев на римском императорском троне» (фон Штауффенберг), не выиграл ни одной битвы по правилам. Напротив, он вел — в продолжение, так сказать, охоты Валента за готскими скальпами — партизанскую войну, жертвуя при этом собственными готскими частями, «не задумываясь или намеренно» (Обен). Он — так же как Грациан — пытался перемалывать отдельные отряды «варваров» поочередно. Таким образом, он нападал, когда это казалось благоприятным, на обособленные контингенты готов, приблизительно в 386 г на отряд остготов под командованием короля Одотея. Осенью, когда тот попросил перехода через устье Дуная, командовавший во Фракии magister militum Промот вначале им отказал. Затем, однако же, заманил их темной ночью на реку, чтобы отдать в руки римскому войску. Они переправились на 3000 челнах и были (река переполнилась трупами) тотчас уничтожены, оставшаяся на той стороне толпа женщин и детей увезена в плен. Соответственной этому наверняка была бы вся готская политика императора, располагай он достаточными военными средствами. Феодосий сам поспешил взглянуть на великое деяние, а 12 октября триумфально въехал со слонами (подарок персидского царя), которые везли его экипаж, в Константинополь, где он в память об этой и других главных избиениях «варваров» велел возвести пышную колонну высотой в 140 футов. Несколько лет спустя его полководец Стилихо нанес тяжелое поражение еще одному отряду готов Епископ Феодорит ликуя сообщает о «бойне» со «многими тысячами» убитых «варваров» Пленные же после таких операций переполняли рынки рабов на всем Востоке. И отныне, благодаря «достижениям» Феодосия, германцы сражались во всех битвах великого переселения народов на обеих сторонах.

Конечно, что это было рядом с его религиозными свершениями. «Ты можешь быть неслыханно счастливым в битвах и вообще быть достойным похвалы, — как славит его Амвросий, — но вершиной Твоих деяний всегда было Твое благочестие».

Однако первая значительная правительственная мера императора состояла как раз в его пресловутом религиозном эдикте «Cunctos populos», изданном 28 февраля 380 г в Фессалонике, год спустя после его восшествия на престол, как только он в ходе ловких переговоров вновь успокоил готов и оставил позади опасную для жизни болезнь.

Видимо, без всякого епископского ассистирования он провозгласил тогда обязательность веры для всех все еще не крещенных, тем самым коротко и ясно объявив на языке «почти иррационального религиозного фанатизма на троне» (Рихтед) католицизм единственно легальной религией в империи, всех остальных христиан «сумасшедшими и безумными». «Вы должны быть вначале поражены божественным возмездием, затем и карою нашего гнева», которую Феодосий назначал в согласии с божественным приговором (ех caeleste arbitrio). Император обещает загнать в рабство не только тела, но теперь и души, — под влиянием, возможно, фанатичного восточного епископа Асхолия, после того как он после тяжкой болезни и в ожидании смерти возжаждал от него крещения Кодекс Юстиниана ставит эдикт в начале всех законов. Дальнейшие религиозные распоряжения государя последовали еще в том же году, обновленные и очень резкие антиеретические указы в следующем — когда созванный им константинопольский собор (на котором не было ни папы Дамаса, ни римского легата) подтвердил государственный закон «великий», или никейско-константинопольский символ веры, до сих пор признанное христианское кредо, — единственный, который принимают все христианские церкви. Он воспринял формулы Никеи почти буквально, но — как новшество — заставил считаться с совершенной божественностью и Духа, о каковом понятии в Никее ничего в деталях не знали или же не высказывали, даже если номинально и употребляли Католицизм как государственная религия приобрел монопольное положение, взял за горло все другие вероисповедания, особенно арианство (готами поддерживаемое еще несколько десятилетий) и все, что под этим хотели разуметь. Специально выделенные части подавляли вокруг волнения и мятежи, арианские епископы были изгнаны, их церкви переданы католикам.

В Константинополе, тогда почти полностью арианском, еще в 380 г ариане штурмовали во время ночных пасхальных празднеств церкви католиков, причем монахи, даже женщины, совершали тяжкие бесчинства. В конце ноября император отстраняет омоиста Демофилия, не пожелавшего стать никеанцем, от епископства и ссылает его. По защитой оружия теперь въезжает афанасианец, учитель церкви Григорий Назианский Возникла буря, «как будто я, — рассказывает он сам, — хотел ввести вместо одного Бога много богов». На всех улицах и площадях толпились приверженцы Демофилия. Во время богослужения подверглась нападению, особенно монахов, церковь самого Григория. Град камней полетел мимо него на алтарь; всерьез обдумывалось его убийство, к нему враждебны были также многие католики. В 381 г Феодосий делает патриархом столицы юриста Нектария, одного из никогда не крестившихся мирян, даже церковным кругам порядочно незнакомого, как раз поэтому, еще, правда, нелюбимого. Сразу после крещения он был посвящен в епископы. Ни один никеец (прежде часто столь громкий глашатай «libertas ecclesial»), не протестовал против произвола императора. Напротив даже синод в Риме (382 г) подтвердил выбор. Хотя в 388 г дворец Нектария сожгли, он вновь, однако, его возвел, удивительно большой и роскошный, попирал свой трон до 397 г. и до сих пор почитаем византийской церковью как святой.

Но как святого почитают в католицизме и Амвросия, — не хотя, а так как он столь же безжалостно, сколь и успешно порабощал всех язычников, «еретиков», евреев первопричина бесчисленных трагедий.

ПОДАВЛЕНИЕ АМВРОСИЕМ ЯЗЫЧЕСТВА.

Сам Амвросий, подобно многим отцам церкви, испытал влияние языческой философии, особенно Плотина. Однако об этом он говорит в высшей степени отрицательно, связывает ее с «идолопоклонничеством», специальной выдумкой сатаны, с «еретиками» тоже, прежде всего арианами. Если эта философия и имеет нечто хорошее, то — из «Святого писания», из Ездры, Давида, Моисея, Авраама и других! Всю естественную науку он тоже отбрасывает как атаку на «Deus maiestatis.[178] Язычество в целом для него «arma diaboli»[179] борьба против него — «борьба против царства дьявола» (Витцес).

Молодой Грациан вначале явно щадил язычников, но выучился у своих духовных наставников, «воспринимать христианское императорство как обязанность подавлять старые государственные религии» (Каспар). Это больше не было трудно, христианство учреждено, язычество повсюду побиваемо. И после посещения в 376 г Грацианом и его соправителем Рима, все еще сильно верующий по-старому город пережил разрушение святилища Митры городским префектом Гракхом, который тем самым, находясь накануне крещения, хотел доказать свою лояльность вере христовой.

Летом 382 г в Рим поспешил Амвросий, конечно, возмущенный многочисленными язычниками, «бешеными собаками», как назвал их тогдашний папа, Дамас I, испанец в то время как Амвросий скромно говорил о преследованиях, христианские члены сената должны были держать свою служебную клятву перед изображенном богини Виктории. И еще в конце того самого года правитель (вскоре после этого убитый) располагал, «пожалуй, по совету Амвросия» (Треде), «наверняка не без влияния отеческого совета Амвросия» (Нидерхубер), — рядом «указов для города, лишив государственных субсидий различные культы и жречества, вроде популярных весталок, отняв налоговую свободу, земельные владения храмов.

Позднее монарх приказал удалить из сената статую Виктории, захватив тарантинский шедевр и высокочтимый символ римского мирового господства в качестве трофея. Так как Виктория была старейшим национальным божеством и ее культовое изображение стояло в зале заседаний со времен Августа (лишь Констанций II ненадолго ее удалял), большинство сенаторов и римских граждан — язычников увидели необходимость бороться за свою святыню. Они быстро отправили посольство ко двору, которое даже не было принято, хотя его и возглавлял Аврелий Симмах, в своз время уважаемый римлянами, сверх того породненный с Амвросием литератор, который к тому же имел хорошие отношения с Грацианом.

Два года спустя, в 384 г, Симмах вновь отправился в паломничество с делегацией на Север, теперь ко двору Валентиниана II. Положение казалось благоприятным Симмах сам был тем временем префектом, обладателем высшей императорской должности в городе. Далее — преторианским префектом служил Веттий Агорий Претекстат, ревностный защитник староверующих и из очень знатного рода. И другие влиятельные мужи тоже не были христианами высокообразованный, занимавшийся литературным трудом Вирий Никомах Флавиан, время от времени praefectus praetorio per Italiam, торжественно называемый Симмахом во всех письмах «братом», военачальник Руморид и Бауто, пользовавшийся сильной поддержкой Валентиниана II и панегирически воспетый в 385 г Августином (когда Августин был еще язычником), — оба magistri praesentales[180] и оба потом сражались, конечно, на стороне христианского императора. Таким образом, Симмах доложил со справедливой надеждой свою знаменитую просьбу о восстановлении алтаря, — согласно классическому правовому сознанию lus suum cuique.[181] Сдержанно, столь же дипломатично умно, как и литературно захватывающе он просил введенного в заблуждение — даже в наше время «borne, hypocrite et egoiste»[182] Пашуд) — о терпимости «Мы взираем на те же самые звезды, одно небо возвышается над нами, один мир окружает нас. Что будет из того, что каждый ищет истину с другим разуменьем?».

Впечатление произведено глубокое, уже готовы к уступкам Язычники и христиане голосуют в коронном совете за это. Но, как и два года назад, вторгся Амвросий, спрятался за тринадцатилетнего государя как «душеспаситель», объявил согласившихся язычников некомпетентными, сказавших «да» христиан — плохими христианами. Правовые отношения его интересовали так же мало, как этическая безупречность Симмаха, о котором он сам однажды писал, что он вполне мог бы служить образцом христианина. Нет, клир интересовала власть «Нет ничего важнее религии, ничего важнее веры». Амвросий вспомнил о крайне анти — языческом старшем императоре (как раз вновь уехал из Милана).

Он резко пригрозил юному правителю отвержением на том свете. «Не извиняй себя своей молодостью — и дети должны мужественно верить в Христа и для веры не существует детского возраста. Он открыто возвестил об отлучении. При неблагоприятном решении для него не будет больше места в церкви. Тем самым впервые епископ угрожает императору исключением. Да, Амвросий утверждал, что восстановление алтаря было бы религиозным преступлением и тотчас привело бы к преследованию христиан. Таким образом, фанатик был удовлетворен, император — мальчик поднялся «как Даниил» и выпроводил язычников. «Так как никакого другого пути» святой не знал «для общего блага государства, чем чтобы каждый молился истинному Богу, а это есть Бог Христос». (При этом на возражение Симмаха, что убийство Грациана, последний неурожай и голод были результатами божественного гнева, он сам ответил репликой политический успех и неуспех не имели никакой связи с религией).

Примечательно также, что князь церкви, не задумываясь, искажал факты, если они ему противились. (Конечно подобно тому как многие епископы будут в Средние века подделывать даже документы и, добавим, несравнимо хуже) Амвросий именно лгал, что христиане образуют уже большинство в империи, а также что римские сенаторы были в своем большинстве христианскими (cum maiore iam curia Christianorum memero sit referta). И то и другое не соответствовало фактам, что Амвросий, при случае, мог сам увидеть. Потому как даже Августин еще упоминал о языческом перевесе. Поэтому со времен Гиббона (редкие исключения — вне внимания) единодушный исследовательский вывод Амвросий здесь сознательно говорит неправду.

Альбрехт Диль убедительно показывает, что Симмах не апеллировал к благоволению императора, не просил о прояв лении милости, но заявлял о праве, прежде всего юридически аргументировал, в то время как для Амвросия право или неправо не играли никакой большой роли. Напротив, он явно уходит от традиционных юрисдикции и законодательства, — «конечно, самого впечатляющего цивилизационного достижения римского государства». По Амвросию, речь меньше всего идет о публичном благе (salus publica), чем о спасении души императора (salus apud Deum), хотя последний и стоит над правом, он должен, как «miles Christi», служить Христу, то есть церкви, и проводить ее заповеди в правлении и законодательстве! «Потому-то в писаниях Амвросия бывают потрясающие проявления скудного правового чувства». Если, к примеру, католики сжигают церковь валентинианцев, если они разрушают синагогу, — в глазах святого это ни в малейшей мере не несправедливость.

Возможно, из-за его активности христианские круги при попытке восстановления алтаря Виктории устроили донос императору на Симмаха. Говорили, что городской префект вытащил верующих из церкви, даже подверг их пыткам. И хотя Симмах смог впечатляюще оправдаться, даже предъявить письмо от римского епископа Дамаса о снятии вины, он смирился с судьбой и подал заявление об отставке.

Как с язычниками, Амвросий боролся также и с «еретиками», особенно с арианами или кого там за них принимали.

АМВРОСИЙ УНИЧТОЖАЕТ АРИАНСКОЕ ХРИСТИАНСТВО ЗАПАДА.

«Еретики» для Амвросия были «не кем иным как братьями евреев» (non alind quam fratres sunt Judaeorum). Конечно, ужасный упрек в его глазах Иногда, правда, евреи ему казались еще хуже, чем «еретики», но в большинстве случаев последние хуже, чем евреи, так как они намного непосредственней угрожали церкви, они раскалывали Ереси выскакивали из-под земли как грибы. Каждый день, утверждает Амвросий, приносит новые «ереси», и чем больше с ними борются, тем больше их возникало. Одного единственного дня недостаточно, чтобы перечислить все «nomina haereticorum diversarumque sectarum».[183] Св. епископ жалуется вечно на одну и ту же тему, на эту непрерывную войну. Но он не отступится от этого. Если бы он, истинный «apostolicus», знал, что выиграет «сокровище с процентами», то атаковал бы «еретиков», хитрых и неукротимых как лисы, нападающих ночью на «христиан» как волки.

Если Амвросий даже и оспаривал всяческие «лжеучения» — только две книги «De paenitentia» он направил против новациан, — главная его борьба относится к арианам, против них он написал пять книг «De fide ad Gratianum», три книги «De Spiritu Sancto», и другие опусы. Ариане были для него самым большим злом, так как они сидели в его собственном епископском городе и особенно в близкой Иллирии. Из всех «ересей», убежден он, они собирают яд и потом разбрызгивают его вокруг, совершенно не раздумывая о своих средствах, фальсифицируя «Священное Писание», изощренно — по необходимости — изымая куски, придумывая, «Антихристы», хуже Сатаны. Если последний все же признавал истинное божество Христоса, то Арий — нет (verum filium dei fatebatur, Arrius aegat).

Такого дьявола надо прикончить, и Амвросий это сделал 3 сентября 381 г на синоде в Аквилее, который ему, «душе заседаний» (Раушен), одним махом прибавил славы.

Возбудила встреча у Грациана старого противника Амвросия, Палладия из Ратиарии. Конечно, тот желал всеобщего собора, каковой император даже пообещал. Но Амвросий, годы боровшийся с арианством, особенно с их цитаделью в Северной Италии, в Иллирикуме, боялся собрания со многими представителями Востока. Он хотел не дискуссии, — осуждения «еретиков». Таким образом, он сорвал большой собор, изобразив императору его трудности и стоимость, — проезд со всей, империи, тяготы для далеко живущих, плюс к тому же простой аферой. Он предложил вызвать только итальянцев, себя же чувствовал в петиции к Грациану уже «в избытке» наделенным со стороны некоторых североитальянских братьев по должности полномочиями определять истинную веру Юный правитель уступил, и таким образом вместо объединенного Всеобщего собора состоялся лишь маленький провинциальный синод, на котором даже римляне не были представлены ни участием, ни легатом. За исключением приехавших из Иллирии хотя и не ариански, но и не никейски настроенных (омеанских) епископов Палладия из Ратиарии и Секундиана из Зингидунума, теперь заседали около трех дюжин ортодоксальных католиков из них десять-двенадцать верхнеитальянцев как твердое ядро, как «заговорщики» (Палладий) Амвросия, которые впоследствии насмехались над двумя «еретиками», «осмелившимися выступить против собора с дерзкими и безбожными речами». Короче, там были только враги обоих, даже арианские миряне были исключены как слушатели Амвросий имел такой собор, каким его желал, и — бразды правления.

Иллирийцы прибыли о Аквилею не без недоверия. Император Грациан должен был развеять их сомнения прямо в Сирмии, во время аудиенции. Он утверждал — неверно, — будто прочие восточные земли тоже приглашены. Или он лгал епископам, или, — более правдоподобно, — св. Амвросий его обманул Лишь в Италии оба увидели себя без своих коллег и одураченными.

Старый Палладий объявил вначале «Мы пришли как христиане к христианам», — ив этом он не заблуждался. Но в остальном он целиком был обманут — блокировкой со стороны синода как восточных, так и своих собственных планов. Так как хотя иллирийцам обещали свободную дискуссию, святой в мгновение ока превратил сценарий в самый настоящий допрос. Не помогло, что Палладий упрекнул его: «Твоя просьба способствовала тому, что (восточные земли) не прибыли. Ты симулировал (перед императором) намерения, каких в действительности не питал, и этот (sc[184]) всеобщий) собор тем самым сорвал». Нисколько не помогло, что Палладий требовал обещанного ему Всеобщего собора, что он непрестанно оспаривал полномочия собрания, что неоднократно заявлял за Арием не следует, об Арии ничего не знает, что Секундиан ссылался на Библию. Нисколько не помогло, что оба жаждали от них также избранных протокольных выписок. Ибо в протокол вошли почти исключительно атаки их противников. Разговор шел так же бесчестно, как был начат. Не были тронуты никакими протестами Амвросий вообще находил, что аргументация и дискутирование совсем неподходящий способ рассматривать священные вещи, ибо, как он однажды сформулировал, «философский спор щеголяет пышными словами, но благочестивость соблюдает страх Божий».

Амвросий вершил обстоятельствами, а его свита вступала в решающих местах как хор Епископ Палладий, к которому даже применяли силу, которого схватили, мешали идти, наконец взревел, назвал Амвросия (уже выставленного в полемическом послании злодеем, героем фразы, «еретиком» и врагом Библии) теперь «безбожным человеком», даже преступником. Между тем «правоверные» продолжали метать свои «анафемы». И под конец они единодушно и во всех формах прокляли «ариан», ясно дистанцировавшихся от Ария, как хулителей Христа, и позаботились об их исчезновении Епископа Юлиана Валента тоже прокляли in absentia,[185] оговорили его как изменника страны, готского идолосвященника и потребовали ссылки отвратительного богохульника Амвросий же, пренебрегавший на бурных заседаниях, чьи протоколы без видимых причин обрываются, «простейшим чувством правдивости и нравственного приличия», внушал однако же императору, которого он тотчас попросил письменно об утверждении решений, «полностью обратную картину» (фон Кампенхаузен).

На однодневном синоде святой допросил, осудил и отправил в отставку обоих епископов. Конечно, иллирийцы, видимо, уже должны были насторожиться. Ведь лишь три года до того римский синод под руководством Дамаса, при важном содействии опять же Амвросия, распорядился, «что всякий, кто осужден решением римского епископа и противоправно захотел сохранить свою церковь будет доставлен префектом Италии или императорским викарием или же явится к судьям, определенным римским епископом». Expressis verbis[186] настаивали на «государственном принуждении» и понуждали государя изгонять смещенных, но строптивых епископов из их епархий, что происходило почти регулярно, как теперь и с объявленными еретиками иллирийцами. Еще одна попытка Палладия и Секундиана, совместно с готским епископом Вульфилой, в ходе просительной поездки потерпела крушение, несмотря на относительно дружеский прием у императора. Тем самым с арианством в Западном Риме было покончено.

Но был еще знаменательный эпилог прежде всего спор с матерью — императрицей Юстиной, защищавшей арианство в умеренной форме семиариан.

После смерти пасынка Юстины Грациана ее влияние, благодаря фактической опеке над собственным сыном Валентинианом II, возросло. Однако когда она на Пасху 385 г попросила для себя и своего епископа Авксенция, ученика гота Вульфилы маленькую церковь перед городскими стенами, Амвросий отказал тотчас и бесцеремонно При этом он владел в Милане по меньшей мере девятью церквями К тому же он, когда лишь незадолго до этого император Грациан отдал арианам католическую церковь, не протестовал ни в малейшей мере. Но теперь он спрашивал, как мог он, епископ Бога, передавать «еретическим» волкам сей храм? Совершенно не стесняясь, он обзывал епископа Меркурина Авксенция волком в овечьей шкуре (Vestitum ovis habet intus lupus est), который кровожадно и необузданно искал, кого бы он мог проглотить. В действительности это он, Амвросий, был необузданным, поскольку ариане хотели только одну церковь, Амвросий же — все. В действительности проглотил — он! И так как возникли волнения, его распаленные орды уже рвались мимо стражи в дворец Государственного Совета, готовые все, как сказал Амвросий, «умереть за веру Христа», то молодой император испуганно отступил.

Когда же Юстина не долго думая прибрала к рукам базилику у ворот и велела натянуть на ней, в знак конфискации, шнур с императорскими флажками, толпы Амвросия вновь ворвались, избили арианского священника и заняли дом. Правительство распорядилось о многочисленных арестах и наложило на купцов огромный штраф в 200 фунтов золотом, но те похвалялись заплатить и вдвойне, «только бы спасти свою веру» (Амвросий). Однако святой, которого всюду считали подстрекателем мятежа, уверял, что не подбивал народ к беспорядкам. Не его это дело, — успокаивать, но Бога. Фактически он довел возбуждение «до крайности» (Диснер). И с крайней решительностью он же отказывается умиротворять толпу. Противных клириков он называл «слугами идолов», а арианскую церковь «потаскухой». Он цинично признал и свою тиранию^- «тирания священника — его слабость». Одновременно он проповедовал против порочных женщин, во всегда прозрачных намеках отсылал к Еве, Изабель, Геродии. Однако он имел дело, говорит Августин, «с неистовством женщины, — но царицы». Когда правительство распорядилось осадить следующую церковь, епископ выступил с угрозой отлучить всякого повиновавшегося солдата, после чего часть их сменила фронт, разумеется, «к молитвам, а не битвам» (Амвросий). Теперь капитулировала и Юстина. А сам император, подталкиваемый офицерами к необходимости примирения, с гневом покорился «Вы бы меня выдали ему связанным, если бы Амвросий это вам приказал».

Однако после того как Валентиниан, ариански мысливший, как и мать, разрешил 23 января 386 г подлинным эдиктом о терпимости неортодоксальное богослужение, а за любое препятствие установил наказание, императрица повторила на Востоке свою попытку, теперь уже с городской базиликой. Но Амвросий вторично дал отпор. Сначала он удостоверился в поддержке своих соседних коллег, затем учинил в поставленных под угрозу церквях род «вечного моления», распорядился проповедовать «в этом святом плену» (Августин), петь гимны, раздавать золото разъяренным католикам, которые решили «умереть со своим епископом» (Августин), «скорее умереть, чем оставить своего епископа» (Созомен), так же как и Амвросий, со своей стороны, объявил себя непоколебимо готовым к мученичеству, он хотел «ради Христа» претерпеть «все».

Таким образом потерпело фиаско не только очередное введение войск, но и — еще до того — желанное императору противостояние Амвросий — Меркурин перед третейским судом. Епископы, — писал Амвросий в письме Валентиниану, — «епископы могут быть судимы только судом епископов». Так как император пребывал «в церкви, а не над церковью» (imperator enim intra ecclesiam non supra ecclesiam est), то, таким образом, он не мог судить о епископе, скорее, епископ как таковой об императоре. Этого себе не мог позволить по отношению к государю ни один иерарх. (Но в середине IX столетия пресловутые христианские фальшивки, псевдоисидорские декреталии, уже требовали, «чтобы все князья Земли и все люди повиновались епископам». И наконец возжаждало того и папство).

Конечно, прелаты уже в IV столетии жаждали privilegium fori[187] — они давно имели все основания избегать уголовной подсудности государству, что им предоставила, правда, лишь конституция Констанция II, арианина, anno 355, - и на достаточно короткое время. Сам Амвросий взывал к прецеденту 367 г. Согласно ему, «священники судят священника» не только в вопросах веры, но и «в других вещах, если епископ привлечен к ответу и causa morum[188] должна быть изучена». Но прецедент нигде не сохранился Существовал ли он вообще?

Верно, что Амвросий обладал воистину Богом данным чутьем на все, в чем он нуждался Грубо наглядно это показывает его открытие двух мучеников, — как раз в нужный момент во время пика миланской культурной борьбы 386 г — «к обузданию ярости той женщины», как метко замечает Августин, очевидец Исследования свидетельствуют об «амвросиевских мучениках» (Эвит) и самом Амвросии как о «пионере и покровителе почитания мучеников на Западе», хотя и — в любом случае хорошо сказано — «особым образом» (Дассманн).

НАХОДКИ УЧИТЕЛЯ ЦЕРКВИ, ИЛИ «L'ELEMENTO SOPRANATURALE».

У Амвросия тогда было «определенно страстное чувство» — найти останки какого-нибудь мученика, тем более что миланцы настоятельно жаждали драгоценных мощей для построенный ими и только что освященной basilica Ambrosiana. И действительно, святые «Гервасий» и «Протасий», до сих пор неизвестные всему миру, сообщили Амвросию во сне, что они покоятся в церкви и хотели бы явиться на свет. В силу своего «пламенного предчувствия» (ardor ргаеsаgn) он принимается за работу и на самом деле в basilica Felicis et Naboris, окруженный своим стадом, от умиления едва ли способным к речи, «i copri venerati dei Santi Martiri Gervaso e Protaso»[189] (Зулли), подымает из глуби драгоценных мучеников, «нетленных» (Августин) Земля еще была даже окрашена кровью героев, обезглавленных великанов, «каковыми их, — уверял Амвросий, — породило старое время» (И теологи). Не удивительно, что ученые ломают головы, какой дьявольский преследователь христиан мог подбросить императору это столь же ужасное, сколь и результативное убийство, а эксперт вроде Габриела Зулли вынужден признать. «Аnсога oggi la questione non е definita».[190] Богоугодный акт, который инсценировал «хорошо проверенный сторонник епископа» (Нидерхубер) явно для раскручивания религиозных страстей своих (настоятельно требующих святых костей) бойцов.

О последнем пишут, по меньшей мере, его биограф Паулин и св. Августин, живший тогда в Милане. Императорский двор, конечно, считал все за разыгранную как по нотам пьесу. Да и в новое время не всякий поручится за случившееся, есть ведь не только слабоумные и соглашатели Превите-Ортон говорит о «благочестивом обмане», Штейн о «грандиозном обмане». В то время как протестант фон Кампенхаузен во всем не находит «ничего», что «могло бы обосновать подозрение против честности Амвросия», — а итальянский салезианец Габриел Зулли защитой амврозианского безошибочного чутья на мучеников даже приобрел сразу трижды благословенную (Vidimus et approbamus)[191] докторскую степень, по заслугам, — только и можно сказать, если подумать, как остроумно он постоянно аппелирует к «l'elemento soprannaturale».[192].

Исследование подчеркивает подробности мартирологической активности, нахождения мощей, извлечение, идентификация, — все было «удивительно трезво», «крайне лаконично описано» Амвросием и оставило «некоторые вопросы открытыми», он поднял «мало шуму» об обнаружении обоих святых. И даже его обычные «мартирологические находки», которые другие ставили ему в заслугу (мы скоро придем к этому), «им самим упоминаются лишь сдержанно или совсем замалчиваются» (Дассманн). С этой удивительной для учителя церкви скромностью согласуется то, что в его огромной литературе совершенно отсутствуют проповеди к праздникам мучеников и дням памяти мучеников, что он вообще поражающе скупо реагирует на чудеса. И разве не достойно также упоминания, что первоначально он сам хотел быть погребенным под алтарем новой базилики Ambrosiana, но не после захоронения там «Гервасия» и «Протасия»? Он отговорился благоговением. Но, может быть, это лишь остаток «вкуса» после всех мартирологических безвкусиц? Просто желание не гнить с костями кого-то?

Интересно также, сколь быстро епископ Амвросий позволил вновь исчезнуть едва открытым достойным почитания трупам Большинство комментаторов минуют это молча; едва ли случайно. И Эрнст Дассманн, который размышлял в 1975 г об этой поспешности, объясняет ее — не очень вразумительно — «неприятным чувством по отношению к выставленным напоказ мощам» Твердо установлен лишь сильный нажим епископа на скорейшее погребение — и не менее сильный нажим народа на обратное Амвросий открыл обоих мучеников 17 июня 386 г. Уже через два дня они были окончательно погребены. Однако собравшаяся многочисленная толпа возбужденно требовала отодвинуть погребение до следующего воскресения, и святой помешал этому лишь с полным напряжением сил. Почему? Ну, это было лето, вероятно, было тепло, если не жарко, — могли ли, как говорили, остававшиеся столько десятилетий «нетленными» приверженцы веры завонять в два дня? — Как говорит Лихтенберг «Вначале возникают естественные соображения, пока не приходят хитроумные, и всегда первым делом попробуйте, — можно ли нечто объяснить совсем просто и естественно».

Триумф был немалый. Быстро последовали ожидаемые чудеса, засвидетельствованные не кем иным как Августином: слепой, коснувшийся своим платком гроба мощей, мясник Север, — прозрел, одержимый и другие больные нашли исцеление. Амвросий наконец-то заимел свои сокровенные мощи. В двух праздничных проповедях он славил «Гервасия» и «Протасия» как защитников ортодоксии и дал всему аутентичное толкование «Посмотрите же все, — это союзники, которых я себе нашел». (Тирания священника — его слабость). И взмолился «Господь Иисус, Тебе благодарность, что Ты в такое время вновь пробудил в нас могучий дух святых мучеников». Вот почему уже вскоре богатая римская матрона Вестина пожертвовала святым миланским страдальцам обширные благотворительные средства, недвижимость в Риме, Чиузи, Фонди, Кассино, плюс проценты от примерно 1000 голсолиди titulus Vestinae). Позднее Вестину отставили, a titulus присваивался мученикам). Культ святых, мощно продвигаемый Амвросием, быстро распространился в Западной Европе, а благодаря Августину — в Африке. В одной только меровингской Галлии тогда имелось шесть посвященных «мученикам Гервасию и Протасию» кафедральных соборов, так же как много других церквей «Гервасия» и «Протасия», — вплоть до Трира и Андернаха. Да, в конце концов, мощи обоих мучеников имелись кругом в таком количестве, что для объяснения этого требовались новые чудесные вести.

Воодушевленный успехом и с искрой Божьей, ему присущей, епископ шесть лет спустя после первого «sacra invenzione»[193] в Милане откопал летом 393 г в Болонье двух совершенно неизвестных св. героев. «Агриколу» и «Виталия» — как нарочно, на еврейском кладбище. Среди толп евреев и христиан Амвросий собственноручно собрал разные драгоценности и принес их во Флоренцию для обогащения вновь воздвигнутой, основанной вдовой Юлиана базилики. Нашли даже крест, на котором страдал «Агрикола», к тому же такую кучу гвоздей, «что раны мученика должны были быть многочисленнее, чем его члены» (Амвросий). Наконец, два года спустя, в 395 г, в конце «un periodo caractteristico del culto delle reliquie.[194] (Зулли), талантливый открыватель натолкнулся еще раз на двух мучеников, св. «Назария» и «Келсия», — на этот раз в саду вне Милана, но об этом молчит скромно во всех своих трудах, где он, однако, и о других своих «мартирологических инвенциях» упоминает весьма сдержанно, между тем фон Кампенхаузену мнится, что во все новых находках Амвросия он обнаруживает все новые доказательства его «честности».

Биограф Паулин, который присутствовал при том, увидел «кровь мученика». «Назария» (вновь мученичество окутывает густой туман) — «такую свежую, как будто она была пролита в тот же день, а его отрубленная гнусными преследователями голова столь совершенна и невредима волосами и бородой, что выглядело, будто ее только что вымыли и привели в порядок». Но в галльской провинции Эмбрун уже в V-м веке почитают «Назария» и «Келсия» как апостолов страны и даже в парижской базилике св. креста Сен-Жермен де Пре хранили их мощи.

Если Амвросий был без сомнений ведущей фигурой при уничтожении арианства в западно-римской империи, где ему так кстати пришлось его бесстыдное безошибочное чутье на мучеников, то при кровавом подавлении испанских принсциллианистов он сыграл лишь побочную трагическую роль.

ОБЛАВА НА ПРИСЦИЛЛИАНА ПЕРВЫЕ КАЗНИ ХРИСТИАН ХРИСТИАНАМИ.

Присциллиан, умный христианин-мирянин, родившийся в 345 г в знатной, богатой семье, не был ни корыстолюбивым, ни претенциозным. Напротив, он, как сообщает Сульпиций Север, биограф св. Мартина фон Тура, отказывался от денег и доходов Образованный, прилежный, красноречивый и безупречный характером, однако, возмущенный беспринципностью клира, Присциллиан дебютировал в 375 г в Лузитании как глава этико-ригористического движения. Оно исповедовало строгий аскетизм (включая вегетарианскую диету, так как питание мясом считалось противоестественным), глубокое уважение пророчества, равно как некое дуалистическое мышление и быстро распространилось в Испании Епископы тоже примыкали к нему, особенно Инстанций и Сальвиан. Ими в 381 г был посвящен в епископы Авилы сам Присциллиан. Однако большинство епископов было против них, хотя Присциллиан и его приверженцы придавали большое значение тому, чтобы быть в полном согласии с учением церкви. Под предводительством Хигинеса из Кордобы (который доносил на Присциллиана, но потом перешел к нему), Гидация из Кордобы и Ифация из Оссонобы (Фаро), большого обжоры, которому аскеза была противна, открылась травля присциллианистов. Синод из двенадцати епископов в Сарагосе под председательством Гидация осудил 4 октября 380 г некоторые их воззрения и практику, но не их самих. Так как они защищались, испанские епископы дали им согласие на второй собор. Однако Гидаций сорвал его. Он донес на Присциллиана и его сторонников из-за их манихейской «ереси» императору, который, видимо, посоветовавшись с Амвросием, отдал приказ о государственном преследовании «манихейцев и псевдоепископов».

Когда после этого Присциллиан, Инстанций и Сильвиан посетили зимой 381–382 гг. Милан и Рим, Амвросий отказал в своем вмешательстве, а папа Дамас даже в приеме. Напрасно призывали они римлян в своем прошении «Выслушайте нас. дай нам с собой, мы просим с мольбой, письмо к Твоим братьям, испанским епископам». Только на обратном пути в Милане, при дворе, с Присциллианом и Инстанцием (Сильвиан умер в Риме) поступили справедливо, пусть даже благодаря подкупу magister officiozum (=гофмаршалу). Македония Императорский эдикт был отменен, обвиненные должны были вернуться в свои кресла. В отношении их особых противников издан приказ об аресте Присциллиан и его смертельные враги епископы Ифаций и Гидаций обратились ко двору в Трире. Там в это время правил узурпатор Максим (стр.378 и след.), ортодоксальный испанец, который хотел сделать себя милым испанскому епископату, однако имел достаточно оснований увидеть и в епископах Италии антиприсцилианистов. В итоге он привлек к ответу Присциллиана вместе с его богатейшими приверженцами Ифаций и Гидаций действовали как обвинители. Их жертвы были присуждены к «признанию» пытками, потом первыми из христиан христианами же официально приговорены к смерти и тотчас обезглавлены — За мнимую порчу нравов и «колдовство» (maleficium) семь человек — Присциллиан, клирики Фелициссим и Армении, диакон Аврелий, некий Латрониан, Азарив а также богатая вдова Евхроция. И епископ Братто из Трира, и его преемник Феликс, равно как подавляющее большинство галльских прелатов санкционировали преступление. В Бордо в том же самом году от рук католической черни скончалась присциллианка Ряд «еретиков» был сослан Инквизиция вторглась в Испанию. А захватчик трона Максим, крестившийся лишь незадолго до своего узурпаторства и чувствовавший призвание к тому, чтобы править благодаря «божественному вдохновению» (divino natu), сидевший со св. Мартином Турским за императорским столом и общавшийся при своем дворе и с другими епископами, послал, побуждаемый высоким клиром вокруг Ифация, «tribuni cum iurе gladii»[195] в Испанию, чтобы выискивать «еретиков», лишать их жизни и имущества, и козырял в эпистоле папе Сирицию своими заслугами в католицизме благодаря ликвидации «манихеев».

Возмущение кровавым деянием Трира, где даже сосланный Афанасий требовал борьбы с «еретиками» и религиозной тирании, было тогда еще сильным. На соборе в Толедо (400 г.) клирики, поддержанные епископом Гереном, бурно приветствовали Присциллиана как католика и святого мученика. Они все были смещены. А епископ Симпозий из Асторги вынужден был дать св. Амвросию согласие, что он не будет чествовать Присциллиана и его убитых товарищей как мучеников, будет также избегать «обновления» его учения.

В остальном лгали, как и раньше, со всей силой. Присциллиан, говорили, питал непристойные мысли, ночью голым молился с похотливыми женщинами, более того, дочь Евхроции сделала от него аборт Действительно, прежде всего женщин тянуло к аскетам, которых обвиняли в подкупе, насилии, преследовании ортодоксов, но особенно, на протяжении полуторатысячелетия, в разновидности манихейской «ереси» — Пока не были найдены в 1886 г послания Присциллиана, так как теперь обнаружилось, что он не был ни магом ни манихейцем, более того, — целиком осудил их принципы и боролся со многими гностическими сектами, а особенно ожесточенно — с манихейцами (И, конечно, тоже непреклонно, почти в тоне, напоминающем Фирмика Матерна, — с язычниками «Пусть они погибают вместе со своими богами» «Независимо от их богов меч Господа их настигнет»). Несмотря на это, на него клеветали и учителя церкви Иероним, Августин, Исидор Севильский (он даже упоминает человека, обучавшего Присциллиана колдовству) и, яростнее всех, папа Лев I «Великий», недвусмысленно оправдавший казнь «еретика» с его товарищами. Но и в XX веке католики обвиняют их в «абсолютной необузданности» (Риз) и возлагают ответственность за трагедию «только» на государство (Штратманн).

В Испании присциллианизм продолжал жить многие столетия. Даже I собор в Браге (561 г) был вынужден заниматься им и выставил против него целый список анафем. В нем проклинаются те, кто верит, что дьявол никогда не был хорошим ангелом, что человек подчинен влиянию светил, кто в воскресенье или Рождественскую ночь постится или считает всякую мясную пищу нечистой и так далее Собор не постеснялся заклеймить воздержание духовных лиц в мясной пище, так как это питало подозрение в присциллианизме. Столь же комичный, сколь и позорный канон 14-й заставлял католический клир есть вареные овощи вместе с мясом. Если кто отказывался, того отлучали и снимали с должности. (И видимо, без следа иронии Доминго Рамос — Лиссон еще в 1981 г полагает, «что этот канон не относится к предписанным церковью дням воздержания.»).

Если в трагедии Присциллиана и его сторонников Амвросий стоял лишь на заднем плане, то в борьбе против евреев мы видим его на авансцене.

УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АМВРОСИЙ: ФАНАТИЧНЫЙ ЮДОФОБ ПЕРВОЕ СОЖЖЕНИЕ СИНАГОГИ С ОДОБРЕНИЯ И ПО ПРИКАЗУ ХРИСТИАНСКОГО ЕПИСКОПА.

Амвросий, само собой разумеется, разделял обязательный антииудаизм церкви Из года в год и обстоятельно он ругает евреев. Подобно язычникам они принадлежат к «gentes peccatores»,[196] для него «mystice» символизированы распятыми вместе с Иисусом разбойниками. Он упрекает евреев, порой довольно язвительно, в глупости и высокомерии, хитрости (versutia), «дерзости» (ргосах), «вероломстве» (perfida), причем за этим особенно типичным свойством их народа стоит не просто обычная ненадежность, неверность, но принципиальная враждебность по отношению к правде, церкви, Богу. Он приписывает евреям «возмущение спокойствия» и «убийство». Совсем не говоря о том, что они не только убили Господа, но и дальше грешили против него, то есть против церкви. Короче «Его отрицание евреев однозначно» (К-П Шнейдер).

Насколько далеко заходят при этом Амвросий, насколько литературный антииудаизм клира превращается в действенный, показывает дело Каллиникона (ныне Ракка) у сирийского Ефрата.

В этом важном военном и торговом городе дебоширившая толпа монахов напала в 388 г по указке полномочного епископа на синагогу, ограбила и сожгла ее — заодно близлежащую церковь (fanum, lucus) валентинианских гностиков, дело тогда уже «почти повседневное» (Кулиш) однако более чем за полтора тысячелетия от «хрустальной ночи». При том христианский имперский закон гарантировал евреям свободное отправление культа и защищал синагоги как «aedificia publica».[197] Причина для атак в Каллиниконе была, предположительно пропаганда учителями церкви ненависти, зависть к еврейскому богатству и определенные перегибы гностиков, — не евреев.

Сам император Феодосий, решительный католик, вступился в свое время за евреев. Ведь он вообще, подобно Валентиниану I и Валенту, отстаивал скорее проеврейский курс. Конечно, Феодосий исключил для евреев возможность приобретения христианских рабов, более того, даже наказывал смертью браки между евреями и христианами. Но, с другой стороны, освободил евреев и самаритян от принудительного включения в корпорацию судовладельцев и судоторговцев (naukleroi), которая была обложена большими налогами, и запретил судам вмешательство в религиозные споры евреев. В 393 г он декретировал, что «секты евреев не запрещены никаким законом», показал себя «очень озабоченным, что в некоторых местах их собрания запрещаются», потребовал особой защиты патриархов, верховного главы еврейских общин, включая его апостолов, его сборщиков налогов, и потребовал строгого наказания тех, кто на основании христианской веры грабит или разрушает синагоги.

И после случая в Каллиниконе император поклялся жестоко наказать за поджог. Он приказал вернуть награбленное и восстановить синагогу за счет виновных. Однако Амвросий вновь вмешался, дабы «повиноваться заповеди Бога», тем более что для св. Антисемита евреи принципиально были «в сущности достойны смерти» (Judaei digni sint morte), по меньшей мере, должны быть изгнаны «освобождающим бичом» христиан «в безграничную и бесконечную ссылку, так чтобы не осталось ни одного места для синагоги». Он даже подчеркнул, что должен был сам поджечь синагогу, дать к тому поручение (certe quod ego illis mandaverim), «чтобы не было ни одного места, где отвергается Христос». По испытанному образцу фальшивомонетчик назвал императорское намерение — преследованием христиан, а епископа Каллиникона — мучеником. Он пылко объявил себя солидарным с ним, уверяя, что сам бы сжег синагогу, не стань она жертвой молнии. Он обзывал храм своих противников «приютом помешательства», утверждал, что евреи должны были бы написать на нем. «Воздвигнуто за христианские деньги». Он призывает государя (который сказал ему перед этим. «И монахи совершают так много преступлений») быть адвокатом католицизма, даже открыто угрожал ему отлучением. Не услышь он его «во дворце», он будет вынужден заставить императора услышать «в церкви». Отказом от мессы он действительно вырвал в конце концов у долго колебавшегося перед собравшимся приходом монарха амнистию для гангстеров из Каллиникона и сразу после этого письменно сообщил собственной сестре о своем триумфе (буквально воспроизведя свои речи и свой разговор с императором). Тогда он поучал его. «Что выше понятие порядка или интересы религии?» Герт Хендлер по праву пишет «Первый епископ, имевший власть поставить клерикальные притязания выше государства, не был гарантирован от того, чтобы не злоупотребить этой властью».

Почти сожалеют, что с миланским еврейским храмом молния опередила св. Амвросия. Или его выпад был только фразой? Однако с тех пор как христиане существуют, они продолжают, вначале чисто теологической контроверзой, — в противоположность филосемитизму остального позднеантичного мира, — очень жесткий антииудаизм. Он вел от непрерывавшихся средневековых погромов к газовым камерам Гитлера. Антисемитизм Гитлера был бы «невозможным, — так говорит сам католик Кюнг, — без двухтысячелетней предыстории «христианского», — причем кавычки в слове «христианского» — чистый обман. Так как юдофобство, которое представляли и разжигали даже величайшие христианские святые — Афанасий, Хризостом, Иероним, Иларий, Амвросий, Августин et cetera (см. 2-ю главу), сплошь учителя церкви, было, само собой разумеется, христианское юдофобство и остается им.

Многочисленные в предконстантиновское время полемики с евреями постепенно становятся все более редкими и в IV и V веках едва ли больше упоминаются. И к недавно частым молитвам за них папы и епископы побуждали все реже (не говоря о том, что, — как было после Гитлера, — ради этого потребовалась формальная «молитвенная кампания»). Имели теперь возможность другой кампании — и вели ее.

Уже в середине IV столетия епископ Иннокентий из Дертоны приказал разрушить синагоги в Северной Италии, причем, очевидно, было конфисковано и все имущество евреев — евангельски по-прежнему часто нужное дело. Примерно в это же время в Северной Африке ограбили синагогу Типасы и сделали из нее церковь. Уже перед преступлением в Каллиниконе подожгли синагогу христиане Рима. Ведь епископы, после дружественного отношения Юлиана к евреям, настаивали на более резких антиеврейских атаках. Таким образом уже тогда запылали синагоги от Италии до Палестины. Ибо, как сказал Амвросий «Что выше понятие порядка или интересы религии?».

Однако и после гитлеровского уничтожения евреев газом католик Штратманн дает оценку «Протест святого против восстановления синагоги епископом был большей частью справедлив».

Насколько же Амвросий и впредь смог ставить интересы религии над понятием порядка, пережить целую галерею более или менее легитимных императоров и преодолеть во изменчивые события жизни и мировой истории, обнаружилось и при катастрофе Грациана, его духовного воспитанника.

ДВОЙСТВЕННАЯ ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ МИССИЯ АМВРОСИЯ И ВОЙНА МЕЖДУ КАТОЛИЧЕСКИМИ ГОСУДАРЯМИ.

В 383 г, когда в Италии, Галлии и Испании свирепствовал голод, полководец Квинт Аурелий Максим, католик, был провозглашен британскими солдатами августом. При попытке низвергнуть узурпатора император Грациан посл‹ряда небольших сражений был оставлен своим недовольным войском и, преследуемый Magister equitum[198] Андрагацием, генералом кавалерии и другом Максима, пойман в Лионе и там, 25 августа, двадцати четырех лет, предательски убит во время званого обеда. Однако когда он еще во главе 300 рейтаров бежал из Парижа в Альпы, каждый город закрывал перед ним ворота, его друзья избегали его, то он нашел, как ведал опять же Амвросий, помощь и утешение в религии, в многих псалмах, в вере в бессмертии своей души. И его последним словом, сообщает Амвросий, было «Амвросий».

На деле же Грацианом, которому ближе всех был Амвросий, прежде всего в последнее время, никто не был доволен, император Феодосий, пожалуй, сам участвовал в его устранении Во-первых, у него были с ним большие церковно-политические различия, Во-вторых, он раньше плечом к плечу сражался с Максимом, был родственником его семьи, что могло только способствовать измене войск Грациана.

Что язычники не печалились о питомце Амвросия, — понятно. Но католики тоже едва ли его оплакивали, он стал их вождям скорее ненавистным отменой освобождений от налогов и привилегий в пользу немногих, причем законы (от 19 января и 5 марта 383 г) наносили ущерб самой церкви, и своей присциллианской политикой, которая вернула сектантам, даже против воли епископов Милана и Рима, их «божьи дома». Однако Максим, товарищ по оружию и родственник Феодосия, как непреклонный католик прижал «еретика» к стенке Разве не могло так произойти?

Во всяком случае, Амвросий теперь дважды ездил к похитителю трона, убийце своего протеже, — естественно, лишь по поручению императрицы — матери Юстины, его личного врага и политической соперницы, «еретички». С маленьким Валентинианом на руках, она сама попросила его об этом. Ну а кого, спрашивает духовный дипломат, конечно, тронутый двусмысленной миссией только в порядке исключения, — кого же епископ должен больше защищать, кроме вдов и сирот? Однако уже и в Галлии дала о себе знать «грязная угодливость» епископов (foeda adulatio Sulpicius Severus) по отношению к победителю Максиму. Сам знаменитейший князь церкви того времени Мартин Турский появился на императорском обеде и был принят при дворе узурпатора им и императрицей с особенным почетом. Так убийца благочестивого Грациана, католический фанатик, в конце концов был признан государем над Британией, Галлией и Испанией, а сводный брат убитого Грациана Валентиниан II возмещен средней частью империи — Италией, Африкой, Иллирией.

Но Валентиниан, воспитанный по-христиански, однако даже не крещенный, находился под влиянием своей открыто арианской матери; он был «еретик». И в то время как Амвросий, защитник вдов и сирот, все больше ссорился с обоими, Максим, хотя и узурпатор, но правоверный, заклинал Валентиниана, «еретика», но законного императора (парадоксальная ситуация) «отказаться от борьбы против истинной веры» и «не отрекаться от благочестивой правоверности отца» Максим требовал обращения, быстрого исправления, даже угрожал уже войной, которую он начал в 387 г., - конечно, лишь для, как он публично уверял, защиты никейской веры. Не встретив сопротивления, он двинулся к Милану, где Амвросий мог спокойно оставаться, Валентиниан же с матерью, сестрой, двором бежали к Феодосию, который объяснил его беду как кару за отступление от веры и добился их перехода к ортодоксальности К тому же вдовец, чья жена Элия Флавия Флаццила только что умерла, влюбился в юную сестру Валентиниана Галлу, вскоре женился на ней, пожалуй, больше по династическим причинам и в виду «необходимой, но грязной войны» (Холум). Он готовится к войне, получает даже благопри-ятственное пророчество египетского отшельника Иоанна и затем выступает против правоверного Максима (Отвратительное положение высокого клира освещает казус с александрийским патриархом Феофилием. Он хотел первым приветствовать победителя, выразить ликование и послал для доказательства своей преданности подарки с письмами одновременно и Феодосию и Максиму в Италию. Там его посланец, пресвитер Изидор, должен был передать почту в соответствии с исходом. Но был при этом обчищен своим лектором, дело стало известно, после чего он быстренько вернулся в Александрию).

Феодосий победил летом 388 г. в двух сражениях при Сисцие (Эссег) и Петовио (Петтау) Максим, земляк, родственник и добрый католик, не упускавший случая показать себя защитником правоверного христианства, а угодность Богу своего правительства обосновать своими победами, был пленен и убит. Таким образом, Амвросий вспоминает теперь о псалме 36, 35 «Видел я нечестивца грозного, расширявшегося, подобно укоренившемуся многоветвистому дереву, но он прошел, и вот, нет его”.Мавританская лейбгвардия Максима тоже была ликвидирована. Позднее многие переметнувшиеся к нему «варвары» из римского войска, бежавшие в болота и горные леса Македонии, были по императорскому приказу настигнуты и уничтожены. Полководец Андрагафий, убийца Грациана, утопился. Остававшийся в Галлии сын Максима Флавий Виктор, еще ребенок, был заколот. А испанские и галльские епископы, союзничавшие с узурпатором, — без снисхождения отправлены в ссылку.

А юный Валентиниан после победы над Максимом и смерти своей арианской матери все больше подпадал под влияние Феодосия и Амвросия. Он принимает их веру и издает соответствующие религиозные законы.

14 июня 388 г он запрещает «еретикам» собрания и проповеди, сооружение алтарей, равно как и любое богослужение 17 июня 389 г он выступает (вместе с Феодосием) против манихейцев. Им запрещено под страхом смерти пребывание на всей земле, особенно в Риме, их добро должно было достаться народу В 391 г Валентиниан угрожает большими денежными штрафами (до 15 фунтов золотом для высшего чиновничества) посещающим храм и молящимся там отступникам они не только не могли, как было уже раньше определено, наследовать и передавать по наследству, но ни давать свидетельских показаний, ни каяться, ни требовать отпущения грехов. Они теряли все преимущества и навсегда оставались опозоренными. В 392 г. Валентиниан умер сам, возможно, опять не без помощи Феодосия.

ДВЕ БОЙНИ «РЕШИТЕЛЬНО ХРИСТИАНСКОГО» ИМПЕРАТОРА И ОБЪЯСНЕНИЕ КРОВАВОЙ РЕЗНИ АВГУСТИНОМ.

К чему именно был способен Феодосий «Великий», выяснилось, впрочем, в 387 г в Антиохии после (особенно богато документированного) народного восстания из-за повышения в феврале налога.

Источники сходятся, что речь шла о плате в золоте; Феодосий нуждался в нем для финансирования своей солдатни. После прочтения губернатором императорского послания знать была как бы уничтожена. Она объявила налоги непосильными, некоторые взывали к Богу, что уже тогда считалось нелигетимным. Толпа, изнуренная в последние годы голодом, начинает бушевать, бросается на штурм губернаторского здания, сбрасывает статуи императорской семьи, поджигает дворец, угрожает дальнейшими поджогами, в том числе императорской резиденции. Меж тем против народа уже двинуты лучники, город понижается в разряде, теряет свой военный статус, цирк, театр, купальни закрыты, сыплются смертные приговоры, людей, в том числе даже детей, обезглавливают, сжигают, бросают зверям. И однако, все это почти пустяк по сравнению с кровавой баней в Фессалониках.

Именно там в феврале 390 г. убили готского военного коменданта Буфериха — из-за ареста популярного возницы, обожавшего прекрасного кравчего Буфериха Благочестивый Феодосий, один из «решительно христианских государей» столетия (Аланд), в ответ на это приказал заманить людей на спектакль в цирке и уничтожить. Они были, пишет с поэтической образностью епископ Феодорит, «все скошены, как колоски во время жатвы». Хотя Феодосий позднее возражал, но его мясники на протяжении многих часов закололи 7000 женщин, мужчин, детей, стариков, одна из самых отвратительных боен античности, — что не мешает св. Августину прославлять Феодосия как идеальный образ христианского владыки. Правитель даже получил от церкви имя «Великий» и вошел в историю как «образцовый католический монарх» (Браун).

Вследствие всеобщего возмущения епископ Амвросий теперь, однако, не может молчать. Хотя скорее он охотнее бы этого не делал, но он написал императору — и большая часть мира, ученого тоже, удивляется и сегодня — 30 мая 390 г письмо, исключительно для личного чтения. Не без понимания он вспоминает о «могучем темпераменте» Феодосия, но был бы опечален, не будь у него, «образца просвещенного благочестия», «высочайшей кротости», «которого не трогала бы гибель столь многих невинных». При этом Амвросий, конечно, торжественно заверяет «Я не пишу это, чтобы Вас устыдить» «Для поругания я не имею никаких оснований», «Я люблю Вас, я почитаю Вас». Нет, муж церкви хотел только соблюсти внешние приличия, ни малейшего понятия, по меньшей мере, о духовном авторитете.

«Дисциплина покаяния» охватила теперь вдруг всех Одна женщина — для примера — за один аборт вынуждена была каяться всю жизнь. Всю жизнь каялись в некоторых местах вдовы священников, вторично вышедшие замуж, или верующие, которые сочетались браком с братьями или сестрами своих умерших мужей или жен. Об убийствах помолчим. Однако покаяние означало носить власяницу, запрет на путешествия и поездки верхом, длительные посты — за исключением воскресения и пятницы, почти всегда также постоянное воздержание от половых сношений и другое, итак — пожизненно, только за аборт или определенный родственный брак. Но от убийцы тысяч Амвросий потребовал ныне единожды посидеть в покаянии в церкви.

Относительно императора речь идет только о жесте, принципе. То, что принципиальная покорность клиру для него, конечно, означает все, а убийство тысяч в принципе ничего, доказывает также комментарий Августина, у которого кровавая баня преобразилась великолепным примером евангелического humilitas[199] — к тому же вплетенным в общее прославление Феодосия как идеальной христианской фигуры государя. «Но самым удивительнейшим во всем было его благочестивое смирение. Под сильным напором некоторых мужей своего окружения он дал себя увлечь тяжким преступлением фессалоникцев, хотя он его по епископскому ходатайству уже простил, но и должен был наказать, а теперь, повинуясь церкви, свершил род покаяния, чтобы просящий за него народ при виде его повергнутою в прах императорского величия горько плакал, как если бы он страшился его гнева из-за случившеюся. Это и другие добрые дела, которые было бы слишком долю перечислять, он взял с собой ввысь из земною тумана, окутывающею все человеческие вершины и величия. Их награда - вечное блаженство, которым Бог воздает лишь истинно блаючестивых».

Разоблачающий факт Убийство тысяч, чтобы отомстить за одного — единственного, — даже Гитлер этого никогда не приказывал, — годится учителю церкви Августину лишь для демонстрации «благочестивого смирения» императора. И в то время как святой скромно обходит чудовищную бойню, он подчеркивает «тяжкое преступление фессалоникцев». В то время как он не роняет ни слова об убое столь многих невинных, он оплакивает убийцу из-за псевдонаказания ему, даже — «горчайше», как будто только сам стал жертвой его гнева! Он представляет высокородные искупительные жесты — так сказать, плод мечты массового убийства — репликой «добрые дела». Причисляет кровавого пса к «истинно благочестивым» и обещает ему «вечное блаженство».

Злодеяние же едва различимо изощренно переиначенное ссылкой на наказание за преступление населения и — риторически обвораживающе — в том «земном тумане, окутывающем все человеческие вершины и величие». Действительно хорошо сказано. Ибо что засчитывается, как только подчинение клиру величайшие исторические преступления рядом с этим — просто немного тумана, водяной пар, ничто.

Перед нами здесь первое «зеркальное отражение правителя», христианского государя, — идеал правителя, который делает прежде всего образ Христа, Царя, прототипом императора и должен решающе продолжиться в германском мире. Знаток Августина Питер Браун относит этот августиновский «портрет» Феодосия, так же как и портрет императора Константина к «величайшим китч-сделкам (the most shoddy passages) «Божьего государства».

Если дело тогда доходило до трений, то Феодосий большей частью уступал добровольно Особенно со времени своего «покаяния» за Фессалоники он определенно «стал полностью послушным Амвросию» (Штейн) Дружно сражались император и епископ — «оба великие, даже величайшие мужи своего времени» (Нидерхубер), — с «еретиками» и язычниками. И подобно тому как предшественник Феодосия Констанций выступил против них энергичней, чем Константин, так и Феодосий атаковал их уже жестче, нежели Констанций. Но в то время как Констанций и его отец еще приказывали церкви, — Феодосий — крестившийся задолго до смерти — уже регулярно ей подчинялся.

БОРЬБА ФЕОДОСИЯ «ВЕЛИКОГО» ПРОТИВ «ЕРЕТИКОВ».

Император начал гонения на иноверующих христиан в 381 г., когда он указом от 10 января передал все без исключения церкви ортодоксам и приказал более не терпеть «еретического» культа Своего генерала Сапора он сразу же послал на Восток, чтобы изгнать из церквей арианских епископов. Теперь он их (однако еще несколько десятилетий поддерживаемых готами) всюду преследовал. Дальнейшие религиозные декреты в пользу католиков и для подавления их противников последовали в том же самом году. Подобно Грациану Феодосий продолжил, с особой жестокостью, начатое еще Константином преследование маркионитов Прошения «еретических» епископов он разрывал на их глазах. Некатолические христиане получили запрет собраний, запрет обучения, запрет дискуссий, запрет посвящения в священники Их церкви и места заседаний были конфискованы в пользу католических епископов или государства, их гражданские права ограничены Их лишили возможности продвижения по службе, время от времени объявляли неспособными наследовать и передавать по наследству, угрожали при случае изъятием имущества, высылкой, депортацией. Всегда особые меры принимали, среди прочих, против евномианов, которые высмеяли закон от 5 мая 389 г как «spadones» (кастрированный). У них отняли jus militandi и testandi, что означает право занимать должности при дворе и в армии, а также составлять завещания или учитываться в завещании. Все их добро после их смерти должно попасть в казну. (Их историографом будет Филосторгий). За принадлежность к манихейству, в кодексе Феодосия среди всех сект называемого чаще всего, преследуемого двадцатью законами, император вводит 31 марта 382 г. смертную казнь. Однако они считались также энкратитами, с презрением отвергавшими мясо, вино и брак, саккофорами, носившими грубую одежду как знак своего аскетизма, гидропарастатами, отмечавшими евхаристию водой вместо вина Государственные ищейки должны были выискивать всех «еретиков» и представить перед судом. Тем, на кого донесли, доставались обычные кары. Даже могли подвергнуться пыткам. Да, оно уже появилось — в 382 г — слово инквизиция.

Всего Феодосий издал пять законов против вероотступников закон 381 г, два закона 383 г, два — 391 г. Эти законы, всегда детализированные, наказывали вероотступников изгнанием из общества, лишением правомочности завещателя и наследователя. Тем самым они не могли ни оставить имеющего силу завещания, ни быть наследниками. Согласно третьему закону, вероотступниками становятся не только христиане, язычники, но также евреи, манихейцы или валентинианские гностики. Четвертый закон замечает по поводу исключения из общества «Мы бы даже приказали изгнать их далеко или сослать, если б не было очевидно большим наказанием жить среди людей, но лишиться их поддержки. Таким образом, они должны оставаться жить в своем окружении как отверженные Возможность вернуться к прежнему состоянию для них заказана. Им нет никакого искупления, они не «павшие», а «потерянные». «Последний закон приписывает высокопоставленным вероотступникам «невыразимо развращенный характер» и предписывает тотчас лишать подобающего уважения (infamia) и даже не причислять к низшим классам. Общественное существование этих людей тем самым прекращено.

Императорская канцелярия постоянно использовала в своем антиеретическом законодательстве разработанный католическими епископами. Запада Анти — «еретический» словарь. Он оказывал влияние «не только на формулировку, но и на состав текста» (Готтлиб). Так как за Феодосием, естественно, стояла католическая церковь, — «Божественное Провидение содействовало при этом» (бенедиктинец Баур). Прежде всего через Амвросия — в своей речи у тела императора он ликовал, что разделался с «гнусными безумствами»; именно он склонил Феодосия «попытаться добиться единства церкви на католическом — вместо арианского — базисе» (Демпф). И учитель церкви Руфин Аквилейский подчеркивает, что Феодосий особенно ревностно взялся после своего возвращения с Востока за изгнание «еретиков» из церквей и способствовал передаче последних католикам.

Амвросий никогда не прекращал травить инаковерующих христиан, которые всегда обозначали «одинаковое безбожие», все были слепы, пребывали в ночи неправды, сбивали с толку общество Более того, с часто ему присущей логикой и проницательностью он уличал «еретиков», с одной стороны, что они «на еврейский манер» затыкают свои уши перед верой, а с другой стороны, припоминает их интерес к вере, их пристрастие ставить вопросы, их дерзость к тому же еще дискутировать в делах веры, уже несомненных.

Не только Амвросий, другие учителя церкви, хотя бы Григорий, тоже неоднократно побуждали Феодосия к стремительным атакам на еретиков. Или «достойный удивления Амфилохий», епископ из Иконии, породненный с Григорием Назианским и подобно ему святой (И сегодня католическая церковь отмечает праздник Амфилохия 23 ноября). Однажды он пришел к Феодосию и попросил, как сообщает Феодорит, «изгнать тайные собрания ариан из городов Император, однако же, счел эту просьбу бесцеремонной и не пошел на это Мудрый Амфилохий на мгновение замолк, но придумал удивительную хитрость «Ибо во время новой аудиенции он приветствовал только Феодосия, но не Аркадия, его сына, недавно провозглашенного соимператором Призванный императором к ответу, епископ объяснил «повышенным голосом «Ты видишь, о император, как невыносимо тебе неуважение к твоему сыну, и на тех, кто по отношению к нему ведет себя неприлично, ты сердишься Я верю все же, что и Бог Вседержитель чувствует отвращение к тем, кто порочит его единородного Сына, и он их ненавидит как неблагодарных к своему создателю и благодетелю». «Так император образумился, удивился поступку и слову епископа и тотчас издал закон, который запретил впредь собрания еретиков».

Карл-Лео Нетлих, который совсем недавно обстоятельно исследовал «Законодательные меры христианских императоров четвертого столетия против еретиков, язычников и евреев», суммирует наказания еретикам сожжение книг, запрет строительства церквей, посвящения в священники, погребальных таинств, запрет дискуссий, преподавания, собраний, изъятие церковных и культовых помещений, ограничение в завещании, неопределенные штрафы, недееспособность, позор, ссылки, денежные наказания взамен (для более бедных) телесных наказаний, конфискация имущества, смертные казни. Однако в XX-м веке иезуит Леккер утверждает именно о конце IV-го века «Вначале мы отметим, что церковь в периоды мира, как и в периоды борьбы, не забывает принципов Евангелия об уважении совести и свободы веры».

Она их не «забывает» (иезуитское слово) — однако она их презирает когда и где только возможно, если это ей нужно.

ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ И ВОЙНОЙ ПРОТИВ ЯЗЫЧЕСТВА.

Жестко, как на «еретиков», Феодосий напал и на язычество Проводил же он «самую решительную до сих пор антиязыческую политику» (Нетлилс), подстрекаемый «часто епископами и монахами» (Корнеманн).

Перешедших в язычество христиан Феодосий лишил в 381 и 383 гг. прав свидетельства и наследования, в 382 г он распорядился упразднить титул Pontifax Maximus, а также о новом удалении Виктории из сената Между 385 и 388 гг. он заставил закрыть многие храмы в Сирии и Египте. И именно в Милане (388–391 гг.), где Амвросий порой ежедневно бывал в императорском дворце, как раз после этих визитов католический государь активно проявлял себя: строгим осуждением посещения храмов, почитания статуй и жертвоприношений, а также ужесточением прежних указов против вероотступников. Когда в 388–389 гг. римский сенат захотел в третий раз установить статую Победы, заколебавшийся монарх отверг зто, как только епископ Амвросий высказал ему свое мнение «без опаски, в лицо». В 391 г Феодосий распорядился о всеобщем запрете молиться божествам и приносить им жертвы, что снова должно было убедительно внушено. Приказ от 24 февраля 391 г римскому префекту запретить практику жертвоприношений и посещения храмов, стало быть, — любой языческой церемонии, был распространен 16 июня на Египет, в том же году и вероотступники были лишены гражданских и политических прав.

Судей, преступавших закон, особо призвали к финансовой ответственности Вступил высокий чиновник (judices) в храм для почитания идолов, — не только он должен заплатить в качестве штрафа 15 фунтов золота, но и его служащие, если они немедленно не дистанцировались от него. Провинциальные губернаторы в ранге от consulares должны отдавать 6 фунтов золота, опять же и их служащие Антиязыческий закон следующего года объявил жертвоприношения оскорблением Величества. При пожертвовании с курением фимиама император конфисковывал «все места, которые, как доказано, задымлены чадом фимиама» (turis vapore fumasse). Если они не были во владении фимиамокурителя, то он должен уплатить 25 фунтов золотом, так же как и владелец. А снисходительных руководителей властных органов ожидал штраф в 30 фунтов золотом, их персонал наказывался на ту же сумму Геффкен находит этот закон «выдержанным в тоне почти риторической миссионерской проповеди», Герхард Раушен говорил о «похоронной песне язычества». Последовал запрет любого языческого культа на территории империи.

Так некоторые храмы пали теперь жертвой христианской ярости храм. Юноны Келестинской в Карфагене, храм Сераписа в Александрии, храм Афродиты в Константинополе Феодосий, который «ликвидировал кощунственные заблуждения», как славит его Амвросий в надгробной речи, сделал каретным сараем. За любую службу «языческого суеверия» (gentilicia superstitio) он угрожал ссылкой или смертью, всякое жертвоприношение с фимиамом, зажигание свечей, подношение венков, просто культовое отправление в собственном доме было запрещено. И Августин тоже славит фанатика, так как он «с самого начала своего правления неустанно» «защищал притесняемую церковь в высшей степени справедливыми и милосердными законами против безбожников», так как он «приказал повсеместно разрушить языческих идолов».

Феодосий укрощал язычество даже жестокой войной, причем поведение Амвросия опять же примечательно.

Валентиниан II, после смерти матери целиком оказавшийся в руках епископа, своего теперь «отеческого» друга, оказался 15 мая 392 г повешенным на веревке в своем дворце в Вьенне Туда его переместил Феодосий, чтобы гарантировать Италию своему сыну Гонорию. Там, в Вьенне, Валентиниан был убит, возможно, по приказанию франкского язычника и полководца Арбогаста, своего первого министра Источники сильно расходятся. Согласно Зосиму, Сократу, Филосторгию, Оросию императора удавили, согласно Просперу, он покончил с собой сам. (В Милане, куда его перевезли, Амвросий в речи у тела высказал с помощью Библии нечто двусмысленное «Какая бы смерть ни уносила праведника, его душа будет покоиться в мире»). Однако Арбогаст, названный многими убийцей Валентиниана, считался ближайшим доверенным человеком Феодосия на Западе. Стоял ли, таким образом, Феодосий за ликвидацией своего соправителя? Одобрил ли он ее, по меньшей мере? Арбогаст уверял в своей невиновности Феодосия, — тот молчал. Молчал, когда Арбогаст 22 августа 392 г в Лионе короновал в императоры бывшего римского преподавателя грамматики и риторики Евгения, а последний сразу после этого через миссию епископов разъяснил Феодосию невиновность Арбогаста. Феодосий остался пассивным. Так в Милане росла неуверенность.

Евгений был, по преобладающему мнению, религиозно индифферентным, но со времени своего возвышения все более связанным с языческой реакцией христианином. Хотя он не особенно содействовал ей, но поначалу санкционировалее. Он не издал законов ни против «еретиков», ни против евреев, однако же хотел быть с церковью на дружеской ноге. Короче, он однозначно добивался религиозно — политической терпимости. Многократно доказано, «что языческая реакция согласилась с Евгением в усилиях по полному политическому взаимопониманию, конечно, при условии, что языческая религиозность будет допущена» (Штраус). Но этого не хотели ни Феодосий, ни — совсем — Амвросий. И если у последнего прежде не было никаких плохих отношений с Евгением (он даже приглашал к личному знакомству), то теперь он держался в стороне, как Феодосий. Вмешается ли он, выступит ли против Арбогаста в Италии? Или здесь господствовал Евгений, который хотя и дал знать о дальнейшей готовности к взаимопониманию с Феодосием, но заключил также союз с франкскими и алеманнскими королями, обязавшимися предоставлять войска?

Амвросий был в смущении. Два письма Евгения, который будучи императором искал контакты с могущественными князьями церкви, он оставил безответными. В конце концов, он знал, как говорит он в другой связи, что «с молчанием увереннее жить. Мудрый вначале много размышляет, если он должен высказаться что он должен сказать, к кому нужно обращаться, в каком месте, в какое время». Лишь после того как Феодосий после месяцев молчания выразил соболезнование сестре убитого, заверил их в своей защите, Амвросий тоже прервал свое молчание, поспешил написать государю. До сих пор, как мы узнаем, ему мешала огромная боль. Во всем он винит печальную судьбу Валентиниана, но совершенно обходит политику, о которой только и могла для него идти речь, и лишь к концу намекает, в благословении, с оговорками и темно, на свое согласие с императорскими планами. Однако в 393 г, когда угрожало вторжение Евгения в Италию, Амвросий обращается и к нему, свидетельствует свою лояльность, называет его «clementia tua»,[200] безоговорочно признает его «lmperatoria potestas»[201] и оправдывает свое отношение к известному посланию Павла о властях. Наконец, и галльский епископ вновь сразу приходит к соглашательству. Правда, позднее епископ бежит через Болонью во Флоренцию, где изгоняет нечистых священников и воскрешает из мертвых, письменно угрожает меж тем продвинувшемуся к Милану, обосновавшемуся там Евгению даже отлучение, но торжественно клянется и теперь доказать ему подобающее послушание (sedulitatem роtеstаti debitam). Свой клир, ныне в бедственном положении, он призывает не отказываться от духовной службы, сам же, как только Евгений оставил город, возвращается туда 1 августа 394 г. и приобретает «подобно церковным стратегам всех времен бегством новую силу» (Дэвидсон). Более того, разразившийся между обоими императорами конфликт ему вновь предстает как борьба между Богом и дьяволом.

Борьба, которая меньше всего велась из-за религии, — даже если Феодорит увидел враждующие войска олицетворенными в знаке креста и в божественном образе Геракла, а Амвросий способствовал тому, чтобы признать войну религиозной, — подготовленной с каждой стороны религиозными лозунгами и церемониями. Тут — с надеждой на языческие жертвоприношения и пророчества. Там — с верой в «силу истинной религии» (verae religionis tretus auxilio Руфин), таким же образом, как в 388 г. против Максима, — с суеверным запросом испытанному Иоанну из Скифополиса в фиванской пустыне (успех — «после сильного кровопролития» — обещан), далее молитвами, постами, а также торжественным приходом к церквям Апостола и Мучеников. Перед выступлением Феодосий молится еще раз (у дорожного столба на седьмой миле) в совсем недавно построеннной им церкви Иоанна Баптисты, на парадном плацу армии, где император держал речь перед выступающими частями и где лишь в прошлом году помещена для хранения якобы голова Иоанна Крестителя Евгений и Арбогаст заняли грушевый лес в конце юлианской альпийской дороги и установили там статую Юпитера. Феодосий по прибытии к перевалу бросился на землю, воззвал со слезами к небу, провел молясь всю ночь в часовне. А к утру, когда он заснул, ему явились перед решающей битвой у Фригиды (ныне Виппах), у притока Изонцо, евангелист Иоанн и апостол Филипп, «в белых одеждах и на белых конях», с радостным обращением «быть в хорошем расположении духа» (Феодорит) Перед резней «глубоковерую — щий император» тоже молясь коленопреклонился, видимый всем, потом дал (об этом сообщает Оросий) крестным знамением сигнал к атаке (signo crucis signum proelio dedit), а его солдаты тоже понесли впереди «крест Избавителя» «Идите за святыми, — вскричал палач Фессалони, — нашими поборниками и путеводителями».

Так 5 и 6 сентября 394 г, в союзе со Спасителем, многими святыми, предательством младших офицеров и погнавшим против врага ураганом, решившим битву, сделавшим сторонников Евгения неспособными к борьбе, «бесстрашно сразили врага» (Феодорит) — «больше молитвой, чем силой оружия», — утверждает Августин. Уже в первый, для Евгения благополучно прошедший день сражения, — с большим удовлетворением и, пожалуй, преувеличением испанский священник Оросий сообщает о 10 000 павших готов. Ибо на стороне Феодосия сражался также контингент из более чем 20 000 вестготов под предводительством Алариха, — имевший особенно большие потери. Готы поэтому думали, — возможно, не без основания, — что император преследовал цель их ослабления. Во всяком случае, воины Феодосия отступили в темпе, близком к бегству, а Евгений уже раздавал своим воинам подарки. Но после второго дня сражения, который решил бора, фронтально секший лица евгенианцев циклон, естественно, — «Божий суд», Евгений был выставлен в оковах напоказ и тотчас обезглавлен, его голова была пронесена на шесте по Италии Арбогаст еще два дня блуждал по горам, а потом закололся сам Отцов же церкви утешило то, что резня поглотила в армии Феодосия прежде всего «варварских» солдат. А Амвросий, который однозначно называл узурпатора, когда тот еще правил, христианином и «clementissimus imperator», теперь впервые именует его «indignus usurpator»,[202] его войско «infideles et sacrilegi»,[203] сравнивает триумф его противника с победой Моисея, Иосифа, Давида и счастлив очищению империи от «грязи недостойного узурпатора», «бесчеловечности варварских разбойников», как он заверял Феодосия в письме, вслед за которым, однако, он отправил второе, более сильное, прежде чем поспешил сам, лично поздравил и держал благодарственную службу, с вестью о победе в руке во время мессы. Разумеется, он просил также, — достаточно понятно, — о пощаде к евгенианцам (Аналогично действовали немецкие епископы еще позже 1551 года, — в 1945-м). И Феодосий даже верил, что победил благодаря молениям Амвросия, который со своей стороны, не переводя дыхания, перечисляет благочестие и военное руководство Феодосия. Все-таки император из-за пролитой крови некоторое время воздерживался от евхаристии, — так сказать, вначале убивают, потом каются, потом убивают снова.

Августина тоже радовало, что победитель сбросил поставленные в Альпах статуи Юпитера и подарил золотые молнии, «весело и благосклонно», пешим связным «Языческих идолов он велел разрушить повсеместно, так как ясно понял, что наделение земными благами во власти истинного Бога, а не демонов».

«Итак, таким был император в мире и войне, — радостно комментирует набожный епископ Феодорит, — всегда молил Бога о помощи, и всегда она ему оказывалась». Правда, скоро он умер, 17 января 395 г, 48-ми лет, от водянки. (А другие императорские питомцы Амвросия достигли едва ли половины этого возраста). Однако и на смертном ложе он «больше думал о благе церкви, чем о своей болезни», — сообщает Амвросий, который во время торжественных похорон и в погребальной речи в Милане — само собой перед войском — восхвалял смирение и милосердие государя, назвал его идеальным образом христианского правителя, а итогом его жизни якобы последние слова «Я любил», естественно, в смысле Павла, согласно которому любовь — исполнение законов. В то время как по словам Феодорита император умирая рекомендовал «совершенное смирение». «Так как благодаря этому, — сказал он, — мир будет сохранен, война закончится, враги будут обращены в бегство». На логику церковных деятелей едва ли можно надеяться. В XII-м веке высокородный епископ Отто фон Френзинг, чья «Chronica» считается вершиной средневековой мировой хронистики, утверждает, что после 388 г при императоре Феодосий царило «время совершенной радости и незамутненного мира».

А когда 4 апреля 397 г усоп сам Амвросий, благоприча-щенный святых таинств (останки его покоятся сегодня, о чем он, пожалуй, вряд ли мечтал, — в одном ларе с останками «Гервасия» и «Протасия»), его борьбу продолжил новый герой.

ГЛАВА 10. УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АВГУСТИН (354–430 гг.).

«Августин — величайший философ древних времен и гениальнейший, влиятельнейший теолог церкви исполненный пламенной любви к Богу и самоотреченной любви к ближнему, омытый кротким сиянием доброты и притягательнейшей любезностью». Мартин Грабманн «Как гениальный мыслитель, острый диалектик, одаренный психолог, редкого религиозного накала, одновременно любезный человек, Августин уже при жизни был великим путеводителем латинской церкви Его значение для позднейших времен едва ли может быть переоценено». Е. Хендрикс «Бог сам делает это для нас через нас, когда мы просим, угрожаем, наставляем, когда вас касаются утраты или страдания, когда законы мировой власти касаются вас». Августин «Но что зависит оттого, какого рода смертью заканчивается эта жизнь?» «Это точно, я это знаю, — еще никто нигде не умирал, кто когда-нибудь не должен умереть». «Что все же имеют против войны? То, что люди, которые однажды должны умереть, там погибают?». Августин «Для меня движущая сила — любовь». Августин «Скрытая мстительность, мелкая зависть стали господами. Все жалкое, страждущее, охваченное дурными чувствами, весь душевный мир гетто разом поднялось наверх. Почитайте какого-нибудь христианского агитатора, святого Августина, например, чтобы понять, почуять, какие грязные личности вылезли наверх. Вы обманулись бы, предположив недостаток ума у вождей христианского движения, — они умны, умны до святости, эти господа отцы церкви. Им недостает нечто другого Природа пренебрегла ими — она забыла уделить им приданое честных, приличных, чистоплотных инстинктов. Между нами, это не мужчины». Фридрих Ницше («Антихрист», 59)

Августин, духовный вождь западной церкви, родился 13 ноября 354 г в Тагасте (сегодня Сук-Ахрас, Алжир), в семье мелких буржуа. Его мать Моника, воспитанная строго по-христиански, воспитала и сына в христианском духе, но он оставался некрещенным. Его отец — патриций, язычник, которому Моника «служила как господину», стал «лишь к концу своей земной жизни верующим» (Августин) и обойден сыном почти во всех трудах, даже смерть его он упоминает лишь мимоходом. У Августина был, по крайней мере, один брат и, возможно, две сестры. (Одна сестра, овдовев, окончила свою жизнь настоятельницей женского монастыря). Ребенком — симпатичная черта — Августин учился неохотно. Его обучение началось поздно, закончилось рано и было поначалу омрачено принуждением, побоями, напрасными мольбами протеста и насмешками взрослых по этому поводу, — в том числе жестоко понукавших его родителей.

В семнадцать лет юношу отправили в Карфаген, который был вновь построен при Августе. Богатый согражданин, Романиан, поддерживал отца Августина, умершего тогда, и обеспечил сыну обучение. Правда, занимался тот учебой неосновательно. «Если и было кое-что, — сознается он в своем «Исповедании», — что доставляло мне наслаждение, так это любить и быть любимым». Таким образом, его манил «дикий хаос любовных приключений», он шатался «по улицам Вавилона», валялся «в его дерьме, как в изысканных пряностях и мазях», в то время как Библия его не привлекала ни по содержанию, ни по форме, казалась ему слишком примитивной. И хотя он посещал церковь, но тоже лишь для того, чтобы найти подружку. А если он возносил молитвы, то среди прочих и такую. «Дай мне целомудрие, но только не сейчас.». Он даже боялся, что Бог его немедленно услышит и «исцелит от болезни похоти, которую я хотел скорее усмирить, нежели искоренить». В восемнадцать лет он стал отцом. Конкубина, бывшая с ним в союзе почти полтора десятилетия, родила ему в 372 г. сына Адеодата (Богом данного), который умер в 389 г.

Уже рано одержимый честолюбием, Августин жаждал богатства, славы оратора и привлекательной жены. Он стал учителем риторики в Тагасте и Карфагене (374 г), в Риме (383 г), языческий городской префект которого Симмах ему покровительствовал, и в Милане (384 г). Здесь он надеялся с помощью влиятельных друзей приобрести пост провинциального губернатора, «в церкви я разочаровался целиком и полностью». Но тут пришла болезнь груди и изменила его жизнь. «Профессиональный оратор» (громадно было мое пресыщение жизнью и громаден также страх перед смертью») сделал из своих «низких» желаний — «высокие», из своей нужды — добродетель и все поставил только на любовь к Богу. «Презирай все, но его почитай». Однако он не боялся разъяснения, что в любви к Богу лучше всего может быть удовлетворена и любовь к себе. (Вряд ли его доверие к Богу могло быть сильным он никогда не осмелился из-за страха перед морем проплыть в Карфаген вдоль скалистого берега).

Как бы там ни было, 25 апреля 387 г Августин вместе с сыном и другом Алипием был крещен в Милане Амвросием, которого поначалу не считал никаким «учителем правды», в 391 г, несмотря на отчаянное сопротивление, стал священником в Гиппон Реши, существовавшем уже 1000 лет портовом городе, второй по величине морской гавани Африки. А в 395-м старый, плохо говорящий по-латыни греческий местный епископ Валерий сделал его своим со-епископом (Koadjutor), как признается Августин, — противоправно, а именно — вопреки предписаниям Никейского собора, восьмой канон которого запрещает второго епископа в одном городе. Произошел и еще один скандал при посвящении в епископы, в котором Мегалий из Каламы, примас Нумидии, поначалу отказал «тайному манихейцу», главным образом, потому, что он даже высокопоставленной замужней женщине посылал заговорные любовные средства. (Очевидно, имеется в виду супруга епископа Паулина из Нолы, наряду с Пруденцием крупнейшего христианского поэта Античности, который после этого явно прекратил контакты с Августином).

Хотя святой почти на протяжении всей жизни прихварывал, он достиг 76 лет Биограф Августина фон дер Меер описывает его смерть 28 августа 430 г, точно следуя своему предшественнику Поссидию из Каламы, ученику и другу Августина «Десять дней он лежал один, с глазами, непрерывно направленными на пергаментные свитки с псалмами покаяния, которые он велел укрепить на стене, и повторял слова под постоянный плач. Так он умер». Но почему он плакал перед лицом рая? Так как «Кто стремится к тому, как говорит апостол, чтобы раствориться, дабы быть с Христом, — пишет Августин, естественно, в здоровые дни, — живет терпеливо и умирает радостно». Но Августин умер не радостно. И жил он не терпеливо.

«ГЕНИЙ ВО ВСЕХ ОБЛАСТЯХ ХРИСТИАНСКОГО УЧЕНИЯ» И БОРЬБА «ДО ПОСЛЕДНЕГО МГНОВЕНИЯ».

Епископ Гиппона, будущий патрон теологов, печатников, пивоваров (и помощник при глазных заболеваниях) был высокоодарен, многосторонне, но не основательно. «В учености его превосходили многие» (Юлихер). Он был чрезвычайно честолюбив и терзаем внутренними противоречиями. Его образование осталось незавершенным, даже по сравнению с поверхностным и упавшим образованием его времени. Всю жизнь ему недоставало методической учебы. И что касалось не только технической, но и мыслительной точности, «он всегда оставался дилетантом» (Дж Гвиттон). При этом он распылялся. Многие трактаты он обсуждал рядом со стенографами 93 Opera, или 232 «книги», называет он в 427 г в «Retractationes» (его работы, так сказать, критически рассмотренные в хронологическом порядке), к чему добавляется продукция последних лет жизни, а также тысячи его писем и проповедей, которыми он «почти всегда» сам был недоволен. Многое выдает в этом едва ли больше, чем «среднего провинциального жителя поздней империи» (Браун).

Интеллектуальные достижения Августина были с тех пор скорее переоценены, прежде всего католической стороной. «Гиганты духа, подобные ему, даруются миру лишь единожды в тысячу лет» (Герлих). Возможно, католическому миру. Но то, что они называют духом, — то, что им нужно. Но то, что нужно им, наносит ущерб миру. Как раз существование Августина свидетельствует об этом грубо наглядно. Тем не менее, Паланк прославляет в нем «гения во всех областях христианского учения». А Даниель-Ропс утверждает решительно «Если слово гений имеет один смысл, то здесь все на месте. Из всех дарований, которые возможно установить аналитически, он не обделен ни одним, он обладал всеми сразу, даже теми, о которых обычно полагают, что они противоречат друг другу». Кого такой вздор потрясает, тот считается злонамеренным, коварным, — «низким душой» (Марру). Однако сам учитель церкви Иероним называл коллегу, — разумеется, из зависти, — «маленьким выскочкой». А в XX столетии в гениальности как мыслителю ему напрочь отказывает и католик Шмаус, это слишком очевидно.

Мышление Августина? Оно полностью подчинено мыслям о Боге, частично эйфорически наркотизировано, отчасти терроризировано страхом Господним. Его философия в основе лишь теология. Она, онтологически, беспочвенная гипотеза. И — избыток мучительных недочетов. Часто не что иное, как фикция, понятийная стукотня. «Высший, лучший, могущественнейший, всемогущий, милосердный и справедливый, проницательнейший и вездесущнейший, прекраснейший и сильнейший, ты неизменный и неуловимый, ты непреложный». Как говорит Августин? «Освободи меня, Господь, от многоречения». Часто он проповедовал пять дней подряд, в некоторые дни — дважды.

Он охотно слушал себя. Он охотно читал себя. И охотно впадал в буквоедство другого рода, в многостраничный холостой бег. «Святой дух томится в нас, так как он способствует нашему томлению. И это немаловажно, что сей дух учит нас томлению, так как он напоминает нам, что мы суть паломники, и он учит нас жаждать Отечества, и именно зто желание — то, в котором мы томимся. Кому в этом мире хорошо, или, скорее, кто верит, будто ему хорошо тот обладает голосом ворона, ибо голос ворона каркающий, а не томящийся. Но кто знает, что он пребывает в печали этой смертной жизни и паломничает вдали от Господа кто знает это, — томится. И сколь долго он из-за этого томится, он томится хорошо, Дух научил его томиться, у голубя он научился томиться». Всемогущий, Должны мы тут томиться? Каркать? Или гомерически хохотать над гигантом духа, который даруется лишь единожды каждые тысячу лет, который, правда, до сих пор глубоко влияет на теологию, до сих пор ее «источник молодости» (Грабманн), но чья писанина изобилует подобным томлением.

Она кишит смехотворностями, подобными, к примеру, утверждению, что Бог создал «отвратительные виды зверей», чтобы человек, укушенный ими, упражнялся в добродетели терпения, чтобы «то бепрестанное счастье, потерянное столь постыдным образом, мужественно, через боль вернуть обратно». Однако и «познание необходимого благотворно для упражнения смирения». — Теолог никогда не смущается. Поэтому он и не знает никакого стыда.

Августин, которому Паланк поет хвалу «Одним взмахом крыльев он уходит от поверхностных возражений», сам часто верх поверхностности. И обманывает «профессиональный оратор» однажды (и теперь!) риторическими трюками. Он противоречит себе особенно часто в возникшем под сильным влиянием Арнобия между 413 и 426 гг. «De civitate die»,[204] его, по собственному признанию, «magnam opus», в котором он оперирует даже фальшивками и собственные же фундаментальные понятия «Римская империя» и «государство дьявола» или «церковь» и «государство Бога» то отождествляет, то резко разделяет. Или в одном месте обращение Израиля происходит в апостольское время, в другом — лишь в пост-языческое, в третьем он утверждает вечную отверженность евреев. Как новый христианин он верит, что больше не существует чуда и «больше не встанет ни один мертвый», как старый христианин он верит в противоположное. Уже в 412 г у него была мысль «все, что мне по праву не нравится в моих книгах, собрать и показать». И таким образом, он начинает — ибо кругом все «было перевернуто» — за три года до своей смерти целую книгу с «уточнениями», «Retractaciones», конечно, не в состоянии все «уточнить».

Зачастую, однако, как только Августин что-то «уточнял», он, даже заголовки столь многих сочинений начинавший «Против», непрестанно что-то оспаривал.

В идущем к концу IV столетии он набрасывается на манихейцев Фортуната, Адиманта, Фауста, Секундина, равно как — в ряде дальнейших книг — на манихейство вообще, которое он стойко, на протяжении почти десятилетия, с 373 по 382 гг., сам официально представлял, пусть даже только как «слушатель» (auditor), не как «избранный (electus) «Что бы они ни говорили (сколь ни невероятным это могло быть), я считал это правдой, не потому, что знал это, а потому что желал, чтобы это было правдой». Могло ли с Августином, христианином, по отношению к христианам втайне быть иначе? И хотя около 400 г он взял манихейство под сомнение, сам он его никогда не смог преодолеть до конца, он остался зависимым от него «в существенных мыслительных импульсах» (Альфред Адам), даже включил его «в христианское учение» (Виндельбанд). В трех книгах «Против академиков» (386 г) он выступил против скептицизма. С 400 г он ополчился на донатизм, с 412 г — на пелагианство, с 426 г на семипелагианство. Но наряду с этими главными целями он атакует в большей или меньшей мере и язычников, евреев, ариан, астрологов, присциллианистов, аполлианаристов — «все еретики ненавидят Тебя, — не без основания возносит хвалу ему бывший противник, учитель церкви Иероним, — подобно тому как они и меня преследуют с той же ненавистью».

Больше чем наполовину труды Августина — памфлеты или же носят полемический характер. И в то же время как в качестве епископа он за 30 лет посетил Мавританию, малоцивилизованную провинцию, один — единственный раз, в невероятно богатый Карфаген путешествовал тридцать три раза, где он, вероятно, в компенсацию своей скромной монастырской диеты, любил роскошную «рабочую трапезу» (например, жаркое из павлина), навещал богатых людей и проводил вместе со своими братьями по службе целые месяцы в изнурительной деятельности. Епископы все-таки теперь были часто при дворе или сами придворными, — друг Августина епископ Алипий до самой смерти святого подвизался в Риме Итак, ничего кроме борьбы — «с дикой энергией., до последнего вздоха» (Даниель — Ропс), «до последнего мгновения. размахивал духовным мечом» (Хюммелер), оставившим, конечно, кровавый след прежде всего с помощью «мирской руки», двора в Равенне, провинциальных губернаторов, генералов, с которыми епископ тесно контактировал. И против всего, с чем боролся, он (иконографически охотно изображаемый с книгой и пылающим сердцем, символом мудрости, любви) требовал — силы. Особенно с возрастом он, в чьей жизни и учении любовь якобы «занимала особое место» («Лексикон теологии и церкви»), становился все холоднее, жестче, безжалостнее, грандиозным примером христианского преследователя. Ибо: «Зол мир, да, он зол, злые люди творят злой мир» (Августин).

Питер Браун, один из новейших биографов старттеолога,[205] пишет «Августин был сыном неистового отца и неуступчивой матери. То, что он считает за объективную истину, на том он мог настаивать с примечательной ограниченностью. Так, он, к примеру, тиранил одаренного и выдающегося Иеронима неповторимо лишенным юмора и такта образом».

Пусть будет открытой проблемой, не была ли резкая агрессия, каковая дала о себе знать уже в споре с донатистами, следствием не только его всегда долго продолжавшейся аскезы. Раньше он имел достойные внимания витальные потребности, «разбрызгал силу, — самопризнание, — в блуде и распутстве» и позднее «зуд похоти» обременял его еще весьма настойчиво. Он долго жил в конкубинате, затем взял в невесты дитя (которому недоставало двух лет до легальной возможности брака девочке было двенадцать лет) и одновременно новую метрессу. Но для клирика сексуальное наслаждение «отвратительно», «бесовское», «болезнь», «безумие», «порча», «мерзкий гной», et cetera, короче, — «сексуальное — нечто, остающееся нечистым» (Томас). Постоянно же он превозносит целомудренность, притом, заверяет августинец Цумкеллер, «тем больше, чем дальше он уклонялся от нее в свои юношеские годы». Борьба же против «еретиков», язычников, евреев, напротив, будет для него добрым делом, неукротимой духовной потребностью. И даже не сказывается, обостряясь, чувство вины перед многолетней спутницей жизни, которую он принудил к разлуке с ним и ее ребенком?

ПОХОД АВГУСТИНА ПРОТИВ ДОНАТИСТОВ.

На донатистов, раньше африканцем никогда не упоминавшихся, он обратил внимание лишь как священник. Но потом он год за годом нападал на них, яростнее, чем на всех других «еретиков» высказывал им в лицо все большее презрение и изгнал их из Гиппона, своего епископского города. Ибо донатисты свершили «преступление схизмы», они были не что иное как «сорная трава», животные. «Эти лягушки, сидят в своем болоте и квакают «Единственно мы христиане». Однако «С открытыми глазами спускаются в ад».

Что бы стоил Августин как донатист? Альтернатива, которая ему уже потому не явилась, что схизма, которой при его посвящении в епископы исполнилось 85 лет, сравнительно маленькая, локальный африканский случай, была (даже если и не так сильно, как он утверждает) раздроблена на «многие крошки». Напротив, католицизм втягивал народ, за ним был император, массы, даже, — так бахвалится Августин, — «единство всего мира». Часто и без колебаний Прославленный настаивает на таком аргументе от большинства, неспособный к пониманию мысли, позднее сформулированной Шиллером «Что такое большинство? Большинство — вздор, разум всегда был присущ немногим». И если он сам действительно заблуждался, — так думает «гигант духа», какие «даруются миру лишь единожды в тысячу лет», — он все-таки заблуждался с большинством. (Естественно, он знает новые доказательства «veritas catholica», он еще настойчивее подчеркивает чудо его церкви, Евангелие, но верит Евангелию лишь «из-за авторитета католической церкви» — ее же авторитет обоснован Евангелием).

Мы уже неоднократно встречались с донатистами, главной областью распространения которых были Мавритания и Нумидия При Константине и его сыновьях дело дошло до тяжких столкновений с ними, к заключению в тюрьмы, наказаниям поркой, ссылкам, к ликвидации самих донатистских прелатов, например, епископа Доната из Багаи, решительного борца сопротивления, или епископа Маркула, — оба стали мучениками, место их казни скоро привлекло поток паломников. Затем императорский декрет об унии от 15 августа 347 г привел к (формально просуществовавшему четырнадцать лет) объединению донатистов и католиков, при их главе Грате из Карфагена дело вновь дошло до изгнания и бегства противника, а также к смерти донатиста Максимилиана, разорвавшего экземпляр декрета о союзе при его опубликовании. Однако по возвращении при Юлиане сосланных последовали акции возмездия. Теперь наступила пора изгнаний, дурного обращения, в отдельных случаях и убийств католиков и, благодаря вернувшемуся из ссылки епископу Пармению, — расцвету донатистской церкви.

Ибо хотя ее преследовали и после восстания фирма, перекрещение и богослужение ей были запрещены, многие вожди сосланы, — в том числе епископ Клавдиан, выступавший во главе римской донатистской общины (основанная однажды африканцем Виктором из Гарбы, ее первым епископом, она просто вынуждена собираться за городом), — да, хотя (правда, весьма вяло использовавшийся) императорский декрет 377 г обновил все ранее изданные антидонатистские законы, донатизм значительно опережал африканских католиков. Он стал сильнейшей конфессией, прежде всего благодаря своему, около 30 лет трудившемуся примасу Пармению, — своеобразному, высоких духовных качеств, а также литературно одаренному человеку, который не был африканцем, а происходил, возможно, из Испании или Галлии. Даже на католической стороне о нем и времени его службы пишут, «что в своих решениях он был надежен, своим убеждениям оставался верен, интригам и жестокостям был чужд». «Повседневные контакты между членами обеих конфессий нормализовались, иногда донатисты в прямо-таки миролюбивой форме агитировали католиков к переходу в свою общину» (Баус).

Преобладание донатизма (согласно Иерониму, в одном поколении — религия «почти всей Африки») рушится отчасти по внутрицерковной причине (раскол «раскольников»), отчасти из-за внешней проигранной войны.

Преемник Пармения Примиан — авторитарный, упрямый, лишенный умной рассудительности, — восстановил против себя своего собственного диакона, будущего умеренного епископа Максимилиана (потомка умершего около 355 г Доната Великого) и был примерно в 393 г смещен 55 — ю епископами. Но Примиан не смирился с этим. После того как он подверг Максимилиана всевозможным преследованиям, интригами, а также силой, он сплотил вокруг себя на соборе в Багаи 24 апреля 394 г 310 епископов и отлучил своих противников. Кафедральный собор Максимилиана был сожжен до тла, его дом ограблен Примианом, а старый епископ Сальвий из Мембрессы (так болтает, по крайней мере, Августин) вынужден был танцевать на собственном алтарном столе с мертвой собакой на шее.

Более богато последствиями сокрушительное поражение на поле битвы.

Берберский князь Гильдо, брат узурпатора Фирма, римский генерал, comes Africae с 386 г, наконец также magister utruisque militae[206] для Африки, попытался стать независимым от Равенны и был объявлен врагом государства, hostis publicus.[207] Опираясь на широкие круги неимущих, на рабов, колонов, циркумцеллионов (сезонных рабочих), настроенный революционно, он, вероятно, стремился к новому переделу собственности, причем он хотел занять место императора и сделать себя крупнейшим землевладельцем Северной Африки. Ведя подпольную работу в Константинополе, Гильдо уже зимой 394–395 гг. неоднократно препятствовал поставкам Риму из Африки, что отяготило продовольственное снабжение столицы. Летом 397 г он заключил соглашение с евнухом Евтропом, влиятельнейшим министром на Востоке, который через миссию в Рим домогался Африки для своего императора Аркадия (383–408 гг.) старшего сына Феодосия I Гильдо объявил о своем присоединении к Восточной империи, конфисковал как императорское, так и частное имущество и связался с донатистской церковью, подчеркнуто выступавшей как община бедных и праведников, которая была больше склонна к сепаратизму и уже во время мятежа Фирма в 372 г сражалась против римских властей Епископ Оптат из Фамугади (сегодня Тимгад), влиятельнейший донатистский прелат Нумидии, был правой рукой Гильда и, говорят, почитал его как Бога Оптат, чей город с начала V-го века причислялся, вместе с Багаями, к «священным городам» донатистов, проводил разновидность коммунистической политики. Он разделил землю, как поступающую в качестве наследства собственность, и терроризировал на стороне Гильда в течение десятилетия крупных землевладельцев Южной Нумидии заодно с католиками.

Император предписал для церковных грабителей смертную казнь. А имперский полководец Стилихо, объявленный.

Евтропом в Константинополе врагом империи (что привело к конфискации его владений в Восточном Риме), послал против Гильдо его собственного брата Масцезеля, фанатичного, рассорившегося с Гильдо из-за семейной междоусобицы ортодокса. Выйдя из Пизы, он взял на острове Капрария на борт еще и монахов, чтобы их присутствием гарантировать погоду. День и ночь, — утверждает Оросий, католический священник, — Масцезель молился с этими монахами и пел псалмы. И весной 398 г Масцезелю, уже перед врагом, явился ночью св. Амвросий и указал палкой на землю hic, hic, hic.[208].

Масцезель смекнул, прокричал вражеским солдатам «кроткие слова мира», проткнул одному их знаменосцу руку, ну и разбил внезапно при Аммедаре (Хайдра) войско брата, по утверждению, в 70 000 человек, отряды которого частично перебежали во время битвы, не в последнюю очередь, пожалуй, из-за того, что их офицеры симпатизировали католическим землевладельцам. Гильдо и часть его чиновников еще в то же лето погибли от рук палача или покончили с собой. Их имущество и состояние — особенно большое у Гильдо — было изъято в государственную казну, конфискованное церковное имущество возвращено, антикатолические указы отменены. Епископ Оптат из фамугади, проклинаемый Августином наиболее ожесточенно, названный familiarissimus amicus[209] Гильда, а также Gildonis satelles, «совсем обыкновенный бандит» (ван дер Меер), околел, почитаемый донатистским народом как мученик, в темнице, в то время как его соепископы (обычное поведение высшего клира в таких случаях) поспешно от него дистанцировались. Августин же безмерно чествовал истребление, а мавр Масцезель, которому они были обязаны, вскоре умер по приказу Стилихо, якобы, из-за зависти «Африканские христиане — лучшие» Августин.

Фиаско Гильда хотя и подвигнуло католиков к решительной атаке на донатистов, теперь больше не коснулось никого из высших чиновников. Однако, так как в Африке донатисты редко становились католиками, а католики донатистами — часто, то последние до девяностых годов имели большинство. Над ними царствовали тогда еще 400 епископов Гиппон Региус и весь приход Августина были преимущественно донатистскими — очевидно, «единственная причина, почему поначалу святой хотел победить аргументами, почему он предпочитал еще силе дипломатию и дискуссию. Годами он домогался расположения противников. Едва ли остался даже один из их руководителей, кого он, «профессиональный оратор», не пытался уговорить. Однако «сыновья мучеников» не хотели идти вместе с католиками, «отродьем предателей» (епископ Приман), с церковью, которая «жирела на плоти и крови святых» (епископ Оптат), которая всякий раз стояла на стороне государства, состоятельных. Напротив, донатизм был больше народной церковью, а донатист убеждает быть членом братства, которое «находится в непрерывной войне с дьяволом, его возможный жребий в этом мире — будь преследуем, как были преследуемы все праведники со времен Авеля» («Предметный лексикон Античности и христианства»).

На всем пути страдания донатисты сотрудничали с религиозно-революционным, притесняемым землевладельцами крестьянским движением, поощрявшимся уже Донатом из Багаи, а потом Гильдо, циркумцеллионов — кочующих уборщиков урожая и одновременно левым краем этой церкви. Согласно их противнику Августину, характеризовавшему их псалмом «Быстры их ноги к кровопролитию», они веровали, грабили, поджигали базилики, бросали католикам в глаз известь и уксус, требовали назад долговые квитанции и вымогали свое освобождение. Ведомые часто духовными лицами, даже епископами, «капитанами святых», эти «agonistici» или «militas Christi» (фанатики мученичества, паломники по страсти, террористы) обрушивали дубины, названные «израильтянами», под боевой клич «хвала Богу» (laus deo) — «труба кровавой расправы» (Августин) — на католических клириков и аграриев. Без сомнения, они — при всей «беспорядочности», приписываемой им, — распознали здесь связь. Все-таки католики были «сильно зависимы от поддержки римской империи и крупных землевладельцев, которые представляли им финансовые привилегии и материальную защиту». («Предметный лексикон Античности и христианства»). И эксплуатируемые нередко убивали самих себя, чтобы таким образом сразу попасть в рай. Они прыгали, принужденные, как говорили донатисты, преследованием, со скал, возможно, с утесов у Айн Млила, или в бушующий поток, — для Августина лишь «часть их привычного поведения».

Долг мученичества, типичный для донатистской церкви, сформулировал около 225 г Тертуллиан. А Киприан, св. епископ, восхищенный лично Тертуллианом и поддержанный всем африканским епископатом, доказывал, вопреки римскому епископу Стефану, что ни один священник не должен служить у алтаря в состоянии греха, стал, так сказать, главным свидетелем схизматиков. И мученическая смерть Киприана 14 сентября 258 г особо засвидетельствовала его — Августином ожесточенно оспариваемое — учение, его, равно как и Тертуллианово понятие церкви и таинства и, можно предполагать, усилила донатистскую эйфорию мученичества. Во всяком случае, сформировала центр их богослужения культа мучеников Раскопки в Центральном Алжире, когда-то цитадели донатизма, обнаружили множество часовен, посвященных почитанию мучеников и явно принадлежавших схизматикам. Многие содержали излюбленное библейское изречение или девиз схимников «Dao laudes».

Понятно, что склонность циркумцеллионов к мученичеству, говоря словами католического епископа Оптата из Милева, была ни чем иным как «cupiditas falsi martyrii».[210].

Циркумцеллионы казались их противникам ниспровергателями. Они добывали то, что им было насущно необходимо для жизни, причем во главе их часто стояли клирики, подобно пресловутому епископу Донату из Багаи. Итак, они вымогали, воровали, мародерствовали, убивали. Они варили свою пищу на досках от разрушенных алтарей, рабов делали господами, господ рабами. Они привязывали их к мельничным колесам и распространяли такой ужас, что верующие сами уничтожали свои долговые квитанции и были рады уйти живыми. Правда, об этом левом крыле донатистов, в свою очередь, видимо, распадавшемся на различные «крылья» (Romanelli), нас информируют (исходя из немногих юридических источников) почти исключительно его противники католические писатели и клирики, например, Оптат из Милева, который описывает их в конце IV-го столетия в «миролюбивом тоне» (Крафт), но, тем не менее, свидетельствует об их «умопомешательстве», обзывает их «безумными», сравнивает их епископов с «разбойниками» (latrones) и издевается, что они могли к тому же еще считаться «святыми и невинными» (sancti et innocentas). Возглавляемая такими тварями дружина объявлялась духовно неполноценной, «insana multitudo»[211] и способной к любым преступлениям. Однако не в последнюю очередь и Августин, постоянно заново подстегивавший «furor», атаки на «turbae (agmina multitudes) circumcellionum»,[212] рассматривая их точно так же — как не более чем разбойников, психопатов, болванов, тоже утверждал, что «клирики всегда были их предводителями». Его мнения, меж тем, определяли «ненависть» и «превышения чувства меры» (Бюттнер), в то время как борьба циркумцеллионов, при всех отталкивающих и даже криминальных чертах, «была объективно справедливой» (Дизнер).

Донатисты не оставались невинными в своем соперничестве Дело доходило до жестокого сопротивления, целой серии самоубийств, но и до кровавых актов мести. В союзе с циркумцеллионами они мародерствовали и устраивали резню, ночные налеты, поджигали дома, церкви католиков, бросали их «священные» книги в огонь и разбивали или расплавляли их чаши, чтобы обогатить если не себя, то свою церковь. Если донатистские вожди (подобно, например, епископу из Синити Максимиану) переходили в другое вероисповедание, — угрожали их приверженцам. По крайней мере, Августин рассказывает, что герольд донатистов обратился к жителям Синити, где продолжал служить Максимиан «Кто останется с церковной общиной Максимиана, у того подожгут дом». Далее возмущенный отец церкви сообщает лишь о «самых свежих деяниях» «Священник Марк из Касфалии, никем не принуждаемый, стал католиком. Поэтому прихожане преследовали его, даже чуть не убили Реститут из Викторианы перешел в католическую церковь без принуждения с какой-либо стороны. Поэтому он был вытащен из дома, избит, его затолкали в воду, обрядили в издевательские одежды Марциан из Урги по доброй воле избрал католическое единство, поэтому ваши клирики, так как сам он бежал, забили до смерти, забросали камнями его заместителя диакона, за что их дома были по заслугам сожжены».

Око за око, зуб за зуб.

Нумидийские верховные пастыри Урбан из Формы и Феликс из Идикры считались особенно свирепыми. Один донатистский епископ похвалялся, что собственноручно превратил в пепел четыре церкви. Над священнослужителями издевались, прелатов противной стороны также ослепляли и увечили Св. Поссидия из Калама избили до потери сознания. «Некоторым, — говорит Августин, — они выкололи глаза, одному епископу отрезали руки и язык» Многие, — утверждает он, были даже убиты, хотя донатисты остерегались убивать епископов, — хотя бы просто из страха наказания. Епископу Максимиану из Багаи, грабителю одной из донатистских церквей, в последний момент смерть мученика оказалась недоступной. Правда его отколотили, угостили ножом, а алтарь, под которым он искал защиты, разломали, еще и побив его ножкой алтаря. Однако в конце концов его, уже принятого за мертвого, окровавленного, швырнули с башни, а так как в чуде было отказано, — в навозную кучу, — вот чем завершилось мученичество.

Донатисты, напротив, как часто подчеркивается, в том числе Августином, вовсе не могли стать подвижниками, «так как они не жили жизнью христиан». Но собственные мученики, — разве они святому были не совсем желанны? Разве они не служили фанатиэации масс? Умножению славы католицизма? Разве только поэтому «герои» противника казались ему столь неприятными? Почти заклиная, он пишет имперскому гонителю донатистов, комиссару Марцеллиану. «Если Вы не хотите прислушаться к просьбе друга, то прислушайтесь, по крайней мере, к совету епископа. Вы лишаете страдания слуг Бога у католической церкви, должного служить слабому для духовного поучения, не для блеска, приговаривая врагов и мучителей к равному наказанию».

Истинную подоплеку донатистской проблемы, которая привела не только к религиозной войне около 340, 347, с 361 по 363 гг., но и к крупным восстаниям 372 и 397–398 гг. Августин широко не осознавал и не хотел осознавать. Он полагал, что можно объяснить богословской дискуссией то, что было меньше конфессиональной, чем социальной проблемой, резким общественным противоречием внутри североафриканского христианства, пропастью между богатым верхним слоем и неимущими, — ни в коем случае только «циркумцеллионскими бандами», но и ненавидящими господствующих свободными массами и рабами. Если главенствующая церковная каста состояла главным образом из католических греков и римлян, то донатисты (хотя и распространенные по всей Северной Африке) рекрутировались прежде всего из карфагенских, более того — берберо-пунических сельских жителей. Однако земельные владения Нумидии и Маретании Ситифенсис, важнейшей области оливкового производства на Средиземном море, принадлежали главным образом государству, а также частным крупным землевладельцам. Крестьяне, угнетенные имперскими чиновниками, пребывали в долговой кабале, что вело к росту сезонных рабочих, бродящих кругом, активнейших пропагандистов донатизма. А большая социальная дистанция между обоими христианскими группами, враждебность берберов и пунийцев к римлянам намного более способствовали расколу церкви, чем незначительные религиозные расхождения.

Августин не мог или не хотел этого видеть. Он со всей решительностью представлял интересы имущего и господствующего класса. И для него донатисты всегда были неправы, они только оскорбляли и лгали. Он утверждает, что они жаждали лжи, их ложью «заполнена вся Африка», «что партия Доната всегда опирается на ложь». И хотя лишь распространенность донатизма заставляла святого поначалу проявлять сдержанность, практиковать «военные действия с поцелуями», как характеризует католическую тактику донатистский епископ Петилиан из Цирты, по каковой причине Августина можно хвалить и сегодня если он мог «при случае даже отклониться от принципа неприменения силы, то в другие моменты он дает нам доказательства того, как сознательно ориентируется в поведении по отношению к еретикам на послание Евангелия». (Томас, который, разумеется, приводит лишь одно-единственное доказательство).

Ну, наказания против «еретиков» никогда не применялись без различия. Если «еретики» были многочисленны, широко распространены, то к ним охотно относились доброжелательно, дабы не провоцировать их к открытому сопротивлению Ergo это была лишь вынужденная терпимость, пощада, так сказать, против воли, уступчивость, как говорит Августин о донатистах, по отношению к «чистому сорняку» «Итак, мы терпим их примерно так в этом мире, который Господь называет своим полем и на котором католическая церковь распространена у всех народов, как терпят сорняк среди пшеницы до времени жатвы, очистки на току».

Но если «ересь» имеет лишь немногих защитников, то против нее выступают жестко. Так, епископ Аборы в проконсулярии, где католики образовали большинство, признал «Тот, кто у нас проявит себя как донатист, будет побит камнями». Даже с одной и той же сектой, смотря по обстоятельствам, обращались по-разному, для чего не нужно было слишком много ума, а еще меньше стыда.

Столь же многозначительно проходила дифференциация при возвращении «еретических» или схизматических священников. Если они покаялись, публично отреклись, то, само собой, отменяли отлучение их от церкви, но не отстранение от должности. Если же, конечно, речь шла о большой группе, — то священнослужителей прощали, оставляли им место или, по меньшей мере, чин, чтобы благорасположением к пастырю (вновь) обрести и паству.

Схизматиков Африки при недостатке священников, которых синоды непрерывно подвергали обвинениям, без их клира вовсе было невозможно опекать. Поэтому когда папа Анастасий предупредил в 401 г о «силках и коварстве» донатистов, то африканский синод, правда, поблагодарил осенью «брата и соепископа Анастасия из Рима» за данные «с отеческой и братской любящей заботой» советы. Однако сказал, что с учетом всех обстоятельств лучше действовать «мягко и миролюбиво» (leniter et расifiсе) и — как то было раньше — предоставлять отдельным епископам право принимать или не принимать обращенных донатистских клириков в их чине.

Августин тоже первоначально ни в коем случае не был за принуждение. Он торжественно оспаривает всякое намерение вновь, как во «времена Макария», возвращаться к употреблению силы, можно предполагать, что это следствие изучения новозаветных и староцерковных посланий. Таким образом, он выступает в настоящий момент за убеждение, христианскую миссию, обращение иноверующих, исключая любое из средств светского принуждения, в 393 г, когда он был еще «соепископ», он резко отверг в одном из посланий донатистам всякое давление в религиозной сфере, он отказывался читать церковное писание, «пока присутствуют военные, чтобы никто из Вас не думал, что я хотел бы дела ради поднять больше шума, чем совместимо с мирными намерениями. Напротив, чтение должно состояться только после отхода солдат, дабы все мои слушатели знали это не было моим намерением, чтобы люди где-то кем-то были понуждены против своей воли войти в церковную общину. С нашей стороны будет покончено с ужасом светской силы, пусть же будет покончено с ужасом странствующих толп на Вашей стороне. Мы хотим бороться чисто по-деловому».

Нет, «с властями» Августин не хотел, как он восклицал в одной из проповедей, «иметь ничего общего». Он, очень часто имевший контакты с африканскими губернаторами и высокой военщиной, с Марселлином, Бонифацием, Апрингием, Дарием, возможно, даже испытывал и естественную антипатию к политике. Лишь злые, часто проповедовал он в свое время, выступают против злых силой. Он, напротив, всегда приглашал своих противников к персональному разговору, деловой дискуссии. Конечно, когда он хорошо изучил низость «еретиков» и увидел, как можно их благодаря некоторому нажиму (о чем правительство, начиная с 405 г, заботилось по нарастающей) принудить к лучшему, — он стал придерживаться иных взглядов. Теперь, когда он узнал о бесперспективности своего дара убеждения, по крайней мере у епископов другой стороны, он опасно заострил свое перо и свой язык тоже. Теперь он считал рациональным обращать «еретиков» — к их собственному благу — даже против их воли «многим желанно, когда их принуждают».

Конечно, претерпи принуждение католик, это было бы «несправедливо», а такой католик стал бы «мучеником». Но если это касается инаковерующего, — «по отношению к нему не свершается несправедливости» Донатисты ведь поднялись «силой против согласия Христа» и, таким образом, они страдают «не за него», но лишь ради своих «злодеяний». «Как же велико ваше ослепление, что вы вопреки вашей дурной жизни, вопреки тому, что свершаете разбойничьи поступки и будете по праву наказаны, однако же притязаете на славу мученичества».

Толерантный епископ, не хотевший иметь ничего общего с властями, весьма скоро целиком спрятался за них, подстрекал их, видел своих противников «наказанными по праву». Ведь даже закон императора Константина против них, — «очень строгий закон», добавляет Августин, — существовал «по праву». Нет, «не всякое преследование было несправедливым». А так как донатисты не были побеждены ни его религиозными поучениями, ни его тактикой — сталкивать различные их партии друг с другом и даже их клир с мирянами, — то теперь он часто настойчиво вспоминал о знаменитом Послании римлянам о Богом установленной власти. Не без оснований, подчеркивал автор трактата «О терпении», власть носила меч, и кто ей противостоит, — противостоит Богу Правда, на другой стороне Петилиан, епископ Цирты, один из главных противников Августина, обзывавший католиков «развратными душами», «грязнее даже любого дерьма», говорил, что Христос никого не преследовал. Ибо «любовь» не преследует, не возбуждает государство против инакодумающих, не грабит и не убивает Августин, конечно, умел различать любовь in puncto «Любите заблуждающихся людей, но боритесь со смертельной ненавистью их заблуждения». Или «Но не раздумывая мы должны ненавидеть в злых злобу и избирать себе существо для любви». Или «Молитесь за своих противников, чьи воззрения вы отвергаете и, побивая, опровергаете».

«Если императоры приказывают нечто благое, то приказывает через них не кто иной как Христос», — убежден теперь св. епископ. И если «император придерживается истинной веры, то издают предписания в пользу истины и против лжеучений, и всяк, кто проявляет к ним неуважение, сам навлекает на себя проклятие. Он навлекает кару у людей». Это пишет тот самый человек, который лишь немного абзацев до того уверяет «Мы, между тем, не возлагаем надежды на какую-либо человеческую силу”.И в том же самом послании вновь угрожает донатистам. «Итак, если вы самоуправной дерзости ради столь насильственно принуждаете людей или обратиться к заблуждению или закоснеть в нем, тогда насколько же больше мы должны сопротивляться посредством всей законной власти, которая согласно возвещению Христа подчинена Господу, дабы достойные сожаления души освободились от вашего деспотизма, исцелились от незапамятного ослепления и привыкли к свету очевиднейшей истины».

Вера донатистов, однако, столь сходная с его, даже в сущности идентичная, — не что иное как заблуждение и насилие. Католики, напротив, действуют из чистого сострадания, из любви. И если донатистов постигает кара, то не от их врагов, а от самого Бога «Мы любим вас, — объявляет великий Любящий, — и желаем вам того, чего себе желаем. Если вы питаете к нам огромную ненависть из — за того, что мы не можем спокойно смотреть, как вы заблуждаетесь и гибнете, то это говорит Бог. Сам Бог обращается к вам через нас, когда мы просим, угрожаем, наставляем, когда мы причиняем вам убытки и страдания, когда касаются вас законы мирской верховной власти. Поймите, что с вами произошло. Бог не хочет, чтобы вы погибли в кощунственном расколе, оторванные от вашей матери, католической церкви».

Да, поймите — И мы тоже не забываем, — так утверждает «Справочник церковной истины», точнее, католик Баус, — «что здесь слышен голос человека, которого так гонит и подстегивает религиозная ответственность вернуть в ecclesia впавших в заблуждение братьев, что по отношению к ней все остальные соображения отступают на задний план». Как типично, однако. Нужно снять обвинения с Августина, его мысли, его поступки сделать понятными. Все же таким образом уж на протяжении двух тысячелетий извиняли, восхваляли, объясняли исторические преступления. Так, так, — во имя религии, во имя Бога — во все времена оправдывали их, всегда из-за религиозной «ответственности» все гуманные соображения отставляли «ни задний план», гнали через все христианские Средние века, все Новое время, еще в Первую мировую войну, во Вторую, когда, вероятно, Ганс Лилье, позднее земельный епископ и заместитель председателя Совета Евангелической церкви Германии написал в послании с выразительным заголовком «Война как духовная повинность». «Не только на поясных бляхах, но и в сердце и совести должно быть запечатлено «С Богом». Эту жертву можно узаконить только именем Бога».

Конечно, только во имя Бога постоянно разрешались и свершались определенные преступления, как раз величайшие, что будут доказывать следующие тома этой криминальной истории.

Длинным рядом лукавых сентенций и не без соответствующих извлечений из Ветхого, Нового Завета великий Любящий требует теперь принудительных мер против всех слишком «Целительных» (corrigendi atqua sanandi). Принуждение, учит ныне Августин, должно быть иногда неизбежным, ибо, даже если лучшие воспитываются любовью, то большинство, однако, понуждается страхом. Дело в том, что раны друга лучше поцелуев врага. Лучше было бы любить в строгости, чем быть обманутым в кротости. Да, кто суровей наказывает, тот показывает большую любовь. Ведь принуждали и родители детей, учителя учеников к послушанию и прилежанию «Кто жалеет палку — ненавидит своего сына», — цитирует он Библию. «Плохой слуга словом не улучшается». И разве Сара не преследовала Агарь? А что сделал Илия с Валаамовыми священниками? Еще несколько лет назад Августин оправдывал жестокость Ветхого Завета перед манихейцами, согласно которым эта книга идет от князя тьмы. Но сам пользовался Новым Заветом. В таком случае не открылся ли некий сатана и в Павле? «Ты думаешь, — объясняет Августин «Благую Весть» епископу Винсенцию, — что никто не должен быть понужденным к справедливости, когда ты читаешь, как обращается хозяин дома к своим слугам «Кого найдете, заставьте его прийти¹». Что он эффектнее переводит «принудьте их» (cogite intrare). Сопротивление свидетельствовало лишь о безрассудстве Разве в бреду не защищаются от своих врачей и больные лихорадкой? «Терпение» (toleratio) Августин называет теперь «бесплодным и ничтожным» (infructosa et vana) и восхищается обращению многих «святым принуждением» (terrore perculsi). Это было не что иное как программа Фирмина Матерна, «программа всеобщего военного просвещения» (Хоейзель), — мог ли ее читать Августин или нет.

Проблема честности заботила его еще едва ли. Если раньше он побаивался вынужденного перевода с «ficti Christiani», то теперь он предоставил эту заботу Богу. Император был, согласно Августину, уполномочен издавать законы по вопросам церкви, если это происходило в ее интересах. Принуждение ради добра казалось ему просто хорошим. Он пытался лишь облагодетельствовать своих противников, хотел того, чего они хотели в принципе сами «Под внешним давлением, — так проповедует богатый трюками «профессиональный оратор», — осуществляется внутренняя воля», причем он сообразил ссылаться на.

«Деяния святых апостолов» (9, 4), Евангелие от Иоанна (6, 44) и, наконец, с 416–417 гг., на Евангелие от Луки (14, 23), на Евангелие Любви. Ибо он при выступлении против своих врагов действовал тоже «при случае, пожалуй, немного нервозно» (Томас), однако то, что выглядело как преследование, было в действительности лишь любовью, речь шла для него «всегда лишь о любви и еще раз о любви» (Марру).

Бесчисленные его изречения свидетельствуют об этом. «Любовь — драгоценное слово, еще более драгоценное поведение ни о чем лучшем мы даже не можем молвить». «Дай укорениться любви в твоем сердце, из этого может произойти только добро». «Эта драгоценная жемчужина, любовь, без нее тебе ничто не пригодится, сколько бы ты ни имел» «Любовь — сила, и цветок, и плод, любовь — великолепие и красота, напиток и пища, любовь — «естественно, и «возвращение домой» донатистов «Церковь прижимает их к сердцу и окружает их материнской нежностью, чтобы их исцелить» — принудительной работой, поркой, конфискацией имущества, лишением права наследования. Однако опять же только «преимущество мира, единства и любви» хотел бы Августин «навязать» донатистам, «поэтому я вами представлен как враг Вы заявляете, что хотели бы убить меня, хотя я говорю вам лишь правду и, насколько это от меня зависит, не хочу позволить, чтобы вы погибли Бог отомстил бы нам в вас и убил бы в вас заблуждение».

Бог отомстил бы нам в вас! Ни в малейшей мере епископ не считал себя подстрекателем. Не отказывался ведь он порой, если это казалось кстати, от доносов, конечно, он тоже требовал наказать строптивых по всей строгости закона, не давая им «ни милости, ни пощады» Более того, он поощрял даже пытки. Да, известнейший святой старой церкви, может быть, церкви вообще, «любезный человек» (Хендрикс), отец «безграничной доброты» (Грабманн) «и великодушия» (Кеттинг), который по отношению к донатистам «всегда хотел бы воздействовать милосердием» (Эспенбергер), не высказывает в их адрес «ни одного оскорбительного слова» (Баус), пытается «виновных» защитить «даже от суровых наказаний римского права» (Хюммелер), короче, муж, постоянно делающий себя глашатаем «mansuetudo catholica», церковной кротости, — он разрешает уже пытки. Так скверно это не было никогда. «Вспомни все возможные пытки, — утешает Августин — Сравни их с адом и станет легче все, что ты придумаешь. Пытки и пытаемые здесь преходящи, там — вечны Любого наказания мы должны бояться, как мы боимся Бога. То, от чего здесь страдает человек, — лечение (emendatio)», если он станет лучше».

Так как католики могли мучить, как хотели, — это ничего не значило по сравнению с адом, с теми ужасами, которые Бог Любви свершает на протяжении вечности. Это было «легко», «преходяще», пока еще даже не первоощу-щение ада, — «лечением» было — Теолог никогда не испытывает затруднений. Поэтому он и не знает никакого стыда.

Когда приверженцы Августина имели преимущество, католические землевладельцы отнюдь не утруждали себя посылать к циркумцеллионам епископов для «поучения». Напротив, они расправлялись с ними без церемоний, на месте, «как со всеми уличными разбойниками» (Августин). Он даже сам понукал генерала Бонифация, не только «visibeles barbaros»,[213] но и, так сказать, личного врага, обрушиться на донатистов и циркумцеллионов «всеми средствами» (Диснер). И в то время как святой «со стремлением к истине Павла и со страстным желанием любви Иоанна» (Лезаар) призывал к вмешательству государства, он почти на том же дыхании разъяснял но если их должны казнить, то католики не хотели бы помогать, они скорее дадут убить себя своим врагам, нежели выдать их на казнь.

В христианской империи того времени было все кроме либеральности, персональной свободы. Напротив, рабство свирепствовало, сыновья были прикованы к сословию своих отцов, тайные полицейские вездесущи — «и ежедневно можно было слышать крики подвергаемых пыткам перед казнью и видеть бездоказательно казненных на виселицах» (Чедвик).

Действительно, Августин в принципе отвергал смертную казнь, но отнюдь не на гуманных — лишь на теологических и тактических основаниях она исключала возможность покаяния и помогала противникам в мученичестве, в большей способности к конкуренции Епископ знал также не только то, что католические землевладельцы обращались с циркумцеллионами «как со всеми уличными разбойниками», но и то, что палачи императора автоматически ликвидировали донатистов, увечивших католических священников или разрушавших церкви. И Августин практически удовлетворился смертными приговорами.

Однако не только этим Государство, согласно Августину, обязано служить церкви, обязано защищать веру, бороться с еретиками. Да, утверждает он, церковь применяла, пользуясь государственной властью, не чужую, а свою собственную, данную ей Христом силу. И если уж до этого на донатизм (который, должно повторить, догматически с католицизмом почти полностью гармонировал) пролились «потоки крови», то это кровопролитие пошло дальше в его время мощных восстаний и смут «чем жестче поступает государство, тем громче Августин выкрикивает слова одобрения» (Аланд). Ведь в длинной эпистоле Бонифацию он санкционировал даже гражданскую войну против донатистов, хотя генерал, пришедший в Африку с Дуная через Марсель, провел свою жизнь среди иностранцев и иноверцев, и схизматики, парадоксальным образом, должны были сражаться с готскими войсками, с арианами, то есть «еретиками».

Здесь прославленнейший учитель церкви показывает себя во всем величии, как плагиатор и лицемер, как епископ, который не только оказывал страшное влияние в течение своей жизни, но — более того — стал зачинателем политического августинизма; как прообраз всех покрытых кровью инквизиторов столь многих столетий, их жестокости, коварства, ханжества, как застрельщик страха, средневековых взаимоотношений церкви и государства. Ибо пример Августина позволял запихивать «мирской рукой» в пыточные камеры, в ночь подземелья, в пламя костров миллионы людей, даже детей и стариков, смертельно больных и калек — и ханжески просить у государства пощадить их жизни. Ответственность за всех в будущем гонимых «еретиков», подвергнутых пыткам «еретиков», сожженных «еретиков» палачи и негодяи, князья и монахи, епископы и папы могли перелагать на Августина и перелагали на него; подобно реформаторам.

Святой сам в свое время издевался над донатистами при преследовании они должны, однако, согласно Евангелию, «бежать в другой» город (Евангелие от Матфея, 10, 23). Да, он точно дал понять, что христианский император имел право наказывать «безбожие», что перед лицом множества приобретенного имущества, замков, общин и городов не имеют значения несколько покойников Никакой успех не бывает без определенной доли потерь Его циничная калькуляция с потерянными, спасенными, убитыми напоминает Гансу-Иоахиму Диснеру «о современной империалистической стратегии», да и об «Учении о милости» Августина. А донатист Тиконий, мирской теолог, один из значительнейших писателей своей церкви, которая его отлучила около 380 г (но он не стал, как ожидали некоторые, католиком), аутсайдер, чей «ранг как мыслителя и христианина», чью «мужественную самостоятельность одинокого верующего» (Ратцингер) католики теперь восхваляют, католики, преследующие даже сегодня, — так вот Тиконий увидел в свое время в охоте на донатистов «мерзость запустения» (Евангелие от Матфея, 24, 15).

Когда anno 420 государственные сыщики искали епископа из Тимгада, Гарденция, тот бежал в роскошную базилику, окопался там и угрожал отречься вместе с общиной Руководящий чиновник Дульцитий, благочестивый христианин, тем не менее травивший людей той же веры, заколебался и запросил Августина. Святой, изобретатель учения о предназначении sui generis,[214] конечно, ответил «Но так как Бог по сокровенному, но справедливому закону подверг некоторых из них вечному наказанию, то, без сомнения, лучше, чтобы — пусть даже если некоторые погибнут в собственном огне — несравнимо большее большинство было удержано от того губительного раскола и распыления и было собрано, чтобы все вместе горели в вечном огне, заслуженном богохульным расколом».

Для этого годится следующее Католический епископ из Гиппона Диаррита (Бизерта) годами держал в тюрьме своего донатистского соперника, даже пытался его казнить. В воспоминание о своей победе он потом построил обширную базилику, носившую его имя, — и Августин выступил при освящении ее с проповедью.

Если в Африке уже с некоторых пор синоды обсуждали восстановление донатистов в правах — в 386 г в Карфагене, в 393 г. в Гиппоне, в 397 г в Карфагене, в 401 г соответственно собор в июне и сентябре в Карфагене, — то теперь такие соборы проходили год за годом, за единственным исключением в 406 г., - на протяжении десятилетия, в 408 г даже дважды.

Состоявшееся в августе 403 г религиозное совещание на синоде в Карфагене грубо отстранило епископа Примиана. На следующий год карфагенский собор потребовал от государства применения указов о «еретиках» против донатистов — «обжалование к мирской деснице» (иезуит Зибен). Само собой разумеется, все зто произшло при ассистировании Августина, который, когда только мог, бывал на соборах. И вслед за этим нажимом последовали многие жесткие законы Сначала император Гонорий, лично обработанный двумя подвергшимися дурному обращению католическими верховными пастырями, сообщившими о «злодеяниях», издал в 405 г грубо наглядный «Эдикт единства», который приравнял донатистов к «еретикам», их церковь фактически распустил, все их встречи запретил, их божьи дома передал католикам, епископов, вроде Примиама из Карфагена или Петилиана из Цирты, отправил в ссылку, короче, украл у донатистов их руководителей и финансовые средства — для Августина акт Провидения, сам Бог, ликовал он, говорит в этих событиях. Это опять был Августин — «пожалуй, первый теоретик инквизиции», написавший «единственное в истории ранней церкви совершенное оправдание права государства подавлять некатоликов» (Браун) Святой видел теперь в применении силы лишь «процесс расслабления», «исправления трудностями» (per molestias eruditio), «контролируемую катастрофу», он извлек сравнение с отцом семейства, «который наказывает сына, которого любит», и каждый субботний вечер «ради предосторожности» бьет семью.

Вслед за «Эдиктом единства» от 405 г последовали новые государственные указы 407, 408, 409, 412, 414 гг. Было предписано насильственное возвращение донатистов, их церковь все более загонялась в подполье, начались ежегодные погромы. И когда в промежутке этих лет — с конца 409-го по август 410 г — правительство по государственным соображениям (Аларих двигался по Италии по всем направлениям) предоставило донатистам свободу культа, четыре африканских прелата поспешили ко двору в Равенне и пробили возобновление прежних законов преследования, включая наказание смертью. Донатистская церковь была запрещена и ее насильственно присоединили к католической — «Господь раздробил зубы льва» (Августин). Целые города, до сих пор донатистские, теперь стали из-за страха перед наказанием и силой католическими, как и собственный епископский город Августина, где когда-то пекари не позволяли католикам печь себе хлеб. Наконец-то он сам изгнал донатистов. Однако когда они (временно терпимые государством из-за вторжения Алариха) возвратились, то великий святой показался им «волком, которого нужно убить» Лишь случайно он избежал засады, которую ему устроили циркумцеллионы.

Летом 411 г по указанию правительства в термах Гаргилия, в Карфагене, еще раз собрались на «Collatio», публичную дискуссию из трех, в каждом случае дословно застенографированных заседаний, для чего приехали 286 католических и 284 (из, примерно, 400) донатистских епископов Императорский комиссар Флавий Марцеллин, друг Августина и преданный католик (которого католический император Гонорий, тем не менее, два года спустя, 13 сентября 413 г — праздник св. Киприана — велел обезглавить типичное судебное убийство), естественно, объявил донатистов побежденными «omnium documentorum manifestatione».[215] Католики настолько уверенно знали это наперед, что обязались при отрицательном для себя исходе уступить до натистам свои епископские кресла.

Обращение побежденных к императору (среди прочего, — из-за подкупа Марцеллина) осталось без последствий Обвиненный еще и приказал распустить объединения циркумцеллионов и запретил все собрания донатистов, обвиняемых все более беспощадно. Страх нарастал, самоубийства учащались, прежде всего среди циркумцеллионов. Массы рабов и колонов, от которых кроме их рабочей силы нечего взять, ради сохранения «католического мира» должны быть загнаны принудительным трудом и кнутами своих господ в лоно Единоспасающей. Сами императорские «исполнители» заботились об этом Богатых настигали высокие денежные штрафы, до 50 фунтов золотом (для выдающихся), но доходило даже до конфискации всего имущества. Экспроприировали, лишали наследства и угрожали донатистскому клиру, враждебному унии, высылкой с африканской земли. Св. Августин, который хотя и учил, что «не всем все, но все заслуживают любовь и никто — несправедливости», сам тотчас изгнал своего «контрепископа» Макробия из Гиббона (куда тот возвратился около 409 г. после четырехлетней ссылки) и потребовал, применяя «саritаs Christiana»,[216] дальнейшего сурового преследования. Меж тем, он упоминает эти события лишь мимоходом, тем более что все более запутывался в своем споре с Пелагием. В 414 г у донатистов отняли все гражданские права, а их богослужение наказывали смертной казнью. «Где любовь, — там мир» (Августин). Или, как торжествует позднее епископ Кводвультдей из Карфагена. «Змеи раздавлены, еще лучше проглочены».

Ожесточение донатистов использовал comes Africae Гераклиан и выступил в качестве контримператора. Летом 413 г он высадился, прибыв из Африки с большим флотом, в устье Тибра и двинулся на Равенну. Однако был совершенно разбит и обезглавлен в Карфагене по императорскому приказу.

После 418 г донатистская тема исчезает из дебатов североафриканских епископских синодов на десятилетия. В 420 г появляется последнее антидонатическое послание «Contra Gaudentium». В 429 г — со вторжением вандалов — прекращают существование и антидонатистские императорские указы, призывавшие к дальнейшему уничтожению. Однако схизма, сильно ослабленная, продолжается до VI-го столетия. Жалкий же остаток, избежавший длительного преследования, столетие спустя был — вместе с католиками — раздавлен исламом Африканское христианство было ослаблено, обанкротилось, а Северная Африка, религиозно в конце концов совершенно отличная от Европы, из ее сферы влияния спланировала в ближневосточную Бесследно исчезла недавно важнейшая христианская церковь, — единственная, впрочем, в среднеземноморском пространстве. Ничего от нее не осталось «Но причина заключается не в исламе, а в преследовании донатистов, благодаря чему католическую церковь так ненавидели, что донатисты приветствовали ислам как освобождение и, пожалуй, широким фронтом в него переходили» (Каверо).

Теперь Августин боролся не только с донатистами. Подкрепленный с благодарностью использованной, называвшей 156 «ересей» «Liber de haeresibus» св. епископа Филастера из Бресции, он каталогизирует в собственном опусе «De haeresibus» все-таки 88 от колдуна Симона до Пелагия и Целестия. Под № 68 он при этом изо всех сил проклинает группу, которая по религиозным причинам предается хождению босиком. Но все секты, говорит он, рождены самкой высокомерия и, — добавляет католик ван дер Меер, — «своеобразной глупостью».

НИЗВЕРЖЕНИЕ ПЕЛАГИЯ.

Больше, чем уничтожение донатистов, Августина внутренне волновала долгая вражда с Пелагием, который убедительно опроверг его мрачный комплекс первородного греха вместе с маниями предназначения и милости, — собор Оранжа в 529 г их (частично буквально) догматизировал.

По данным большинства источников Пелагий был мирянином-христианином. Примерно, с 384 г или позднее он, высоко уважаемый за строгость нравов — не только декларованную, но и подтвержденную жизнью — учился в Риме, где приобрел значительное влияние на аристократию и клир. В 410 г он ищет спасения от готов Алариха в Африке, однако отправился дальше, в то время как его спутник и друг Целестий, красноречивый адвокат знатного происхождения, «enfant ternble» движения, остался в Карфагене. Там он вызывал своими выступлениями за Пелагия все большее отчуждение и в 411 г был отлучен синодом, которому он, говорят, отказался вразумительно отвечать, — после чего отправился в Эфес и получил посвящение в священники. Достойно упоминания, что Пелагий, когда он высадился летом 410 г в Гиппоне, находился в свите Меланин Младшей, ее мужа Пиниана и ее матери Альбины, — «может быть, самой состоятельной семьи Римской империи» (Вермелингер). Учитель церкви Августин тоже лишь недавно активизировал свои контакты с нею. Более того, он и другие африканские епископы — Аврелий и Алипий — убедили мультимиллионеров не разбрасывать свои богатства бедным, а лучше предоставить их католической церкви. И безмерно богатый Пиниан под давлением Верующего Августина вынужден был пообещать посвятить себя впредь только церкви Гиппона, а Августина в двух посланиях своей общине очистить от подозрения, что мотивом его нажима было богатство Пиниана. В 417 г завербованный отправляется в Иерусалим, близ которого правил другой учитель церкви, Иероним, наконец, Пиниан умирает, его жена становится настоятельницей монастыря у Йольберга, а церковь наследницей их чудовищного богатства, Мелания же святой церкви (праздник 31 декабря), — «как много наследств украдено монахами, — писал Гельвеций — Но они крали их для церкви, а церковь делала их святыми».

От Пелагия, талантливого литератора, дошло много маленьких трактатов, чья подлинность оспаривается. Однако три, по крайней мере, кажутся аутентичными Важнейшую работу «De natura» мы знаем из полемического послания Августина «De natura et gratia». Теологически главный труд Пелагия «De libero arbitrio» тоже передан фрагментарно прежде всего его противниками, вообще его учение в ходе конфронтации часто искажается.

Пелагий, впечатляющий как личность, был убежденным христианином, непременно хотел остаться в церкви и все такое, кроме публичного спора. На его стороне было множество епископов, он не отбрасывал крестной молитвы, не отрицал благодати, напротив, выступает за ее необходимость для доброго дела, конечно, и за необходимость свободного акта воли, liberum arbitrium.[217] Но для него не существует первородный грех Падение Адама было его делом, но не передающимся по наследству (в крайнем случае, дурной пример), невозможно, чтобы ребенок был уже грешным, но нравственно здоровым. И как Адам мог бы избежать греха, то это может, полагает Пелагий, каждый человек, если он только захочет. С полной свободой он может принимать решения, может, исходя из собственных сил, вести себя нравственно, себя самого контролировать, себя самого делать лучшим, — вот его неотъемлемая bonum naturae «Если уж я вынужден говорить об установлении правил для нравственного поведения и для ведения святой жизни, то я выявляю прежде всего силу и особенности человеческой натуры и показываю, на что он способен, чтобы я не расточал свое время, призывая кого-нибудь на путь, на котором не способен удержаться». Согласно Пелагию, каждый человек владеет даром различать добро и зло. Каждый христианин должен, в подражание Христову примеру, заслужить своей земной жизнью — вечную. Но Пелагий, критиковавший христианство посредственностей, его этический минимализм и сам отстаивавший моральное пуританство, знал, что многие тем нерадивее, чем более мнят о своей силе воли, что они по поводу своих слабостей предпочитают жаловаться на человеческую природу, но не на свою волю. Как раз опыт моральной косности христиан определял позицию Пелагия, причем слышится также всяческая интенсивная, религиозно подчеркнутая общественная критика, а христиане призываются «чувствовать страдания других, как если бы то были ваши и быть до слез тронутыми горем других людей».

Но как раз это не было делом стреляного воробья Августина, который любил с удовольствием рассматривать вещи из большого далека, который меньше всего видел (как Пелагий) человека обособленным индивидом, а — поглощенным чудовищной наследственной виной, «грехопадением», человечество — как massa peccati, поверившую змею, «скользкому зверю, искусному в окольных путях», павшую из-за Евы, «меньшей части человеческой пары», — все же, подобно другим учителям церкви, этот тоже унижает женщину. При этом Бог не только установил для прародителей свой запрет, хотя предвидел, «что они его переступят», но еще «больше по причине», — как чудовищным образом ведомо Августину (откуда? — этот вопрос ему можно задавать часто), «чтобы они не имели никакого оправдания, если бы он начал их наказывать». Соответствуй это даже строгой справедливости, — все человечество было бы предопределено для ада. Однако в великом милосердии для спасения избрано по меньшей мере меньшинство, масса же «совершенно по праву» отброшена «Бог, покрытый славой, возвышается в справедливости своей мести». Даже на стороне католиков признают, что Августин «мало постарался», чтобы подчеркнуть «действительно всеобщее благоволение Бога и по отношению к падшему человечеству» (Хендрикс).

Согласно doctor ecclesiae, мы испорчены от Адама, первородный грех переносится процессом размножения, практика крещения детей для отпущения грехов предполагает греховность уже грудных младенцев, благо человека зависит только от Божьей милости, воля без всякого этического значения «ошибочна», а ошибочное должно осудить «по правилам», естественно, — Бога (а это всегда означает — церкви). Однако таким образом человек превращается в марионетку, которая болтается на нитках Всевышнего, в обездушенную машину, которую направляет Бог, — как и куда он пожелает, в рай или в ад. Почему? «А потому, что он так захотел». Но почему он так захотел? «Человек, кто ты такой, чтобы призывать к ответу Бога?». Это, как и у Павла, последний вывод мудрости Августина, при этом он, с одной стороны, приобретает титул «доктор Милости», с другой, — вновь оказывается в близости к известным манихейским идеям.

Как и у донатизма, Августин вначале не находил недостатков у Пелагия, человека, который спорил с арианами и еще больше с манихейцами, был влиятельным, с высокими покровителями, как и Августин. Так что последний поначалу назвал удивительное послание-предостережение Пелагия «хорошо написанным и строгим по существу», а его самого называл «наш брат», «праведным», даже говорил, конечно, преувеличивая, о дружеских отношениях. Еще в 412 г, начиная свою критику, он обращается к Пелагию с глубоким уважением, еще в 413 г сам ему вежливо писал Очевидно, он пытался не подступать близко к другу очень богатого Пиниана, тем более что он, Августин, или же его община вызвали подозрение в дурных замыслах по поводу владений Пиниана. Однако же когда Деметрия, юная дочь Проби, одной из состоятельных семей Рима, постриглась в 414 г. в монахини и по этому поводу, среди других церковных авторов, подробные трактаты вместе с советами послали Иероним и Пелагий, Августин вновь вмешался. Он предостерег по поводу Пелагия и теперь выдал на гора — все более захваченный «causa gratiae»[218] своим учением о предопределении, которое Иисус не провозглашал, сам Августин в молодости не защищал, — против пелагиан за более чем полтора десятилетия, до 427 г, целую дюжину полемических сочинений.

Но еще до него (и Иеронима) личный ученик Африканца Оросий начал прямую атаку на Пелагия в своей «Liber apologeticus» (до невероятности, согласно Луфсу, пристрастной книге). Он первый называет Пелагия, которого и лично оскорбил, полным именем «еретик», в то время как тот говорит об Оросии, как о «юном человеке, которого мои враги натравили на меня». И после того как Целестий тоже поспешил из Африки на Восток, в Эфес (Малая Азия), Августин, послав Оросия, хлопотал о проклятии своим противникам и у иерусалимского епископа Иоанна. Тот, однако, обвинил в «ереси» Оросия и оставил Пелагия как правоверного в своей общине. Но св. Иероним, враждовавший с верховным пастырем Иерусалима (стр. 189 и след.), сочинил обстоятельный полемический труд «Dialogi contra Pelagianos», в котором оклеветал своего противника как грешника, высокомерного фарисея, «жирную собаку» и. тд. — как обычно, диалоги, расхваленные Августином как труд удивительной силы и красоты, достойной такой религии (В 416 г пелагиане сожгли монастырь Иеронима, его жизни грозила смертельная опасность). Точно так же перешли в атаку на Пелагия и Целестия одиозные, сосланные на Восток епископы Эрос из Арля и Лазарь из Аикса Правда, в декабре 415 г синод Диосполя (старой Лидды) в Палестине оправдал их от обвинений в заблуждении — «Лишь немногие, — писал Августин, — сведущи в законах Бога». Однако теперь — в следующем, 416 г — африканцы обвинили обоих друзей в ереси за отрицание крещения детей и молитвы — «истерично» (Чедвик) на двух соборах — в Карфагене и Милеве, равно как они оба были заклеймлены и папой Иннокентием I (402–417 гг.) в трех посланиях — «со всеми признаками «охоты на ведьм» (Браун) как «зачинщики совершенно гнусного и всеми нами целиком проклинаемого заблуждения» — решительный поворотный пункт в великом поповском споре. Одно послание Августин, ревностно агитировавший в другом месте, сочинил сам и приложил к нему для «святейшества», «кротости сердца» (suavitas mitissima cordis), «изобильному источнику» (largo fonti) еще и книгу Пелагия «о природе» вкупе со своим полемическим сочинением «De natura et gratia Dei»,[219] подчеркнув главные места для удобного чтения понтифика.

Папа Иннокентий I (с большой вероятностью, сын своего предшественника Анастасия I, в свою очередь бывшего отпрыском священника) перелистал «De natura», нашел тоже достаточно богохульного, однако воздержался от формального проклятия книги в целом. Ибо хотел он теперь быть расположенным к Пелагию или нет, однако побаивался сомкнутой фаланги африканцев, которые только что совместно с государством уничтожили донатистов. Великолепно, с холодным высокомерием, если даже не просто добропорядочно, римлянин выпутался из затруднительного положения в январе 417 г. в трех специальных посланиях. С одной стороны, он не окончательно отступился от Пелагия и Целестия, но — оставил за ними при отречении (обычное лекарство, обычный яд) возможность восстановления в церкви, во всех трех посланиях он принимает позу лечащего врача. С другой стороны, он не мешал африканцам, напротив, подтвердил их решения и осудил «ересь», так что Августин — папой, впрочем, полностью проигнорированный — в проповеди от 23 сентября 417 г вскричал «С делом покончено[220]» «Causa finita est, utinam aliquando finianur error!». Однако если даже и было покончено с заблуждением, — позднее изречение переделано в летучее «Roma locuta, causa finita».[221].

Но Августин ликовал слишком рано. Насколько сильно сидела «ересь» (распространившаяся в Южной Италии и Сицилии, Северной Африке, в Далмации, Испании, Галлии, Британии, на острове Родос, в Палестине, Константинополе, в Святом городе тож), обнаружилось уже три месяца спустя, после смерти Иннокентия I — 12 марта.

Ибо преемник Зосим (417–418 гг.) весьма дружелюбно принял Целестия, который — тем временем уже священник — приехал из Эфеса, чтобы самому проинформировать папу. Он подверг его суровому испытанию, услышал, что Целестий верит в необходимость крещения детей и полностью подчиняется приговору апостольского трона, велел просмотреть все акты и «не обнаружил» «ни тени сомнения» в верованиях «еретика». Объявил обвинения епископа Эроса и Лазаря (стр.427) ничтожными, обвинил африканский епископат в поспешности, небрежности и потребовал жесткой ревизии приговора. Вскоре после этого поступило также письмо Пелагия (адресованное еще Иннокентию) вместе с новой книгой, и Зосим нашел Пелагия, за которого к тому же усиленно хлопотал новый иерусалимский епископ Прайл, также стоящим выше подозрений, во всех важных вопросах — ортодоксальным, человеком высокого нравственного настроя и проникнутого уважением к папскому авторитету. Так папа во второй раз обратился к Африке «Если б вы, возлюбленные братья, могли присутствовать, — писал Зосима — Как глубоко был взволнован каждый из нас! Почти никто из присутствовавших не мог удержать слез, что человек столь истинной веры мог быть обвинен» Папа говорил о ложных свидетелях и поучал Августина «Это знак в высшей степени порядочных убеждений, в плохое очень тяжело поверить». Он критиковал «эти вопросы с подвохом и глуповатые дебаты», любопытство, необузданную речивость, злоупотребления «даже Священным писанием». «Даже выдающиеся мужи не свободны от этого». И он цитирует, со своей стороны, Библию «При многословии не миновать греха» (Притчи, 10, 19).

Короче, папа потребовал от африканцев полной реабилитации обоих. Но обвинители, страшно озадаченные, возмущенные, как ни в чем не бывало, продолжали интриги и подкупы. Говорят, что некоторым господам за счет бедных были подброшены деньги. А 80 нумидийских племенных жеребцов в ходе спора о помиловании поменяли конюшню от св. Алипия (праздник — 15 августа), епископа Фагасты, друга и ученика св. Августина, переехали персонально ко двору в Равенне, с ним африканцы уже входили в соглашение в борьбе против донатистов. А гофмаршал comes Валерий, заклятый враг «еретиков», читатель Августина, родственник крупного землевладельца в Гиппоне и более католик, чем папа, оказался услужливым по отношению к щедрым верховным пастырям. Они добились, как незадолго перед этим подавления донатистов, так теперь — пелагиан, отказав в свободной дискуссии и изгнав их епископов.

Папа Зосим был переигран императором Гонорием и рескриптом от 30 апреля 418 г. дано распоряжение Палладию, преторианскому префекту Италии, выслать Пелагия и Целестия из Рима, — самый жесткий указ позднеримской империи, — «ересь» заклеймлена как уголовное преступление (crimen) и религиозное святотатство (sacrilegium), особо подчеркнуто распространение ее в Риме, где дело дошло до волнений и сильных споров в клире, предложены разыск всех пелагиан, конфискация имущества, высылка Равенна locuta — и уже пал папа Зосима (раздавленный, послушный) перед императором и официально проклял Пелагия (капитуляция по всем фронтам) еще в начале лета широко, всем епископам разосланной, но дошедшей лишь в отрывках объемистой энцикликой, так называемой «Epistula Tractoria», до сих пор ценимой и защищаемой британцами со приверженцами. Он отлучил также незадолго до своей смерти Юлиана из Эклана и восемнадцать других епископов, которые отказались подписать его «Tractoria». Вот так были «вооружены мечом руки всех епископов для отсечения голов безбожников», — как ликовал в Марселе монах Проспер Тиро, дикий и неутомимый симпатизант августинских благоплетений, человек, который, так же как сам Августин, при случае искажал «первоначальную пелагианскую идею добра до неузнаваемости» (Вермелингер). А со сменой господина поспешно сменил фронт и пресвитер Ксист, будущий папа, до сих пор тоже покровитель «еретиков», и за спиной (пожалуй, все еще подозрительного) Зосима работал вместе с Августином, понуждавшим к инквизиторскому выявлению пелагиан. Уже осенью 418 г следует ужесточенный антипелагианский эдикт Констанция Новый императорский рескрипт от 9 июня 419 г угрожает всем строптивым епископам потерей должности. В 425 г новый указ императора Валентиниана II повелевает выслать всех пелагиан из Галлии. Вскоре после этого папа Целестин I к тому же освобождает и «британские острова от болезни пелагианства» (Проспер). А сам Пелагий, церковно вновь проклятый, разыскиваемый государством с помощью публикаций (в то время как Целестий продолжает агитировать, выныривая то здесь, то там) — бесследно исчезает. Вероятно, он удалился в монастырь, возможно, на своей британской родине, хотя именно он представлял традицию и «doctor gratiae»[222] новой веры. Ибо за учение Пелагия говорят почти все декларации церкви с ее начала до его времени, за Августина вряд ли больше кроме (тоже ставшего «еретиком») Тертуллиана, отчасти Киприана и Амвросия.

Весьма правдоподобно, что быстрое подключение государства было связано с определенной социально-политической компонентой теологических разногласий, даже если Пелагий был прикрыт частью высшей аристократии и был дружен с богатейшими семействами империи (что, конечно, католической церкви могло показаться еще более опасным). Во всяком случае миллионеров на Сицилии беспокоил суровый пелагианский идеал бедности, призыв к отказу от любого богатства. Так как именно на Сицилии британский земляк Пелагия растолковал его центральный тезис грубо социалистично. В острой форме он порицал поведение богатых, сохранение их власти жестокостью и пытками, из учения же, согласно которому нравственны лишь поступки, проистекающие из свободного волеизъявления, следовало естественное отвращение к любой эксплуатации.

Лозунги пелагианского спора играли роль в государственной жизни еще более ста лет Codex Theodosianus под понятием gratia, милости, боролся с обходом права чиновным и судебным аппаратом доводами благосклонности, подкупами. И некоторые трактаты пелагиан, особенно «Corpus Pelagianum» Каспари, атаковали те же коррупцию и хозяйственную клику, но одновременно выступали за социальную справедливость, за более справедливое распределение благ этого мира, при этом, пожалуй, подчеркивание пелагианами «свободной воли» казалось тоталитарному режиму уже опасным. В любом случае, социально-политические тенденции в ходе истории без конца переплетались с теологическими, иногда с теми, иногда с другими, как, наверняка, в пелагианском споре, играли решающую роль, так что и сегодня за ним можно распознать общественно критический фон.

В последней фазе конфликта крупным, даже единственным в своем роде противником Августина стал молодой — возможно возраста его сына — епископ Юлиан из Экланума (у Беневента), подлинный, часто загонявший фронтальными атаками воинственного африканца в угол, оратор оппозиции.

Юлиан, вероятно, родился в Апулии, епископской резиденции своего отца Мемора, дружившего с Августином. Будучи священником, он женился на Тицие, дочери епископа Эмилия из Беневента и в 416 г волею папы Иннокентия стал верховным пастырем Экланума. В противоположность большинству прелатов он был необычайно образован, достаточно самостоятелен как мыслитель, блестящ как полемист. Он писал для «высокоинтеллектуальной» публики, Августин, которому с трудом удавалось возражать «молодому человеку», — для духовно среднего слоя, который всегда в большинстве.

Юлиан, высмеивавший Августина как «patronus asinorum», «защитника всех ослов», агитирует, не страшась никаких авторитетов, в письмах, в том числе в двух — к папе Зосиму, также как в своих книгах (в целом достойных уважения, однако дошедших лишь в репликах Августина), — иронично и остроумно, постепенно все сильнее против Африканца и государственных силовых акций для пелагиан — сознание духовной неспособности. Теологически он, правда, признает благодать, но рассматривает ее не как противоположность природе, которая тоже была добрым даром Творца. Он подчеркивает свободу воли, атакует учение Августина о грехе как манихейское, борется с представлениями о наследственной вине, о Боге, который становится преследователем новорожденных, бросает маленьких детей в вечный огонь, о Боге преступления, «что еле-еле можно представить себе среди варваров» (Юлиан). Однако он не только отрицает всякую роковую неизбежность греха, но и возражает также августианским диффамациям брака и алчности Юлиан был достаточно смел, чтобы смягчить категорическую аскезу Пелагия, а также полностью признать сексуальность, назвать ее одним из шести чувств тела, в то время как путающий наследственный грех и вожделение Августин высмеивает, как старый чопорный поп, Юлиана, «специалиста» «Ты, конечно, хотел бы, чтобы супруги прыгали в постель как только они захотели, как только их защекочет похоть». И, наконец, Юлиан оказал не только сильное теологическое сопротивление, но и заклеймил подкуп африканцами чиновников, их подстрекательство с помощью денег даже народа, их интриги с женщинами и военными. Просто из страха быть проклятым Августин избегал всякого разговора меж партиями, всяких переговоров и расследования, он спрятался за массами и разжигал преследования.

Вышедший из апулейского верхнего слоя Юлиан социально был ангажирован иначе, чем мелкобуржуазный отпрыск Августин, решительно примкнувший к богатым Для борьбы с голодом вследствие вторжения готов Юлиан продал свое поместье и своими действиями приобрел в Южной Италии симпатию. «На протяжении двадцати лет он вел, почти целиком предоставленный себе, смертельный спор с людьми, которые подсовывали церкви свои взгляды, которые отказывали ему в свободном обсуждении его собственных воззрений и изгнали его с епископского места, на котором он был деятелен и любим» (Браун).

Юлиан, отлученный Зосимой поздней осенью 418 г с шестнадцатью сплотившимися вокруг него коллегами, а в 419 г, как и большинство из них, изгнанный со своего стула, нашел прибежище на Востоке. Там он жил, в частности, у Нестория, вскоре тоже объявленного еретическим патриарха Константинополя, падение которого увлекло с собой и пелагианских просителей. Как «меченый человек», «Каин наших дней», которому папа Сикст III отказал в 439 г в возвращении на епископство, которого папа Лев I (440–461 гг.) проклинает вторично, Юлиан из Экланума был принужден к непрестанной бродячей жизни и умер, наконец, после 450 г, на Сицилии, после того как стал домашним учителем пелагианской семьи и все-таки половину жизни проведя изгнанником. Друзья написали на его могильном камне «Здесь лежит Юлиан, католический епископ». В Галлии, Британии и Иллирии он тоже имел приверженцев среди высокого клира, которые, однако, были вынуждены или отречься, или потерять свои кресла. Кроме того, отказалась осудить Пелагия и Целестия группа верхнеитальянских прелатов, о дальнейшей судьбе которых мы не осведомлены.

Но Augustinus увидел пелагиан и целестиан отвергнутыми — как надувшихся «ветрогонов» и триумфально «разбитых вдребезги». Недопущение свободной дискуссии он хвалил в такой же степени, как «христианских государей», потому что они «таких людей, каковыми вы являетесь, приговаривали к суровому наказанию». «Их необходимо было наставить, и по моему мнению, для них это было легче, когда урокам правды помогал страх перед строгостью». Старая тема Августина. Римская государственная власть следовала за церковью, церковь уже в его время «смогла придать такой масштаб христианизации мира, что императоры рассматривали задачи церкви и как требования империи», - констатация иезуитов Грильмейера и Бахта, христианизацией, естественно, называется прежде всего католизация.

Смута, тем не менее, не исчезла Августин становился все жестче в своих высказываниях о предопределении, о разделении человечества на избранных и проклятых. Даже на смертном ложе он атакует в незаконченном опусе Юлиана, но и сам со своим учением о милости и грехе не совсем проник в католицизм (Строгое августинианство, которое защищает учитель церкви в поздних посланиях, никогда не было признано).

АТАКА АВГУСТИНА НА ЯЗЫЧЕСТВО.

Как и «еретиков», Августин, само собой разумеется, подавлял также язычников. Хотя он сам до того кормился их философией, в особенности через неоплатоников у Платона, так что дерзко утверждал то, что теперь называют христианской религией, «имеется по существу уже в древности, а не отсутствовало от начала человеческого рода, пока Христос не явился во плоти, отсюда истинная религия, которая уже всегда была, начинает называться христианской». Да, объясняет он. «Если бы старые философы могли начать с нами заново, они бы стали — при изменении некоторых немногих выражений и предложений — христианами».

Действительно, христианство отличается от неоплатонизма, в русле которого находился Августин, так мало, что епископ Синезий из Кирена к началу V-го столетия отбросил все догмы, не согласовавшиеся с неоплатонизмом.

Но ко многим значительным фигурам язычества Августин испытывал мало симпатии. Например, Аполлоний из Тианы (около 3-97 гг.) главный представитель неопифагореизма, учитель и чудотворец, «святой и божественный», противопоставляемый Порфирием и Гиероклом Иисусу, почитаемый многими императорами, даже для сегодняшних исследователей «одаренный необыкновенными силами» (Шпейер), Аполлоний, чья биография (написанная Филостратом) дает многие и захватывающие параллели с Евангелием, Августину, верящему в чудеса, кажется в определенной степени даже не смешным. «Кто, — издевается он, — мог бы это принять даже лишь за достойное смеха, когда пытаются Аполлония, Апулея или прочих опытных чернокнижников сравнивать с Христом или даже предпочитать ему?».

Тем более неуклонно боролся епископ с «чудовищами всякого рода идолов», «кощунствующими культами», «идольским отродьем», «нечистыми», «отвратительными духами», которые «все злы» — «отбрось их, презирай их» Августин ругает Юпитера, «совратителя женщин», «его бесчисленные и отвратительные преступления», «распущенность Венеры», культ богини — матери, «эту заразу, это преступление», это бесчестие, самое великую мать, «это чудовище», что «замарало землю толпой продажных, публичных девок и оскорбляет небо», ругает Сатурна, который ее скорее превосходит «в такого рода бесстыднейшей лютости» При этом Августин — как позднее Фома Аквинский или папа Пий II — выступает все же за сохранение проституции, чтобы «сила страстей» не «свалила все в одну кучу» обычная католическая двойная мораль (Поддерживали-таки бордели папы, — хотя бы Сикст IV (1471–1484 гг.), основатель праздника Непорочного зачатия Марии, — епископы, аббаты, настоятельницы почтенных монастырей!) Августин повторяет все эти традиционные аргументы против политеизма, — от содержания и бесчувственности статуй до неспособности идолов помочь. И он, как многие до него, идентифицирует их с демонами.

С каким размахом, какими методами, какими беспощадными насмешками пользуется при этом святой, показывает — в меньшей мере систематизированный, чем конъюктурный, но в высшей степени детализированный, недвусмысленно направленный против язычников, «contra pagenos», — magnum opus «О граде божьем» (413–426 гг.), 22 книги, позднее одно из любимых чтений Карла «Великого». В этой книге он «из высших соображений, — возносит хвалу католик ван дер Меер, — рассчитывается с целой ложной культурой» — в пользу новой, намного худшей. И тоже методом фальсификации. Ибо в «Граде божьем», в котором вера в идолов является фундаментальным злом Римского государства (его фундаментальное зло, в качестве христианского, — шагающее по трупам властолюбие), политеизм фигурирует как главная причина нравственного падения, даже как причина падения Рима в 410 г, вообще как основа всех преступлений, всех mala, bella, discordiae[223] римской истории. Августин не останавливается в своем главном труде перед тем, чтобы языческий мир «дискредитировать сознательными искажениями» (Ф.Г. Мейер), да, он позволяет себе по отношению к язычникам «все средства», вплоть «до подтасовки цитат» (Андерсен) «Ложь и бесчестие — две причины, к которым в религии обращаются все» (Шульце).

К началу своей епископской власти Августин еще провозглашал, что лишь злые используют силу против злых. Но скоро он столь же беспощадно идет войной против язычников, как и против «еретиков». Теперь римское государство плохо само по себе — второй Вавилон — «condita est civitas Roma volut altera Babilon». Он решительно оправдывает искоренение старой веры, требует разрушения их храмов, изображений, искоренения дубрав, уничтожения всего культа мер воздействия против тех, кто до того убивал христиан. Он уверяет в существовании объединенного фронта всех объявленных им дьяволами — еретиков, язычников, евреев «против нашего единства», разумеется, все совместные попытки осилить христианство тщетны. Так, он торжествовал где-то около 400 г. «Во всей империи разрушены храмы, идолы разбиты, жертвы запрещены, а те, кто почитает богов, при уличении в преступлении привлекаются к наказанию». Он вообще фанатично сопротивлялся, говоря его словами, всем «усилиям чисто человеческой мысли, направленной на основание счастья в злосчастности земной жизни», он яростно разбил всю античную этическую традицию, по отношению к язычеству «as ready to attack as he was prepared to attack Donatists and Pelagians»[224] (Хэлпорн). Августин не хотел только, чтобы против язычников вновь применяли смертную казнь, во всяком случае, — за одну лишь веру их. Однако обычно он разрешает любое насилие, любую кару, всегда им преуменьшаемую со столь коварной причудливостью. Подобно тому как он сравнивает военный поход против донатистов с обычаем отца семейства, который каждый субботний вечер наказывает семью, так и антиязыческие законы сравнивает с мерами учителя против учеников, копавшихся и испачкавших себя в дерьме. А практически по отношению к язычникам, как и к донатистам, он принимает смертную казнь, в принципе ее отрицая.

Это действует мучительно, пишет теолог Бернгард Кеттинг непосредственно после фразы, что Августин якобы встречал язычников с «пасторской добротой и великодушием». «Однако он одобряет законы и меры императора против языческого культа, против жертвоприношений и жертвенных мест, храмов. Он обосновывает это указаниями на Ветхий Завет, где предписано, что все места жертвоприношений идолам должны быть разрушены, «как только страна окажется в ваших руках». Как только заимеют власть — тотчас искоренят полная «пасторская доброта и великодушие». При этом Августин многократно искажал буквальный смысл Ветхого Завета в пользу аллегорического толкования. Конечно, искажал он также, подобно многим, и аллегорический — в пользу буквального смотря по потребностям.

Как обычно, католическое государство следовало требованиям церкви. Как и при борьбе с «еретиками», так и столкновениям с язычниками предшествовали клериканские поджигательные проповеди, радикальные каноны, потом — соответствующие мирские законы. Шаг за шагом язычество в Африке было оттеснено и уничтожено.

В марте 399 г comites Гауденций и Иовий велели снести в Карфагене храм и статуи богов, — согласно Августину, поворотный пункт в борьбе против дьявольского культа. А позднее Гауденций и Иовий разрушили и храмы в провинциальных городах, очевидно, точно так же к глубокому удовлетворению св. епископа, для которого теперь сбылось предсказанное еще в Ветхом Завете падение идолов. Он хвалит впервые изданное в 399 г распоряжение христианского (из псалма 71, 11 следовало законного) императора содействовать устранению или разорению идолов, и за их почитание предусмотреть огромный штраф. А уже 16 июня 401 г. пятый африканский синод решил просить императора о снесении всех еще существующих языческих храмов и капелл «во всей Африке» Синод не разрешал даже языческих званых обедов (conviva), тем более что на них исполняли «нечистые танцы», и к тому же еще в дни мучеников Античная церковь неоднократно угрожает христианам за участие в таких застольях многолетним покаянием или отлучением. Никаких общин инакомыслящих всегда определяющая точка зрения — если ее можно было себе позволить.

В свое время, в июне 401 г, Augustinus тоже разжигал ярость разрушения. В воскресной проповеди в Карфагене он приветствовал испепеляющие страсти против идолов и издевался над ними столь примитивно, чтобы слушатели смеялись HERCULI DEO — гласит надпись на статуе златобородого Геркулеса. Кто это был? Он же должен бы это сказать «Он этого не может. Ведь он точно так же туп, как его надпись». И когда он напомнил о том, что даже в Риме храмы закрыты, идолы разрушены, в церкви раздался возглас хором «Как в Риме, так в Карфагене». А Августин разжигал страсти дальше идолы-де бежали теперь из Рима сюда «Обдумайте это хорошо, мои братья, обдумайте это хорошо. Я это сказал, теперь вы используйте это».

Особенно сильно в его время содействовал церкви император Гонорий (393–423 гг.), сын Феодосия I. Он был подвержен влиянию Амвросия так же, как и своей благочестивой, основавшей Божьи дома и юридически боровшейся с «еретиками» сестры Галлы Плациды, которая со своей стороны находилась под влиянием своего многолетнего советника, св. Варвациана (праздник 31 декабря), большого чудодея. Так, император приказал — после повторных заявлений церкви — рядом эдиктов в 399, 407, 408 и 415 гг. изъять из храмов в Африке статуи, алтари разбить, сами святилища закрыть или конфисковать, а их добро использовать по-другому. А когда Августин походатайствовал о более строгом соблюдении законов при дворе, Гонорий обновил их тоже, даже угрожал вмешательством гарнизона. «Правительство все охотнее откликалось на поставленные перед ним с христианской стороны запросы» (Шультце).

Поддерживаемые церковью и государством, католические толпы были при «очищении» сельских поместий от идолов не менее жестоки, чем раньше циркумцеллионы. При случае Августин даже ставил за правило, чтобы передающие христианству свои храмы и изображения богов сами их разрушали Разумеется, иногда они восставали. Так случилось в соседнем с Гиппоном Региусом Каламе (Гуэльма), где епископ, биограф и друг Августина св. Поссидий, был настолько ненавидим, что его не поддержали даже куриалы, члены муниципалитета. Однако когда атаковали его базилику, монастырь и убили монаха, прелат ускользнул. И когда христиане в раболепном опьянении разрушали храм Геркулеса, возникло такое столпотворение, что Августин, резко обвинив все еще староверующие городские власти, тотчас оплакал 60 мученически погибших братьев по вере. Он сообщает об этом редкой мешаниной негодования, ненависти и издевки, причем ни единым словом не упоминает скольким язычникам стоил жизни спровоцированный христианами беспорядок. Можно предположить также, что уничтожение церковью в пьяном угаре еще оставшихся храмов и изображений богов сопровождалось кровавой битвой отчасти в самих святилищах. Если же язычники перед фанатизмом противников отрекались от своей веры (как некогда многочисленные христиане перед язычниками), то Августин насмешничал «Таких слуг имеет дьявол». Опустошения языческих культовых мест и статуй преображаются у него в акт благочестия. Однако же окончательную победу над язычниками он праздновал — добытую на поле боя Разве удивительно то, что неоплатоник Максим в одном из писем к отцу церкви называет святых грешниками?

По поручению Августина его ученик Оросий, иберийский пресвитер, продолжил разгром и поношение язычников. Следуя курсу мэтра, он написал (как говорит он сам, — несколько торопливо) свои «Семь книг против язычников», опубликованных в 418 г и позднее, всеми почитаемых и весьма ходовых, «путеводная нить в обучении» (Мартин), «учебник всеобщей истории» (Алтанер). Небрежно поверхностный и натянуто апологетический продукт стал одним из излюбленных трудов в Средние века, возможно, просто ее учебником истории. Он стоял почти во всех клериканских библиотеках и в корне отравлял историографию До XII-го века в христианском мире господствует сфабрикованный Августином и Оросием образ истории, оказывает влияние, больше того, — определяет его представления, по крайней мере, его историографию еще долго даже после рождения новых подходов.

Для Оросия история, без сомнения, богоуправляема. Она относится к планам искупительного подвига Господа, имеет характер Откровения, вследствие чего каждое историческое событие имеет определенную функцию или даже многообразные функции. Они, конечно, не всегда легко познаваемы, «скрытое провидение Бога» часто трудно раскрыть явно даже для человека его склада, который отважно инспектирует историю, отбирает примеры целиком по своей необходимости, часто заклинает occulta iustitia Del, occulta misencordia Dei, occulta providentia Dei,[225] но постоянно смело напяливает свою схему на историческую преисподнюю, чтобы можно было продемонстрировать непрестанную режиссуру неба в земном спектакле Бог наказывает всех, кто пытается препятствовать его благодеяниям, особенно — язычников. Он один (а не император, время, число солдат) решает исход битвы — чудом или с помощью природных катаклизмов вроде грозы, бури и других средств.

Adlatus[226] Августина начинает (преодолев в первой книге все-таки много больше 3000 лет, а в общем — 5618 лет) от Адама и Евы, потому что все несчастья начались тогда, и ведет нас далее сквозь (разумеется, непрестанные) наказания Божьи после грехопадения изгнанием, всемирным потопом, уничтожением Содома и Гоморры, — сплошь факты, которые Оросий, подобно всему раннему времени, рассматривает в духе до сих пор непозволительно пренебрегаемой историографии, как движение от катастрофы к катастрофе Вплоть до года исцеления — 417-го по РХ.

Там — «древность», мир греха, ударов судьбы, здесь — tempora Christiana, эра милости и прогресса, эпоха, когда мягче становятся не только вторжения варваров, что подтверждено завоеванием Рима Аларихом, но еще и бич саранчи не столь безжалостен и землетрясения мягче в силу христианских молитв Оросий пишет, как Августин, как апологет, однако поставляет — в отличие от даже более обширной исторической теологии мэтра — больше мирского и оптимистического пандана, историографию, полную спасительных и, особенно, гибельных аспектов, в дохристианское время, главным образом, — чистая «история несчастий» при Нероне и Марке Аврелии чума, при Севере гражданская война, Домициан убит, Максимин убит, Деций — пал, Валериан попал в плен, Аврелиана — поразила молния (в действительности он пал жертвой заговора своего секретаря Эроса), короче, — чудовищное собрание miseriae, ударов молний и града и других природных кар, мошенничества и бесчестных поступков, убийств, умерщвлений и, естественно, не в последнюю очередь больших войн (misena bellorum), чтобы таким образом, по мерке Августина, доказать, что в старые времена дела шли еще отвратительнее, чем в христианские, чтобы таким образом miseria современности, вопреки ропоту злых язычников, ничего общего не имеют с христианизацией, совсем наоборот — христианство значительно смягчило земные беды. Оросий работает, как он сам повторяет, даже признает сразу в начале своего опуса, по приказу Августина «praeceptum tuum, beatissime pater Augustine»,[227] при этом он вдобавок сравнивает свое отношение к нему с отношением собаки к хозяину, разумеется, полагает при сем, что он не только должен, но — хочет повиноваться.

Августин и Оросий писали одновременно, и научные исследования не спорят не только о том, сколь много или мало источников (положение с источниками, в свою очередь, запутано) использовал Оросий, но также о том, кто у кого списывал — учитель у мэтра или, что совсем не невероятно, мэтр у ученика, чей труд Августином прочитан, но (пожалуй, из-за некоторых спорных пунктов) никогда не был упомянут.

ЕПИСКОП ИЗ ГИППОНА И ЕВРЕИ.

Даже свои последние годы жизни святой использовал для памфлета «Против евреев», в то время почти обязательного для ему подобного. Однако и вообще мы находим у него немало антиеврейских выпадов.

Augustinus, который один — единственный раз сообщает о личном разговоре с евреем, «каким-то иудеем» (из него он выводит значение слова «месть»), нападает на евреев и за их образ жизни, и богословски.

Их деловитость раздражает его так же, как буйная веселость или их жажда развлечений, которые он часто критикует. Он непрестанно упрекает их в посещении спектаклей. Он называет их самыми большими крикунами в театре. А субботу они соблюдают лишь для того, чтобы лакомиться, бить баклуши или, что касается женщин, чтобы «весь день бесстыдно танцевать на своих плоских крышах». Он снова и снова истолковывает псалмы для обвинений против них. Он видит в евреях заведомых склочников, считает их хуже дьяволов, которые, по крайней мере, признавали Сына Божия, который, со своей стороны, даже делал различие между своими приверженцами и ними, «как между светом и мраком». Подобно тому как Иоанн Креститель распознал «яд» евреев и поносил их как «отродье змей», «даже не людей, а змей», Августин срамит их как злобных, диких, жестоких, сравнивает их с волками, обзывает их «грешниками», «убийцами», «выродившимся в уксус вином пророков», «толпой с гноеточивыми глазами», «разворошенной грязью».

Теологически рассматриваемые, утверждает наш эксперт, евреи не понимают, что они читают, «их глаза затуманены», они сами «слепы», «больны», «горьки как желчь и кислы как уксус». Они «виновны в чудовищном преступлении безбожия». Они просто не хотят верить, а Бог «предвидел их злую волю». Этого недостаточно «Отец, от которого он есть, — дьявол». Августин с удовольствием повторяет это снова и снова. А так как их отец дьявол, то они не только обладают страстными влечениями дьявола, но и лгут как он они «видели у своею отца, что говорили, что иное кроме лжи?» Но он, Августин, одновременно адвокат Бога, истины, и воистину свято он вновь и вновь бесстыдно говорит о «нашем пращуре Моисее», «нашем Давиде» — воистине христиане — «даже если они уже жили (вот уж действительно бесспорно) до того как Господь родил Христа во плоти». А после того как поизвращал Библию, насколько ему было нужно, он восклицает «Что же вы и дальше восстаете в дерзком бесстыдстве, — чтобы тем тяжелее упасть и тем презреннее погибнуть?» «У меня нет расположения к вам», — говорит не кто иной, но Господь, Всемогущий». И повторяет, пожалуй, с истинным наслаждением «У меня нет расположения к вам». Хотя это и было невероятно, чтобы евреи закоснели в «злобе», «в своей лжи», но для истории искупительного подвига даже необходимо, богоугодно, что они, нелюбимое меньшинство, рассеяны «от солнечного восхода до солнечного заката», что они бездомно блуждают. Ведь они «в безбожной страсти нововведений, словно совращенные колдовством, отпали к чуждым богам и идолам», а «в конце концов еще и Христа убили».

В «Справочнике истории церкви» католический церковный историк Карл Баус находит в 1979 г теологическое толкование Августином упертости израильтян «исполненным без оскорбления».

Вместе с Сенекой Августин верит, что «этот совершенно преступный народ» навязывает всем странам свои повадки. «Не они будут христианами, а нас они сделают иудеями Нравы евреев для христиан опасны и губительны. Кто их постоянно соблюдает, происходи он из иудейства или язычества, в силу этого низвергается в пасть дьявола». Евреям их враг адресует поговорку. «Отправляйтесь. в вечный огонь» и сообщает они до конца мира останутся рабами, естественно, рабами христиан Августин, который и в своем епископском городе знал «два рода людей, христиан и евреев», теологически лишает последних человеческого облика абсолютно. Чтобы отказать им в возможности прочтения текстов Ветхого Завета, он не только утверждал «Они читают их, как слепые, и поют их, как голуби», он отрицал не только их «избранность», но само их право называть себя евреями. Однако тот, у кого речь идет только о любви и еще раз о любви («Какое огромное благо есть любовь»), охотно и явно удовлетворенно растолковывает все злодеяния, совершенные христианами по отношению к евреям, объясняет их как акт высшей справедливости и считает даже «известные еврейские погромы» (Пиней) божественным наказанием Божественным наказанием были уже разрушение Иерусалима и Иудейская война римлян. Однако святой знает много таких Божьих наказаний, пишет даже, чтобы евреи содрогались среди христиан, он, более того, бахвалится, — возможно, имея в виду первый большой еврейский погром, учиненный его коллегой, св. учителем церкви Кириллом, первое «окончательное решение» в Александрии 414 г. «Вы, однако, услышали, что с ними происходит, когда они осмеливаются чуть-чуть хотя бы подняться против христиан». И он первым из теологов тоже ставит смерть Иисуса в вину евреям его времени, что опять обусловливает их вечное рабство, их perpetua servitus.[228] В 1205 г. эта мысль была воспринята папой Иннокентием III и входит в 1234 г в сборник декретов Григория IX. Однако юдофобство Августина повлияло и на антиеврейское законодательство императора.

АВГУСТИН САНКЦИОНИРУЕТ «СПРАВЕДЛИВУЮ ВОЙНУ», «СВЯЩЕННУЮ ВОЙНУ» И НЕКОТОРЫЕ ВОЕННЫЕ НАПАДЕНИЯ.

Но наследие, еще более богатое последствиями, более опустошительное, чем нападки на все, что не было католическим, великий отпрыск маленького римского ветерана оставил благодаря тому, на что он не нападал, а что отстаивал, что брал под защиту, объявлял необходимым благодаря войне. Ибо он уже сражался до белого каления со всем, что не так думало, как он, — но не с войной. Напротив Amantissimus Domini sanctissimus,[229] как прославлял Августина в IX-м веке епископ Клавдий из Турина, «грифель Триединства, язык св. Духа, если уж на то пошло, — земной человек, однако ангел с неба, во плоти, но владевший небом и неземным видением, как ангел, созерцавший Бога», — он устанавливал, как никто другой, совместимость военной службы с учением Христа.

Хотя уже учитель церкви Амвросий патетически подстрекал в мессах к войне, уже учитель церкви Афанасий провозглашает, что в войнах «столь же законно, как и достойно похвалы убивать противника» (конечно, приврав, что христиане «незамедлительно» обращались «вместо битвы к домашним занятиям, вместо того, чтобы занимать свои руки оружием, поднимали их в молитве»). Точно также и Лактанц уже совершал героический отход к перманентным войнам, несмотря на все собственные пацифистские утверждения до того.

Но ни один из них не признал кровавое ремесло столь безоговорочно, фундаментально, столь лукаво также, как «постоянно Бога» созерцающий «ангел с неба», пусть это даже породило лишь (так как он был еще «во плоти») «обжигающее солнце тропиков» (Лахманн), пусть это лишь горело «горячее солнце Северной Африки… в его крови» (Штратманн). Огонь, не только с неба, разумеется, разбрызгивал его силы, однако ж он тратил их и в «разврате и блуде», в «темных любовных удовольствиях», в «болоте грехов», «грязи чувственности», — как прелюбодей, педераст и с двумя метрессами — пока, наконец, наглая заносчивость «nulla salus exstra eclesiam»,[230] давно до того инфицированная, мощно не завладела его головой и не позволила любую ярость — не только против «еретиков», язычников, евреев, нет, и против государственных и местных врагов, — миссией не только палачей, но и помощью армии тоже.

Конечно, Августин больше не разделял оптимизма Евсевия или Амвросия, которые ожидание pax Romana провиденциально приравнивали к pax Christiana, ибо «Война до сих пор существует не только между империями, но и между вероисповеданиями, между правдой и заблуждением». Конечно, Августин, выпрядая свою паутину из милости, предопределения и ангелов, теоретически определялся по отношению к римскому государству все отрицательнее. Конечно, он называл «земную славу» если и «не прямо дряблой бабой», то, «однако, раздутой, полной ничтожности». Конечно, у него был инстинкт господства, воля к власти, «libido dominandi», — возможно, он единственный античный автор, выразительно причисленный к величайшим греховодникам, увидевший в стремлении быть господином, «dominus» (христологический термин) худшее самообожествление и сделавший этот морально-теологический принцип «исходным пунктом радикальной критики империализма» (Скоттлендер) применительно к римской истории. Конечно, он, кто так охотно злился на римлян своего времени, на их закоснелость, их ingrata superbia,[231] мог высмеивать правительство, лишенное справедливости, как «большую разбойничью банду», а войны против соседей как «чудовищный разбой» (grande latrocinium). Да, он мог находить «более доблестным» «войну убить словом, чем людей мечом, мир выиграть или укрепить миром, чем войной». «На деле добро мира столь велико, что нет ничего в сфере земного и преходящего, о чем охотнее слышали бы, чего страстнее требовали бы, и уж действительно ничего лучшего не найти». Однако это было (исторически глядя) — только на бумаге, подобно библейской любви к врагу Знал же Августин, что «христианское государство» по его плану неосуществимо. С одной стороны, государство было богоугодным, с другой, — вследствие прегрешений и грехопадения, — разлагалось Civitas Dei и civitas terrena никогда полностью не совпадали, скорее, находились по отношению друг к другу во внутреннем противоречии. Ибо, как сказано уже в praefacio[232] его главного труда «В то время как оно (земное civitas) стремится господствовать, власть над ним, хотя (правильно так как) народы ему служат, осуществляет жажда господства». За всем этим стояло собственное учение, согласно которому любое государство было смесью пшеницы и сорняка (triticum и zizania), civitas mixta из добра и зла, основанное же на libido dominandi деспотическое государство в особенности опирается на грех и поэтому должно подчиняться церкви, единственно покоящейся на милости, но фактически тоже не свободной от греха, — историко-философский базис средневековой борьбы за власть между папами и императорами, философия государства, оставшаяся до Фомы Аквинского единственно авторитетной.

И практически прелат, как и церковь со времен Константина, никогда не отделял религиозной сферы от политической, он олицетворял в той же мере политика, как и епископа, он, «главная фигура» (crucial figure Браун) как раз такого симбиоза, сотрудничал с империей на протяжении десятилетий в борьбе с донатистами и циркумцеллионами, африканско-берберийскими племенами, манихейцами, пелагианами, арианами, язычниками, евреями — «lе рrinсе et patriarche des persecuteurs»[233] (Жоли). Провинциальные губернаторы, прибывавшие из Равенны в Карфаген, большей частью добрые католики, христиане, — пишет Питер Браун, видели необходимым для себя как одобрять интересы епископа «в жестких указах о еретиках», так и — с 415 г — читать подарочные экземпляры возникающего «Божьего града». Фактически Августин до самой смерти требовал и считал морально заслуженным не только наказание преступников, но и уничтожение восставших, подчинение «варваров». Ему не составляло труда уподобить государство дьяволу, но — превозносить его кровавую практику и, как просто-напросто все, как теперь и это спокойно «свести к божественному Провидению». Ибо это была «его мудрость» — «противостоять войной человеческому нравственному распаду», равно как «испытать жизнь праведных и благочестивых такими скорбями». Кто думает так — инфантильно и цинично одновременно, — тот, само собой разумеется, соответственно истолковывает и заповедь «Не убий». Для природы в целом и животного мира это не имеет силы с самого начала. Не запрещено, полемизирует Августин с манихейцами, ни «вырывать куст», ни поражать «неразумный животный мир», который «должен» лишь «служить жизнью и смертью нашим потребностям» подчиняйте их себе (Ср стр.443 и след.).

«Человек — хозяин зверей, — жалуется Ханс Хенни Яан в своей гениальной трилогии «Река без берега» - Он не нуждается в приложении никаких усилий. Он должен быть лишь простодушным Простодушным в своем гневе Жестоким и простодушным. Так того хочет Бог. Колотите зверей, все равно вы попадете на небо». А еще раньше Теодор Лессинг и Людвиг Клагес настойчиво указывали прежде всего на то, что (так говорит Клагес) христианство прикрывается человеческой ценностью или «гуманностью», разумея под этим, что вся остальная жизнь обесценена, разве что если она служит человеку! «Буддизм, как известно, запрещает убийство зверей, так как и зверь — той же с ним сущности, итальянец, к которому обратятся с таким упреком, отвечает «Senzalamma» и «non е christiano», так как для верующего христианское право на существование имеется только у человека».

Правда, Августин может объяснить, что от Бога происходит «благо ангела, людей, зверей», он может написать (достаточно редко) «И из червей он делает ангелов» Однако даже если Бог исцеляет зверей, происходит это всегда лишь ради людей, «подобия», как показывает его комментарий к словам Псалма 3, 9, «От Господа спасение» «Кто делает тебя здоровым, тот же самый делает здоровой твою лошадь, тот же самый делает здоровой твою овцу, тот же самый делает здоровыми твоих кур». И больными делает их он. И убивает. Но человек кажется Августину «даже в состоянии греха воистину все еще лучше зверя», существа «низшего ранга». А вегетарианство он обзывает «безбожным еретическим мнением».

Все это лежит, никто не обманывайся, на одной линии. «Пока существуют скотобойни, — лаконично вынес приговор Толстой, — будут существовать поля сражений».

Однако, согласно Августину, сам человек должен убивать венец Творения, подобие Бога, — человека, который, однако, «должен вытерпеть на Земле все», — особенно через преступление. Да, человек не только может, он обязан убивать, когда прикажет или Господь, «источник всей справедливости», или «справедливый закон». Таким образом, убийство разрешено тем, кто «по Божьему побуждению» ведет войны или в качестве носителя государственной власти карает «преступников смертью». Пожалуй, от Августина, «гиганта мысли», какие «рождаются лишь раз в тысячу лет», можно уже не ожидать понимания, которое зафиксировал Лихтенберг 14 июня 1791 г «Не впадаем ли мы, когда колесуем убийц, как раз в ошибку ребенка, который бьет стул, на который натыкается» — едва ли можно ожидать от него такого понимания; его нет у церкви и сегодня.

Но разве Августин, знаток Евангелия, апостол Иисуса, не мог, не должен был защищать мысль, которую 1400 лет спустя, вскоре после Лихтенберга сформулировал великий Шелли? «Война, по каким бы мотивам она ни велась, уничтожает в душе чувство благоразумия и справедливости». «Человек не имеет никакого права убивать себе подобного, и его не извиняет, если он делает это в униформе. Тем самым он лишь прибавляет к преступлению убийства позор кабалы». Или. «С момента, когда человек — солдат, он становится рабом. Его учат презрению к человеческой жизни и страданию. Он стоит ниже, чем убийца, профессиональный солдат сверх всяких понятий мерзок и достоин презрения».

Разве Августин, слуга Иисуса, не должен был к этому склониться? Но нет, это как раз его понимание, его дальнейшее развитие, так сказать, Иисусова пацифизма ликвидация не только преступников — даже вражеских армий, целых народов. «Все это направляет и всем руководит единственный и истинный Бог, как ему угодно, но всегда по праву и справедливости». Право для объявления войны имеет любой государь, плохой тоже, однако даже величайшим чудовищам, даже тем, кто, подобно так называемому Нерону, достигли «высшей степени» властолюбия, «одновременно вершины этого порока», «сила господства выпадает на долю только провидением высочайшего Бога» (К примеру также — намного более выразительному, ибо до сих так актуальному Гитлер, которого в свое время все немецкие кардиналы и епископы аттестовали как «отблеск божественной власти и соучастия в вечном авторитете Бога»). Плохой государственной властью, поучает Августин, Бог наказывает человека. Поэтому христианские солдаты тотчас повинуются и плохому государю — Евангелие для деспотов — прикажи он «Выньте меч. Шагайте против этого народа» Августин не случайно подчеркивает послушание, ставит его превыше всего, даже выше столь лелеемого целомудрия, договаривается до изречения-«Ничего в душе нет столь полезного, как послушание», непослушание называет величайшим грехом.

Этим воззрением епископ, конечно, продолжает долгую традицию. Под влиянием Ветхого Завета послушание даже у Иисуса имеет фундаментальное значение, а также у Павла. Верить и повиноваться для обоих равнозначно, послушание скоро становится принципиальной основой христианской жизни. Его требуют от рабов по отношению к хозяевам, как и по отношению к государственной верхушке, о чем у Иисуса, конечно, нет и речи, не говоря уж о подчинении епископу или полководцу. Послушание, по Августину, просто свойственно человеку, оно-де мать и страж всех человеческих добродетелей, свойственно лишь разумным созданиям, — что опровергает любая собака. Свободно и радостно, требует учитель церкви, должно добиваться послушания, однако оно само подарит истинную свободу! Хотя и в потустороннем мире послушание существует как сладкое и легкое иго.

К послушанию близко стоит смерть за Отечество, ее одновременно обычнейшие и печальнейшие последствия. И ее бессмысленнейшие. Однако Августин, как всякий прелат, застрахованный от героической смерти, восторгается любовью к Отечеству. И если сегодня и утверждают, что «хотя едва ли кто еще осмеливается всерьез говорить о «патриотизме» Августина, можно даже сомневаться (прекрасная логика) в соответствии понятия вообще» (Треде), то он, Августин, говорит об этом громко, есть в нем, — что показывает даже «научный диспут», — так много противоречивого, как и в самом этом диспуте. Однако даже Треде заключает (после длинного, научно перегруженного, порой близкого к пародии «с одной стороны — с другой стороны»), подчеркивая «амбивалентность» Амвросия Рим, — гарантируй pax, будь, однако, наследником Вавилона, «Рим — зло империалистичен и, как pars unitatis, тем не менее, для христиан приемлем» — что за позорное лавирование?

В действительности Августин ставит патриотизм еще выше, чем любовь сына к отцу Воинскую и военную службу он ценит больше, чем другие отцы церкви, — хотя он точно знает, что главное удовольствие солдата состоит в мучительстве отечественных крестьян. Ведь его собственная община линчевала однажды коменданта гарнизона.

В действительности, по Августину, солдат может и должен со спокойной совестью убивать, в некоторых случаях даже в агрессивной войне. Кто принимает участие в такой богоугодной резне, «не согрешит против заповеди». Ни один солдат не убийца, если убивает людей по приказу законного властелина, — «напротив, если он этого не делает, становится виновным в правонарушении и пренебрежении приказом». Этого недостаточно «Достойны всяческого внимания и заслуживают похвалы храбрые воины — их слава еще более истинна, если они верно выполнили свой долг до малости». Ревностно обращается он против старого, конечно, давно устаревшего подозрения в христианской враждебности к государству. «Имей мы войско с солдатами, какие угодны учению Христа то кто мог бы отважиться сказать, что это учение якобы враждебно государству; нельзя не признать, что оно, если ему следуют, есть огромное благо государства». Что Богу можно понравиться, прежде всего, с оружием в руках, доказывает уже пример Давида, и «очень многих праведников» того времени. По меньшей мере, 13276 раз цитирует Августин Ветхий Завет, — о котором прежде писал, что он ему издавна противен. Теперь он был только полезен. К примеру «Праведник будет радоваться, что он видит месть, он будет мыть свои ноги в крови безбожных». И все «праведники», естественно, могли — совершенно логично — вести «праведную войну» (bellum justum). Введенное Августином понятие ни один христианин до этого не применял, даже изворотливый Лактанц, которого он внимательно читал. Однако вскоре весь христианский мир вел justa bella, причем уже легкое отклонение от римской литургии считалось «справедливым» поводом к войне.

Фраза «bellum justum», «справедливая война», конечно, отсутствовала у христианства до Августина, но язычество знало ее уже многие столетия до того.

Содержание понятия встречается уже у Энния, значительного римского писателя, родившегося в 239 г до РХ, потом, немного позднее и еще внятнее, у влиятельного эллинистического историка и исторического философа Полибия. Согласно ему, римляне не только открыто объявили войну, но искали также пристойное, повышающее их шансы на победу основание войны. Но понятие «bellum justum» впервые возникло у Цицерона, почитателя Энния, в то время как Цицерон, со своей стороны, опять же сильно повлиял на Августина.

Августин различал как «справедливую» и «несправедливую» войны, так и «справедливый» и «несправедливый» мир, чем, естественно, для католиков всегда справедлив мир, который несправедлив для их противников. Поэтому святой тоже «легко» обнаруживает, «что мир несправедливый по сравнению с миром справедливым даже не заслуживает имени мира».

Пацифистские требования Иисуса в Нагорной проповеди, как ведомо учителю церкви, должно лишь тогда выполнять буквально, когда можно было ожидать исправления противника. Иисус завещал в этих словах не столько внешнее поведение, сколько внутренний настрой. Будь это даже просто право отца, как и властителей, наказывать непослушных детей и народы. «Ибо тот, у кого отнято позволение к злому поступку, задерживается целесообразно. Нет ничего злосчастнее, чем счастье зла (felicitate peccantium)».

Августин энергично настаивает на военной службе и представляет множество «богобоязненных воинов» из Библии, не только «многих праведных» богатого ужасами Ветхого Завета (глава I), но и пару — Нового» «Конечно, выше», — это епископ подчеркивает с особым нажимом, — стоят, само собой разумеется, священники «ранг, который те берут у Бога, кто оставил всю мирскую службу. Но апостол говорит также «Каждый имеет свой собственный дар от Господа один этим, другой — другим образом». Таким образом, другие борются за вас против невидимого врага молитвой, вы боретесь за них мечом против видимых варваров».

Тем самым солдаты и священники сражаются вместе, пусть даже каждый своим способом, каждый укрепляет «собственный дар Господа». «О, чтобы, однако, у всех одна вера была. Ибо тогда нужно было бы меньше всего бороться». В чем святой, конечно, сильно заблуждается.

Ведь христиане вели между собой войн больше, чем против нехристиан. Но постоянно, из столетия в столетие, именно: со священниками, С БОГОМ. Нет, уверял Наполеон, «других людей, которые лучше понимают друг друга, чем священники и солдаты». Гитлер тоже имел своих христианских военных священников. И сам Сталин — даже римскокатолических.

«Вести войну, — учит Августин, — а подчинением народов расширять империю представляется злым как счастье, добрым как необходимость. Но так как было бы хуже, если б неправедные господствовали над праведными, то и это не будет неуместным назвать счастьем». Сама захватническая война, таким образом, делает «неуместно» счастливым Епископ все-таки оппортунист и достаточно бесстыден, чтобы объяснить бесчисленные войны Рима как «справедливые войны», а его территориальную громадность — заслуженной «Божьей наградой» Риму войны навязывала, конечно, лишь «несправедливость» соседей, в то время как пограничные государства (имевшиеся всегда, сколь бы далеко ни шла экспансия) угрожали, ах, такой справедливой империи. «Все же империя лишь возрастала несправедливостью тех, — утверждает святой, — с которыми велись справедливые войны. Была бы маленькой, если бы спокойные и справедливые соседи не вызывали на войну безо всякого повода”.И не велись его войны, как в прежней империи, из жажды удовольствия и алчности, но — по благородным мотивам Рим хотел добиться славы, «варварам» принести культуру, цивилизации — «Рах Rоmаnа».

Изучая пятнадцать войн Рима в республиканское время, изучая три Пунические войны, три Македонские войны, три Митридатские войны, две Иллирические войны, войну против Антиоха III, Югуртинскую войну, Галльскую войну, Парфянский поход Красса, Сигрид Альберт смогла коротко констатировать, «что лишь очень незначительное число войн целиком и полностью соответствовало собственным римским требованиям и могли быть однозначно обозначены как «bella justa». Конечно, автор нашла число bella injusta также незначительным, большинство войн «лишь «условно» справедливыми», короче, обнаружилось, само собой разумеется, что политика римлян «была направлена на то, чтобы сохранить свое гегемонное положение», — по-немецки сказать сохранить награбленное.

Но Августин буквально опьяняется этой оргией уничтожения — «сколько маленьких империй было перемолото. Сколь много огромных, знаменитых городов было разрушено, сколь многим государствам нанесен ущерб, сколь многие осуждены на гибель. Какие человеческие массы, солдаты, равно как и безоружный народ, канули в смерть. Какое множество кораблей было пущено ко дну в морских сражениях». И даже продолжительность войн его не потрясает — ведь она тоже определена «любимым» Богом, найдут ли войны «быстрый или замедленный свой конец, он сообразно заложен именно в его усмотрении и справедливом приговоре и сострадании наказать или утешить род человеческий». Или даже улучшить. Все-таки он, утверждает Августин, должен быть именно «этим средством улучшен». Таким образом, он знает значительную продолжительность войн. Восемнадцать лет, перечисляет он, Вторая пуническая война (218–201 гг.), 23 года — первая (264–241 гг.), 40 лет против Митридата и его сына Фарнака (87–47 гг.), почти 50, с перерывом, Самнитская война (342–290 гг.).

Причем все это, как всякое несчастье и ужас мира, было совершено «по кивку высшего величества», Всемогущий, Всемилостивый, Всемудрейший одарил «римлян империей тогда, когда того захотел, и в пределах, каких захотел». Ибо в каждой войне Бог управляет «началом, продолжением и концом». И все ужасы войны свершаются, как ведомо Августину, чтобы победить противника, чтобы «возможно, подвергнуть испытанию воюющих и связать их собственными законами мира», все в конечном счете случалось лишь ради возлюбленного мира, «даже если сами друзья войны не хотят ничего кроме победы. Таким образом, они войной хотят достичь доблестного мира. Ибо что такое победа, как не подчинение противника? Если это достигнуто, то наступает мир. Тем самым войны ведутся во имя мира». Тем самым столь хорошо даже самое худшее — надо глубже смотреть. Кто, однако, возможно, побаивался сам при этом гибнуть, к тому великий святой взывает. «Это точно, я это знаю, — еще никто нигде не умирал, кто когда-нибудь однажды не должен умереть». «Но что зависит от того, какого рода смертью заканчивается эта жизнь?» Или для подобных ему с еще более циничным прицокиванием. «Что все же имеют против войны? Только то, что люди, которые должны однажды умереть, там погибают?» — таким образом если уж вы так или иначе должны околеть, почему в таком случае не лучше — сразу. Как, однако, прекрасно подтверждает все это изречение Карла Ранерса, иезуита, что для Августина «Бог все, а человек — ничто». И соответственно ведет себя церковь. И Бог, — никогда нельзя забывать, — это она сама.

Что война должна существовать, провозвестнику «Благой Вести» кажется само собой разумеющимся. В конце концов, это было всегда так. «Когда Земля в неких промежутках времени и места не была потрясаема войнами?» И так останется. «Однако это жребий всей Земли, — вновь и вновь подвергаться таким несчастьям, подобно тому как бурное море будоражит непогода разного рода». Действительно, война и мир — разве они почти не равны землетрясению и потопу, природным закономерностям? Но, успокаивает Августин, все это проходит. «Ибо сегодняшние преходящие беды, которые людей столь сильно путают, от которых так много ропщут и своим ропотом уязвляют Судию, дабы они более не обрели Спасителя, итак, современные беды, без сомнения, лишь преходящи или они проходят через нас или мы проходим через них». Воистину утешительная философия — христианская.

В остальном с войной — как с пытками. Они тоже были для Августина, конечно, безделицей, сравнимой с адом они были, даже в худшей форме, «легкими», ибо преходящими, бренными тож, «курсом лечения» — все для улучшения и к лучшему для человека пытки, война. Теолог никогда не смущается. Поэтому он не знает никакого стыда.

Лишь злоупотребление силой оружия (широкие возможности порассуждать) запрещал Августин. Война как таковая была естественна, равно как и землетрясение, морской шторм; она была необходима. Нужно же — совсем по-евангельски, иезуитски — «мстить за несправедливость», наносить самые решительные удары возмездия по Августину, как раз смысл «справедливой войны». А принципиальная задача солдата — «легкая!» — «ответить силе силой».

Сила против силы. Вновь истинно по-иезуитски. Око за око, зуб за зуб.

Однако Августин, вдохновляемый своей борьбой против донатистов, развивает свою военную теорию дальше, он различает наряду с учением о «справедливой войне», — которому декрет Грациана (сочиненный около 1150 г.) придал вес официального церковного учения, — еще и «священную войну» (bellum Deo auctore). Так как христианские убийцы при сем сражаются за веру и против дьявола, то тут они особым образом слуги Бога. Однако инициаторы этой «священной войны» уже не владыки или военные, но — сам Бог.

Но нередко, можно предполагать, Августин стоял к военным ближе, чем к Господу, по меньшей мере, к его организациям на Земле.

Когда — в виде примера — дружественный ему Бонифаций, один из авторитетных полководцев в Африке, один из самых блестящих мужей того времени, к тому же ревностный католик и удачливый победитель донатистских еще сохранившихся групп, охотно сотрудничавший со священниками, когда генерал Бонифаций после смерти своей жены оказался в душевном кризисе и увидел в военной службе препятствие для духовного блаженства, а потому захотел уйти в монастырь, то Августин запротестовал. Хотя он ненавидел путешествия, он поспешил вместе с другом Алипием — оба епископы, оба поборники монашества, — оба уже в преклонном возрасте, оба святые — из своей отдаленной резиденции в этапный пункт Фубуне, отдаленный пограничный монастырь, и опротестовал благочестивый план. Правда, Бонифаций больше не должен был жениться, остаться «целомудренным», — однако именно как солдат. Ибо военный тоже был приятен Богу. И таким образом, святой, обычно крайне проворно склоняя к «gloria et pax et honor in aeternum»,[234] принудил уставшего от мира генерала, с указанием, естественно, соответствующих мест Библии, но также исходя (об этом говорит католический теолог Фишер) из «здорового реализма» (все — реализм и здорово, что поддерживает власть церкви) — заставил своего человека предпочтительнее воевать, защищать католицизм от арианских вандалов. Причем благочестивый офицер, которому Августин посвятил многие свои письма, вероятно, позвал их сам, даже предоставил им транспортные корабли, пусть это и не вполне бесспорно. Во всяком случае, вандалы были «морально» (обычно столь важный, однако, момент для духовных пастырей) менее «опустившимися», чем его католики. Король Гейзерих установил в Арике наказание за прелюбодеяние, закрыл бордели и принудил их девиц к браку. Напротив, питомец и защитник Августина, которому он запретил монашество, в 426 г, после посещения двора, вернулся с богатой женщиной, «пышной Пелагией, признающей себя причастной к арианскому заблуждению», приказал крестить и рожденную ею дочь по арианскому ритуалу, а сверх того пытался утешиться в тяжелые времена со многими конкубинами. Но в заключение он сражался со своими войсками не где-то, а в епископском городе Августина, причем последний до конца «религиозно и морально широко поддерживал» (Диснер) вооруженное сопротивление.

«Если свести мысли Августина о войне и мире, — резюмирует современный католик, — то получится почти классический пацифизм». На деле, — как его понимают Августин и церковь сила против силы. Мстить за несправедливость. Убивать с чистой совестью. Даже и именно в захватнических войнах видеть «счастье». А в «учении Христа» о солдатах — «великое благо».

Однако другой питомец иезуитов утверждает и сегодня «Реальность выглядела в этом случае так, что начиная с 9-го, а потом особенно в XI-м столетии, не в последнюю очередь под влиянием оборонительной войны против языческих народов, церковь приняла по отношению к войне позитивную позицию…» (Ауэр). Как будто она уже в IV и V-м веках не одобряла, не способствовала всем большим бойням и наступательным войнам! И не тогда уже практиковали «классический пацифизм» Августина. Или «пацифизм» архиепископа Синесия из Кирены по отношению к асурианам, племени пустыни, и по отношению к провинциальному наместнику Андронику, провоцировавшему церковь, выбросившего лозунг. «Счастлив тот, кто воздаст им, счастлив, кто их юношей разобьет о скалы». Проповедовавшего «Меч палача не меньше способствует поддержанию чистоты граждан, чем святая вода у церковных врат». Как будто не домогался уже Езник из Колба, видный писатель Армении, оправдания кровной мести. И не писал уже тогда епископ Феодорит «Исторические факты учат, что нам война приносит больше полезного, чем мир».

Поучителен, в свою очередь, и ученик Августина Оросий.

Война кажется Оросию иногда чем-то ужасным, вообще наихудшим злом. Однако miseriel bellorum была в основе делом языческих времен, христианская эра — мирный прогресс. Если и теперь есть войны, что Оросий не может оспаривать, так это суд Божий, возможно, из-за арианской «ереси», — а именно гражданская война при Констанции II или уничтожение «еретика» Валента при Адрианополе (причем на счет этого «еретика»-императора и арианства к тому же сходят всевозможные землетрясения). Против «оборонительных войн» Оросий, само собой разумеется, имеет столь же мало, как Августин, и подобно тому одобряет даже некоторые наступательные войны. Разумеется, когда война ведется в интересах собственно стороны, христианства, римского государства, то пресвитер Оросий закрывает один глаз, а, может, и оба, и, таким образом, собственно несчастья видеть не может, тем более что для него римско-христианское государство — идеальное государство, римско-христианский император, если он не «еретик» — император (как Констанций или Валент) — идеальный император, и гражданин ему подчинен, как христианин Богу. Ну а если потери в войне за такие идеалы еще и скромны, то это суть даже «счастливые войны». Жертвы другой стороны, «варваров», готов (особенно злых, если они язычники, менее злых, если они христиане) Оросия не печалят. Он поступает тогда так, будто не пролилось ни капли крови, сколь амбивалентно, противоречиво он часто высказывается даже по отношению к «варварам», которые нагрянули в империю, конечно же, с Божьего согласия (permissu Dei), хотя он, Оросий, предпочел бы видеть их вновь вышвырнутыми.

Мучительны лишь гражданские войны, римлян против римлян, христиан против христиан. Но и такие гражданские войны, считает Оросий, подобно оборонительным войнам против «варваров» при нынешних обстоятельствах, благодаря божественному участию — коротки и почти безболезненны, совершенно иные, чем прежде, без заметных потерь. Да, войны его идеального императора, Феодосия, добивавшегося победы за победой и, так часто кажется, без всякого кровопролития, — великолепное свидетельство tempora Christium. И именно гражданские войны Феодосия против мятежников Арбогаста и Евгения, — со времен основания Рима, уверяет ученик Августина, не было войны, «начатой с такой благочестивой необходимостью, проведенной с таким божественным блаженством и завершенной с такой кроткой благотворностью…». И в то время как Оросий, непоколебимый фанатик прогресса, в семи столетиях дохристианского времени находит лишь один год мира, в христианскую эру — войны исчезают, будут во исключение, уже с рождения Христа входит покой, pax Augusta продолжается в pax Christiana. И этого недостаточно к уже существующим «счастливым христианским временам» прибавляются еще более счастливые.

Августин еще пережил падение римского господства в Африке, когда вандалы летом 429 г и в начале 430 г прокатились через Мавританию и Нумибию. Он еще пережил дела своей жизни, целые города исчезли в огне, обезлюдели, вырезаны без всякого сопротивления, которое было бы организовано государством или церковью обескровленной католической общины, по крайней мере об этом нет ни единого сообщения. Укрепленный Гиппон защищали, как упомянуто, не кто иной как генерал Бонифаций, супруг арианки, и его тоже арианские готы. Но Августин, окруженный, будучи в центре катастрофы, утешался (что напоминает о худшем в нем) изречениями «Что все же имеют против войны? Только то, что люди, которые однажды должны умереть, там погибают?», утешал себя изречением «Тот не велик, кто считает нечто очень значительным, если падают деревья и камни и умирают люди, которые должны умереть». Это было изречение язычника — Плотина.

Августин умер 28 августа 430 г, был погребен в тот же день, год спустя Гиппон, удерживаемый Бонифацием четырнадцать месяцев, был эвакуирован и частично сожжен Биограф Августина, св. епископ Поссидий, прожил в руинах еще несколько лет, потом арианский клир изгнал его из Калама, как недавно он сам изгнал донатистского епископа, ни время, ни место его смерти неизвестно.

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Никакого экстракта книги, никакой квинтэссенции, — воспоминание автора касается лишь старого изречения Теренциана Маура Habeant sua fata libelli.[235].

В пятидесятые годы во Франкии, когда я стремительно сбегал по горной тропе, моя собака вокруг меня, — все ниже, к опушке леса, к лугам — зеркальный высверк пары озерков, сонное кваканье лягушек, а на той стороне, уютно под яблонями, — два господина в черном. Я схватился за бинокль так и есть — мой крестный рядом с гостем, архимандритом из Нижней Баварии. Чуть запыхавшись, я еще понаблюдал за ними, наслаждался их пастырским шествием поверх озерной глади так тихо все, мирно, — и вдруг подумал БОГ ИДЕТ В БАШМАКАХ ДЬЯВОЛА.

Эта мысль определила мою работу, мою жизнь. Она стоила тяжелых семейных жертв, даже (возможно, не только опосредовано) нашего сына тогда я был еще не готов к этому, теперь — уже нет.

В 1955 г я написал свой первый роман за восемь дней. Моя мать лежала при смерти. Я поспешил к Эрнсту Ровольту, удивительному издателю. Он как раз пребывал, я узнал это случайно, на водах Бюлер Хое. Я удивился, не предупредив, уже в сиесту, он даже принял меня и, действительно, знал мое имя. «Вы ведь человек, который читает лекции?» Конечно. Но я также писал — и выловил из пиджака отобранные страницы романа. Однако у издателя Дос Пассоса, Вольфа, Фолкнера, Хемингуэя были трудности со зрением, а чтение вслух он не воспринимал совсем, нет, но он позвонил своему издательскому редактору, и уже через две недели я имел на руках его отказ.

Моя мать была уже год как мертва, когда «Ночь вокруг моего дома» вышла в свет. Христианская тема была в нем лишь на обочине. Больше для этого дал мой опрос (Германа Кестена, Ганса Эриха Носака, Ганса Урса фон Балтазара, Макса Брода, Генриха Белля, Арно Шмидта, Арнольда Цвейга, Роберта Ноймана и др). «Какого мнения Вы о христианстве?» (1957 г). Издательский редактор Ровольта, «Группа-47», тоже участвовал в нем. Ошеломленный моим образом действий, до такой степени совершенно не злопамятным, он теперь назвал «run»[236] и «захватывающую силу» моего романа «единственными в своем роде», не понимал более своего вердикта и переложил все на «ресторанный день».

Критик анкеты пожалел об отсутствии моей точки зрения, упрекнул меня в трусости. Я взял себе пять лет времени (свыше 25 000 рабочих часов) и озаглавил свой ответ «Вторично запел петух». Ровольт вновь отклонил, Лист — согласился. Когда же петух оперился, то слишком сильно для Листа, он запросил экспертизу — и, как нарочно, у бывшего издательского редактора Ровольта. Быстро последовал тотальный разнос, и Лист, отказываясь от возвращения аванса, расторг договор.

Критическую историю церкви издал в 1962 г Гюнтер, потом, после многих тиражей, Ровольт — карманным форматом, после этого Экон вновь в hardcover,[237] вторую рецензию на карманный формат приобрел Мевинг, третье переплетенное издание выходит, одновременно с этим томом, у Экона. В основе «Вторично запел петух» и изначально лежала идея БОГ ИДЕТ В БАШМАКАХ ДЬЯВОЛА документация всех бесчестных поступков христианства. Но из этого вышло нечто совершенно другое в сущности история раннехристианских догм, частично — сравнительная история религий. Лишь последние 100 страниц приближаются к первоначальной идее, и лишь попытка (в 1969–1971 гг.) привлечь меня к уголовной ответственности за «оскорбление церкви», вновь вернула меня к идее БОГ ИДЕТ В БАШМАКАХ ДЬЯВОЛА, и я предложил Ровольту «Криминальную историю христианства». На этот раз — быстрое согласие, договор книга должна иметь 220 страниц объема и появиться в 1972 г.

Однако материал, заметки, выписки, копии прибывали, я последовал притязанию все еще более основательно, еще убедительнее, еще лучше подстраховаться источнико-критически тоже, — я ведь знал чем убедительнее удар, тем ядовитее клевета, даже после моей смерти.

1972 г давно прошел, между тем в 1974 г. у Экона (так как Киндлер, несмотря на задаток, вновь отказался) появился «Крест с церковью», моя сексуальная история христианства, появилась также моя объемистая монография папистской политики в эпоху мировых войн, — «Столетие священной истории» - в 1982–1983 гг. у Кипенхейера Вич.

Лишь Ровольт не напирал, не настаивал больше на ограниченном объеме, согласился на большее количество томов. Действительно, редактор Герман Гизельбуш проявил к моей языческой работе ангельское терпение, и вот теперь, однако, Ровольт наносит первый удар (к моему последнему возмущению) БОГУ, ИДУЩЕМУ В БАШМАКАХ ДЬЯВОЛА, если уж на то пошло, лишь — все-таки — к выгоде (нового) заголовка, — тридцать лет спустя. Habent sua fata libelli.

ОБ АВТОРЕ.

Дешнер, Карлхайнц, родился 23 5 1924 г. в Бамберге.

Д., сын служащего окружного лесничества, после экзаменов на аттестат зрелости был солдатом с 1942 по 1945 г. В 1947–1951 гг. он изучал германистику, историю, философию и теологию и защитил докторскую диссертацию работой о Ленау. С 1951 г работает свободным писателем, живет сегодня в Хассфурте. Он — член ПЕНклуба. Наряду с активной деятельностью в качестве лектора и публициста для журналов внутри и вне страны, Д. выступал и как публикатор многочисленных собраний сочинений, как автор романов, литературной публицистики и церковно — критических работ. В своих обоих романах он обрабатывает автобиографические события. Так, в «Ночи вокруг моего дома» он изображает в напряженной речи отчаянье «Я» рассказчика от собственной недостаточности и от уже вновь самодовольной Федеративной республики.

Д. стал известен благодаря литературно — критическим работам «Кич, традиция и искусство» и «Таланты, поэты, дилетанты», в которых резко вступился за непризнанных писателей (среди прочих — Яан, Брох, Музиль) и выступил против переоценки среди прочих авторов «Группы-47». С конца 50-х годов Д. полемизирует в многочисленных работах с (католической) церковью. Он неустанно клеймит в своих в своих исключительно богатых материалом трудах двойную мораль, склонность к конфликтности и политическую коррумпированность официальной церкви Д. работает в настоящее время над многотомной «Криминальной историей христианства».

ТРУДЫ АВТОРА:

Романы:

«Ночь вокруг моего дома», 1956 г (переработан в 1963 г).

«Флоренция без солнца», 1958 г (переработан в 1973 г).

Эссе, теоретические работы:

«Метафизическое отчаяние Ленау и его лирическое выражение», 1951 г (докт диссертация).

«Кич, традиция и искусство», 1957 г (переработана в 1980 г).

«Вторично запел петух. Критическая история церкви от начала до Пия XII», 1962 г.

«С Богом и фашистами Ватикан в союзе с Муссолини, Франко, Гитлером и Павеличем», 1965 г.

«Таланты, поэты, дилетанты», 1964 г.

«Церковь и фашизм», 1968 г.

«Манипулируемая вера Критика христианских догм», 1971 г.

«Церковь не-святых», 1974 г.

«Крест с церковью. Сексуальная история христианства», 1974 г.

«Фальшивая вера», 1980 г.

«Папа едет к месту происшествия», 1981 г.

«Столетие истории искупительного подвига. Политика папства в эру мировых войн», в 2-х тт, 1982–1983 гг.

Публикаторская деятельность:

«Что вы думаете о христианстве?», 1966 г.

«Столетие варварства», 1966 г.

«Кто учит в немецких университетах?», 1968 г.

«Христианство в суждениях его противников», в 2-х тт, 1969–1971 гг.

«Церковь и война Христианский путь к вечной жизни», 1970 г.

«Почему я вышел из церкви», 1970 г.

«Почему я христианин-атеист-агностик», 1977 г (совместно с Фридрихом Геером и Иоахимом Калем).

Примечания.

1.

Церковному времени (лат) — Здесь и далее примеч. пер.

2.

«Пусть печатается» (лат) — формула церковного разрешения на публикацию.

3.

«Gloria et honor patri» (лат) — Слава и почет Отцу.

4.

«Слава Отцу» (лат).

5.

Слава и почет церкви (лат).

6.

«Следует выслушать и другую сторону» (лат).

7.

Священная воля понтифика (лат).

8.

Царственная власть (лат).

9.

Вечный покой, вечная жизнь, непрерывное благо (лат).

10.

Для здоровой души (лат).

11.

Бедных свободных людей (лат).

12.

Менее свободных (лат).

13.

«Заговорщиков» и «мятежников» (лат).

14.

Вековая ветвь (лат).

15.

Пусть мертвые умрут (лат).

16.

Тюрьма, каторжный дом (лат).

17.

Телесное наказание, бич, обучение бичом, казнь бичом, удар, причиняющий рану, избиение девушки, действие плетьми, бичевание и тд (лат).

18.

Букв «людей веры» (лат).

19.

Благочестивый обман, «святая ложь» (лат).

20.

Обольщенные и невежды (лат).

21.

Династия германских королей и императоров «Священной Римской империи» в 1138–1254 гг.

22.

Подвластно (англ).

23.

Историю как учительницу жизни (лат).

24.

«Долговременная история» (фр).

25.

«Размышления о французской революции» (англ).

26.

Чего нет в документах, того нет на свете (лат).

27.

В полном составе (лат).

28.

Событийная история» (фр).

29.

Структурная история» (фр).

30.

Изменив то, что следует изменить (лат).

31.

Грубые (сырые) факты (фр).

32.

«История как искусство» (англ).

33.

По правде, я думаю, что она в сущности то же самое» (англ).

34.

«Повесть, повесть изменяющейся судьбы человека, но политическая история, как бы то ни было, появляется первой, потому что, возвышаясь над всеми формами исторического исследования, она хочет, даже нуждается в повествовании» (англ).

35.

Без гнева и пристрастия (лат).

36.

Предательство клерков (фр).

37.

Подвиги и памятный перечень подвигов (лат).

38.

Многочисленные случаи (ит).

39.

Общее мнение (лат).

40.

«Культ героизма и героя» (англ).

41.

«Владычество святой церкви» (лат).

42.

«Книги Каролины» «Каролина» — уголовный кодекс Карла V.

43.

Гомилетика — раздел богословия, рассматривающий теоретические и практические вопросы церковной проповеди.

44.

По-немецки евреи называются «Jude», по-французски «Juif», по-английски «Jew».

45.

«Что язычник был потенциальным евреем» (англ).

46.

«Всегда и воюет с другими богами» (англ).

47.

Здесь тысяча, в древнерус. счете — десять тысяч.

48.

Ковчег завета, или ковчег завета Господа [каппорет] — продолговатый ящик, в котором хранились скрижали и другие предметы культа.

49.

«Это правда, что этническая нетерпимость существует на всем протяжении израильской истории» (англ).

50.

Ненависть к роду человеческому (лат).

51.

«Ненависть против всего другого человечества» (лат).

52.

«Кто есть кто в Ветхом Завете» (англ).

53.

«Партизанские годы» (англ).

54.

«Норма смертности должна была быть ужасающей» (англ).

55.

Отколовшиеся племена, требование которых «облегчить иго», наложенное Соломоном, Ровоам отклонил.

56.

Те, в 3-й и 4-й книгах Царств, по принятому в православии названию (у евреев первые две книги именуются соответственно книгами Самуила).

57.

Кушиты — группа народов на Востоке Африки. В русском переводе Ветхого Завета названы ефиоплянами.

58.

«При свете луны, тайно, в инспекционную поездку» (англ).

59.

Gymnasion — училища для телесного развития, ephebeion — юношеские школы (греч).

60.

«Молот» — (фр).

61.

Войны за раздел империи Александра Великого между его полководцами (диадохами) и их преемниками.

62.

Воинствующей церкви (лат).

63.

Букв «дозволенная религия», религия по закону (лат).

64.

Прочие собратья (лат).

65.

Потоке слов (лат).

66.

Учитель церкви (лат).

67.

«Секта нечестивых, извращенных иудеев, нечестивого суеверия» (лат).

68.

Автор употребляет два слова, выражающие одно понятие «Haretiker» и «Ketzer».

69.

Общему мнению (лат).

70.

Борьба Христова (лат).

71.

«Да будет анафема» (лат).

72.

Так называют современников и сотрудников апостолов.

73.

Единство святости (лат).

74.

«Нечестивый» (лат).

75.

«Нечестивый маг» (лат).

76.

Опровержение (лат).

77.

«Отцом почти всех епископов и древних святых реликвий» (лат).

78.

Преступления (лат).

79.

Подобный (греч).

80.

Равносущен (греч).

81.

«Муж трехъязычный» (лат).

82.

«Vigilantius» — бодрствующий, «dormitantius» — спящий (лат).

83.

«Гнусном роде монашеском» (лат).

84.

Племя (лат).

85.

«Армия дьявола» (лат).

86.

«Темный и извилистый покров мифологического языка египтян» (англ).

87.

«Речь против язычников» (лат).

88.

«Целиком антропоцентрическому технократическому раю, который есть начало все большего нашего влечения к аду» (англ).

89.

«Увещевание» (греч).

90.

Минута кончины (лат).

91.

«Мир провинции» (лат).

92.

«Великая хартия» (лат).

93.

Слабо, вяло (лат).

94.

«Стремление к власти над всем миром» (лат).

95.

«Хранителем городского добра» (лат).

96.

В некоторых справочных изданиях она и называется «Базилика Максенция».

97.

Солнце непобедимое (лат).

98.

Букв солнечного дня (нем) т. е. субботы.

99.

«Зелотов (буквально ревнителей) язычества» (фр).

100.

На «открытом поле сражения» (лат) Здесь, пожалуй, игра слов, ибо другой, для географического названия перевод звучит и так «спокойная степь».

101.

Евангелие.

102.

«Несомненно как религиозную войну» (англ).

103.

Воинское знамя с инициалами Христа, введенное Константином.

104.

«Образец добродетели и благочестия» (англ).

105.

«Чудовищем порочности и похоти» (англ).

106.

Церковь (греч).

107.

«Имущества Петра» (лат).

108.

Солиди — золотая монета, равная 25 денариям.

109.

«Епископское слушание» (лат).

110.

Освобождение церковью (лат).

111.

Так сказать жандарм церкви» (фр).

112.

Божественным (лат).

113.

Священной и неприкосновенной (лат).

114.

Священный авторитет (лат).

115.

Святой или святость (лат).

116.

Букв дом прорицательницы (лат).

117.

Священнейший (лат).

118.

«Священные покои» (лат).

119.

Господин и Бог (лат).

120.

Таинственная политическая организация (лат).

121.

Тихе — греческая богиня счастья, случайности и судьбы.

122.

Христианский государь (лат).

123.

«Готские игры» (лат).

124.

Песня салиев (лат).

125.

Так буквально переводится с греческого слово «Евангелие».

126.

«Воинство Христово» (лат).

127.

«Таинство, святость (лат).

128.

Осведомленный (ит).

129.

Божественное наставление (лат).

130.

Церковь торжествующая (лат).

131.

Церковь воинственная (лат).

132.

Самим фактом» [лат), на деле, в действительности.

133.

«Жизнь Мартина Туронезского» (лат).

134.

Одно дело законы Цезаря, другое — Христовы (лат).

135.

«Строгое право» (лат).

Конечно, языческое право тоже было жестким, хотя оно ни в коем случае не лишено гуманистических черт. И, конечно, Константин тоже смягчил некоторые наказания, возможно, даже (в деталях часто трудно установить) под христианским влиянием. Так, одностороннее расторжение брака было затруднено (но не отменено), должники были лучше защищены от кредиторов, смертное наказание распятием на кресте и перебиванием ног (еще в 320 г законно подтвержденное) заменено удушением на виселице. В 316 г Константин запретил клеймление лица (для приговоренных к гладиаторским боям и горным работам), «так как человек создан по подобию Бога», и в любом случае можно было клеймить руки и икры. Но, отвлекаясь от того, что правовое развитие часто следовало гуманистическим тенденциям старого (языческого) права или (языческой) философии, иногда их, согласен, под христианским влиянием усиливало, — Константин часто назначал намного более тяжелые наказания.

136.

Жрецы в Древнем Риме, гадавшие по внутренностям жертвенных животных и толковавшие явления природы.

137.

«Одно дело законы Цезаря, другое Христа» (лат).

138.

Свод канонических законов» (лат).

139.

Законная религия(лат).

140.

Учитель (лат). Это же слово переводится как «предатель».

141.

Партия Доната (лат).

142.

«Святой церковью» (лат).

143.

«Сообщество дьявола» (лат).

144.

Неизгладимым характером (лат).

145.

Руководством (лат).

146.

Начальник императорской гвардии (лат).

147.

Серапеум — название святилища Сараписа, бога плодородия, подземного царства, моря и здоровья, почитавшегося в Александрии.

148.

Мобад — собственно «начальник магов», ступень в жреческой иерархии.

149.

Плодородная Аравия (лат).

150.

Священный император (лат).

151.

Нечестивые религии (лат).

152.

Дике — в греческой мифологии божество справедливости, дочь Зевса и Фемиды.

153.

Митра — древнеиранский мифологический персонаж, связанный с идеей договора, а также выступающий как бог солнца.

154.

«Отступник» (лат).

155.

Изменив то, что можно изменить (лат).

156.

Решающее суждение (лат).

157.

То есть 29 февраля По-немецки Schalttag.

158.

В позднеимператорскую эпоху, начиная с Константина, высший сановник (букв перевод учитель, наставник, провожатый), в последующее время — граф.

159.

Командир, полководец, военачальник (лат).

160.

Клиентула (клиенты) — в Древнем Риме отдельные лица или целые общины, отдававшиеся под покровительство патрона, получали имя патрона, несли военные и другие повинности в его пользу.

161.

Букв военный начальник (лат).

162.

Так называемые Justizmorde — юридические убийства.

163.

Чистейшее стремление (лат).

164.

Шествие в бесконечность (лат).

165.

Евномий — один из приверженцев арианства в конце IV века Был епископом в Кизике.

166.

Возвещающая истину вера (лат).

167.

Всюду (фр).

168.

Букв начальник священных покоев (лат).

169.

«За спиной императора, нежели в его присутствии» (англ).

170.

«Благочестивейший император» (лат).

171.

«Наилучший и святейший император» (лат).

172.

Налог (лат).

173.

Золотой искупительный взнос (лат).

174.

«Гог — это реальный гот» (лат).

175.

Которым обещана наша будущая победа (лат).

176.

Командующий конницей (лат).

177.

«В орехе», т. е. в зародыше (лат).

178.

Величественного Бога (лат).

179.

Вооруженные дьяволы (лат).

180.

Благие наставники (лат).

181.

Каждому принадлежит по праву (лат).

182.

«Ограниченный, лицемерный и эгоистичный» (фр).

183.

«Названия различных еретических учений» (лат).

184.

Sc — scilicet — именно, т. е. (лат).

185.

В отсутствие (лат).

186.

Совершенно четко (лат).

187.

Преимущественное право (лат).

188.

Причина смерти (лат).

189.

Почтенные тела святых мучеников Гервасия и Протасия (ит).

190.

«Еще и сегодня вопрос не решен» (ит).

191.

Видели и утвердили (лат).

192.

Сверхьестественным началам (ит).

193.

«Святых открытий» (ит).

194.

«Характерный период культа мощей» (ит).

195.

Трибуны с мечами клятвы (лат).

196.

«Грешному роду» (лат).

197.

«Общественное место» (лат).

198.

Командующим конницей (лат).

199.

Смирения (лат).

200.

«Твоя кротость» (лат).

201.

«Императорская власть» (лат).

202.

Недостойный узурпатор (лат).

203.

Неверные и святотатцы (лат).

204.

«О граде Божием» (лат).

205.

Так в оригинале.

206.

Начальник обеих военных служб (лат).

207.

Врагом народа (лат).

208.

Здесь, здесь, здесь (лат).

209.

Самый близкий друг (лат).

210.

«Страстное желание к ложному мученичеству» (лат).

211.

«Безумная чернь» (лат).

212.

«Движение (точно так же безумное) циркумцеллионов» (лат).

213.

«Явный варвар» (лат).

214.

Своего рода, особого рода, своеобразный (лат).

215.

«По всем явным свидетельствам» (лат).

216.

«Глубокое христианское уважение» (лат).

217.

Греховная масса (лат).

218.

«Причиной милости» (лат).

219.

«О природе и милости Бога» (лат).

220.

«Дело сделано, о если бы когда-нибудь поставить пределы заблуждениям» (лат).

221.

«Рим сказал, дело сделано» (лат).

222.

«Наставник милости (любви)» (лат).

223.

Бедствий, войн, раздоров (лат).

224.

«Так же был склонен к атаке, как был готов атаковать донатистов и пелагиан» (англ).

225.

Тайная справедливость Бога, тайное сострадание Бога, тайное предвидение Бога (лат).

226.

Помощник (лат).

227.

«Твое наставление, блаженнейший отец Августин» (лат).

228.

Непрерывное рабство (лат).

229.

Возлюбленнейший священнейший господин (лат).

230.

«Нет блага выше церкви» (лат.).

231.

Тягостное высокомерие (лат).

232.

Вступительном слове (лат).

233.

«Князь и патриарх гонителей» (фр).

234.

«Славе и миру, и чести в вечности» (лат).

235.

Книги имеют свою судьбу (лат).

236.

«Направленность» (англ).

237.

Твердом переплете (англ).