Континент Евразия.

От издательства.

Книга "Континент Евразия" содержит основополагающие труды П.Н. Савицкого (1895–1968), главного идеолога евразийского движения, экономиста, географа, философа.

Основное свое внимание Савицкий уделял влиянию географических факторов на развитие человечества; обоснованию возникновения евразийской культуры, посвящены работы, включенные в эту книгу. П. Н. Савицкий является не только оригинальным мыслителем, историком со своим собственным, неординарным подходом к важнейшим событиям прошлого, но и основателем русской ветви геополитики — науки, которая долгое время считалась реакционной.

Написанные в разное время (от 1916 до 1968 года), публикуемые статьи довольно полно отражают взгляды автора и позволяют получить представление о его философской концепции.

Готовя тексты, издательство сочло возможным публиковать их в авторской редакции, сохранив орфографию и пунктуацию, сокращения, географические названия, уточнения и др. Публикация исследований П.Н. Савицкого в России осуществляется впервые.

Выражаем признательность составителю и автору послесловия А. Г. Дугину.

От составителя. О евразийстве.

На протяжении всей политической истории последних веков со странным постоянством и периодичностью на разных уровнях и в разных исторических и национальных контекстах повторяется одна и та же ситуация. Общество делится на два лагеря: на правых и левых. Они враждуют Друг с другом — либо в парламентах, либо на баррикадах, либо в кровавом кошмаре террора и гражданских войн. Независимо от победы той или иной стороны, обе входят в историю, идеологи становятся классиками, биографии вождей изучаются в школах… Но в то же время всегда существует и нечто Третье, Третья Сила, Третий Путь, провидцы и герои особого, парадоксального, уникального решения, предлагающего вместо безысходного дуализма творческий и авангардный синтез. Третий Путь не справа и не слева. Но и не в центре, не в золотой середине обывательского, примиренческого консенсуса. Нет. Он находится с обратной стороны от Центра, объединяя самых крайних, буйных и активных как справа, так и слева. Третий Путь иногда именуют также "Консервативной Революцией" — по названию, данному этому явлению Томасом Манном, который в свою очередь перефразировал тезис славянофила Самарина — "революционный консерватизм".

В русской политике и русской культуре нашего столетия тоже были представители Третьего Пути, совершенно непонятные без учета ценностной исключительности этой позиции. Речь идет о движении евразийцев, русских консервативных революционеров. Кроме евразийцев к этой же категории можно причислить их современников и попутчиков — национал-большевиков (Н. Устрялов, И. Лежнев. Ю. Ключников и т. д.).

В XX веке все русское общество расколото на красных и белых, на большевиков и эмиграцию. Именно эти два лагеря представляют собой две наиболее известные, магистральные линии национальной идеологии. Однако кроме этой пары был Третий Путь: не красные и не белые. Сами себя они называли "евразийцами".

Зная в общих чертах мировоззрения двух лагерей, можно себе легко представить, что говорили их сторонники на протяжении XX века. Здесь сюрпризы практически исключены, а логика ясна и одномерна до банальности. Едва ли здесь возможны для историка какие-то сенсационные открытия. Белые видят в большевиках "слуг антихриста", "сатанистов". Красные относятся к антисоветским элементам как к "представителям буржуазных слоев", "реакционерам", "реваншистам". Склонение весов истории в сторону одних автоматически влечет за собой ослабление позиции других и т. д. Все предельно понятно, предельно просто. И если в какой-то момент казалось, что "белая" идея проиграла окончательно, совсем недавно мы пережили грандиозный крах большевистской конструкции и неожиданный и казавшийся совершенно невероятным всплеск "белых" настроений. Оказывается, даже такая внушительная победа, как Октябрьская революция, не стала последним словом русской истории. Как бы ни был мал идеологический сектор альтернативы, он не исчез и проявился с новой силой. Идеологический дуализм показал, что сила мировоззрений выше технической мощи тоталитарного государства. Если на уровне духа есть нерешенная проблема, рано или поздно она даст о себе знать и на уровне материи.

Этот урок следует учесть всем.

Евразийцы были теми национальными пророками и провидцами, которые первыми поняли безысходность дуального противостояния внутри нации. Их глубокая духовная интуиция совершенно правильно подсказала им, что истинным может быть только синтез, нечто третье, уникальный "третий максимализм", о котором они говорили, под первыми двумя имея в виду позиции радикальных большевиков и радикальных антисоветчиков.

"Россию спасет парадокс, — утверждали евразийцы. — Монархия плюс социализм, православный большевизм, славянофильский футуризм, федеральная Империя, архаический авангардизм".

Это было чрезвычайно актуально в двадцатые годы, и именно евразийский анализ событий того времени, основанный на духе творческого парадокса, до сих пор поражает своей глубиной, точностью, адекватностью, прозорливостью. Но самое главное — этот анализ актуален и сегодня, когда старое разделение русской нации снова налицо, когда противостояние двух внутренних сил, "партий" (в широком смысле), внутренне накаляется, несмотря на все примиренческие шаги конформистского центра.

Интерес к евразийству в 90-е годы нашего столетия не случаен. Речь идет не просто о чисто историческом курьезе, об идеологическом движении в эмиграции, которое постепенно сошло на нет. Речь идет о свежей, неожиданной, все еще авангардной, нонконформистской, новаторской идеологии, о проекте, о плане, о новом духовном и геополитическом строительстве, о выборе народом типа своей государственности, своей культуры, своего мировоззрения. Поэтому к евразийству обращаются самые разнообразные силы в нашем обществе, независимо от их политической и мировоззренческой специфики.

Безысходность, порочность, в конце концов, пошлая банальность традиционных решений — и правых, и левых — становятся очевидными для всех внимательных людей: интеллигентов, политиков, историков, деятелей культуры, простых граждан, стремящихся разумно, осознанно и действенно соучаствовать в судьбе своего народа в тот период, когда вновь мы стоим перед важнейшим историческим шагом, перед сверхответственным решением — ведь мы сегодня выбираем наше будущее. Тем ценнее и актуальнее для нас утверждения, идеи, поиски, теории тех, кто в свое время прекрасно осознал тупиковость политического дуализма.

Евразийство сегодня — самое актуальное и свежее, что мы можем найти в истории русской политической мысли нашего столетия. Не случайно оно привлекало в разные периоды множество крупнейших национальных мыслителей, историков, богословов, философов, ученых. Идеологами евразийства были знаменитый лингвист Н. С. Трубецкой (1890–1938), философ Л. П. Карсавин (1882–1952), историк Г. В. Вернадский (1887–1973), богословы А. В. Карташов (1875–1960) и Г. В. Флоровский (1893–1979) и т. д.

Есть еще одно важнейшее обстоятельство. Именно евразийцы первыми обратились к геополитике как к науке, чрезвычайно важной для формирования мировоззрения, политической идеологии и даже культуры. Именно они создали школу русской геополитики, а эта дисциплина вызывает сегодня живейший интерес, так как позволяет емко и убедительно осознать многие сложные политические и национальные, а также исторические и международные проблемы. Евразийская доктрина — доктрина во многом геополитическая, а идеологи евразийцев достигли в этой области столь важных и высоких результатов, что их вполне можно поставить в один ряд с классиками геополитической науки — Хэлфордом Макиндером (1861–1947), Альфредом Мэхэном (1840–1914), Видалем де ла Блашем (1845–1918), Карлом Шмиттом (1888–1985), Карлом Хаусхофером (1869–1946), Николасом Спикменом (1893–1943) и т. д.

Даже с точки зрения исторической справедливости мы должны воздать евразийцам должное как уникальным представителям русской Консервативной Революции. Они были новаторами и в сфере философии, и в политологии, и даже первыми открывателями в России новой науки — геополитики. Но их значение не исчерпывается ретроспективой. Они создали великолепный, развитый, романтический и взвешенный одновременно, рациональный и идеальный Проект, ослепительное видение Русского Будущего — континентального, мессианского, духовного и религиозного. Этот Проект нисколько не утратил своей силы и привлекательности. Его реализация зависит от нового поколения.

К нему и обращен евразийский призыв, ему вручен евразийский завет.

Об авторе.

Петр Николаевич Савицкий, чью книгу мы предлагаем читателям, не просто один из евразийцев. Он был "евразийцем номер 1", главным идеологом и вождем всего этого направления. Именно ему принадлежат основные формулы и определения, ставшие руководящими принципами евразийской идеологии. Именно он возглавлял движение в 20-х, являлся автором большинства программных документов. И хотя наряду с ним в евразийском движении принимали участие равновеликие интеллектуалы, центральную роль играл именно он.

Имя Савицкого синонимично понятию евразийства. Более того, среди всех остальных евразийцев именно Савицкий специализировался на геополитике, и вся слава основателя русской геополитической школы должна по праву принадлежать именно ему. Савицкий — основоположник русской геополитики, первый ученый, сформулировавший ее фундаментальные принципы.

Имя Савицкого известно всем, кто интересовался историей евразийского движения. Отдельные статьи публиковались в сборниках, журналах, исторических альманахах, периодической печати. Однако собрание воедино его важнейших программных текстов и монографий предпринимается в данном издании впервые.

Мы нисколько не сомневаемся, что это только первый шаг и что внимание к этому удивительному мыслителю, выдающемуся консервативному революционеру, яркому идеологу Третьего Пути будет неуклонно возрастать, а следовательно, не заставят себя ждать последующие издания и переиздания его трудов.

Удивительно, однако, что интерес к этому уникальному автору пробуждается так поздно, в то время как изданы и переизданы труды представителей русской эмиграции куда более скромного масштаба и не столь больших интеллектуальных достоинств. Эту несправедливость мы и спешим исправить данной книгой.

О названии.

Мы решили назвать книгу "Континент Евразия" что, на наш взгляд, наилучшим образом отражает ее содержание. Савицкий не смог при жизни свести воедино свои опубликованные и неопубликованные труды. Исторические условия этому явно не благоприятствовали. Но то, что он создал, основные линии того, что наметил и описал, является ни больше ни меньше как ядром нашей книги. Это основа, центр евразийского мировоззрения. Выведение всех следствий из этого емкого материала представляет собой уже чисто техническую интеллектуальную задачу, которая облегчается, кроме того, наличием трудов других евразийцев — особенно Н. С. Трубецкого, Г. В. Вернадского, Л. Н. Гумилева (ученика Савицкого), а также материалами сборников и альманахов, посвященных евразийству.

Эта книга не просто исторический документ, но доктрина, утверждение, план, программа, глобальный проект. Ясно, что сторонники конвенциальных путей и банальных позиций не смогут принять евразийских идей, остающихся столь же нонконформистскими, полемически заостренными, шокирующими, как и в свое время. Но это лишь показатель их жизненности, "неархивности".

Евразийство сегодня возрождается. Книга Савицкого — краеугольный камень этого возрождения.

О материалах, использованных в книге.

В данное издание включен ряд статей и монографий П. Н. Савицкого, отражающих разные стороны его евразийских воззрений — философских, идеологических, геополитических, географических, экономических. Все тексты выбраны и расположены по тематическому признаку, независимо от хронологии. Жизнь Савицкого была борьбой. Для систематизации своих воззрений, их планомерного и последовательного изложения у него не было условий. Этим объясняется некоторая неизбежная фрагментарность всей книги, составленной из различных частей. Тем не менее основные направления его мысли изложены достаточно полно.

Помимо статей и монографий, опубликованных ранее в эмигрантской печати или в недавних российских сборниках, помещаем несколько архивных материалов из Фонда П. Н. Савицкого, в частности его письмо Петру Струве.

Кроме того, мы решили включить текст коллективного манифеста евразийцев "Евразийство (опыт систематического изложения)", так как, судя по архивным материалам, большая его часть, концепция и замысел принадлежат именно Савицкому. Кроме того, данный материал крайне важен для понимания евразийского мировоззрения.

О подготовке издания.

В осуществлении этого проекта принимали участие сотрудники редакции издательства "Аграф", исследователи историко-религиозной ассоциации "Арктогея", ряд работников библиотек и Государственного архива Российской Федерации. Особую признательность за помощь в подготовке материалов выражаем историку Александру Шатилову.

А.Дугин. ЕВРАЗИЙСТВО. (опыт систематического изложения).

I. Вред ложных идеологий и жизненная необходимость истинной идеологии.

Всякое жизненное движение определяется некоторой идеологией и вытекающей из нее системой конкретных задач (программой), которые, с другой стороны, обусловлены данной исторической обстановкой. Естественно, что задачи и система их меняются в зависимости от условий, места и времени, что всплывают и ставятся новые практические цели и меняются и даже отмирают старые. Однако именно идеология проводит некоторые определенные границы, за которыми "прагматизм" или практицизм движения вырождается в беспринципный оппортунизм. Ибо оппортунизм как раз и связан с отсутствием идеологии или, в лучшем случае, с ее неясностью и неразработанностью. Поучительным примером может служить сменовеховство. Сменовеховцы исходили из сильного и правильного ощущения того, что русская история совершается на территории России и что — худо ли это или хорошо — в основе русского революционного процесса под поверхностью коммунистического безумия протекает подлинное, национальное развитие России, жизненно важное для ее будущего и даже для будущего всей человеческой культуры. Но признание этого факта, давно уже очевидного для многих русских людей, стонущих под игом коммунизма и все же не отчаивающихся в будущем, еще не есть идеология. Не дав себе труда определить, в чем смысл искажаемого коммунизмом русского развития, в чем идеалы и цели России, сменовеховцы не сумели противопоставить коммунистическим декламациям что-нибудь новое, жизненное и ясное. От признания факта они сразу же перешли к поклонению факту, и поворот к России стал для них началом растворения в коммунизме. Сменовеховцы превратились в оппортунистов, чтобы затем переродиться в бардов коммунизма. Вместо того чтобы сделаться носителями исторического процесса, они сделались его рабами и игрушками.

Обреченность всякого оппортунизма заключается в отсутствии идеологии и, собственно говоря, есть само это отсутствие. Оговоримся. Нельзя, конечно, отрицать, что оппортунисты иногда считают себя обладателями некоторой идеологии. Но эта "идеология" никак не связана именно с данным конкретным моментом, никак не определяет поведения, но хранится про запас на случай неопределенного будущего, которого, вероятно, никогда не будет. Она отвлечена от конкретности, отвлеченна или абстрактна и потому расплывчата и недейственна. Она не идеология, а абстракция; и мы делаем ей честь, называя ее "абстрактной идеологией"; лучше называть ее доктринерством. Подобная абстрактная идеология может оставаться сравнительно безобидной, губительной лишь для тех, кто ее исповедует и тем самым превращается в безыдейного оппортуниста. Тогда ее все равно что совсем нет. Но она может стать в высокой степени опасной и вредной, если носители се поверят в ее осуществимость и постараются ее осуществить. Ведь ясно, что попытка осуществить абстракцию необходимо приводит к пренебрежительному и отрицательному отношению ко всему конкретному, в абстрактные формулы не укладывающемуся. Живая конкретная действительность отрицает, высмеивает и разрушает абстрактные формулы, к тому же — по немощи человеческой — чаще всего ошибочные; и, если носитель абстрактной идеологии не хочет от нес отказаться и в то же самое время охвачен пафосом деятельности, ему остается один только выход: ломать и разрушать конкретную действительность, чтобы в конце концов погибнуть в борьбе с ней.

Тут мысль наша также поясняется поучительными примерами. Образцом абстрактной идеологии, которая в силу неудержимого позыва "идеологов" к деятельности вредоносна не только для них и представляет собой некоторую, хотя, впрочем, не особенно серьезную, опасность, может служить "идеология" всякого рода реставраторов. Они вопреки очевидности просто-напросто отрицают совершившееся и совершающееся в России и, как типичные бывшие люди, считают настоящее несуществующим. История России, по их мнению, остановилась в 1917 или 1905 г. (смотря по вкусу) и будет стоять на одном месте, пока им не удастся приняться за ее продолжение. Они исходят из прошлого, которого не было, так как они идеализуют это прошлое, подсовывая на его место некую бледную отвлеченную схему, размалеванную — чтобы создать иллюзию действительности — дешевыми, но яркими красками. Они стремятся к будущему, которого не будет, так как бледная и сентиментально-ложная схема никогда не может сделаться конкретной действительностью. Чтобы осуществить свое мнимое будущее, они должны и они хотят целиком смести настоящее и на голом месте приняться за постройку своего народного дома с петушками. Но целиком смести ничего нельзя: людей не останется. Жизненные остатки старого в самой России уже приспособились к новому, уже перерождаются в новое. Реставраторы обречены на задыхание в разреженном воздухе своих абстракций.

Коммунистическая идеология, покоящаяся на пламенной, но критически не проверенной, наивной и ошибочной вере коммунистов, — второй пример опасностей, сопряженных с абстрактной идеологией. Идеология коммунизма представляет собой попытку предвидеть будущее, которое никому не известно и менее всего предвидится коммунистами. На основании этой, во всяком случае, гадательной картины будущего, которая, несмотря на свою абстрактность, довольно детальна, но именно в силу своей абстрактности безжизненно-схематична, коммунисты начертывают мнимые законы развития. И хотя ими они принципиально исключают всякую возможность свободной деятельности, они с фанатическим упорством ломают жизнь и ведут тоже принципиально отрицаемую ими идеологическую борьбу. Так они становятся вредными идеологами, вредными потому, что их идеология и ненаучна, являясь полуграмотным толкованием плохо понятой гегелевской философии, и ошибочна, потому что она абстрактна, т. е. лежит вне связи с конкретной действительностью. Однако коммунистов как вредных доктринеров надо отличать от большевиков, проводя эту разграничительную линию внутри всякого индивидуума. Большевизм как таковой (максимализм) есть абсолютность заданий или, по крайней мере, грандиозность их и требование предельного (максимального) усилия для их осуществления. Он психологически связан с верой в полную и близкую осуществимость своих заданий, и в этом его порок. Но он не связан с какой-нибудь определенной идеологией и не исключает того, что большевик учится у жизни и научается сообразовывать с ней свою деятельность. Он может под влиянием опыта даже преодолевать указанный свой порок. Вот почему большевики-коммунисты, несмотря на всю ложность и абстрактность своей теории, не остались нечувствительными к потребностям русской действительности. Они вынуждены были делать то, что их идеологии противоречило, и отказываться от того, что их идеологией требовалось, в обоих случаях успокаивая себя надеждой, что противоречат себе "тактически" и временно. Это не мешало и не мешает им приносить вред, особенно там, где, как на "идеологическом фронте", губительные последствия глупой меры сказываются не сразу; но это позволило русскому народу использовать их как орудие для спасения русской территории и воссоздания русской государственности. Более того, русский народ заставил большевиков-коммунистов помимо их воли и сознания осуществлять многое, для его будущего чрезвычайно важное. Но если теперь большевики-коммунисты уже явно должны отказаться от своей программы, на практике, все более делаясь оппортунистами, они тем не менее вредны и опасны как нераскаянные и ничему не научившиеся доктринеры. Надеясь на временность своего отступления, они тем самым держат за пазухой камень, могущий при их обиде на неудачу, нервозности и реальной силе оказаться весьма неприятным. Большевики опасны, пока они коммунисты, т. е. пока искренне и окончательно не отказались от своей абстрактной идеологии. Но они все еще нужны и останутся, пока внутри России не появятся те, кто сможет заменить их, по крайней мере, с меньшим вредом для России.

Вред абстрактных доктрин настолько очевиден и для живущих в России настолько осязателен, что невольно закрадывается мысль, не лучше ли отказаться от всякой идеологии вообще. Из такого, в эпохи революций весьма естественного, умонастроения проистекает оппортунизм, чуждый всякого пафоса и всякой энергии. Люди живут изо дня в день и делают по инерции и без охоты свое дело, в лучшем случае — со слабой надеждой, что из него что-то выйдет и что оно для чего-то, может быть, и нужно. Более живые и по природе своей более энергичные уходят в узкую сферу деятельности только для себя, в индивидуальную жизнь. Здесь многие из них даже находят себе некоторое утешение в мнимо— и ложнорелигиозном оправдании своего "индивидуализма": своей целью они поставляют религиозно-нравственное самоусовершенствование или индивидуальное спасение. Но так как с религиозно-нравственной точки зрения из жизни политических и социальных проблем не выкинешь, им приходится успокаивать себя мистической надеждой на то, что все прочее либо приложится само собой, без их усилий, либо каким-то таинственным образом произойдет именно через их нравственно-религиозное самоусовершенствование. Полагаем, что подобная установка настоящего выхода не дает и что пассивное, бездеятельное созерцание мук своей родины — не меньшая беда и не меньший грех, чем губительная деятельность абстрактного идеолога. Не отрицая индивидуального религиозно-нравственного самоусовершенствования, надо напоминать, что оно также не должно быть абстрактным, но должно осуществляться во всей полноте жизненной обстановки, т. е. не путем бегства из жизни, а путем деятельного изменения жизни к лучшему из того самого места, на котором стоишь. Говорим о "мирском" призвании и чине — не о христианском подвижничестве, к коему призваны немногие, у коего свои особые задачи, не вмещающиеся в рамки эмпирической деятельности.

Таким образом, для того чтобы обезвредить абстрактные и ложные идеологии и вместе с тем не отнять у конкретной деятельности одушевляющего ее пафоса, необходимо противопоставить им идеологию истинную — не абстрактную, а с конкретной жизнью органически связанную, не ложную и гадательную, а несомненно истинную. Прежде всего надо хорошенько понять, что такое идеология и как к ней надлежит относиться.

Идеология может быть определена как органическая система идей. Этим уже сказано, что она не простая совокупность их и не внешнее их соположение. Она именно органическое единство идей. В своем существе и идеале она подобна развивающемуся из семени растению и является внутренне необходимым самораскрытием одной основной идеи. Говорим: "самораскрытием" — ибо идея не вне людей, как внешний закон или некая внешняя необходимость, но в самих раскрывающих ее свободно людях и сами эти люди. Развивая и осуществляя подлинное свое существо, человек и раскрывает истинную идеологию, вернее, особый аспект ее. Другой, соответственно своей индивидуальности, раскроет ту же самую идеологию несколько иначе: с иной точки зрения и в иной связи. Но это еще не значит, что необходимо возникнет противоречие: оно существует лишь между ложным и ложным или между истинным и ложным, никогда — иначе как временно и в процессе развития — между истинным и истинным. Истинная идеология вовсе не универсальная отвлеченная система и не может быть выражена одной отвлеченной формулой. Она живой организм, в котором существен всякий орган. Она не отвлеченно универсальна, а симфонична, или соборна, согласуя и объединяя многие свои выражения. Равным образом не может истинная идеология отрицать конкретную действительность и противоречить ее существу. Ведь истинная идеология, осуществляясь и требуя своего осуществления в полноте жизни индивидуума, многих индивидуумов, общества, уже как бы предсодержит в себе жизненные стихии конкретной деятельности. В этом как раз и заключается одно из самых важных внешних отличий истинной идеологии от ложной, критерий истинности идеологий, хотя критерий только внешний и практический. Людям, которые стоят вне истинной идеологии и убежденно и энергично стремятся к каким-нибудь целям, связывая их с идеологией ложной, может казаться, что истинная идеология говорит о чем-то другом и даже противоположном. Но из самой этой идеологии видны и ясны как правда основного стремления этих людей, так и их ошибки, которые мешают им осмыслить собственное свое стремление и видеть оправдание его существа именно и только в истинной идеологии.

Такова природа истинной идеологии, но не таковы, конечно, эмпирические ее выражения. Эмпирически можно только более или менее приближаться к се природе. Эмпирически она предстает лишь как внутренне связанная и вечно развивающаяся система идей. При этом не всегда и не всеми вполне и точно улавливается (иногда — лишь чуется) связь этих идей; и часто идеология не всем раскрывается как всеобъемлющая, но противостоит отрицающим ее ложным идеологиям и словно и не показывает, что, обличая их ложь, она содержит в себе их правду. Однако всегда уловимо то, что можно назвать ее "духом", — ее целостность и органичность, ее действительная связь с конкретной жизнью. По самому существу своему истинная идеология в полноте своего раскрытия и содержания должна достичь предельной конкретности и индивидуализованности: в конкретизации смысл ее развития. Поэтому вполне и до конца в отвлеченных формулах она невыразима, хотя и должна постоянно быть выражаемой и отвлеченно. Иначе как ее означить и понять? Как проникнуться ее духом? Отвлеченное выражение идеологии необходимо как символ ее, как приближение к ней, которое должно будет уступить место новому и большему приближению — и чем скорее, тем лучше. С помощью отвлеченного выражения идеологии создается возможность органического ее освоения, схватывается ее основная идея, которая потом уже как бы сама собой раскрывается в индивидууме — и в каждом индивидууме по-особому. Отвлеченная формулировка играет служебную роль; и признание любой данной формулировки идеологии за полное ее выражение означает смерть ее, означает, что она на место истины прокралась ложью. Однако сознание того, что всякая формулировка относительна, не заключает в себе никакого релятивизма. Ибо всякой формулировкой все же дается и само существо.

Истинная идеология проистекает из некоторой абсолютно несомненной основной идеи и, развиваясь через систему идей, конкретизируется до последнего предела, т. е. становится самой конкретной жизнью, которую она осмысливает, преобразует и творит. Поскольку идеология обращается к данной конкретной жизни и превращается в нее, поскольку идеология становится основанием сознательно-волевой деятельности, она выражается в программе, по необходимости временной, условной и подлежащей изменениям. Это путь от идеи к жизни, нужный и плодотворный, если истинна исходная идея. Ибо истинная идея и есть смысл самой действительности, почему и может ее совершенствовать, но не может ее калечить. Поскольку сама конкретная жизнь в инстинктивном и стихийном своем самораскрытии остается верной своему существу, а не заблуждается во тьме, поскольку она начинает себя осмыслять — она приводит к своей идее, к истинной идеологии. Можно поэтому двигаться от жизни к идее так же, как от идеи к жизни. Идеология осмысляет жизнь, что не умаляет самостоятельности жизни, ибо семя идеи — сама жизнь. Жизнь рождает идеологию, что не умаляет идеологии, ибо жизнь и есть конкретность идея. Поэтому в разные эпохи то идеология опережает жизнь, то жизнь опережает идеологию. Так, в эпоху немецкого идеализма и наших славянофилов идеология раскрывалась в удаленности от жизни, которая своих проблем ясно еще не ставила. Идеология Шеллинга и Гегеля явилась как предвозвестница новой жизни. Естественно, что она осталась непонятой и скоро была урезана и искажена в позитивистических и материалистических толкованиях и программах, чтобы умереть в социалистическом, так называемом, мировоззрении. В нашу эпоху, наоборот, жизнь опередила идеологию и властно требует идеологического осмысления и оправдания. Занимающаяся у нас, в России, заря новой жизни — заря новой философской эпохи.

II. О некоторых необходимых предпосылках истинной идеологии.

Новая эпоха предполагает и новую установку сознания, видение того, что прежде оставалось в тени, переоценку старого и в связи со всем этим новую терминологию. Чтобы заново жить и что-нибудь понимать в новой жизни, нужно переучиваться и прежде всего непредвзято, критически отнестись к обветшалой традиции, внимательно прислушиваясь к нарождающемуся. Конечно, вздор, будто есть какая-то "буржуазная" наука, которую надо заменить пролетарской, — вздор не только потому, что нет ни малейших признаков появления "пролетарской", но и потому, что все выдающее себя за таковую оказывается не чем иным, как плохо и наивно усвоенными элементами прежней. Но прежняя-то несомненно переживает кризис. Этот кризис науки и научного миросозерцания, прикрытый ныне действительно блестящими успехами техники, начался уже давно — вместе с упадком великих философских систем XIX в., с "убыванием души" европейской культуры. Заключается он в исчезновении органически-синтетических идей, в замене органического единства внешним и механическим, что и сказывается, с одной стороны, в скептическом релятивизме и специализации, с другой — в безнадежных попытках объяснить все явления по типу механических связей и материального бытия. Весьма естественно и понятно, что в то самое время, как само научное мировоззрение начинает уже превозмогать наивный материализм, появившийся как упрощение идеалистической философии и восторжествовавший как реакция на ее отвлеченность, популярная литература с особенным увлечением выдает за науку все уже обличенное в ненаучности, в частности материализм, дарвинизм, социализм. Настоятельно необходимо хотя бы самое малое научное и критическое сомнение. Превозмогая человеческую склонность верить словам и авторитетам, надо задать себе самый простой и естественный вопрос: точно ли наука то, что выдают, а частью и считают за науку люди, научно не квалифицированные, научных открытий не сделавшие, даже развитию техники не способствовавшие, — вроде называющих себя "научными" социалистами, но годных лишь в объекты науки полуинтеллигентов? Человек, желающий обладать научным мировоззрением, должен и относиться к нему научно, т. е. критически. Если же материалистически-социалистическая идеология кажется благоприятной для угнетенных, так простой расчет должен побудить к вопросу, нет ли другой идеологии, не менее, а может быть, и более благоприятной, но наверно истинной, ибо если социалистическая ошибочна, так ее посулы все равно ни к чему не приведут.

В этом изложении мы, само собой разумеется, не можем задаваться целью исчерпать и объяснить основы нового научно-философского миросозерцания. Тем не менее для того, чтобы сделать дальнейшее изложение и нашу терминологию более доступными, мы должны предпослать несколько общих замечаний.

Основному понятию старого миросозерцания — понятию отделенного и замкнутого в себе социального атома — мы противопоставляем понятие личности как живого и органического единства многообразия; понятию механической связи и внешней, отвлеченной системы — понятие органического единства или, вернее и точнее, единства личного. Личность — такое единство множества (ее состояний, проявлений и т. д.), что ее единство и множество отдельно друг от друга и вне друг друга не существуют. В самом деле, нет личного сознания и личности вне ее мышления, хотения и других се состояний, и нет личного состояния, которое не было бы проявлением самой личности и не связывалось бы со всеми прочими ее состояниями. Личность — единство множества и множество единства. Она — всеединство, внутри которого нет места внешним механическим и причинным связям, понятие которых уместно и удобно лишь в применении к познанию материального бытия.

Вместе с тем мы признаем реальностью не только индивидуальную личность (которая по существу-то своему вовсе не только "индивидуальная"), а и социальную группу, и притом не только "сословие" и "класс", как это делают и марксисты, но и народ, и субъект культуры (например, культуры русско-евразийской, объемлющей многие народы, культуры европейской и т. д.), и человечество. Заменяя понятие внешней связи понятием связи органической или личной, мы считаем и называем их личностями, но, в отличие от индивидуумов, личностями соборными, или симфоническими. Поэтому такие являющиеся в системе марксистского миросозерцания неуместными и все же неустранимыми метафорами выражения, как "классовое или народное сознание", "миросозерцание", "желания", "стремления", "идеология класса или народа" и т. п., для нас соответствуют реальности и точно ее описывают. Говоря несколько упрощенно, симфоническая личность отличается от индивидуальной тем, что ее множество есть не множество стремлений, состояний и т. д., но множество самих индивидуальных личностей или — для высших симфонических личностей (например, народа, человечества) — множество личностей симфонических (например, социальных групп, народов). Этим объясняется более резкая взаимопротивопоставленность ее моментов (индивидуумов) в ее не связанном с индивидуальным телом единстве. Симфоническая личность не пространство и среда, содержащие в себе, как вода рыб, индивидуальные личности, но сами они в их единстве. Таким образом, то, что мы называем индивидуумом, вовсе не только ограниченная в себе и отграниченная от других индивидуальная личность, а в значительной мере еще и им лишь индивидуализуемые симфонические личности. Эмпирически симфоническая личность, как, впрочем, и личность индивидуальная, всегда несовершенна. Ее единство эмпирически полноты не достигает, сказываясь во взаимообщении и взаимопознании индивидуумов, в частности и в таких явлениях, как обучение, воспитание, соединение их в увлеченности общей идеей и т. п. Все это объяснимо только на основе здесь лишь намечаемого учения о личности, которое избавляет историка или социолога от необходимости строить свою науку не на фактах, а на метафорах. Даже реальность и достоверность самого знания можно показать и доказать лишь на почве формулируемого нами учения, как оно же позволяет преодолеть непонятность факта причинной связи. Собственно говоря, оно является не чем иным, как простым обобщением ряда специальных выводов, к которым привели современная философия и современная наука. Для дальнейшего нашего изложения следует заметить, что эмпирически единство симфонической личности сказывается в согласованности или соборном единстве составляющих ее симфонических же и индивидуальных личностей, каковое единство индивидуальности своих моментов не уничтожает, но ее обнаруживает и раскрывает. Поэтому мы и пользуемся термином "соборная", или "симфоническая" (т. е. согласованная, хоровая), личность. Эмпирическое несовершенство такой личности и сказывается как раз в том, что согласованность ее не вполне достигнута и достигается часто путем ожесточенной взаимной борьбы составляющих ее личностей, народов, групп, индивидуумов.

Учение о личности (просопология) является первой предпосылкой для правильного и полного понимания той евразийской идеологии, уяснению и развитию которой посвящено данное изложение. Вторая предпосылка относится к области религиозной и вытекает из самого существа дела. Ведь мы должны найти идеологию не предположительную и потому, "может быть, и ошибочную, а несомненно истинную", по крайней мере в основных, исходных идеях. Не стоит искать и строить идеологию, которая при попытках ее осуществить может привести к разрушительным для жизни потрясениям и так же бесславно и трагикомически обнаружить свою ложность, абстрактность и бессилие, как уже обнаружила все это материалистически-социалистическая теория. Не стоит, с другой стороны, трудиться и над идеологией, которая окажется недейственной или оправдывающей лишь нудное приспособление к серой действительности. Нам необходима идеология, которая бы одушевляла пафосом вечного, абсолютно-ценного, властно призывала к абсолютно оправданной деятельности и была несомненно, т. е. абсолютно, обоснованной в своих истоках. Но найти абсолютное основание чего-либо — значит найти основание это не в чем-либо частном, не в интересах какого-либо индивидуума, отдельной социальной группы, отдельного класса, народа, культуры, но в целом. Это значит найти основание идеологии в человечестве и мире и даже более — прежде всего в том, что обусловливает человечество и мир. Человечество же и мир обусловлены уже "необусловленным", или абсолютным, которое составляет предмет действенной религии и религиозной философии. Эту мысль необходимо ясно и глубоко осознать — прежде всего затем, чтобы не смешивать подлинно религиозного с мниморелигиозным. Подлинно религиозно то, что действительно относится к самому абсолютному, а не то, к чему я отношусь так, как должен бы был относиться к абсолютному. Считая идола Богом и относясь к нему как к Богу, человек еще очень далек от Богопочитания. Так, например, коммунисты верят в свою теорию, как в религиозную истину, т. е. в истину, связанную с самим Богом. Их вера, которую они по недоразумению и по слабому своему умственному развитию называют научным убеждением, объясняет их пафос и необычайную их энергию. Но так как абсолютным, или Богом, они считают идола, т. е. человеческую выдумку, вера их есть вера мниморелигиозная и не устоит перед верой религиозно подлинной. Коммунизм, который представляет собой самый зрелый плод всего материалистического миросозерцания и самое последовательное развитие материалистического социализма, есть вера. Ибо коммунизм верит в опровергнутый наукой материализм, верит в необходимость прогресса и своего торжества, верит в гипотезу классового строения общества и миссию пролетариата. Он — вера, ибо одушевляет своих сторонников религиозным пафосом и создает свои священные книги — которые, по его мнению, подлежат только истолкованию, но не критике, — своих святых и подобную церковной организацию. Но он — внутренне противоречивая вера, ибо, вопреки своим утверждениям, он не ждет терпеливо результатов необходимого процесса, но пытается насильственно осуществить свои цели и ведет идеологическую борьбу.

Наконец он — вера ложная, ибо, слепо веруя в науку, он верит в опровергнутое наукой же и ничем не доказанное, и вредная, ибо осуществляет себя путем самого жестокого насильничества.

Мы настаиваем на правильности наименования коммунизма верой и употреблять слово "вера" не боимся, а для себя не считаем его унизительным. Напротив, унизительным для человека мы считаем, когда он называет свою веру наукой и, рассуждая о науке и вере, не понимает ни той ни другой. Ибо это тоже лишь порожденный заблуждениями западной науки предрассудок, будто вера и наука — две независимые друг от друга и даже взаимно враждующие области. Нет веры без науки и нет науки без веры. Истинная вера содержит в себе свою науку со всеми ее исканиями и сомнениями. В основах своих вера не меньше, а больше, чем наука, обоснована. Ведь для того чтобы признать истины веры субъективными выдумками, надо предварительно признать, что абсолютного, или Бога, абсолютно нет или что абсолютное отделено от человека и ему абсолютно недоступно. Но, не говоря уже о том, что утверждение абсолютного несуществования Бога или абсолютной его недоступности возможно только, если есть нечто "абсолютное", — указанное "предварительное признание" нуждается в каких-то доказательствах. Мыслящий и добросовестный человек не может не признать своей обязанности свои утверждения доказывать. Однако мы от него таких доказательств не будем и спрашивать, ибо православная христианская вера как раз из того и исходит, что Божество с человечеством соединено и только потому человечеству ведомо и доступно. Иначе христианство не было бы религией Богочеловечества.

Итак, если мы хотим найти идеологию, в основаниях своих абсолютно истинную, абсолютно несомненную, мы должны искать эти основания в религии, в религиозной вере. Отказываясь от религиозной веры, мы обрекаем себя либо на серый оппортунизм и даже индифферентизм, либо на опасное экспериментирование — на испытание гадательных идеологий путем попыток их осуществления в надежде, что какая-нибудь из них в конце концов окажется не губительной, а плодотворной. Рассуждая же чисто практически, нельзя надеяться на преодоление коммунизма, если религиозной, хотя и мнимой вере коммунистов и их мниморелигиозному одушевлению не будет противопоставлена другая вера; и можно надеяться на верную победу лишь в том случае, если новая вера, новая идеология будут подлинными и несомненно истинными. В случае же естественной или насильственной смерти коммунистической партии нельзя без религиозной веры и религиозного одушевления рассчитывать на то, что жизнь развернет всю свою полноту и потенциальную энергию. Грубо говоря, надо противопоставить идеологии коммунистов идеологию не менее, а более ценную.

Против этого практического соображения могут выдвинуть два возражения. Во-первых, станут указывать на то, что будто бы христианская религия аскетична, отрицая эмпирическую деятельность во имя спасения души и загробной жизни. Но это предрассудок, возникший на почве еретического католического христианства и на почве невежества русских людей, которые и русское-то Православие понимают по-католически. На самом деле, усматривая высшую форму христианской жизни в христианском самоотречении и, частью, в монашеском аскетизме, Православие признает эту форму приемлемой лишь для немногих избранных и связывает с особым служением человечеству. Тут столь же мало мироотрицания и даже еще меньше, чем в признаваемой всяким разумным правительством и всяким разумным человеком необходимости освобождать ученого от обязательного физического труда, а рабочего от обязательного решения уравнений с тремя неизвестными или изучения "Капитала". Что касается эмпирической деятельности, а Православие провозглашает как раз ее необходимость, признавая ее ценность и ее включенность в "царство Божие", спасение же души мыслит как усовершенствование ее путем жизнедеятельности и в самой жизнедеятельности. Царство Божие осуществляется в мире: мир входит в него и в нем не исчезает, а преображается. Надо только проводить различие между Церковью и грешными людьми, которые ошибочно себя с нею отожествляют, хотя и входят в нее лишь частично.

Второе возможное возражение сводится к упреку в использовании религиозной веры и Церкви как средства, т. е. к фактическому отрицанию за религией абсолютного смысла и значения и, значит, к самопротиворечию. Но и этот упрек покоится на недоразумении. Мы вовсе не пытаемся обосновать данную идеологию религией, но в религии находим основы идеологии или выводим идеологию из религии потому, что сама религия требует от нас ее идеологического и действенного раскрытия. Поэтому фактически мы резко отграничиваем нашу позицию от позиции, например, монархистов-реставраторов, для коих без их политической доктрины (самодержавия) нет и Православия. Стремлением подчинить религию и Церковь политике в значительной мере объясняют упадок церковно-религиозного сознания и появление мнимых религий (атеизма, материализма, социализма) в русском обществе и народе уже задолго до революции.

Итак, из абсолютно несомненных истин религии, т. е. русской православной веры, проистекают основы истинной идеологии. Идеология же эта, будучи смыслом и существом конкретной действительности, раскрывается в систему и программу, объясняющие совершающееся и дающие правильный путь к сознательно-волевому воздействию на него. Таким образом, путь от идеи к жизни совпадает с путем от веры к жизни; и осуществляющая идеологию жизнь становится опытной проверкой идеологии, ибо, как уже указано, и обратный путь от жизни или осмысление жизни приведет к той же идеологии и, следовательно, к вере. Последнее обладает для нас большим практическим значением. Мы должны кратко коснуться некоторых положений Православия и раскрыть нашу идеологию, из него исходя и на него опираясь. С другой стороны, мы очень хорошо понимаем, на какие затруднения и на какую толщу предубеждений наталкивается наш замысел. Приходится считаться и с поразительным невежеством большинства русских людей в области православной веры, и с воспитанным десятилетиями религиозным индифферентизмом, и с укоренившейся отчасти под влиянием Запада "религией" позитивизма, материализма и атеизма, и с ненавистью к старому режиму, переносимой на Церковь, которую он пытался превратить в орудие своей политики. Многие искренне.

Верующие люди испугаются смешения веры с политикой и насторожатся при мысли, что мы хотим оправдывать и обожать греховно-эмпирическое бытие, хотя мы самым строгим образом отличаем Божественное от тварного и совершенное от греховноэмпирического. Другие успокоятся на ленивом сомнении в том, что вера и практическая деятельность нерасторжимы; и таким образом верующие люди сойдутся со считающими себя ни во что не верующими на одном предвзятом нежелании вникнуть в дальнейшее изложение. Мы знаем, что многие даже верующие люди еще не доросли до сознания единства веры и деятельности, что еще больше людей, не доросших до религиозного сознания. Но мы уверены, что с теми, кто вникает в русский революционный процесс и непредвзято его переживает и осмысляет, мы найдем общий язык и столкуемся на почве конкретной программы. Пусть для них она будет достаточным и последним, а для нас — выводом из высшего; пусть они, по нашему мнению, слишком к себе не требовательны, а мы, по их мнению, метафизики. Мы идем от идеи к жизни, они идут от жизни к идее, но где-то посредине мы с ним встречаемся, находя и общую почву, и общее дело. Ради этого дела мы просим у них внимания и готовы даже освободить их от чтения следующих двух отделов.

III. Православие как основа идеологии.

Православие не одно из многих равноценных христианских исповеданий. Подобная точка зрения возможна лишь на почве внеконфессионального или мнимонадконфессионального христианства. Но внеконфессиональное христианство абстрактно и безжизненно; и оно даже не христианство, ничем не отличаясь от "универсальной" религии, т. е. от язычества. Православие — высшее, единственное по своей полноте и непорочности исповедание христианства. Вне его все — или язычество, или ересь, или раскол. Этим, однако, ценность инославия целиком не отрицается. В инославии, хотя и еретическом — в католичестве и протестантстве, — даны особые и по существу своему абсолютно ценные аспекты христианства, которые чужды православным народам и могут быть раскрыты только народами романо-германскими и жизненно важны именно для них. Однако лишь отрекшись от своей ереси, т. е. от горделиво-упорного пребывания в своем одностороннем и потому ложном уединении, лишь покаявшись, в силах будут католики и протестанты раскрыть вполне собственное свое достояние, нужное для всей Церкви Христовой, т. е. для будущего Церкви Православной. И время не терпит: если они не сделают этого, они погибнут в начавшемся уже процессе культурного разложения, в позитивизме и серой гражданственности, в бесплодном революционном бунтарстве и материалистическом социализме, из страшной борьбы с которым мы победно выходим. Не следует толковать высказываемые здесь мысли "по-католически", т. е. понимать их как провозглашение какого-то отвлеченно универсального, исключающего или оставляющего вне себя все индивидуальные или индивидуально-культурные и национальные особенности и потому безжизненно абстрактного неконфессионального христианства или как стремление русифицировать или грецизировать инославие. Идеал Православия, практически, особенно в европеизованный императорский период русской истории, часто остававшийся непонятым, заключается не в "религиозном интернационале", а в симфоническом и органическом, в соборном единстве многих исповеданий, православных не в том смысле, что они греческие или русские, а в том, что они не еретичны. Такое соборное единство не отрицает романской или германской индивидуальности и не оставляет их вне Церкви как нечто несущественное. Напротив, оно требует от этих индивидуальностей полного и свободного самораскрытия их в Христовой вере и так именно понимает "возвращение" их в лоно Православия. Существуя пока только как русско-греческое и преимущественно как русское, Православие хочет, чтобы весь мир сам из себя стал православным и чтобы иные симфонически-личные аспекты Православия в союзе христианской любви и свободы соединились соборно, или симфонически, с русским, греческим и славянским.

Таково по существу и отношение Православия к язычеству. Язычество есть потенциальное Православие. Само собой разумеется, что по степени осознания христианских истин язычество стоит ниже, чем инославие, и более его удалено от православия русского. Однако, не будучи сознательно-упорным отречением от Православия и горделивым пребыванием в своей отъединенности, язычество скорее и легче поддается призывам Православия, чем западнохристианский мир, и не относится к Православию с такой же враждебностью. Как потенциальное христианство, как смутное и печальное опознание истины язычество само по себе особенной стойкостью не отличается. С другой стороны, если мы сосредоточимся на язычестве, этнографически и географически близком России и частью входящем в ее состав, мы легко обнаружим некоторое особо близкое родство его первичного религиозного уклада именно с русским православием. Это родство позволяет предполагать, что русское и среднеазиатское язычество в христианизации своей создаст формы и аспекты Православия, более близкие и родственные русским, чем европейским. Факт "родства" уже давно отмечен и русскими, и иностранными наблюдателями. Для пояснения только указываем на живое и глубокое сознание примата религии, т. е. религиозного основания всего бытия, на специфическое отношение к природе и миру, причем православная идея преображения мира (а не — как в католичестве — замены его другим) и признание существенной оправданности этого Богом созданного и обожаемого мира усматривают нечто ее предчувствующее в отношении к миру у буддистов. Сюда же надо отнести и так называемую мистическую созерцательность Православия, дающую повод к нелепым обвинениям его в пантеизме, равно и специфичность религиозной этики, которая в Православии выдвигает идеи самопожертвования, смирения и покорности Божьей воле, в язычестве — идеи кармы и судьбы. Религиозно-этическая категория расширяется на все бытие и, не признавая ничего религиозно-этически индифферентного, не ограничивается только человеческим, в человеке же не выделяет особой сферы. В связи с этим религиозный обряд и культ уже не могут толковаться как магия, но приобретают смысл существенной для всего мира деятельности, и само религиозное учение получает жизненность и реальную силу в бытовом исповедничестве. Религиозная идея становится конкретной, и развитие ее делается развитием самой жизни. Понятно, что появляется принципиально отличное от европейского понимание проблемы зла. На место активно-агрессивной борьбы с ним выступают преодоление его терпением и вера, что оно само себя уничтожает при свете активно осуществляемого добра. Буддизм с наибольшей для язычества силой и притом в родственных Православию тонах раскрывает идею искупления и в своей теории "бодисаттв" предчувствует идею Богочеловечества. Но если буддизм своей "созерцательностью" и "пассивностью" отражает одну из сторон Православия — мусульманство, активное, хотя и не стойкое, умаленно выражает ту направленную на преображение мира действенность, которая в русском народе часто принимает болезненную форму стремления катастрофически преобразить все и немедленно и всецело сделать мир совершенным и святым.

Подробное развитие и обоснование высказанных сейчас мыслей увело бы нас слишком далеко. Но приведенных наблюдений достаточно для того, чтобы говорить о тяготеющем к русскому Православию как к своему центру религиозно-культурном мире. Мы называем его, поскольку он лежит за оградой Православной Церкви, потенциально православным не в том смысле, что он хочет, может и должен быть обращенным в Православие извне и принудительно (дух Православия отвергает всякое "заставь войти" и требует свободы), но в том, что, если он свободно устремится к саморазвитию, свободное его саморазвитие будет его развитием к Православию и приведет к созданию новых, специфических его форм. Как иначе объяснить его религиозно-существенное единство, не ниспадая до точки зрения религиозно-индифферентной и мнимой научности и не исповедуя бесплодную и абстрактную "общечеловеческую" религию, т. е. не отрекаясь от Православия? Мы не предлагаем иноверию компромиссов, которые бы и для нас, и для него были равнозначны вероотступничеству, но, ценя его своеобразие и его будущее, мы предоставляем ему объяснять факты по-своему, сами же верим, что оно придет к нам, хотя сейчас это и отрицает, и что общение в духе взаимной "христианской" любви его саморазвитию поможет. Так объясняется разница в отношении русского Православия, с одной стороны, к европейскому христианству, с другой — к "язычеству". Будущее и возможное православие нашего язычества нам роднее и ближе, чем христианское инославие; и миссия Православия по отношению к инославию требует большей энергии обличения.

При этом в самом западном христианстве романское католичество по своим устремлениям и, предположительно, по своему будущему от нас дальше, чем германское протестантство, особенно же протестантство церковное и преимущественно англиканство, через раннее галльское монашество и "иро-скоттскую" церковь органически связанное с христианским Востоком. Католичество закоренело и упорствует в своем заблуждении, тогда как протестантство уже посягнуло на застывшие формы и нормы и через "отрицание отрицания" двинулось, хотя и по пути новых заблуждений, к истине, приобщаясь к духу христианской свободы. Протестантство ищет и хочет учиться и познавать, а католичество думает, будто нашло абсолютную истину и одно целиком ею обладает, запрещая другим искать и думать. Русское же Православие, признавая себя обладающим полнотой истины в одном из ее аспектов, не отрицает других существующих и возможных ее аспектов как иных выражений Православия, но хочет их свободного самораскрытия, дабы приблизилась его собственная полнота в христианском взаимообщении с ними. Оно не замыкается в себе, но в своем саморазвитии призывает к свободному саморазвитию и других.

Итак, единственное непорочное выражение христианства есть Православная Церковь, ныне достигшая наибольшего раскрытия в Русской Церкви, которая главенствует среди других Православных и на себя приняла главный натиск зла. Историческая задача русского народа заключается в том, что он должен осуществить себя в своей Церкви и должен, себя в ней развивая, т. е. осуществляя и познавая ее, путем исповедничества и самораскрытия создать возможность самораскрытия в Православии и для "неплодящей языческой церкви", и для мира, отпавшего в ересь.

Раскрывая идею и существо Православия, мы проводим строгое различие между Православием и Православной Русской Церковью, с одной стороны, и тем, что считают "православным" и "церковно-православным" отдельные православные люди, хотя бы и обладающие высоким авторитетом и влиятельным церковно-иерархическим положением, — с другой. Наш критерий не во внешнем авторитете, к коему, однако, мы относимся с величайшим вниманием, а в "соборном", т. е. в церковном, единстве и церковной согласованности, которые не исключают индивидуального, но необходимо его предполагают. Утверждаясь в "соборном единстве" Церкви, мы отличаем ее, святую, непорочную и безошибочную, и от иерархических представителей ее, которые, как все люди, могут ошибаться и поступать нецерковно, и от эмпирического церковного народа, который лишь становится Церковью. Поэтому мы не идеализируем эмпирической действительности и не отвергаем ни грехов церковных иерархов, ни распространившегося среди них под обер-прокурорским гнетом прислужничества, ни недостойного политиканства, ни, наконец, тяжких грехов и заблуждений всего русского православного народа. Но мы относим все это не к Церкви, а к тому "миру, который ею только становится и в котором добро смешано со злом". Как недостойно и недостаточно опровергать социализм указанием на взяточничество, безнравственность и всякие пороки отдельных социалистов, так еще более недостойно нападать на Церковь за грехи тех, которые именно в этих грехах своих остаются вне Церкви. Поскольку к Церкви и социализму прилагается религиозно-нравственный критерий, надо применять его не к единицам, а к целому. Дело не в том, есть ли грешники — где на земле их нет? — но в том, требует ли идея для своего осуществления грешных и дурных средств. И тут очевидно, что Православная идея для своего осуществления требует не ненависти, а любви, что она отрицает убийства, насилия, грабежи и обманы, тогда как коммунизм перестанет существовать, если откажется от борьбы классов, насильственной экспроприации и т. д. Правда, нам возразят, что известная мера насилия в эмпирической жизни неизбежна. Конечно. Но Церковь как раз сама и не занимается конкретной политикой, в которой насилие эмпирически неизбежно, хотя Церковь и требует полноты конкретного. Она не чертит политических программ и не дает конкретных практических указаний, но указывает нам наш идеал и предоставляет нам свободу в его осуществлении. Это уже наше дело, сумеем ли мы и найдем ли в себе силы осуществить его в духе Церкви, в духе любви, а не злобы. Церковь только говорит, что мы должны так его осуществить и что мы грешим, прибегая к насилию, но она же прибавляет, что мы не менее грешим, если бездействуем, и что во всяком, даже грешном, деле есть зерно нужного и благого.

Все сказанное до сих пор является не чем иным, как толкованием и изложением одного из существеннейших понятий Православия — понятия "соборности". Словом "соборный" церковнославянский Символ Веры передает греческое слово "кафолический", "katholikos". "Соборный", или "katholikos", — значит "единый по всему и во всем", единый в целом и во всех частях. "Вселенскость", "вселенский" ("oikoumenikos" от "oikoumenes" — вселенная) означают факт и — еще более — идеал распространенности Церкви по всему миру, по всей населенной людьми земле. Это обозначение географически-этнографическое и внешнее.

Напротив, "соборность" и "соборный" (katholikos) определяют внутреннюю природу Церкви. Церковь была соборной с самого своего возникновения, когда она не распространилась еще и по всему римскому миру, и пребыла бы соборной даже в том случае, если бы в ней осталось всего два-три человека. Вселенскость, конечно, вытекает из соборности, будучи полнотой ее осуществления вовне; но эмпирически Церковь может и не охватывать вселенную иначе как в идеале, хотя всегда была, есть и будет актуально соборной.

Исповедуя свою соборность. Церковь говорит, что она сама и ее истина не есть нечто отвлеченно-общее, "интернациональное", одинаково приемлемое всяким и потому не делающееся его плотью и кровью, его индивидуальностью. Она говорит, что ее истина и она сама абсолютно конкретны и содержат в себе все действительное и благое, все индивидуальное. Нет ничего благого и действительно существующего вне соборной Церкви; и в ней полнота всякой личности, как индивидуальной, так и симфонической. В Церкви основание и оправдание личности; через нее, и только через нее, всякой личности даруется бессмертие. Однако все личности составляют в Церкви и совершенное единство, их индивидуального бытия не исключающее, ибо Церковь есть истинное единство множества и множество единства, всеединство, как совершенная всеединая личность. Правда, такова Церковь лишь в святом своем совершенстве, в славе своей, эмпирически всецело не являющейся. Эмпирически Церковь предстает нам только как симфоничность или согласованность многих своих личностей, как соборное единство всех членов ее в духе веры и любви, как "собор всей твари". Христова вера и Христова любовь так соединяют всех членов Церкви, что сохраняется и расцветает всякая личность, а все индивидуально отличное и только эмпирическое, с другим не согласуемое, все же со всем и согласуется. Христианин понимает, что он не прав, если его индивидуальная, субъективная правда отрицает правду других. Он не утверждает своей субъективной правды самовольно, сознавая свою ограниченность и уповая, что Бог согласует истинное существо его правды с истинным существом правды всякого другого. Отдавая должное греховному несовершенству мира, он ценит даже в ошибке другого искаженную другим и лишь Богу иногда ведомую правду, смотрит на свое субъективное убеждение только как на свою попытку приблизиться к церковной истине, церковной же, т. е. абсолютно удостоверенной, истиной признает лишь то, что провозглашено самой соборной Церковью.

IV. Русская Церковь и русская культура.

Православие не признает рационалистического разъединения веры и дел, зная только веру, любовью споспешествуемую, "веру живую", т. е. с органической необходимостью выражающуюся во всей полноте жизнедеятельности. Поэтому ни богословие, ни философия, взятые в отдельности, последней целью быть не могут, как не может быть последней целью и одна ограничивающаяся только собой практическая деятельность. Практика должна осмысливаться, объясняться и оправдываться идеей, в конце концов — религиозной; теория должна становиться практикой, на практике оправдываться и осуществляться. Это следует и из раскрытого выше православного понимания истины, как истины соборной и конкретной. И ясно, что нельзя выделить особую сферу деятельности, как только религиозно-нравственную и только церковную, все же прочие признать религиозно-нравственно безразличными и совсем не церковными; хотя и должно различать сферы деятельности по степени их церковности, хотя и должно в известном смысле выделить Церковь как центр преображающегося в нее грешного мира. И деятельность и бытие являются как бы средой и материалом не внешней по отношению к ним религиозно-нравственной и церковной деятельности. Церковно-христианская деятельность есть искупление и спасение человека, т. е. его усовершенствование и в конце концов и в существе, говоря терминами святоотеческого богословия, его обожание (theosis). Совершенствоваться же — значит совершенствовать в себе и через себя весь мир, т. е. возводить и образовывать его из материала для Царства Божия в действительное Царство Божие. Полнота Церкви предполагает оцерковление всего. Становление мира Церковью объясняет, почему лишь средоточие его явственно предстает как Соборная Православная Церковь и ныне — как Церковь Русская в соборном единстве Церквей Православных.

Таким образом, ни культура, ни государство не находятся вне Церкви и не являются чем-то нецерковным, хотя они и отличаются от Церкви в собственном или узком смысле этого слова. Культура и государство — начально организованный материал собственного своего церковного бытия. Они то, что может и должно стать Церковью, что становится уже Церковью, хотя бы мы и не могли еще точно различать в них между "уже церковным" и "еще не церковным". Для православного сознания государство, народ, культура не что-то внешнее и случайное, не какая-то допустимая и терпимая, но несущественная кора или случайное одеяние отвлеченно-общей сущности. Благословляя и преображая всякую личность. Церковь не делает в этом отношении различия между индивидуумом и личностью симфонической. Для нее и народ, и культурное единство многих народов тоже живые, развивающиеся личности. Все, за что Церковь молится, становится "кем-то", приобретает личное бытие. Деятельность же личности и продукты ее деятельности от личности неотделимы, будучи ее проявлениями. В идеале и существе своем весь мир — единая соборная вселенская Церковь, как единая совершенная личность, которая вместе с тем есть и иерархическое единство множества личностей, симфонических и — в последнем счете — индивидуальных, притом единство, превышающее пространство и время. Эмпирически многие из этих личностей (даже индивидуальные, например последовательные коммунисты) не достигают сознательно-религиозного, церковного и даже просто личного бытия; но возможностью его все они обладают. И они не повторяют друг друга, а — каждая — выражают или, по крайней мере, пытаются выразить свою индивидуальность.

В начале нашей эры средоточие мира находилось в древней христианской Церкви, как особой и высшей симфонической личности, которая делает личной и церковной так называемую эллинистическую культуру и сама является высшим ее "олицетворением". Но по мере своего роста Церковь предстает как соборное единство ряда церквей-культур, из которых главные — восточно-эллинистическая и западно-латинская, в свою очередь являющиеся симфоническими личностями. Скоро (постепенно: начиная с IV в. и кончая ХI в.) из соборного единства Церкви выпадает, отделяется и уединяется в себе западно-латинская. Свои индивидуальные особенности она признает за самое истину и за всю истину; понимая истину отвлеченно, практически же отожествляя ее со своим местным, провинциальным, она отрицает все иное, а следовательно, и самое соборность истины. В искаженном этой ересью развитии своем западно-латинское христианство, христианство Filioque и папы, индивидуализуется, с одной стороны, в культуре романской, с другой — в так и оставшейся зачаточной культуре германской. В подобной же дифференциации и индивидуации, только без ереси, развивается и сама Православная Церковь. Среди ее симфонических личностей первенствует сначала Церковь греческая, потом и доныне русская.

Православная русская Церковь эмпирически и есть русская культура, становящаяся Церковью. Этой целью и вытекающими из нее задачами определяется существо русской культуры. Русская Церковь, уже существующая как средоточие русской культуры, есть цель всей этой культуры. Она же является истинным центром тяготения всего потенциально-православного мира. И чтобы устранить всякие рационалистически-упрощающие толкования, т. е. чтобы исключить всякую возможность предполагать какое-то принудительное подведение всех под русские формы Православия, лучше называть субъект культуры, географически определяемой границами русского государства, не именем России, которая означает лишь первенствующую и основную народность и, как таковая, остается в полной своей силе, и не именем Российской Империи, что выдвигает лишь внешнее и к тому же на западный образец понимаемое, хотя и существенное государственное единство, но каким-нибудь новым именем. Сознание того, что религиозно-культурное единство, объемлемое и выражаемое русским государством, шире, чем русская в узком смысле этого слова культура, должно получить некоторое терминологическое закрепление. Надо выбирать между уже вошедшими в употребление понятиями: неудобопроизносимым четырехбуквием СССР и Евразией.

Евразия понимается нами как особая симфонически-личная индивидуация Православной Церкви и культуры. Основание ее единства и существо его в Православной Вере, которая отлична от Православия греческого, славянского и т. д., не в порядке их отрицания, а в порядке симфонического единства с ними и взаимовосполнения. Православие евразийского мира, почитаемое нами за высшее ныне выражение Православия, должно мыслиться как симфония или соборное единство разных его пониманий. Впрочем, доныне явственно и действенно существует лишь одно из них: все прочие еще находятся в состоянии потенциальном, как неосознанные и нераскрывшиеся своеобразия и специфические тяготения евразийского мира.

Религиозное единство России-Евразии — в смысле специальной ее религиозной потенции и в смысле наибольшего осуществления этой потенции в Православии русском — должно выразиться и как единая симфоническая культура, в коей руководящее положение принадлежит опять-таки культуре собственно русской. По существу, религия создает и определяет культуру; и культура есть одно из проявлений религии, а не наоборот, как твердят до сих пор плохие учебники. Культурное единство, в свою очередь, сказывается и как единство этнологическое, этнологии же культурного целого соответствует его география. Выясняя ряды этих соответствий, можно защищать тезис, что как религия создает культуру, так и культура — этнологический тип, а этнологический тип выбирает или находит "свою" территорию и существенно по-своему ее преобразует. Однако для нас в данной связи вполне достаточно лишь выдвинуть основоположное значение этого тезиса, а практически утверждать только органическую, а вовсе не причинную связь культуры, этнографии и географии, их так называемую "конвергентность" ("сообращенность").

С указанными выше оговорками мы можем теперь обратиться к рассмотрению Евразии как целого с точки зрения чисто культурной, не заботясь уже о последнем, т. е. религиозно-философском, обосновании евразийского единства.

V. Евразийско-русский культурный мир.

В эпоху начавшейся вместе с императорским периодом острой европеизации России русское национальное сознание подверглось коренному извращению. Религиозно-культурная и национальная идея Москвы, как наследницы Византийского царства и потому действительного средоточия христианского мира, как оплота христианства в борьбе с язычеством и с западной еретической культурой, утратила именно религиозный свой смысл и религиозное, т. е. абсолютное, обоснование. На место ее выдвинулась европейская позитивно-политическая идея империи и империализма; культурная задача формулировалась обеднено и чисто эмпирически — как рост государственной территории и государственной мощи. Это случилось в то самое время, когда активная борьба с Востоком сменилась неудержимым и относительно мирным распространением России на Восток и когда в обороне своей от еще активного, но уже утратившего свой религиозный пафос Ислама Русская Империя оказалась неожиданным союзником вчерашнего врага — Европы. Прежняя разграничительная линия между русской и азиатско-языческой культурами перестала ощущаться потому, что она просто исчезла: безболезненно и как-то незаметно границы русского государства почти совпали с границами монгольской империи, и не от кого стало с этой стороны защищаться. В связи с религиозным упадком Турции и под влиянием Европы борьба с турками воспринималась уже по-новому — в категориях европейской политики и в системе этой политики. С другой стороны, победоносный поворот России к Европе и вызванное им затишье в наступлении Европы на Россию, как и процесс самой европеизации, затушевали исконный антагонизм и способствовали помутнению национального самосознания. Утрачивалось сознание и западной границы. И так проблема русского национального самосознания ставилась во всей ее широте, во всем своеобразии ее, которое чуждо определяющему себя близкими и резкими границами любому из европейских народов. Не замечая своего легкого, но органического расширения в Азии, не углубляясь в собственное свое существо, Россия в лице своего европеизовавшегося правящего слоя начала считать себя частью Европы. Русские люди гордились не тем, чем они были, а тем, что хотели стать аванпостом Европы и европейской культуры в борьбе с иными культурами, в том числе и со своей собственной. Они стали стыдиться своего, как варварского. Правда, факта русской мощи они отрицать не могли, как не могли подавить в себе и самое стихию национального самосознания; к тому же национальное самосознание значилось и в категориях европейской культуры. И вот в замену старой московской идеологии создается по европейскому образцу новая, ложно-классическая и романтическая генеалогия русской культуры, чему способствуют остатки старого религиозного миросозерцания и факт Православной Церкви. Оказывается, что основа русской культуры — культура великоросская — связана со славянством (от слова "слава"), в пользу чего, конечно, свидетельствует язык (хотя никто, например, не считает евреев арамейцами, немцами или испанцами), но что совершенно несправедливо по отношению к финской и туранской вообще крови. Неясность была настолько велика, что даже пробуждение русского национального самосознания увлекло частью на ложные пути и получило наименование "славянофильство". Только К. Леонтьев решился формулировать выводы своего богатого и непредвзятого опыта и мужественно выступить против растворения русской культуры в отвлеченном и романтическом панславизме. Но на его слова также никто не обращал внимания, как и на — пускай часто даже поверхностные, но все же непредвзятые — впечатления иностранцев. А иностранцы не смешивают русскую культуру ни с европейской, ни со славянством. Они воспринимают Москву, русский быт, русское искусство, русский психический уклад как "Азию", хотя, конечно, и отличают эту "Азию" от Индии или Китая. Для иранцев же русские — преемники Турана.

Это предисловие нам кажется небесполезным для правильной постановки проблемы и для правильного ее разрешения. К ней надо подойти непредвзято и прежде всего освободиться от шаблонов и ложных традиций. В прошлом лучше всего ее чувствовали все-таки славянофилы, и наша критика стремится лишь освободить здоровое зерно славянофильства от всего ему чужеродного и наносного. Славянофилы правы, поскольку связывают проблему культуры с религией и русскую культуру — с судьбами Православия. Но как раз с этой точки зрения надо отнести к европейской культуре не только поляков, но и чехов и все славянское инославие. Далее следует поставить вопрос: насколько Православие славян южных является существом и двигательной силой их культуры и насколько умирающим их прошлым. Наконец, во всяком случае, нет оснований говорить о славяно-русском мире как о культурном целом, но самое большее — об островах родственной нам славянской культуры в море культуры европейской. С религиозной идеей славянофилы сочетали — и притом несколько внешне — идею этнического родства. Это родство не так велико, как казалось им и их ложно-классическим предшественникам. По крови и этническому типу нам ближе болгары, чем сербы, и сами мы, т. е. господствующие наши народности, этнологически относимся к славянам с большой натяжкой. Надо осознать факт: мы не славяне и не туранцы (хотя в ряду наших биологических предков есть и те и другие), а — русские. Этнологически сопоставляя населяющие территорию России народности, мы можем построить некоторый ряд, в середине которого окажутся великороссы и между двумя последовательными членами которого переход будет неуловим. Мы должны констатировать особый этнический тип, на периферии сближающийся как с азиатским, так и с европейским и, в частности, конечно, более всего славянским, но отличающийся от них резче, чем отличаются друг от друга отдельные, "соседние" в нашем ряду его представители. Этническое единство русской территории становится еще очевиднее, когда мы сосредоточиваемся на формах быта, на основных тенденциях народного искусства и особенно на типичном психическом укладе. Но оно усматривается даже в данных сравнительного языкознания, которое позволяет уловить некоторую общую потенцию в далеко отстоящих друг от друга по своему происхождению и структуре языках России.

Было бы очень плохо, если бы мы пытались противопоставить одностороннему отожествлению русской культуры со славянской или славяно-греческой столь же одностороннее отожествление ее с туранской. Тогда бы мы оставались в одной плоскости с нашими противниками — внизу. Только в порядке критики и указания на их односторонность имеет смысл говорить о "туранском элементе" в русской культуре, вовсе не в порядке ее существенного истолкования. Так же можно говорить и об элементе славянском, иранском, даже об элементе европейском, хотя практически о туранском говорить и нужнее. Культура России не есть ни культура европейская, ни одна из азиатских, ни сумма или механическое сочетание из элементов той и других. Она — совершенно особая, специфическая культура, обладающая не меньшей самоценностью и не меньшим историческим значением, чем европейская и азиатские. Ее надо противопоставить культурам Европы и Азии как срединную, евразийскую культуру. Этот термин не отрицает за русским народом первенствующего значения в ней, но освобождает от ряда ложных ассоциаций, вскрывая вместе с тем зерно правды, заключенное в раннем славянофильстве и заглушенное его дальнейшим развитием. Мы должны осознать себя евразийцами, чтобы осознать себя русскими. Сбросив татарское иго, мы должны сбросить и европейское иго.

Культура не есть случайная совокупность разных элементов и не может быть такой совокупностью. Культура — органическое и специфическое единство, живой организм. Она всегда предполагает существование осуществляющего себя в ней субъекта, особую симфоническую личность. И этот субъект культуры (культуро-личность), как всякая личность, рождается, развивается, умирает. Но рождается он в какой-нибудь среде — в среде другой культуры, других культур или обломков и элементов разных культур. Возникая, он осваивает, т. е. преобразует и делает собой, эти элементы: и это и есть его рождение и развитие. Новую культуру можно смешать со старыми и счесть простой комбинацией их элементов только в том случае, если мы, стремясь ее познать, смотрим не на ее субъекта, а на еще не освоенный им строительный материал — на окружающую его среду и на еще не переваренные им инородные тела. Когда мы говорим об "элементах" культуры, о ее "заимствованиях" и о "влияниях" на нее, мы делаемся жертвой поверхностных наблюдений, принимая за свойственное культуре то, что еще ею не освоено, или называя чужим то, что когда-то было чужим, но зато и совсем другим. С внешней точки зрения нет самостоятельных культур, ибо ни одна из известных нам не свалилась готовой с неба, но все родились в какой-то уже существовавшей среде других культур. Но по существу всякая культура в собственном смысле этого слова самобытна и рождается как нечто абсолютно новое и специфическое, что мы и выражаем, когда говорим об "идее" или "духе" данной культуры.

Весь смысл и пафос наших утверждений сводится к тому, что мы осознаем и провозглашаем существование особой евразийско-русской культуры и особого ее субъекта, как симфонической личности. Нам уже недостаточно того смутного культурного самосознания, которое было у славянофилов, хотя мы и чтим их как наиболее нам по духу близких. Но мы решительно отвергаем существо западничества, т. е. отрицание самобытности и, в конце концов, самого существования нашей культуры. Нам стыдно за русских людей, которым приходится узнавать о существовании русской культуры от немца Шпенглера. Отметая лукавые попытки западнического духа, заразившего и славянофилов, растворить проблему евразийско-русской культуры в расплывчатом учении о племенном родстве, мы полемически подчеркиваем "туранские элементы" и, отрицая мнимонаучный механический подход к вопросу, выдвигаем единство и органичность, целостность культуры, ее личное качество. Культура рождается и развивается как органическое целое. Она сразу ("конвергентно") проявляется в формах политических и социально-хозяйственных, и в бытовом укладе, и в этническом типе, и в географических особенностях ее территории.

Именно с географической целостностью и определенностью русско-евразийской культуры стоит в связи наименование ее евразийской, причем давно уже утвердившийся в науке и обозначавший Европу и Азию как один материк термин получает более узкое и точное значение. Евразия в старом смысле слова подразделяется уже не на Европу и Азию, а на 1) срединный континент или собственно Евразию и два периферических мира; 2) азиатский (Китай, Индия, Иран) и 3) европейский, граничащий с Евразией примерно по линии: реки Неман-Западный Буш-СанУстье Дуная. Эта последняя граница является и водоразделом двух колонизационных волн, идущих одна на Восток, а другая на Запад и сталкивающихся на берегах Берингова моря. Таким образом, в общем и целом, с отклонениями в обе стороны, границы Евразии совпадают с границами Русской Империи, "естественность" которых засвидетельствована в последнее время тем, что они уже более или менее восстановились, несмотря на страшные потрясения войны и революции. Представляя собой особую часть света, особый континент, Евразия характеризуется как некоторое замкнутое и типичное целое и с точки зрения климата, и с точки зрения других географических условий. Ограниченная с севера полосой тундр, на юге она окаймляется горными цепями и лишь в малой степени соприкасается с океаном и дающими к нему свободный выход морями. Этим и величиной ее определяются и ее экономические возможности. Для Евразии исключено активное участие в океаническом хозяйстве, характерном для Европы. Зато естественные богатства Евразии и их распределение открывают ей путь к экономическому самодовлению и превращают ее как бы в континент-океан. Единство этого океана-континента отличается весьма своеобразными чертами, которые соответствуют этническому типу евразийца и явственно сказались в истории Евразии. Тогда как почти все ее реки текут в направлении меридиональном, непрерывная полоса степей, не пересекаемая трудно преодолимыми естественными преградами, прорезает и объединяет ее с Запада на Восток. Степная полоса — становой хребет се истории. Объединителем Евразии не могло быть государство, возникшее и оставшееся на том или другом из речных ее бассейнов, хотя как раз водные пути и способствовали тому, что на них культура Евразии достигала своего высшего развития. Всякое речное государство всегда находилось под угрозой со стороны перерезавшей его степи. Напротив, тот, кто владел степью, легко становился политическим объединителем всей Евразии. И в связи со степью находится тот факт, что единство Евразии обладает несравнимо большей силой и потому большим стремлением и внешне себя выразить, чем единство других континентов. Конечно, степь, как таковая, больше сказывается в прошлом Евразии. Но во-первых, прошлым определяется настоящее, а во-вторых — здесь империя оказалась на высоте русской исторической задачи: постройкой великого сибирского пути она транспонировала степную идею в условия современной политической и хозяйственной жизни. Природа Евразии нашла и выразила себя в совершенно новой обстановке.

Естественные условия равнинной Евразии, ее почва и особенно ее степная полоса, по которой распространилась русская народность, определяют хозяйственно-социальные процессы евразийской культуры и, в частности, характерные для нее колонизационные движения, в которых приобретает оформление исконная кочевническая стихия. Все это возвращает нас к основным чертам евразийского психического уклада — к сознанию органичности социально-политической жизни и связи ее с природой, к "материковому" размаху, к "русской широте" и к известной условности исторически устаивающихся форм, к "материковому" национальному самосознанию в безграничности, которое для европеизованного взгляда часто кажется отсутствием патриотизма, т. е. патриотизма европейского. Евразийский традиционализм совсем особенный. Он является верностью своей основной стихии и тенденции и неразрушимой уверенностью в ее силе и окончательном торжестве. Он допускает самые рискованные опыты и бурные взрывы стихии, в которых за пустой трескотней революционной фразеологии ощутимы старые кочевнические инстинкты, и не связывает себя, как на Западе, не отождествляет себя с внешней формой. Ему ценна лишь живая и абсолютно значимая форма. А есть ли такие формы вне истинной религии? И не знает ли евразиец по опыту своего необозримого континента, что подлинно ценное в своих формах многообразно и что за всякой живой формой скрывается нечто подлинное и важное? Он и ценит традицию, как родственный ему туранец, определенный и примитивный, и остро ощущает ее относительность, и ненавидит ее деспотические границы, как другой его близкий родственник — иранец. Он до наивности прост и элементарен, как Л. Толстой, и вместе с тем сложен, изощрен и диалектичен, как Достоевский, и еще — хотя и редко — гармоничен, как Пушкин или Хомяков.

Так Евразия предстает перед нами как возглавляемый Россией особый культурный мир, внутренне и крепко единый в бесконечном и часто, по видимости, в противоречивом многообразии своих проявлений. Евразия-Россия — развивающаяся своеобразная культуро-личность. Она, как и другие многонародные культурные единства, иидивидуализует человечество, являя его единство во взаимообщении с ними, и потому, осуществляя себя, осуществляет свою общечеловеческую, "историческую" миссию. Но она притязает еще и на то и верит в то, что ей в нашу эпоху принадлежит руководящая и первенствующая роль в ряду человеческих культур. Она верит в это, вопреки видимости выражая свою веру в наивных и младенческих еще мечтах о себе, как о "третьем Риме", и в отвлеченной тарабарщине "третьего интернационала". Но обосновать свою веру она может только религиозно. Как индивидуация общечеловеческой культуры, которая как отвлеченно и общеобязательно общая совсем не существует, евразийская культура связана, конечно, с другими. Однако ей ближе и родственнее культуры азиатские. Она в Азии у себя дома. И для ее будущего необходимо восполнить и закончить дело, начатое Петром, т. е. вслед за тактически необходимым поворотом к Европе совершить органический поворот к Азии.

VI. Единство Евразии.

Обвинения и самообвинения русских в негосударственности, т. е. в слабости их государственного единства, не только противоречат фактам — всей прежней истории России и устойчивости ее государственности, не только упускают из виду совершенную несоизмеримость масштабов русского и европейского. Они основываются на смешении двух разных понятий: единства культурно-материкового и единства национально-государственного. Нельзя сопоставлять Россию-Евразию с Францией, Германией или вообще с каким-нибудь из европейских государств. Надо проводить аналогию между Россией и империей Карла Великого, Священной Римской империей. Империей Наполеона; и в этом случае сразу же обнаруживается большая крепость, органичность и реальность единства Евразии. Нечто подобное России представляет собой колониальная империя Англии, но эта империя объемлет лишь часть англо-саксонского мира. Еще менее, чем Европа, объединена Азия, разделенная тремя центрами тяготения: китайским и буддистски-конфуцианским, индийским и буддистски-брахманистским и иранским или исламо-мазденстским.

Европа являет сравнительно сильное и длительное культурное единство только как Европа католическо-романская. Но романскому универсализму искони противостоит германско-протестантская стихия, которой романизм освоить и растворить в себе до конца все-таки не мог, хотя и смог искалечить и ограничить ее развитие. Вслед за отпадением Запада в ересь и раскол и в глубочайшей связи с этим он перешел в стадию разложения первичного и потенциального единства своей культуры, что, разумеется, не мешало ей раскрывать, хотя и неполно, свою природу. Постепенно отрываясь от абсолютного, религиозного основания своей культуры, т. е. омирщаясь или секуляризуясь. Запад все более понимал свое единство как "светски" или безрелигиозно культурное. От попытки объединения в полурелигиозной монархии Карла Великого он перешел к расколу на мирскую католическую Церковь и мниморелигиозную священную империю германского народа, которая незаметно закончила свою жизнь в гибели Австрии. Последняя судорожно-феерическая вспышка — Империя Наполеона — привела к комедии Священного Союза и фарсу Лиги Наций. И весьма знаменательно, что единство европейского мира мыслится им позитивистически-рационалистически — как отвлеченное и не включающее в себя полноты национального своеобразия (почему бы не отделить австрийских немцев от имперских, а полякам не подсыпать тех же немцев и русских?) и не исключающее народов иных культур (почему бы не оставить в Лиге Наций места для Турции и не включить в нее Японию?). Отвлеченный универсализм одинаково характерен на Западе и для религиозной концепции католичества, и для позитивистической концепции социалистического интернационала. Для обеих национальное бытие и национальная культура кажутся лишь помехами, чем-то низшим и в лучшем случае терпимым. Но это и значит, что единство западной культуры в конкретных формах неосуществимо и что на Западе есть Франция, Германия, Италия, а Европа потерялась.

Исторически первые обнаружения евразийского культурного единства приходится искать не в Киевской Руси, которая была лишь колыбелью будущего руководящего народа Евразии и местом, где родилось Русское Православие, не в Хазарском царстве, конечно, и даже не в Руси Северо-Восточной. Впервые евразийский культурный мир предстал как целое в империи Чингисхана, правда, быстро разлившейся за географические пределы Евразии. Монголы сформулировали историческую задачу Евразии, положив начало ее политическому единству и основам ее политического строя. Они ориентировали к этой задаче евразийские национальные государства, прежде всего и более всего — Московский улус. Это Московское государство, органически выросшее из Северо-Восточной Руси и еще до окончательного своего оформления решившее в лице Александра Невского ценой татарского ига предпочесть верность своему исконному Православию окатоличению, теперь заступило место монголов и приняло на себя их культурно-политическое наследие. Вырастая в национально-московское государство, собирая русские земли и становясь общерусским, Москва явилась новой объединительницей евразийского мира. Она направила его силы к его истинному центру, к которому он бессознательно тянулся и который нашел в ней ясное идеологическое выражение и несомненное, т. е. религиозное, оправдание. Евразия стояла перед своим самораскрытием и перед своей исторической миссией.

Однако развитие пошло медленнее и болезненнее, чем можно было ожидать. Формально империя продолжила дело Москвы в некоторых существенных направлениях. Империя почти закончила государственное объединение евразийского материка и, отстояв его от посягательств Европы, создала сильные политические традиции. Но самое существо русско-евразийской идеи осталось неосознанным и даже искаженным, правда, лишь в призванном его осуществлять правящем слое.

Правящий слой (правительство и интеллигенция) дорого расплатился за свою науку у Европы, необходимую для самого существования России, ибо Европа технически ее опередила и ей угрожала. Этот слой настолько европеизовался, что почти потерял свою русскую душу, не приобретя, впрочем, и европейской. Он сохранял русские свойства и даже часто специфически русские дарования, но без организующей их русской идеи. Русское Православие, как принцип евразийско-русской культуры, сменилось или недейственной, бледной и мнимой общехристианской и даже общечеловеческой религией, или европейским религиозным индифферентизмом, или европейским же рационалистическим сектантством, религией человечества и социализма. При таких условиях правящий слой был не в силах даже для себя самого оправдать евразийско-русскую идею. Но он не мог ее и как следует понять. Россия-Евразия представлялась ему как культурно отставшая часть Европы, и, болезненно стыдясь и вечно сомневаясь, он всячески старался доказать себе и европейцам свою "культурность" и предлагал Европе свои вредные или ненужные для России услуги. Естественно, что между ним и народными массами сначала установилось взаимное непонимание, а потом разверзлась непреодолимая пропасть. Он оторвался от взрастившего его народа, встал к нему во враждебные, хотя у интеллигенции долго считавшиеся народолюбством, отношения и, не питаемый здоровыми народными соками, стал засыхать или разлагаться. Однако и здесь поразительной оказалась сила политического единства. Оно держалось вопреки полной негодности правящих. Его не уничтожили ни война, ни преступные эксперименты, произведенные наследниками великого Петра: сначала безвольными интеллигентами-непротивленцами, потом волевыми интеллигентами-фанатиками и — ультраевропейцами. Из невероятных потрясений Россия-Евразия выходит не потрясенной и обессиленной, не усталой, а обновленной и полной рвущихся наружу сил. Это что-нибудь да значит.

VII. Церковь и государство как формы личного бытия и их взаимоотношение.

Всякий народ, всякий культуро-субъект, как и всякий индивидуум даже, остаются потенциальными личностями, пока не выльются в соответствующую им форму своего личного бытия, пока не создадут ее из себя или, в худшем случае, не освоят заимствованную у других личину. Истинной формой личного бытия, как индивидуального, так и симфонического, является бытие церковное. А оно — в идеале — есть жизнь личности не только в меру направленности этой жизни к Богу, но и во всех иных сферах, одним словом — вся полнота личной жизни. Однако всякая эмпирическая личность несовершенна, неполна и греховна. Она не есть еще совершенный член Церкви и не есть Церковь. Она лишь стремится стать и становится, хотя бы и бессознательно, церковной и Церковью. Поэтому эмпирическая личность не обладает полнотой живого конкретного единства или личного бытия, во как бы разъята в самой себе на явственно и сознательно церковное и личное и на потенциально-церковное или "мирское". Притом личность разъята так, что и ее потенциально-церковное в противостоянии действительно церковному тоже становится в некотором смысле личным (именно как потенциально-церковное). Болезнь эмпирической личности — ибо это ее болезнь — можно пояснить и определить хорошо известным термином психопатологии — понятием "раздвоение личности". Впрочем, не должно забывать, что нормальная личность характеризуется как раз ее личным усовершенствованием, ее становлением личностью, и это раздвоение, к тому же относительное, происходит "внутри" единства.

По заданию своему симфоническая культуро-личность должна быть совершенной, действительной личностью, т. е. Церковью, особой индивидуацией Соборной Вселенской Церкви. И то же самое справедливо в применении ко всякой симфонической личности. Но в силу эмпирического несовершенства культуре-личности и она болеет "раздвоением". Потенциально-церковное в ней, т. е. грешное и несовершенное, противостоит ее лично-церковному бытию и в этом противостоянии все же некоторым образом лично. Так, наряду с Церковью (индивидуацией Церкви в особой симфонической личности), которая и есть истинная форма личного бытия культуры (народа и т. д.), возникает и другая, производная, или вторичная, форма личного бытия той же культуры (того же народа и т. д.). Ее-то мы и называем государством, а се сферу и бытие — государственностью, понимая под "государственным" или "политическим" направление к целостности или единству культур (или народ), как объединяющееся и единое.

Принципиально государство есть сама культура в ее единстве и в качестве единства многообразия, т. е. принципиально государство объемлет все сферы жизни. Но в силу несовершенства или — конкретно — разъединенности государства удобно и практически иногда неизбежно называть политическим только явственно и сознательно направленное к единству и противопоставлять государственности сферы экономической и социальной жизни.

Чтобы понять отношение государства к Церкви, необходимо не только помнить об основополагающем их различии, как различии совершенного и несовершенного, святого и грешного, определенного направлением к Богу и сознательно этим направлением не определенного, и не только не забывать о том, что государство должно становиться и становится Церковью. Необходимо еще осознать во всех его выводах то положение, что водораздел между государством и Церковью проходит внутри всякого индивидуального сознания. Поэтому, хотя и Церковь и государство вполне конкретны и противостоят друг другу как видимые организации, следует остерегаться от смешения их с их личным составом: много нецерковного и государственного, а потому и подлежащего оценке как таковое в церковной организации и иерархии, поскольку мы рассматриваем их со стороны их людского состава, и обратно — много церковного в организации государственной. Есть политическая, и потому порочная, церковность (например, Карловацкий собор, попытки "догматического" обоснования самодержавия и т. д.), и церковная или мнимоцерковная государственность (например, использование Церкви государством в политических целях, антирелигиозная политика большевиков, проводимая ими во имя их мнимой религии, попытка насадить атеизм и коммунизм). Так возникает незаконное смещение сфер, часто практически неустранимое и вполне, во всяком случае, понятное ввиду органической связи государства с Церковью. Практически обе сферы разграничить очень трудно, теоретически же можно установить лишь общий принцип.

Церковь — сфера свободной истины и деятельности, сфера соборного единства, свободной согласованности в освоении и раскрытии несомненного соборного предания. Церковь — область несомненного и святого, того, что на земле непорочно совершенствуется. Она не знает ни внешнего авторитета, ни внешнего принуждения. Вовлекая в себя всю жизнь и будучи конкретной, Церковь хочет, чтобы конкретное бытие свободно оцерковлялось. Поэтому, указывая несомненные идеалы и цели, она дает свои указания в общей форме и призывает личность к самостоятельной и свободной конкретизации их в ее личности, качестве. Если личность грешит и ошибается. Церковь называет грех грехом и ошибку ошибкой, но не отвергает правды, как истинного существа искажаемого грехом стремления, и не говорит, как и что надо сделать, ибо это уже сфера индивидуальной свободы, которую Церковь ревниво оберегает. Ясно, что у Церкви не может и не должно быть политической и вообще конкретно-практической программы. Она изменила бы своей природе, если бы стала говорить, какой политический строй в данный момент лучше: монархия или республика, как решать крестьянский вопрос или как организовать товарищество на паях. Ожидать и требовать от Церкви подобных конкретных указаний — значит превращать ее в чисто эмпирическое учреждение, отожествлять ее с государством и, отдаваясь в рабство внешнему эмпирическому авторитету, отрекаться от своей свободы, от своего церковного бытия. В Церкви — источник всякой идеологии; но идеологии и программы — сфера мира, свободно их развивающего и только еще становящегося Церковью.

Государство — единство еще не церковного мира, отъединенного в известной мере от Церкви и разъединенного в себе самом. Государство почерпает основы своей жизни и своей идеологии в Церкви, в органической, интимной и часто несознаваемой связи с ней, но оно конкретизирует и осуществляет эти основы в своей "мирской" сфере и направляет свою деятельность на "мирское", как бы горизонтально. Государство неизбежно ошибается и грешит, хотя, стараясь быть христианским и прислушиваясь к голосу Церкви, свои ошибки и исправляет. Действуя в конкретной греховной сфере, оно не грешить нс может, но не может и бездействовать, ибо его бездействие равнозначно самому тяжкому греху — самоубийству. В факте внутренней своей разъединенности, в прежде всего в разъединенности на правящих и управляемых, государство, конечно, никогда не достигнет соборного и свободного единства Церковного. Правящий слой, или отбор (интеллигенция и правительство), органически вырастает из самого народа, из самой культуре-личности. Он осознает, выражает и осуществляет их бессознательную идеологию и их стихийную волю. Но он и противостоит породившей его массе (культуре-личности, народу), и между ним и ею неизбежно некоторое натяжение. Он может осуществлять свою волю, которая в нормальных условиях и по существу есть воля самой культуре-личности, самого народа, только применяя силу и принуждение. Сфера государства — сфера силы и принуждения. И здесь менее всего уместно сентиментальное прекраснодушие, способное лишь породить анархию и появление на месте здоровой силы дикого насильничества. Чем здоровее культура или народ, тем большей властностью и жестокостью отличается их государственность.

Отрицание органической и необходимой связи между Церковью и государством есть отрицание факта. Оно приводит к тому, что государство само старается быть Церковью, конечно, мнимой, и превращает сферу свободы в сферу принуждения. То же самое получается, если государство выделяет из себя новую мнимую церковь (например, коммунистическую) и свою программу делает религиозной догмой. Государство не может самодовлеть. Но признавать органическую связь государства с Церковью не значит еще сливать их в некотором расплывчатом единстве, называемом то церковью (папоцезаризм), то государством (цезарепапизм). Европа думает найти выход в так называемом "отделении Церкви от государства". Тут прежде всего неправильна — характерно неправильна — сама терминология: нельзя отделить Церковь от государства, скорее уж государство может попытаться отделить себя от Церкви, т. е. отрицать свою связь с ней, последствия чего мы только указали. Церковь понимает государство как то, что стремится стать и становится ею. От этого понимания она, не переставая быть собой, отказаться не может, ибо не может уничтожить содержащиеся в ней основы государственной идеологии и отречься от лежащего на ней долга провозглашать истину, призывать к исповеданию и осуществлению истины и обличать грех. Таким образом, осуществляемое на Западе, а в России провозглашенное "отделение" не дает никакого принципиального решения вопроса. Из всего уже сказанного такое решение, однако, намечается. Мы бы связали его с термином византийских канонистов — "симфония", т. е. согласование и согласованная деятельность. При ясном понимании того, что такое Церковь и государство и какова их истинная связь, теория симфонии трудностей не представляет; затруднения же практического характера разрешимы лишь в данной конкретной обстановке. Нам представляется, например, возможным следующий выход. Не посягая на свободную волю Церкви и не договариваясь с ней, государство своим односторонним актом провозглашает и признает для себя обязательной независимость Церкви от государства. Оно признает за Церковью полную свободу ее религиозной жизни, учения, проповеди и пропаганды, а также право предстательства и обличения, но оно оставляет за собой право по своим законам карать всякое их нарушение со стороны представителей Церкви, отличая их от самой Церкви, его суду не подлежащей. Признавая Церковь правомочным юридическим лицом, государство принципиально — чтобы и косвенным образом не нарушать независимости Церкви — отказывается от всякой материальной поддержки Церкви и от всякого совместного с Церковью официального выступления. Оно обязуется не только воздержаться от использования Церкви в своих политических целях, но и всемерно устранять политические выступления от лица Церкви. Практически получается нечто очень близкое к европейскому законодательству об "отделении Церкви от государства" (еще более близкое к линии поведения, намеченной уже в России свят. патриархом Тихоном). Но существеннейшее отличие заключается в том, что европейское отрицание связи между государством и Церковью заменяется утверждением этой связи и провозглашением оправдывающего само государство религиозно-нравственного примата Церкви, который, отрицая подчинение Церкви государству, отрицает и подчинение государства Церкви. Таким образом, государство получает возможность раскрыть религиозную свою природу и руководствоваться определяемыми им самим, а не диктуемыми "Церковью" религиозными конкретными заданиями. Оно может, например, взять на себя именно в данный момент необходимую защиту Православия от воинствующего католичества и организовать религиозное воспитание и обучение в своих школах, предложив Церкви принять в нем под контролем государства доброхотное участие, но отнюдь не оплачивая этого участия из государственных средств и, во всяком случае, не превращая духовенства в зависимое от государства чиновничество. Разумеется, все эти и тому подобные им законодательные нормы могут иметь смысл и значение лишь в том случае, если ясно и до конца будут осознаны принципы.

Из всего сказанного следует, что историю России, поскольку мы берем эту историю в ее подлинном существе, надо понимать как историю рождения, становления и развития Православной Русской Церкви, которая и есть симфонически-личное бытие евразийско-русской культуры и высшая форма этого бытия. Но, поскольку мы отвлекаемся от последних и высших целей, от последнего и высшего смысла и оправдания евразийско-русского культурного процесса, поскольку мы снижаемся в плоскость чисто эмпирического рассмотрения, мы усматриваем форму симфонически-личного бытия евразийско-русского мира в его государственности. Путем изучения истории государства российского, путем самосознания находим мы опорные пункты для новой идеологии и новой практической деятельности. Но в этом случае нельзя пренебрегать и последним моментом в развитии русской государственности, т. е. революцией. Осмысление русской революции есть осмысление русской истории, и наоборот: уясняя смысл революции, мы уясняем смысл истории. И так как практически мы прежде всего ищем такого выхода из русской революции, который бы соответствовал существу русской истории, наша историософская концепция становится прагматической и в высшей степени актуальной. Мы ощущаем в себе веяние того необыкновенного стихийного подъема сил, той энергии, которые столь непохожи на безвольные мечты умирающих элементов старой России и столь характерны для совершающихся в самой России процессов.

VIII. Смысл русской революции.

Закончившая императорский период революция отнюдь не дикий и бессмысленный бунт, который бы можно было сопоставить с мятежом боровшейся с ее огосударствлением вольницы Разина и Пугачева и который будто бы прервал мирное, идиллическими красками изображаемое развитие России. Еще менее русская революция является организованным группой злоумышленников, да еще прибывших в запломбированных вагонах, переворотом. Она — глубокий и существенный процесс, который дает последнее и последовательное выражение отрицательным тенденциям, исказившим великое дело Петра, но вместе с тем открывает дорогу и здоровой государственной стихии. Это вовсе не значит, что смысл революции правильно понят и действительные ее задачи верно сформулированы ее официальными идеологами и так называемыми "вождями" ее, которые, не исключая и Ленина, сочетавшего гениальное государственное чутье с тупостью доктринера-фанатика, были не руководителями ее, а ее орудиями. Революция прежде всего — саморазложение императорской России, гибель старой России как особой симфонической личности, индивидуировавшей русско-евразийскую культуру, и смерть ее в муках рождения России новой, новой индивидуации Евразии. В революционной анархии, начавшейся еще до войны и достигшей апогея в эпоху Временного правительства, с полной ясностью обнаружился давний трагический разрыв между народом, который со времени Петра не хотел европейской культуры, и, так как правящий слой, европеизуясь, вытягивал из него и европеизовал все живые силы, оставался в потенциально-культурном состоянии, и правящим слоем, который в европеизации утрачивал свою народность, связь с народом и способность понимать и выражать народную идеологию. Этот разрыв повторился в распаде самого правящего слоя на правительство и "общество" и в распаде этого "общества" на цензовиков и "демократию" или третий элемент. Части правящего слоя вели друг с другом борьбу не на жизнь, а на смерть и одинаково самозванно выступали от имени неизвестного им народа, что и было разложением самого правящего слоя. Мы не хотим сказать, что в деятельности и идеологиях своих правительство и интеллигенция не обнаруживали никаких национальных черт и свойств. Национальные черты и свойства их были не лучшими и самыми ценными, а худшими и вредными, признаваемые ими народными задачи как раз и являлись не народными; так что правительство и интеллигенция оказывались правыми главным образом в отрицании: правительство — в борьбе с интеллигенцией, интеллигенция — в борьбе с правительством. Сейчас на "facies Hyppocratica" правящего слоя мы задним числом ясно улавливаем саркастическую улыбку России, для будущего которой нужна была смерть старого правящего слоя, т. е. его саморазложение.

Вымирание старого правящего слоя совершалось в эпоху революции и заканчивается теперь весьма различными путями. Часть его была физически и насильственно уничтожена, часть погибла в героической борьбе за свою старую идеологию. Многие тихо и незаметно умерли физически или душевно в отчаянии, разочаровании и апатии под гнетом невыносимых условий жизни. Некоторые бежали и после безнадежных попыток организовать европейский крестовый поход против России или перерождаются в европейцев, или медленно умирают, задыхаясь в разреженном воздухе своих абстракций и гальванизуя себя истерикой никому не нужных споров и наивными надеждами. Среди них преобладают "лидеры", т. е. люди, которых революционная анархия на мгновение выбросила на поверхность и которые на этом основании пришли к лестному для их честолюбия заключению, что они-то и есть настоящие государственные "мужи", призванные "возродить" Россию. Однако для жизненных элементов старого правящего строя смерть оказалась новым рождением: они были органически освоены новым, поднявшимся снизу правящим слоем и сделались живыми его клеточками.

Новый правящий слой естественно-органически вырос из народного материка. Однако в период революционной анархии условием его образования было воплощение государственной стихии в сравнительно небольшой волевой и "религиозно"-идеологически одушевленной группе, которая, резко и фанатически разрывая со старым, поняла, что в эпоху революции, разрушающей все старые санкции власти, эта власть может утвердиться и убедить народ в своей годности только мерами дикого насилия и неразборчивостью в средствах. Такой группой оказались худшие из интеллигентов, наименее умственно развитые и образованные, наиболее примитивные и фанатические, и примкнувшие к ним уголовные преступники. Это, пользуясь терминологией XVI–XVII вв., — "воры". Идеология новой революционной власти была примитивна, нелепа и выражала идеологию народной массы только там, где в практических своих выводах для данного момента скрещивалась с ней. Она приносила много неудобств и вреда, и чем дальше, тем приносит все более. Но выбора у народа не было, так как вся прочая интеллигенция или старалась навязать ему свою волю, или обнаруживала полную свою неспособность и безволие, или прикрывала свою неспособность принципиальным саботажем. Впрочем, не следует преувеличивать расхождения между "идеологическими" мерами коммунистов и народными нуждами. Конечно, коммунисты, по своему обыкновению, лгут, когда заявляют теперь, будто они всерьез вводить коммунизм не думали. Но по существу они, называя свой эксперимент "военным коммунизмом", высказывают и нечто справедливое. Запрещая свободную торговлю (но не будучи в состоянии справиться с мешочниками), экспроприируя и реквизируя, сажая городское население на голодный паек, который позволял выжить только здоровым и приспособленным, коммунисты верили в наступление коммунизма, а на самом деле являлись бессознательными орудиями возрождавшейся государственности. Ибо иначе нельзя было спасти от полной гибели хоть часть, и притом нужную для будущего часть, старого правящего слоя, сохранить остатки государственного аппарата и удержать угрожаемое государственное единство. Не обладая ни исторической санкцией, ни политическим кредитом, который был окончательно подорван Временным правительством, ни моральным авторитетом, они мерами насилия утверждали и укрепляли государственную власть и вместе с тем канализировали и организовали стихийную и объяснимую исторически ненависть масс к "барину" и "барству". Под влиянием идеологических традиций, идущих от кровожадной французской революции, и в силу неизбежного в революционной власти наличия уголовных элементов это выродилось в чудовищный террор. Коммунисты верили, может быть, некоторые из них и все еще верят, будто их "третий интернационал" успешно подготовляет мировую коммунистическую революцию. На самом деле этот "интернационал" являлся вначале одним из бессознательных орудий в международной политике ослабленной войной и революцией России, но очень скоро встал в решительное противоречие с ее задачами и превратился в осознанную наиболее государственными элементами помеху. Коммунисты, сами того не замечая, возобновили политику Москвы, которая тоже поддерживала и поощряла "угнетаемых" в Новгороде или Пскове, чтобы легче и скорее эти государства подчинить себе, а в гетманской Украине XVII–XVIII вв. поощряла посполитых против старшины, дабы вобрать в себя тех и других. Разумеется, теперь о завоевании Европы никто не думает; речь идет о необходимой самообороне и о территории Евразии. Ведь по опыту Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля мы очень хорошо уже знаем, что такое доброе отношение "союзников" к русским правительствам. Мы не сторонники тех форм монополии государственной торговли и "Госплана", какие существуют в современной России, но мы не согласны оценивать их в отвлечении от всего целого русских проблем и сомневаемся, что без замены их чем-то родственным можно сохранить и русский червонец, и хозяйственную независимость России.

Как бы то ни было, коммунистически-большевистская партия — тот кристаллизационный центр, вокруг которого создался новый правящий слой. Великолепно организованная и властная до тираничности, она была становым хребтом правительства и — шире — правящего слоя. Лишь за последнее время обнаружилось, что она уже значительно растратила запас своей энергии и своего волевого напряжения, и главное — то, чем это напряжение было вызвано и до сих пор поддерживалось — коммунистическая идеология, — стоит перед окончательным крахом. Обоснованная неправомерной абсолютизацией относительного, одностороннего и ошибочного, коммунистическая идеология порождает в своих носителях сознание ее неосуществимости и нежизненности, которое нельзя заглушить настойчивыми уверениями себя во временном и тактическом отступлении. Она может осуществляться лишь на "идеологическом фронте", самим существованием своим ее опровергающем. Государственная стихия заставляет коммунистов действовать вопреки своей идеологии и испытывать жестокие разочарования именно там, где они поступают в согласии с ней. Чем более усложняется жизнь, тем неодолимее для них ее требования и тем более они у нее учатся; а учиться у жизни — значит разучиваться в коммунизме. Все труднее становится спорить с фактом умирания, и окончательного умирания коммунистической идеологии. Иные уже готовы отказаться от власти и, "хлопнув дверью", уйти опять в подполье в надежде заработать на чистоте идеологии и на новой возможной анархии; другие готовы вместе с идеологией отречься от созданных в процессе революции, и не только для коммунистов, важных форм. Третьи пытаются наметить и удержать среднюю, компромиссную линию, однако же не с точки зрения ее государственного значения, а с точки зрения нелепых идеологических предпосылок и "заветов" Ленина. Но возможна ли длительно такая линия? И какой пафос поддержит их слабеющую и подрываемую внутрипартийными распрями энергию, если пафос коммунизма уже выдохся, а другого они не знают?

Эти вопросы обладают весьма жизненным значением для ближайшего будущего русской государственности. Ведь до сих пор новый государственный аппарат и новый правящий слой держатся инициативой, энергией и организованностью партии, которая прослаивает и связывает их и все еще держит над уровнем простой, будничной деловитости, необходимой, может быть, более всего необходимой, но еще недостаточной. Сплоченный и прослоенный партией непартийный правящий слой сыграл и играет еще большую роль. Он является главным проводником конкретных потребностей народа и здоровых традиций старой государственности. В нем будущее связывается с прошлым и расплавляющая все стихия революции возвращается к самым истокам народной жизни, в которых настоящее осмысляется прошлым и становится смыслом прошлого. В нем происходит взаимообщение партии с народом и вырабатывается, рождается правящий слой будущего. В нем же создаются и развиваются сами формы новой государственности. Но если бы партия сразу и без замены чем-либо ей равнозначным исчезла, наметившиеся, по крайней мере, новые формы и новый правящий слой оказались бы в очень затруднительном и даже опасном положении. Перед нами предстала бы серая масса добросовестных, умелых и самоотверженных, но никому не известных безынициативных и безыдейных работников, прекрасная армия без штаба и без идеологии. В кредит ее силе никто не поверит, а перед ней тотчас же вырастут выходцы с того света — монархические, демократические и социалистические претенденты на власть, некоторые из которых не постесняются сыграть на аппетитах Европы. Если даже новому правящему слою удастся сравнительно безболезненно удержаться у власти или, в чем можно не сомневаться, довольно скоро ее себе вернуть, едва ли желательны серые будни и топтание на месте.

Итак, коммунистическая идеология несомненно и окончательно погибает, увлекая за собой и социалистические идеологии вообще. Ее гибель угрожает гибелью и большевистской партии, которая без идеологии не может обладать ни пафосом, ни должной энергией, ни сильной организацией. С гибелью же большевистской партии, если она не будет заменена, связаны серьезные опасности для всего нового правящего слоя, для создавшихся новых форм государственности и для нормального развития самой Евразии-России. И опасность не только в том, что России угрожают новые потрясения, но и в том, что "гора родит мышь", т. е. страшное напряжение революционных годов сойдет на нет или приведет к очень малым результатам.

Есть ли возможность предотвратить хотя бы частично эти угрожающие уже стране опасности? Или мы должны, констатировав факт, склониться перед его неизбежностью и уповать на инстинктивную мудрость и творческие силы русского народа? Но если эти свойства у него есть, в чем мы не сомневаемся, и если мы — русские люди, они должны сказываться в нас не как пассивное упование, а как активное искание и нахождение действительного выхода. Он вытекает из всего предшествующего изложения. Необходима новая идеология и необходима, как носительница ее, новая партия, не менее одушевленная и сплоченная, чем первые большевики.

IX. Проблемы перехода и ближайшего будущего.

Формальные требования, предъявляемые нами к новой идеологии, уже ясны: она прежде всего должна быть абсолютно обоснованной и — в формулировании ее — быть обращенной к конкретной действительности сегодняшнего дня. Ее основные принципы и общее содержание достаточно уяснены в предшествующем изложении. Попытка наметить главные пункты конкретной программы будет сделана далее.

Ясно, что одни идеологические рассуждения, как бы умны и верны они ни были, дела не подвинут. Наши слова и мысли должны претворяться в деятельность; и, если на нас лежит тяжкая ответственность за всякую теоретическую ошибку, мы еще более ответственны за бездействие. Слово должно становиться делом; и иные слова уже и есть дело, ибо, только раскрыв и оправдав истинный смысл происходящего, может Россия выйти из тупика. Ложной и лживой программе коммунистов, с одной стороны, беспрограммности и безыдейности — с другой, необходимо противопоставить ясную идеологию и четкую программу. Иного выхода нет.

Простое провозглашение и развитие новой идеологии недостаточно. Такой роскоши мы позволить себе уже не можем. Оставаясь в области чистой теории, мы расплываемся в ненужных словесных спорах и вредных абстракциях, в писании законов, которые будут оказываться устаревшими ранее их написания. Теоретическая разработка идеологии нужна, но не в ней центр тяжести. Необходимо создать новую партию, которая бы явилась носительницей этой новой идеологии и смогла занять место коммунистической. Эта партия должна вместо большевиков стать основой и направляющей силой уже создавшегося в России нового правящего слоя. И если без новой идеологии такой партии не создать, то без нее новая идеология обречена на очень долгую недейственность.

Мысля новую партию как преемницу большевиков, мы уже придаем понятию партии совсем новый смысл, резко отличающий ее от политических партий в Европе. Она — партия особого рода, правительствующая и своей властью ни с какой другой партией не делящаяся, даже исключающая существование других таких же партий. Она — государственно-идеологический союз; но вместе с тем она раскидывает сеть своей организации по всей стране и нисходит до низов, не совпадая с государственным аппаратом, и определяется не функцией управления, а идеологией. Формально нечто подобное этому представляет собой итальянский фашизм, лишенный, впрочем, глубокой идеологии; но, разумеется, большую аналогию дают сами большевики. Возможность такой партии связана не только с тем, что она мыслится как часть того же правящего слоя, частью которого сейчас являются большевики, но и с тем, что сохраняются существующие ныне в России формы демократии (система Советов с многостепенностью выборов). Ведь именно они устраняют опасности западной демократии, т. е. господство группы политиков-профессионалов и объясняемую этим многопартийность.

Само собой разумеется, было бы наивно предполагать, будто подобную партию-правительство можно создать в эмиграции. Помимо того что эмиграционной партии никто в России не поверит и что из-за границы нельзя сделаться русским правительством, иначе как на бумаге, новая партия по самому существу дела должна находиться в тесной связи с правящим слоем, из него вырастать или, по крайней мере, частью впитывать его в себя и с ним сливаться. Роль эмиграции здесь очень скромна и может лишь несколько возрасти, как только в России станет возможной легальная политическая борьба. Зато уже теперь на эмиграцию падает идеологическая работа.

Если мы называем новую партию (союз) возможной наследницей большевистской и с большевистской ее сопоставляем, мы имеем в виду форму и структуру, а не содержание ее идеологии. Коммунистической идеологии противопоставляется принципиально иная — сознательно-религиозная, православная и не отвлеченно-интернациональная, а евразийско-русская. И если новая партия притязает на то же самое место в государственном строе современной России, строй этот, а потому и "партия" понимаются иначе. Именно: в первую голову необходимо устранить то нелепое и вредное смешение религии (мнимой) с политикой, которое называется у большевиков отделением церкви от государства. Положение Церкви надо определить в уже сказанном направлении (§ 7), а партию и государство освободить от религиозных черт и тенденций, в то же самое время утверждая религиозно-нравственный примат Церкви (§ 7), т. е. религиозную или абсолютную обоснованность государства. Конечно, речь идет не о каком-то подчинении государства Церкви — против тенденции коммунистов подчинить политику религии (разумеется, своей "религии" коммунизма-атеизма) мы как раз и хотим бороться, но не для того, чтобы заменять коммунистическое насилие православно-церковным и насильственно оцерковлять. Таким злостным истолкованиям нашей мысли противоречит уже то, что мы считаем необходимым базироваться на нынешнем правящем слое и исходим из признания основ ныне существующего государственного троя России, созданной революцией формы демократии.

С нашей точки зрения, революция привела к созданию наилучшим образом выражающей евразийскую идею форме — к форме федерации. Ведь федеративное устройство не только внешне отмечает многочленность евразийской культуры, вместе с тем сохраняя ее единство. Оно способствует развитию и расцвету отдельных национально-культурных областей, окончательно и решительно порывая с тенденциями безумного руссификаторства. Это — сдвиг культурного самосознания, несомненное и важное его расширение и обогащение. Но это еще и путь к безболезненному исправлению кое-где поврежденных границ Евразии. Правда, за время революции разыгрались сепаратистски-националистические страсти местных интеллигенций, да и политика большевиков иногда вызывала к бытию народности, которые сами о своем существовании и не подозревали. Однако большевики же нашли средство для борьбы с болезненным разрастанием национализма в так называемом районировании. Всякое новое правительство должно будет руководствоваться этими правильно намеченными основными линиями.

Необходимым условием народности (демотичности) государственного строя является органическая связь между массой народа, которая, будучи не простой совокупностью индивидуумов-атомов, а органическим целым, все же обладает лишь потенциальным личным бытием, лишь неосознанным, хотя и определенным миросозерцанием и лишь бессознательной, стихийной волей, с одной стороны, и вырастающим из народа правящим слоем, который находится с народом в постоянном взаимообщении и, порождая правительство, формулирует народное миросозерцание, выражает и осуществляет народную волю, — с другой. Конечно, правящий слой раскрывает свою идеологию и проводит свою волю, но и та и другая в нормальных условиях являются в целом и главном лишь индивидуацией и конкретизацией народного сознания. Таким образом, правящий слой, как организованное меньшинство, сознательно осуществляет бессознательную волю целого. Существо этого процесса индивидуации и конкретизации органично. Оно лишь в очень малой степени выразимо отвлеченно-рациональными формулами и не может быть канализованным в рационалистически построенных формах политического бытия. Поэтому при известных условиях ненародной бывает и самая совершенная теоретически республика. Равным образом народной (демотической) может быть и абсолютная монархия, тем более и во всяком случае русское царство, как наилучшая форма государственного единства Евразии.

Внешние формы, не имеющие полноты процесса, имеют значение второстепенное, хотя и важное, так как есть формы более совершенные и длительные. Если произошел разрыв органической связи между народом и правящим слоем, самые лучшие формы ничему не помогут; если же такая связь существует и сильна, то даже плохие формы особого вреда не принесут. Независимо от качества форм нарушение органической связи приводит к тяжелой болезни государственного целого и часто к революции. Этим нарушением мы объясняли выше русскую революцию. Оно же — а не плохое качество политических форм, которые и действительно плохи, но являются лишь симптомом болезни, — лежит в основе переживаемого Европой кризиса.

Считая необходимостью народность государственного строя, т. е. приемля идею демократии в подлинном ее существе, мы не должны смешивать принцип демократии с ее исторически относительными формами и, повторяя ошибки наших предков, делаться рабами форм, да еще чуждых нам европейских форм. Вовсе не отвергая того, что те или иные формы нужны и что желательны наилучшие, мы сознаем условность всякой формы и предпочитаем органические выдуманным. Органическими формами отличался парламентский строй Англии, выросший на почве широкого местного самоуправления и выдвигавший в правительство живых людей, а не абстрактные и бездушные программы. Но это вовсе не универсальная, а конкретная английская форма. Попытка пересадить ее на континент привела к потрясениям, которые доныне еще не кончились и затормозили органическое развитие Европы. Континентальные теоретики не присматривались к жизни, а выдумывали. Органическое единство народа они подменили отвлеченным понятием суммы индивидуумов-атомов. Факт симфонической воли претерпел крайнее искажение в отвлеченном понятии ее. Из всеобъемлющего напряжения она превратилась в единичное волеизлияние по определенному вопросу, который ставился извне отвлеченными теоретиками, оставался неучитываемым в конкретных своих следствиях, а часто даже и непонятным для народа. Симфоничность воли была подменена большинством голосов и, значит, грубым насилием большинства. Ясно, что сфера народной воли оказалась, во-первых, до крайности суженной, а во-вторых, от конкретных проявлений фактически устраненной, так как народное голосование превратилось в собирание большинства голосов по непонятным большинству философско-теоретическим вопросам, в слепой выбор между отвлеченными программами, которые не предусматривали как раз проблем конкретных, неожиданно возникающих и часто самых жизненных, и в передачу полноты власти профессионалам-политикам, известным большинству и в подавляющем большинстве лишь понаслышке. Демократия выродилась в свою противоположность. Попытка истолковать государственность индивидуалистически, а вернее, механистически кончилась олигархией парламентариев, и эта олигархия, оторвавшись от народа, в конце концов обнаружила свое бессилие. Таковы общие результаты европейского развития, которые старая наша интеллигенция предлагала России и — в последышах своих — предлагает еще и теперь. Правда, в Европе наблюдается уже борьба со старыми формами демократии и намечается целый ряд поправок и выходов. Уже говорят о первостепенной важности и основоположности "солидарности" (ср. Дюргейм, Дюги). Но во-первых, все это пока только мечты и опыты (наибольшее обещает итальянский фашизм), а во-вторых, весь спор ведется о формах и нет правильного диагноза самой болезни, т. е. разрыва органической связи между народом и правящим слоем. Если так будет продолжаться, то Европе не избежать или ряда революций, или медленного умирания.

Разумно ли России снова заимствовать у Европы ее специфические формы, уже в Европе подвергаемые сомнению, и таким образом прививать себе трупный яд, если в самой России уже возникли новые и органические формы государственности? Мы думаем, что проблема народности государства в общем и целом разрешается современной Россией органически и удачно, как опосредствованная демократия. Задача заключается в том, чтобы развить и окончательно оформить наметившееся, освободив его от искажений, вызванных коммунистической идеологией и коммунистической политикой. В дальнейшем надо исходить из системы советов, сочетающейся с сильной центральной властью и построенной на многостепенных выборах, которые гарантируют личную, а не программно-бумажную связь правительства с народом, и на принципах местно-профессионального объединения. В пользу советской системы говорит и то, что она несомненно "привилась"; выросши из народных потребностей, она принята народом и встречает сопротивление лишь постольку, поскольку искусственно сплетена с коммунизмом. Достоинства ее были сразу же оценены народным сознанием. Именно этот смысл имели популярные лозунги: "За власть Советов!" и "За большевиков, но против коммунизма!" Нас не смутят возражения, что в системе советов нет ничего нового, кроме коммунизма, ибо такие возражения не учитывают всей конкретности явления и относятся к области бесплодных отвлеченно-теоретических споров. Но мы подчеркиваем связь советской системы с бытовым демократизмом, снимающим наконец психологический антагонизм между барином-интеллигентом и мужиком.

Удивляет и объясняется только исключительной государственной мудростью русского народа то, с какой быстротой и как верно намечены основные формы его политического бытия. Мы приписываем это именно народной стихии, а не коммунистам, которые были лишь удобными орудиями и, в общем, послушными исполнителями. Почти во всех отраслях государственной жизни приходится исходить из того, что уже создалось, и создалось, по существу, хорошо, а не плохо, почему и нуждается не в разрушении, но только в развитии и поправках, прежде всего в очищении от коммунизма. Так, уже заложены основы, на которых наилучшим и наиболее скорым образом может восстановиться наша военная мощь: действительно всеобщая воинская повинность, определяемая принципом военной годности, и территориально-милиционная система комплектования. Понятие стратегии расширяется благодаря осознанию органической связи армии с государственным строем и всей политикой государства. С другой стороны, принцип политического воспитания армии заменяет действительным фактом вывеску ее мнимой аполитичности. Наиболее бедственной и ложной представляется школьная политика большевиков. Но и здесь главное зло — в коммунизме. Эта политика — частью положительно, но главным образом отрицательно — выясняет значение некоторых руководящих идей. В сфере чистого знания выдвинулось значение синтетического момента, казалось, уже погибшего в научной специализации последних десятилетий, и стала на очередь примитивно и ложно разрешаемая "научными" материалистами, но потому настоятельно нуждающаяся в правильном разрешении проблема общего научного миросозерцания, т. е. философии. А эта проблема и по существу, и по условиям времени (т. е. в силу "религиозности" самого коммунизма) есть и религиозная проблема. Понятно, какое революционизирующее воздействие на всю систему образования должен оказать миросозерцательный сдвиг. Философско-религиозные начала обучения должны утвердиться на пустом месте марксистской идеологии, и гуманитарные науки и методы уже оправляются от эпохи естественно-“научного" засилья. Разрыв с классицизмом их успеху содействует, а не мешает, так как он вознаграждается широкими возможностями — ориентацией науки и обучения к евразийской культуре и к народностям Евразии и частью к более близкой нам Азии. Исключительно важным представляется нам далее тот факт, что большевики попытались порвать с беспринципным либерализмом, т. е. с анархией в сфере обучения и воспитания. Система народного образования понята ими как функция государства, что является наиболее правильным и разумным решением вопроса, поскольку государство тратит на народное образование свои средства и заинтересовано в результатах своих трат и усилий, а не в создании никому не нужного "человека вообще" или "образованного индивидуума". Государство обязано определять цели и задачи образования своими государственными целями и гипертрофии общего образования противопоставлять покровительство профессиональному. Предоставляя известную свободу частной инициативе (чего большевики не делают), оно обязано сохранять за собой право контроля и высшего руководства. И здесь, как везде, надо различать между государственным существом дела и одиозным коммунизмом. Конечно, вредны комсомольство и коммунистическая политграмота, но несомненно нужны не только политическое образование молодежи, но и политическое воспитание ее, т. е. и приучение ее к политической жизни. Если большевики вывели из подполья политические кружки молодежи, не следует эти кружки загонять назад в подполье, как, впрочем, поступают сами большевики со всеми инакомыслящими.

Х. Проблематика новой России.

Новая государственность России-Евразии, основы которой мы приемлем как исходный пункт дальнейшего развития, выражает новое личное самосознание нашей культуры и нашего народа. Но это самосознание есть вместе с тем и осознание Россией-Евразией своей исторической, общечеловеческой миссии. Серединное положение Евразии между Азией и Европой получает новый и конкретный смысл. И не случайно и не ошибочно, что, выходя из революция, Россия отворачивается от Европы и поворачивается лицом к Азии. До войны и революции русские интеллигенты старались растворить Россию в Европе и сделать Россию аванпостом европейской борьбы с "желтой опасностью". А ныне оказывается, что "цветная опасность" направлена не на Россию и угрожает Европе совсем на иных путях. Она уже колеблет колониальные империи европейских держав, оставляя Россию-Евразию как неподвижный центр, вокруг которого закипает борьба и на который как будто склонны опереться своим тылом неевропейские культуры. И когда большевики пытаются двинуть коммунизм на Европу через азиатские страны, они пользуются некоторым реальным фактом — тем, что отношения Азии к Европе отличаются от отношений Азии к Евразии. Наши взаимоотношения с Азией могут измениться и стать для нас даже угрожающими только в том случае, если мы забудем свое родство с ней и, пренебрегая им, снова начнем усиленно европеизоваться. Но не в том ли международный смысл революции, что она покончила и с европеизмом империи?

Отсюда не следует, что мы должны враждебно замыкаться в себе от Европы и что у нас нет с ней точек жизненного соприкосновения. По отношению к Европе Россия есть Православие, т. е. истинное христианство, по отношению к ереси, т. е. упорному отречению от Христовой веры, которую некогда Европа исповедовала как свою. Это не проповедь священной войны Европе и не отрицание самобытности и ценности ее культуры: но это — признание европейской культуры за еретическую, за променявшую небо на землю и потому искаженную и неудержимо стремящуюся к своей гибели. Это вместе с тем призыв к покаянию, т. е. к возвращению европейской культуры к ее подлинным христианским истокам, что единственно может ее спасти и открыть ей новые пути развития. Выражаясь более позитивистически, Россия призывает Европу к осознанию того, что культура должна сознательно обосновывать себя на ценностях религиозных, если только она не обрекает себя на разложение и смерть. Мы подчеркиваем понятие призыва, ибо Европа может выйти из тупика своей истории только собственным своим свободным саморазвитием. Если большевики под влиянием традиций старого русского империализма мечтают о русификации Европы, переименовывая, впрочем, русификацию в коммунизацию, — они ошибаются и выходят за пределы жизненных русских задач, как в свое время за эти пределы выходили Александр I и Николай I.

Русское воздействие на Европу должно ограничиваться только призывом, примером (разумеется, не примером коммунистического "строительства") и содействием.

К призыву, примеру и содействию сводится роль России и в Азии. Но здесь проблема упрощается: благодаря тому, что в Азии перед нами не еретическое упрямство, а языческая помощь. Обращаясь к язычеству, христианство призывает не столько к покаянию и самоотречению, сколько к саморазвитию, ибо неискажаемое саморазвитие язычества и есть развитие его в христианство, а развиваться язычество, в противность ереси, не отказывается. Надо не уставать подчеркивать родство азийских культур с евразийской и их давнее интимное взаимообщение, до сих пор достаточного внимания к себе не привлекавшее. Знаменательно, что в Азии сейчас всплывают проблемы, аналогичные евразийским. И в Азии не верят в единоспасаемость европейской культуры, европеизуясь лишь для борьбы с Европой за свою независимость, и еще менее обольщены внешним блеском техники, чем простой русский человек. И в Азии обострилась проблема национального бытия, превозмогая даже религиозное взаимопротивостояние мусульманства, буддизма, брахманизма. И в Азии живо сознание примата религии. Наше отношение к Азии интимнее и теплее, ибо мы друг другу родственнее. Практически же не следует забывать, что в случае возможной борьбы Азии с Европой нам благоразумнее предпочесть наше евразийское самодовление превращению равнин Евразии в поля сражений.

Вникнем в последние "подсознательные" мотивы международной политики большевиков. Они ведут борьбу с "капитализмом". Но "капитализм", поскольку он мыслится конкретно, и есть синоним современной Европы. Борьба с ним есть борьба с "европеизмом" в Европе и в Евразии, в частности саморазрушение социализма посредством коммунистического опыта. И как ни беспомощно наивны все попытки большевиков поднять и развить "трудящихся", сплотить "трудовые элементы" и т. д., по существу эти попытки нечто совсем иное, чем европейская культура. Европейская культура превратила массы рабочих в системы атомов, от личности которых она отвлекается и о личности которых не думает. Она, как некогда египетские фараоны, сумела заставить толпы "рабов капитала" трудиться над созданием этим-то "рабам", во всяком случае, недоступных "благ" и воспользовалась их насущными потребностями, как средствами господства. Она стремится к безличному производству и бесцельному накоплению, ибо производимое и накопляемое в малой степени нужно ничтожному меньшинству, да и то в значительной мере потому, что производство рождает новые и чаще всего вредные потребности. Кому нужны все эти продукты производства? это производство ради производства и накопление ради накопления? Дело тут не только в анархии производства, не только в том, что попутно с производством необходимого производится несравнимо больше лишнего, а в самом принципе капитализма и европеизма, выражаясь совершенно точно, — в европейской форме капитализма. Стремления и бессознательный замысел большевиков-коммунистов, несмотря на их европеизм, на отожествление ими своего коммунизма европейской политической идеей, несмотря на увлечение их абстрактными планами, тейлоризмом и канцелярщиной, все же иные. Сознательно думают они, конечно, о массе и индивидуумом пренебрегают; но они не только отвлеченные теоретики, а еще и правящий слой, обусловленный конкретными воздействиями жизни. Вопреки себе они шире себя, и подсознательные мотивы у них иные, так что на деле выходит, будто они думают об индивидууме. В сложном скрещении ряда процессов из русских рабочих выходят люди. Большевики выступают против "капитализма", т. е. против европейского капитализма, а потому и против европейского социализма. Их внимание направлено на угнетенных, которых они хотели бы сделать свободными людьми с развитым личным самосознанием и фактически делают рабами, личное самосознание все-таки пробуждая. Сами не зная того, большевики бьются над конкретизацией религиозно-этических основ русской государственности, но у них ничего не выходит, потому что это проблема и общеисторическая миссия самой России. Здесь проблема России становится и проблемой Европы; и мировая значимость русской революции должна быть сопоставляема с мировым значением европейской цивилизации.

В одном большевикам удалось убедить своих противников — в том, что русская революция есть революция социальная, хотя бы и неудавшаяся или плохая. А между тем как раз в этом вопросе с большевиками так скоро и легко соглашаться не следовало. Всякая значительная и глубоко проникающая революция "социальна", но нет различия между "социальными" и "несоциальными" революциями, ибо по существу и смыслу своему революция есть процесс политический. Ведь она сводится к распаду и восстановлению государственного или политического единства, и ее цель — создание нового правящего слоя. В революции культура переходит от одной формы ее личного бытия к другой; в революции умирает одна индивидуация симфонической личности и рождается другая. И так как личность объемлет и содержит в себе все сферы своего жизненного проявления, не может подлинная революция ограничиться лишь одной сферой, "политикой" в узком смысле этого слова.

Само деление социально-политического бытия на сферы: церковную, собственно политическую, экономическую — деление относительное, условное, имеющее свои границы. Оно не затрагивает последнюю глубину бытия и уже предполагает существенное единство всех сфер, без которого необъяснимо их взаимодействие и нет симфонической личности, ибо личность и есть единство множества. И если мы хотим понять историю и жизнь, мы не можем подменять понятие живого многоединства или соборного единства понятием мертвой системы, не можем толковать государство и общество атомистически. Это не значит, что в многоединственадо пренебрегать множеством и что классификация сфер не имеет никакого реального основания. На основе своего единства сферы реально отличаются друг от друга, и их различие очень удобно и важно методологически, хотя не всегда, не везде и не при всяких условиях. Взаиморазличие их обладает относительной четкостью и устойчивостью (да и то, видимо, тяготясь этим, говорят "социально-экономический", "социально-политический", "экономический быт" и т. п.) в период нормальной жизни и нормального развития, когда единство симфонической личности так же незаметно, как незаметно для здорового человека его здоровье. Не осознавая целого, все пронизывающего единства, люди как бы погружают это единство в стихию бессознательного и живут и действуют каждый в своей узкой сфере. Один занимается своим хозяйством и не сознает органической связи своего хозяйствования с целым социально-политической, иногда даже с целым экономической жизни; другой ничего не видит, кроме классовой борьбы или "происков всемирного капитала"; третий всецело погружен в политику, т. е. в то, что явственно связано с единством целого, но что он сам, может быть, отожествляет с парламентскими словоговорениями или ораторством на митингах. Эта неизбежная и вполне естественная дифференциация может заходить так далеко, что утрачивается почти всякое сознание целого. И вот реальное единство начинает казаться отвлеченной системой, каким-то пустым пространством, в котором движутся и сталкиваются "политика", "социальный строй", "экономический строй" и т. д., пока и они не окажутся тоже только "системами" или "отношениями", политическими, социальными, экономическими. Так рано или поздно приходим к полному атомизму: почему индивидуума не признать системой восприятий, чувствований и волевых актов?

На пути от ясного сознания единства симфонической личности к атомистически-систематическому представлению о ней есть момент, когда разграничение еще не разложенных сознанием сфер особенно четко. Тогда-то вместо признания политической сферы, органически связанной с другими и среди них главенствующей, ибо выражающей и их единство, начинают рассматривать ее как одну из равноценных, взаимно разделенных и лишь внешне соположенных сфер. Но почему же в этом случае она необходима? И нельзя ли ее заменить другой, например социальной? Не есть ли она просто система социальных классов? Такие извращенные представления о симфонической личности свойственны периодам ее болезни, упадка и умирания. И характерные для Европы и для европеизованной России историко-материалистические теории и проповедь классовой борьбы являются весьма грозными симптомами.

В периоды мирного развития, устойчивой и создавшей традиции жизни известная дифференциация сфер естественна. Не так в эпоху революции. Переживая революцию, государственное целое приходит в расплавленное состояние. Пережигается старый костяк, и, пока не создается новый и расплавленная масса не остынет, нет и не может быть никаких перегородок. Все — и социальное, и экономическое, и политическое — одинаково оказывается отнесенным к единству, т. е. политическим. Рождающаяся новая государственность не признает никаких ограничений, и сознание единства до крайности обострено опасностью его исчезновения. В революции предстает перед нами бурно рождающаяся, еще не оформленная, вечно меняющая свои очертания симфоническая личность, которая выражает свое единство как всепоглощающую государственность. Но тут-то и сказывается в иные эпохи часто не совсем заметный примат политики. Все социальные, экономические, бытовые процессы обнаруживают себя как функции политического процесса, который сводится к нарождению, образованию и укреплению нового правящего слоя. С этой точки зрения нужно рассматривать сопровождающие революцию социально-экономические сдвиги, перераспределение собственности и прав. Когда историки революции отмечают — в порядке причинного объяснения — привязанность к новому политическому строю всех разбогатевших на революции, они такой "социально-экономической" формулировкой действительного факта затемняют его существо. Так как социальное и экономическое положение индивидуума является функцией и выражением его политической роли, можно сказать, что революция, определяя его политическую роль, тем самым создает его социально-политическое положение. Она его "инвестирует". И это не попытка укрепить "завоевания революции", т. е. новый политический строй, чем-то внешним, задабриванием или подкупом, а — сама революция. Конечно, придет время, когда взволнованное народное море успокоится, когда лава остынет. Тогда вновь ясно разграничатся сферы, наполненные уже иным содержанием. Смысл совершившегося может остаться непонятым или понятым скверно. Существенное единство сфер и первенство политической могут опять быть позабыты. Поучительным примером служит французская революция.

Французская революция создала новый правящий слой и инвестировала его политической властью через новое социально-экономическое положение его членов. Она перераспределила политические права и роли в связи с перераспределением социальных прав и собственности. Но французская революция, дитя рационалистического века, исходила из индивидуалистского или, вернее, атомистического представления о государстве. Единственной реальностью она признавала индивидуума, понимаемого как обособленный и ничем особенным от других не отличающийся атом, т. е. на деле-то совсем не индивидуума, который понятен лишь из целого. Общество казалось ей только совокупностью или системой "индивидуумов". Формально она мыслила в категориях римского права, т. е. права, которое отражало уже разлагавшуюся римскую государственность. И революционерам индивидуум преподносился как обладающий неотчуждаемыми правами, и прежде всего правом собственности (dominium). Этим была закрыта возможность осознать смысл революции и понять государство иначе, как атомистически. В результате органического революционного процесса Франция перешла от болезненного, но все же органического дореволюционного своего бытия к бытию неорганическому — к медленному внутреннему разложению и материализму.

Несмотря на все старания императорских университетов, римское право у нас в России не привилось. Его принципы были слишком чужды духу русского правосознания. Это сказалось и в сфере основной проблемы — проблемы собственности. Как иностранные, так и русские (см. богатые данные у Пахмана) юристы часто и настойчиво указывают на отсутствие у русского народа западной идеи собственности. Мы не склонны преуменьшать наивность увлечения "миром", наивность большинства славянофилов, народников и обусловленных европейской теоретической мыслью социалистов-революционеров. Русская идея "собственности" не укладывается в рамки "национализаций" или "муниципализаций" земли. Но мы столь же не склонны считать эту идею симптомом хозяйственной и правовой отсталости русского народа и, просто-напросто отожествляя ее с "феодальной" европейской идеей "условного владения", видеть желательный выход в скорейшей европеизации (романизации) русского правосознания. Ввиду первостепенной важности факта и ввиду затемненности его чужеродными схемами необходимо с величайшей осмотрительностью относиться к разгоревшейся вокруг него полемике. Пламенность аргументации в пользу того, что русский "мир" — архаизм и интеллигентская выдумка и что русский крестьянин по природе своей — своекорыстный собственник, свидетельствует об идеологической, а не фактической ее мотивированности. Разумеется, русский крестьянин крепко держится за кормящую его землю, приобретает и накопляет; разумеется, он по-человечески предпочитает свой эгоистический интерес соблюдению норм, обеспечивающих социальную справедливость и интерес государственный. Большевистская революция даже способствовала развитию собственнического инстинкта. Но, когда дело касается другого, крестьянин будет не за страх, а за совесть аргументировать именно этими нормами. Не из зависти и эгоистического интереса он возмущается бесхозяйственным мужиком, и не только сознание несправедливой обиженности делало его врагом барина — помещика; и, несмотря на весь свой хозяйственный эгоизм, он примирится со справедливым ограничением его прав.

В русском правосознании, как оно всегда выражалось лучшими и непредвзятыми его представителями и как оно живет в крестьянстве, да и не только в нем, собственность связана с обязанностями по отношению к целому и обладает значением функциональным. Естественно, напрашивается аналогия с Римом и средневековой феодальной Европой; но, аналогизируя, необходимо энергично выдвигать различия. Если пользоваться терминологией римского права, можно напомнить о римских понятиях "dominium" (собственность-господство) и "possessio" (владение). Так, римские земельные магнаты, неограниченно эксплуатировавшие занятые ими участки государственной земли (aqer publicus), были только "владельцами" (possessores), "собственность" же (dominium) сохранялась за государством. Поэтому государство было вправе земли у них отнять; однако произведенная Гракхами попытка кончилась неудачей, ибо "владение" магнатов, как факт, слишком крепко охранялось правосознанием, а с другой стороны, индивидуализация права и ряд других условий сделали в данном случае различие между "dominium" и "possessio" чисто теоретическим архаизмом. К тому же изначала понятие "possession" не было связано с идеей обязанностей владельца (ср. особенно "possessio precaria"), и сама категория "dominium-possessio" была быстро перенесена в сферу частноправовых отношений и утратила государственный смысл окончательно. В средневековой Европе условность владения и связанные с ним обязанности получили определенное выражение, но одновременно всецело сосредоточились в сфере частноправовых отношений; все строилось на отношении индивидуума к индивидууму, и государство существовало и собирало свои земли и права так, как если бы оно было одним из индивидуумов. Во всех подобных сопоставлениях русской действительности с древнеримской и европейской необходимо помнить, что в Риме и в Европе понятие собственности строилось из индивидуума, а всякое право симфонической личности, государства, коллектива оказывалось производным от индивидуального. Это развитие было закреплено признанием собственности как священного и неприкосновенного права индивидуальной личности. Если оно ограничивается сверху, такое ограничение воспринимается и понимается как печальная государственная необходимость и несомненное правонарушение. Даже социалисты говорят не об осуществлении государством своего высшего и действительно неотчуждаемого права, а об "экспроприации", т. е. о правонарушении. Это происходит оттого, что европейскому социализму чужды понятия симфонической личности и целого как многоединства, а не простой и случайной суммы равных частей. Социализм только отрицает то индивидуалистически понимаемое право собственности, которое утверждается нормальным европейским правознанием в применении к индивидууму.

В России собственность всегда рассматривалась с точки зрения государства, понимаемого к тому же религиозно-этически. Сюда относятся и поместная система, и борьба Грозного с боярамя-княжатами, перенесшими свои политические традиции в частноправовую сферу, и прикрепление крестьян государством (законодательство об урочных летах), и освобождение их с землей, и государственно-фискальное значение общины-мира. Понятие собственности строится не индивидуалистически, не из индивидуума, которому потом аналогизируется государство, но — политически, т. е. из симфонического целого, которое, как единство, и утверждает всякое индивидуальное право. Высшее право государства можно, конечно, назвать "собственностью", но тогда и конституируемое им индивидуальное право, во избежание недоразумений, лучше всего обозначить не термином "владение", а как-нибудь иначе. Мы говорим о "функциональной собственности" или о "собственности, обусловленной государством", т. е. проистекающей от него и связанной с обязанностями по отношению к нему. Признание и одобрение этого факта отнюдь не есть социализм, который исходит совсем из иных принципиальных и исторических предпосылок и, не зная и не желая знать предпосылок русских, является специфически европейским медикаментом против европейского капитализма. Социализм — в той же плоскости, что и капитализм; ползая по земле, он головы кверху поднимать не хочет. Поэтому он не видит, в каком смысле здесь скрещиваются пути Евразии и Европы и как в раскрытии идеалов и природы России раскрывается ее общеисторическая миссия. Большую ответственность принимают на себя новые "петиметры", которые, твердя о "культурной отсталости" России, толкают ее на путь дальнейшей европеизации и хотят ее принудить к усвоению "задов" европейской культуры, т. е. поставить ее в положение революционной Франции в конце XVIII века и спихнуть в ту же пропасть. Они-то и есть — к сожалению, возможные — отцы тех, кто, поуспокоившись и объяснив неудачу русских коммунистов их и России недостаточной "культурностью", снова примутся за проповедь социализма.

Мы видим, что революция обостряет и усиливает сознание единства и потому сознание примата государственной сферы или сознание функционального значения социально-экономической сферы по отношению к политической. Этим надо уметь воспользоваться. Государство должно ясно и четко формулировать принцип функционального значения собственности и, подчеркивая свое право, подчеркнуть обязанности, связанные с использованием собственности и участвующие в создании субъективного права. Оно должно удержать за собой захваченное большевиками "dominium directum" и всемерно охранить землевладение как "dominium utile". Отсюда прежде всего вытекает окончательное и безоговорочное признание совершившегося факта — перераспределения собственности. Но еще необходимее, провозгласив основной принцип, энергично и последовательно бороться с попытками исказить русское правосознание с помощью европейских правовых понятий, т. е. как с тенденцией установить священное и неприкосновенное право частной собственности, так и с тенденциями социализма, подменяющего государственно-правовые отношения частноправовыми. К тому же провозглашение новых землевладельцев собственниками в смысле субъектов священного и неприкосновенного права было бы смертельным ударом по самому правосознанию. Ведь тогда бы принцип частной собственности утверждался путем циничного ее отрицания, так как молчаливо санкционировались бы экспроприация прежних собственников и право на грабеж. Это было бы не торжеством права, а торжеством силы и циничным отрицанием права, а также отрицанием исторической правды русской революции. Однако провозглашение общего принципа, как основной линии поведения, не должно быть односторонним, но должно гарантировать от всякого рода социалистических и иных экспериментов. Необходимо принципиальное же признание государством своей обязанности охранять право индивидуального владения, конечно, при условии выполнения связанных с ним обязанностей, права индивидуума на государственно полезный и предполагающий владение труд. Это необходимо и по мотивам этически-правовым, и по мотивам экономической целесообразности. Ведь экономическое развитие в данное время, при данных условиях и для современных людей связано с индивидуальной экономической инициативой и с обеспеченным от посягательств индивидуальным хозяйством. Нельзя доверять идиллическим добродетелям доброго хозяина, появлению которого необходимо всемерно содействовать, и надо сделать так, чтобы каждый хозяин чувствовал над собой волю государства; но нельзя и ограничивать возможности стать добрым хозяином, затрудняя хозяйствование постоянной угрозой законному праву индивидуума и мелочным надзором. Условность индивидуальной собственности не должна превращаться в неопределенную угрозу: условия должны быть точно оговорены в законе и являться минимально стеснительными. Но принцип функциональности должен быть высказан совершенно ясно. Ибо и с чисто практической точки зрения необходимо найти средний путь между социалистически-аракчеевскими опытами и неизбежностью периодических кровавых поправок путем революций. В связи со всем этим мы считаем необходимым и достаточным только общую принципиальную установку, как основной регулятивный принцип поведения, а практически — в величайшей степени осторожные и частные меры. Надо исходить из создавшегося положения и, не отступая от принципа, для которого оно благоприятно, остерегаться эффектных, но вызывающих вредные и опасные потрясения актов. Конкретизация основного, хотя бы и несомненно верного, принципа нуждается в работе нескольких поколений и предполагает свободное развитие этически-правового сознания.

Устанавливаемый нами как существенный для русского сознания и как обостренный революцией основной принцип "производности" социально-экономической сферы и функционального значения собственности, естественно, распространяется и на область промышленности и торговли. В хозяйственной жизни России этой области принадлежит до сих пор второстепенное место: проблемы капиталистического хозяйства были у нас непомерно раздуты теоретиками. С другой стороны, именно здесь в наиболее чистом виде утвердились формы европейского капитализма, задушившие слабые начатки специфически русских форм. Вместе же с капитализмом перенесен был и социализм, являющийся, собственно говоря, симптомом его разложения. Мы знаем, что социализм проблемы не решает, ибо экономическая необходимость властно требует свободы для частного капитала и частной предприимчивости, допуская лишь очень осторожное воздействие со стороны государства, очень умелый государственный контроль и ставя некоторые границы даже борьбе государства с анархией производства. С другой стороны, приходится не преувеличивать и значение мер, вырабатываемых европейским развитием. Ни кооперация, ни участие рабочих в прибылях предприятия и управлении им, ни государственная организация производства и государственная монополия торговли социального вопроса в целом не разрешают; кооперация и участие рабочих — паллиативы, государственная организация и государственная монополия торговли во многих отраслях и случаях приносят прямой вред. Несколько большим, но все же ограниченным значением обладают "смешанные предприятия", т. е. такие, в которых государство является дольщиком; но они до сих пор строятся на частноправовом принципе. При этих условиях приходится надеяться главным образом на появление новых форм, которые частью кое-где на Западе уже и преднамечаются (за последнее время особенно в Италии), но которые у нас должны быть органически связаны с решением проблемы в области сельскохозяйственной. Необходимо рассеять странное, но упорно держащееся недоразумение, которое путем отрицания политического существа вопроса сводит все на борьбу экономических интересов и отожествляет целое с частью, т. е. всю проблему — с рабочим вопросом. Функциональное значение должны получить и рабочий и капиталист, а государство, охраняя необходимую для экономической жизни сферу свободной инициативы и конкуренции, регулировать и контролировать ее не с точки зрения интересов рабочего и капиталиста, а с точки зрения интересов целого. Понятно, что оно — особенно в переходный период — вынуждено руководствоваться не только чисто хозяйственными соображениями, но и соображениями общеполитическими, и прежде всего защитой политической независимости России, а потому и хозяйственного ее самодовления. Что же делать, если при данных условиях мы в состоянии сохранить свою самостоятельность только путем периодических, перемежающихся сокращений потребления и должны заняться "экономикой" переходного периода наоборот?

Так, мы приходим к некоторому осознанию социально-экономической проблемы России и русской революции: детальная разработка вопроса может быть выполнена лишь в ряде индивидуальных трудов и лишь специалистами. Социально-экономическая проблема предстает перед нами в самой тесной, органической связи с проблемой политической; первая, иначе говоря, обусловлена государственным единством России и — еще точнее — самой государственно единой Россией. Естественно, что в социально-экономических исканиях обнаруживает себя идея России, так же как она, с другой стороны, обнаруживает себя в исканиях религиозных и религиозно-философских. Тут не может быть и речи о каких-нибудь случайных совпадениях. Не случайно, конечно, что русская социально-политическая проблема этична и религиозна; и извращения этики и религии в русском коммунизме только лишний раз это подтверждают. Можно формулировать эту идею, хотя и очень приблизительно, как идею социально-политической справедливости, "правды" и даже как идею справедливой социально-политической жизни ради других, для индивидуума — ради народа и других индивидуумов, для народа — ради человечества и других народов. Только надо это правильно понимать, устраняя как свойственные многим русским гордыню, бахвальство и самохвальство, так и неумеренное смирение, вовсе не добродетельное, ибо такой смиренник поносит не себя, а свой народ. Первая и основная задача народа и индивидуума заключается в их саморазвитии. Однако это не эгоистическое саморазвитие для себя, но — саморазвитие для саморазвития же других. Таким образом, устраняются склонности поучать и спасать других истиной, которой еще и сам не знаешь, или просто и потому неосмысленно жертвовать собой за других во имя романтической красоты жертвы. Самораскрытие и есть истинная жертва. Потому идеал русской культуры не противоречит ее общечеловеческой миссии, но с ней совпадает. Подобно тому как исходя из целого, из симфонической личности, мы приобретаем единственную возможность понять, раскрыть и оправдать личность индивидуальную, — познавая общечеловеческую миссию России, мы познаем и оправдываем индивидуальность России.

Исторические условия слагаются для нас благоприятно. Необозримые пространства России-Евразии, совпадение сферы ее культуры с ее естественными границами, т. е. "материковый объем" ее культуры, международное положение в ближайшее обозримое будущее не ставят ее перед необходимостью энергичной самозащиты или завоевательной политики, отвлекающей от разрешения внутренних задач. Надо только ясно понимать ситуацию и не руководствоваться чувствами и случайными, хотя бы исторически и объяснимыми симпатиями. Русская революция уже пережила свой воинственный период, благополучно преодолев соблазны военной пропаганды и империалистического расширения, в свое время "сорвавшего" революции английскую и французскую. По всем данным, России не грозит бонапартизм, хотя "коллективный внутренний Бонапарт" (правительствующая партия) ей и нужен. Все толкает ее на внутреннее саморазвитие, т. е. на единственно соответствующий ее назначению путь. Природа же и общечеловеческая значимость ее идеала позволяют надеяться на то, что, не обольщаемая приманками внешнего расширения, она сохранит пафос работы над собой.

Конечно, русскому сознанию угрожает еще опасность необоснованного самомнения. Оно легко может еще раз смешать идеал с очень плохой действительностью. И допетровская Русь, и большевики поторопились признать себя третьим Римом, т. е. счесть идеал эмпирически легко осуществимым и даже "почти" осуществимым, ошибочно признавая за действительность свои неосуществленные желания. Виной — абсолютность русских заданий и недооценка пути к ним, в частности непонимание того, что путь содержится в идеале и что без пути и движения идеала нет. <…> Идеал нужен и истинен; эмпирическое бытие обладает смыслом и ценой только в меру стремления к абсолютному идеалу и в меру его осуществления. Но думать, будто идеал осуществим эмпирически, да еще за время краткой индивидуальной жизни, — значит впадать во вредный для других и для себя утопизм, частным случаем которого является вера в возможность идеального государственного или социального строя. Вера в осушествляемость идеала на земле, но в полную его осуществленность только за пределами эмпирического бытия, в какой-то сфере, которая шире и выше эмпирической и тем не менее целиком ее в себе содержит, а не низводит на степень простого средства для приобретения вечного блаженства, и есть православная вера в Царство Божие. Царство Божие растет и ширится на земле, несмотря на несовершенство и грехи людей, но полнота его не вместима на земле, а вмещает землю и требует от нас выхода за грани эмпирии, дабы не погибла сама земля.

1926 г.

УТВЕРЖДЕНИЕ ЕВРАЗИЙЦЕВ.

ЕВРАЗИЙСТВО.

I.

Евразийцы — это представители нового начала в мышлении и жизни, это группа деятелей, работающих на основе нового отношения к коренным, определяющим жизнь вопросам, отношения, вытекающего из всего, что пережито за последнее десятилетие, над радикальным преобразованием господствовавших доселе мировоззрения и жизненного строя. В то же время евразийцы дают новое географическое и историческое понимание России и всего того мира, который они именуют российским или "евразийским".

Имя их — "географического" происхождения. Дело в том, что в основном массиве земель Старого Света, где прежняя география различала два материка: "Европу" и "Азию", они стали различать третий, срединный материк, "Евразию", и от последнего обозначения получили свое имя…

По мнению евразийцев, в чисто географическом смысле понятие "Европы" как совокупности Европы, западной и восточной, бессодержательно и нелепо. На западе, в смысле географических очертаний, — богатейшее развитие побережий, истончение континента в полуострова, острова; на востоке — сплошной материковый массив, имеющий только разъединение касания к морским побережьям; орографически — на западе сложнейшее сочетание гор, холмов низин; на востоке — огромная равнина, только на окраинах окаймленная горами; климатически — на западе приморский климат, с относительно небольшим различием между зимой и летом; на востоке это различие выражено резко: жаркое лето, суровая зима; и т. д., и т. д. Можно сказать по праву: Восточно-Европейская, "Беломорско-Кавказская", как называют ее евразийцы, равнина по географической природе гораздо ближе к равнинам Западно-Сибирской и Туркестанской, лежащим к востоку от нее, нежели к Западной Европе. Названные три равнины, вместе с возвышенностями, отделяющими их друг от друга (Уральские горы и так называемый "Арало-Иртышский" водораздел) и окаймляющими их с востока, юго-востока и юга (горы русского Дальнего Востока, Восточной Сибири, Средней Азии, Персии, Кавказа, Малой Азии), представляют собой особый мир, единый в себе и географически отличный как от стран, лежащих к западу, так и от стран, лежащих к юго-востоку и югу от него. И если к первым приурочите имя "Европы", а ко вторым — имя "Азии", то названному только что миру, как срединному и посредствующему, будет приличествовать имя "Евразии"…

Необходимость различать в основном массиве земель Старого Света не два, как делалось доселе, но три материка — не есть какое-либо "открытие" евразийцев; оно вытекает из взглядов, ранее высказывавшихся географами, в особенности русскими (например, проф. В. И. Ламанским в работе 1892 года). Евразийцы обострили формулировку; и вновь "увиденному" материку дали имя, ранее прилагавшееся иногда ко всему основному массиву земель Старого Света, к старым "Европе" и "Азии" в их совокупности.

Россия занимает основное пространство земель "Евразии". Тот вывод, что земли ее не распадаются между двумя материками, но составляют скорее некоторый третий и самостоятельный материк, имеет не только географическое значение. Поскольку мы приписываем понятиям "Европы" и "Азии" также некоторое культурно-историческое содержание, мыслим, как нечто конкретное, круг "европейских" и "азиатско-азийских" культур, обозначение "Евразии" приобретает значение сжатой культурно-исторической характеристики [1]. Обозначение это указывает, что в культурное бытие России, в соизмеримых между собой долях, вошли элементы различнейших культур. Влияния Юга, Востока и Запада, перемежаясь, последовательно главенствовали в мире русской культуры. Юг в этих процессах явлен по преимуществу в образе византийской культуры; ее влияние на Россию было длительным и основоположным. Как на эпоху особой напряженности этого влияния можно указать на период примерно с Х по XIII век. Восток в данном случае выступает, главным образом, в облике "степной" цивилизации, обычно рассматриваемой в качестве одной из характерно "азиатских" ("азийских", в указанном выше смысле). Пример монголо-татарской государственности (Чингисхана и его преемников), сумевшей овладеть и управиться на определенный исторический срок с огромной частью Старого Света, несомненно сыграл большую положительную роль в создании великой государственности русской. Широко влиял на Россию и бытовой уклад степного Востока. Это влияние было в особенности сильно с XIII по XV век. С конца этого последнего столетия пошло на прибыль влияние европейской культуры и достигло максимума начиная с XVIII века… В категориях не всегда достаточно тонкого, однако же указывающего на реальную сущность подразделения культур Старого Света на "европейские" и "азиатско-азийские" — культура русская не принадлежит к числу ни одних, ни других. Она есть культура, сочетающая элементы одних и других, сводящая их к некоторому единству. И потому, с точки зрения указанного подразделения культур, квалификация русской культуры как "евразийской" более выражает сущность явления, чем какая-либо иная… Из культур прошлого подлинно "евразийскими" были две из числа величайших и многостороннейших известных нам культур, а именно культура эллинистическая, сочетавшая в себе элементы эллинского "Запада" и древнего "Востока", и продолжавшая ее культура византийская, в смысле широкого восточно-средиземноморского культурного мира поздней античности и средневековья (области процветания обеих лежат точно к югу от основного исторического ядра русских областей). В высокой степени примечательна историческая связь, сопрягающая культуру русскую с культурой византийской. Третья великая "евразийская" культура вышла в определенной мере из исторического преемства двух предшествующих…

"Евразийская", в географически-пространственных данных своего существования, русская культурная среда получила основы и как бы крепящий скелет исторической культуры от другой "евразийской" культуры. Происшедшим же, вслед за тем, последовательным напластованием на русской почве культурных слоев азиатско-азийского (влияния Востока!) и европейского (влияние Запада!) "евразийское" качество русской культуры было усилено и утверждено…

Определяя русскую культуру как "евразийскую", евразийцы выступают как осознаватели русского культурного своеобразия. В этом отношении они имеют еще больше предшественников, чем в своих чисто географических определениях. Таковыми в данном случае нужно признать всех мыслителей славянофильского направления, в том числе Гоголя и Достоевского (как философов-публицистов). Евразийцы в целом ряде идей являются продолжателями мощной традиции русского философского и историософского мышления. Ближайшим образом эта традиция восходит к 30-40-м годам XIX века, когда начали свою деятельность славянофилы [2]. В более широком смысле к этой же традиции должен быть причислен ряд произведений старорусской письменности, наиболее древние из которых относятся к концу XV и началу XVI века. Когда падение Царьграда (1453) обострило в русских сознание их роли как защитников Православия и продолжателей византийского культурного преемства, в России родились идеи, которые в некотором смысле могут почитаться предшественницами славянофильских и евразийских. Такие "пролагатели путей" евразийства, как Гоголь или Достоевский, но также иные славянофилы и примыкающие к ним, как Хомяков, Леонтьев и др., подавляют нынешних "евразийцев" масштабами исторических своих фигур. Но это не устраняет обстоятельства, что у них и евразийцев в ряде вопросов мысли те же и что формулировка этих мыслей у евразийцев в некоторых отношениях точнее, чем была у их великих предшественников. Поскольку славянофилы упирали на "славянство" как на то начало, которым определяется культурно-историческое своеобразие России, они явно брались защищать трудно защитимые позиции. Между отдельными славянскими народами, безусловно, есть культурно-историческая и более всего языковая связь. Но как начало культурного своеобразия понятие славянства, во всяком случае в том его эмпирическом содержании, которое успело сложиться к настоящему времени, дает немного.

Творческое выявление культурного лица болгар и сербо-хорвато-словенцев принадлежит будущему. Поляки и чехи, в культурном смысле, относятся к западному "европейскому" миру, составляя одну из культурных областей последнего. Историческое своеобразие России явно не может определяться ни исключительно, ни даже преимущественно ее принадлежностью к "славянскому" миру. Чувствуя это, славянофилы мысленно обращались к Византни. Но, подчеркивая значение связей России с Византией, славянофильство не давало и не могло дать формулы, которая сколько-либо полно и соразмерно выразила бы характер русской культурно-исторической традиции и запечатлела бы "одноприродность" последней с культурным преемством византийским. "Евразийство" же, в определенной степени, то и другое выражает. Формула "евразийства" учитывает невозможность объяснить и определить прошлое, настоящее и будущее культурное своеобразие России преимущественным обращением к понятию "славянства"; она указывает как на источник такого своеобразия на сочетание в русской культуре "европейских" и "азиатско-азийских" элементов. Поскольку формула эта констатирует присутствие в русской культуре этих последних, она устанавливает связь русской культуры с широким и творческим в своей исторической роли миром культур "азиатско-азийских", и эту связь выставляет как одну из сильных сторон русской культуры, и сопоставляет Россию с Византией, которая в том же смысле итак же обладала "евразийской" культурой… [3].

II.

Таково, в самом кратком определении, место "евразийцев" как осознавателей культурно-исторического своеобразия России. Но таким осознанием не ограничивается содержание их учения. Это осознание они обосновывают некоторой общей концепцией культуры и делают из этой концепции конкретные выводы для истолкования ныне происходящего. Сначала мы изложим указанную концепцию, затем перейдем к выводам, касающимся современности. И в одной и в другой области евразийцы чувствуют себя продолжателями идеологического дела названных выше русских мыслителей (славянофилов и примыкающих к ним).

Независимо от воззрений, высказанных в Германии (Шпенглер), и приблизительно одновременно с появлением этих последних евразийцами был выставлен тезис отрицания "абсолютности" новейшей "европейской" (т. е., по обычной терминологии, западноевропейской) культуры, ее качества были "завершением" всего доселе протекавшего процесса культурной эволюции мира (до самого последнего времени утверждение именно такой "абсолютности" и такого качества "европейской" культуры крепко держалось, отчасти же держится и сейчас, в мозгу "европейцев"; это же утверждение слепо принималось на веру высшими кругами общества "европеизированных" народов и, в частности, большинством русской интеллигенции). Этому утверждению евразийцы противопоставили признание относительности многих, и в особенности идеологических и нравственных достижений и установок "европейского" сознания. Евразийцы отметили, что европеец сплошь и рядом называет "диким" и "отсталым" не то, что по каким-либо объективным признакам может быть признано стоящим выше его собственных достижений, но то, что просто не похоже на собственную его, "европейца", манеру видеть и действовать. Если можно объективно показать превосходство новейшей науки и техники, в некоторых ее отраслях, над всеми этого рода достижениями, существовавшими на протяжении обозримой мировой истории, то в вопросах идеологии и нравственности такое доказательство существенно невозможно. В свете внутреннего нравственного чувства и свободы философского убеждения, являющихся, согласно "евразийской" концепции, единственными критериями оценки в области идеологической и нравственной, многое новейшее западноевропейское может показаться и оказывается не только не выше, но, наоборот, ниже стоящим в сравнении с соответствующими достижениями определенных "древних" или "диких" и "отсталых" народов [4].

Евразийская концепция знаменует собой решительный отказ от культурно-исторического "европоцентризма"; отказ, проистекающий не из каких-либо эмоциональных переживаний, но из определенных научных и философских предпосылок… Одна из последних есть отрицание универсалистского восприятия культуры, которое господствует в новейших "европейских" понятиях… Именно это универсалистское восприятие побуждает европейцев огульно квалифицировать одни народы как "культурные", а другие как "некультурные"… Следует признать, что в культурной эволюции мира мы встречаемся с "культурными средами" или "культурами", одни из которых достигли большего, другие — меньшего. Но точно определить, чего достигла каждая культурная среда, возможно только при помощи расчлененного по отраслям рассмотрения культуры. Культурная среда, низкостоящая в одних отраслях культуры, может оказаться и сплошь и рядом оказывается высоко стоящей в отраслях других. Нет никакого сомнения, что древние жители острова Пасхи в Великом Океане "отставали" от современных англичан по весьма многим отраслям эмпирического знания и техники; это не помешало им в своей скульптуре проявить такую меру оригинальности и творчества, которая недоступна ваянию современной Англии. Московская Русь XVI–XVII веков отставала от Западной Европы во множестве отраслей; это не воспрепятствовало созданию ею "самоначальной" эпохи художественного строительства, выработке своеобразных и примечательных типов "башенных" и "узорчатых" церквей, заставляющих признать, что в отношении художественного строительства Московская Русь того времени стояла выше большинства западноевропейских стран. И то же — относительно отдельных "эпох" в существовании одной и той же "культурной среды". Московская Русь XVI–XVII веков породила, как сказано, "самоначальную" эпоху храмового строительства, но ее достижения в иконописи знаменовали явный упадок по сравнению с новгородскими и суздальскими достижениями XIV–XV веков… Мы приводили примеры из области изобразительного искусства как наиболее наглядные. Но если бы также в области познания внешней природы мы стали различать отрасли, скажем, "теоретического знания" и "живого видения", то оказалось бы, что "культурная среда" современной Европы, обнаружившая успехи по части "теоретического знания", означает, в сравнении с многими другими культурами, упадок по части "живого видения": "дикарь" или темный мужик тоньше и точнее воспринимает целый ряд явлений природы, чем ученейший современный "естествовед". Примеры можно было бы умножать до бесконечности; скажем более: вся совокупность фактов культуры является одним сплошным примером того, что, только рассматривая культуру расчлененно, по отраслям, мы можем приблизиться к сколь-либо полному познанию ее эволюции и характера. Такое рассмотрение имеет дело с тремя основными понятиями: "культурной среды", "эпохи" ее существования и "отрасли" культуры. Всякое рассмотрение приурочивается к определенной "культурной среде" и определенной "эпохе". Как мы проводим границы одной и другой, зависит от точки зрения и цели исследования. От них же зависит характер и степень дробности деления "культуры" на "отрасли". Важно подчеркнуть принципиальную необходимость деления, устраняющего некритическое рассмотрение культуры как недифференцированной совокупности… Дифференцированное рассмотрение культуры показывает, что нет народов огульно "культурных" и "некультурных". И что разнообразнейшие народы, которых "европейцы" именуют "дикарями", в своих навыках, обычаях и знаниях обладают "культурой", по некоторым отраслям и с некоторых точек зрения стоящей "высоко"…

III.

Евразийцы примыкают к тем мыслителям, которые отрицают существование универсального "прогресса". Это определяется, между прочим, вышеизложенной концепцией "культуры". Если линия эволюции разно пролегает в разных отраслях, то не может быть и нет общего восходящего движения, нет постепенного неуклонного общего совершенствования: та или иная культурная среда и ряд их, совершенствуясь в одном и с одной точки зрения, нередко упадает в другом и с другой точки зрения. Это положение приложимо, в частности, к "европейской" культурной среде: свое научное и техническое "совершенство" она купила, с точки зрения евразийцев, идеологическим и более всего религиозным оскудением. Двусторонность ее достижений явственно выражена в ее отношении к хозяйству. В течение долгих веков истории Старого Света существовало некоторое единое соотношение между началом идеологически-нравственно-религиозным, с одной стороны, и началом экономическим — с другой, точнее, существовало некоторое идеологическое подчинение второго начала первому; именно проникнутость религиозно-нравственным моментом всего подхода к экономическим вопросам позволяет некоторым историкам экономических учений (например, старому, середины XIX в., немецко-венгерскому историку Каутцу, работы которого доныне не утратили некоторого значения) объединять в одну группу, в их отношении к экономическим проблемам, столь разные памятники, как некоторые литературные фрагменты Китая иранское законодательство "Вендидада", Моисеево законодательство, произведения Платона, Ксенофонта, Аристотеля, средневековых западных богословов. Экономическая философия всех этих памятников есть, в известном смысле, философия "подчиненной экономики"; в них подчеркивается, как нечто необходимое и должное, связь удовлетворения наших экономических потребностей с общими началами нравственности и религии. Экономическая философия европейских "новых веков" противоположна этим воззрениям.

Не всегда прямыми словами, но чаще основами мировоззрения новая европейская экономическая философия утверждает круг экономических явлений как нечто самодовлеющее и самоценное, заключающее и исчерпывающее в себе цели человеческого существования… Было бы знаком духовной слепоты отрицать огромность тех чисто познавательных достижений, успехов в понимании и видении экономических явлений, которые осуществила и накопила новая политическая экономия. Но, выступая в качестве эмпирической науки и действительно в определенной и большой степени являясь таковой, новая политическая экономия в целом ряде своих положений вышла на умы и эпохи как метафизика… Подобно тому, как экономические идеи древних законодателей, философов и богословов связаны с определенными метафизическими представлениями, связаны с ними и экономические идеи новейших экономистов. Но если метафизика первых была философией "подчиненной экономики", метафизика вторых является философией "воинствующего экономизма". Этот последний есть, в некотором смысле, идеологическая цена, которую заплатила новая Европа за количественно огромный экономический подъем, который она пережила в новые века и в особенности за последнее столетие. Есть нечто поучительное в картине, как на исходе средних и в течение новых веков древняя мудрость нравственного завета, исконная, сдерживавшая себялюбивые инстинкты человека словом увещаний и обличения, философия "подчиненной экономики" рушится под напором новых идей нового времени, самонадеянно утверждающей себя теории и практики "воинствующего экономизма" [5].

Исторический материализм есть наиболее законченное и резкое выражение последнего. Отнюдь не случайна наблюдающаяся в эмпирически-идеологической действительности связь философии "подчиненной экономики", с одной стороны, и "воинствующего экономизма" — с другой, с определенным отношением к вопросам религии. Если философия "подчиненной экономики" всегда являлась и является придатком к тому или иному теистическому мировоззрению, то исторический материализм идеологически связан с атеизмом.

Ныне атеистическая сущность, скрывавшаяся в историческом материализме, сбросила с себя, как волк в сказке, прикрывавшую ее до поры до времени, для отвода глаз, овечью шкуру эмпирической науки; атеистическое мировоззрение свершает в России свое историческое торжество, государственная власть в руках атеистов и стала орудием атеистической проповеди. Не вдаваясь в рассмотрение вопроса об "исторической ответственности" за происшедшее в России и ни с кого не желая снимать этой ответственности, евразийцы в то же время понимают, что сущность, которая Россией, в силу восприимчивости и возбужденности ее духовного бытия, была воспринята и последовательно проведена в жизнь, в своем истоке, духовном происхождении не есть сущность русская. Коммунистический шабаш наступил в России как завершение более чем двухсотлетнего периода "европеизации". Признать, что духовная сущность государственно-господствующего в России коммунизма есть особым образом отраженная идеологическая сущность европейских новых веков — это значит сделать констатирование, эмпирически обоснованное в высокой мере (здесь нужно учесть происхождение российского атеизма от идей европейского "просвещения", занос социалистических идей в Россию с Запада, связь русской коммунистической "методологии" с идеями французских синдикалистов, значение и "культ" Маркса в коммунистической России). Но, увидав идеологическую сущность европейских "новых веков" в подобном, доведенном до логического завершения виде, русские, не принявшие коммунизма и в то же время не утратившие способности мыслить последовательно, не могут вернуться к основам новейшей "европейской" идеологии.

Из опыта коммунистической революции вытекает для сознания евразийцев некоторая истина, одновременно старая и новая: здоровое социальное общежитие может быть основано только на неразрывной связи человека с Богом, религией; безрелигиозное общежитие, безрелигиозная государственность должны быть отвергнуты; это отвержение ничего не предрешает относительно конкретных конституционно-правовых форм; в качестве такой формы, в представлении евразийцев, может существовать безвредно, в известных условиях, например, и "отделение церкви от государства". Но, в существе, опять-таки высоко знаменательно, что первое, быть может, в мировой истории правление последовательно-атеистической и превратившей атеизм в официальное исповедание коммунистической власти оказалось "организованной мукой", по пророческому слову глубочайшего русского философа второй половины XIX века Леонтьева, системой потрясения и разрушения "общего блага" (во имя которого якобы водворялась коммунистическая власть) и такого надругательства над человеческой личностью, что бледнеют все образы и бессильны все слова в изображении страшной, небывалой, кощунственно-зверской реальности. И повторяем: то обстоятельство, что владычество первой последовательно-атеистической власти оказалось владычеством звероподобных отнюдь не случайно. Исторический материализм и дополняющий его атеизм снимают узду и лишают сдержки первоначально животные (и в том числе первоначально экономические, сводящиеся к грабительским) человеческие инстинкты. Основной определяющей силой социального бытия в условиях идейного господства материализма и атеизма оказывается ненависть, и приносить плоды, ее достойные, — мучение всем, а рано или поздно не может не принести и последнего плода — мучения мучителям.

Россия осуществила торжество исторического материализма и атеизма; но те закономерности, которые проявились на ходе ее революции, касаются далеко не ее одной. Культ первоначально экономического интереса и всяческой животной первоначальности обильным всходом пророс в сознании народов также и вне пределов России; также и вне пределов ее он не может являться основой длительного и благополучного общежития. Разрушительные силы, накопляющиеся в этих условиях, рано или поздно одолеют и здесь силу социального созидания. Проблему нужно ставить во всей ее глубине и ширине. Напору материалистических и атеистических воззрений нужно противопоставить идейную сущность, преисполненную драгоценного полновесного содержания… Здесь не может быть колебаний. С еще неслыханной прямотой и непреклонной решимостью — на широчайшем фронте и везде — необходимо начать и вести борьбу со всем, что хотя бы в малейшей степени связано с материализмом и атеизмом. Зло нужно прослеживать до корней, нужно в буквальном смысле искоренять его. Было бы поверхностной и бессильной попыткой бороться только с наиболее резкими проявлениями исторического материализма и атеизма и с одним коммунизмом. Проблема поставляется существеннее и глубже. Нужно объявить войну "воинствующему экономизму", в чем бы и где бы он ни проявлялся… Во имя религиозного мировоззрения нужно собирать силы; с горячим чувством, ясной мыслью и полнотой понимания борствовать против специфического духа новой Европы… Поскольку эта последняя дошла до того исторического и идеологического предела, на котором находится ныне, с большим вероятием можно утверждать, что в какой-то срок будущего произойдет одно из двух: или культурная среда новой Европы погибнет и рассеется, как дым, в мучительно-трагических потрясениях, или та "критическая", по терминологии сен-симонистов, эпоха, которая началась в Западной Европе с исходом средних веков, должна прийти к концу и смениться эпохой "органической", "эпохой веры". Нельзя сверх известной меры попирать безнаказанно древнюю мудрость, ибо в ней правда; не на основе возведения в высший принцип первоначально себялюбивых человеческих инстинктов, преподанного в философии "воинствующего экономизма", но на основе просветленного религиозным чувством обуздания и сдерживания этих инстинктов достижима высшая осуществимая на земле мера "общего блага". Общество, которое поддастся исключительной заботе о земных благах, рано или поздно лишится и их — таков страшный урок, просвечивающий из опыта русской революции…

Евразийцы пытаются до конца и всецело уяснить и осознать этот опыт, вывести из него все поучения, которые из него вытекают, и быть в этом деле бесстрашными в отличие от тех, кто в смятении и робости отшатнулся от звериного образа коммунизма, но не может отказаться от того, что составляет основу или корень коммунизма; кто, взявшись за плуг, глядит вспять; кто новое вино пытается влить в меха старые; кто, увидав новую истину отвратности коммунизма, не в силах отречься от старой мерзости "воинствующего экономизма", в какие бы формы ни облекался последний…

Личной веры недостаточно. Верующая личность должна быть соборна.

Евразийцы — православные люди. И Православная Церковь есть тот светильник, который им светит; к Ней, к Ее Дарам и Ее Благодати зовут они своих соотечественников; и не смущает их страшная смута, по наущению атеистов и богоборцев поднявшаяся в недрах Православной Церкви Российской. Верят они, что хватит духовных сил и что борение ведет к просветлению…

Православная Церковь есть осуществление высшей свободы; ее начало — согласие в противоположность началу власти, господствующему в отделившейся от Нее Римской Церкви. И кажется евразийцам: в суровых делах мирских не обойтись без суровой власти; но в делах духовно-церковных только благодатная свобода и согласие суть благие руководители. "Европа" же, в некоторых своих частях, в делах мирских разрушает действенность власти и в делах церковных вводит тираническую власть…

Церковь Православная долгие века светила только тем народам, которые остались Ей верны; светила истинами своего вероучения и подвигами своих подвижников. Ныне, быть может, наступают иные сроки: современная Церковь Православная, продолжая преемство древней Церкви Восточной, получила от нее как основное начало своего бытия полную непредвзятость в подходе к формам экономического быта (столь противоположную приемам Западной Церкви, долгие века боровшейся, например, против взимания заемного процента [6]) и к достижениям человеческой мысли. И потому, быть может, именно Церковь Православная в наибольшей мере призвана, в рамках новой религиозной эпохи, осенить своим покровом достижения новейшей хозяйственной техники и науки, очистив их от идеологических "надстроек" "воинствующего экономизма", материализма и атеизма, как в свое время, в эпоху Константина, Феодосиев, Юстиниана, древняя Церковь Восточная умела осенять, в рамках подлинной и вдохновенной "эпохи веры", весьма сложный и развитой экономический быт и значительную свободу богословски-философствующего мышления… В современной хозяйственной технике и эмпирической науке, каково бы ни было их развитие, нет ничего, что исключало бы возможность их существования и процветания в недрах новой "эпохи веры". Сочетание современной техники и науки с идеологией "воинствующего экономизма" и атеизма вовсе не обязательно и не неизбежно.

С религиозной точки зрения, хозяйственная техника, каковы бы ни были пределы ее возможностей, есть средство к осуществлению Завета, вложенного Творцом в создание человеческого рода: "я да владычествуют они над рыбами морскими и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею…" Эмпирическая же наука, с религиозной точки зрения, есть раскрытие картины Божьего мира, по мере успехов знания все более совершенное и полное и все ясней обнаруживающее Премудрость Творца…

IV.

Евразийство есть не только система историософских или иных теоретических учений. Оно стремится сочетать мысль с действием и в своем пределе приводить к утверждению, наряду с системой теоретических воззрений, определенной методологии действия. Основная проблема, которая в этом отношении стоит перед евразийством, есть проблема сочетания религиозного отношения к жизни и миру с величайшей, эмпирически обоснованной практичностью. Постановка этой проблемы обоснована всем характером евразийства. Евразийцы суть одновременно отстаиватели религиозного начала и последовательные эмпирики. Из фактов рождается их идеология; своей характеристикой российского мира как "евразийского" они как бы прилегают всем телом к каждой пяди родной земли, к каждому отрезку истории этого мира… Но недостаточно понимать факты, ими необходимо управлять в пластическом процессе истории. Поскольку люди, ощущающие мир религиозно, подходят к этой задаче, перед ними во всей своей обнаженно-наглядной и в то же время мистически-потрясающей реальности встает проблема зла. Евразийцы в предельной степени ощущают реальность зла в мире — в себе, в других, в частной и социальной жизни. Они менее всего утописты. И в сознании греховной поврежденности и проистекающего отсюда эмпирического несовершенства человеческой природы они ни в коем случае не согласны строить свои расчеты на посылке "доброты" человеческой природы. И раз это так, задача действия "в миру" встает как задача трагическая, ибо "мир во зле лежит". Трагизм этой задачи неизбывен; и единственно, к чему стремятся евразийцы, это в ладе своих мыслей и действий быть на высоте этого трагизма. И твердое философское убеждение и, мы сказали бы, сама природа русского исторического и национального характера, в котором соучаствуют евразийцы, исключают возможность сентиментального отношения к этой задаче. Сознание греховности мира не только не исключает, но требует смелости в эмпирических решениях. Никакая цель не оправдывает средства. И грех всегда остается грехом. Но, действуя "в миру", нельзя его устрашиться. И бывают случаи, когда нужно брать на себя его бремя, ибо бездейственная "святость" была бы еще большим грехом…

В практической области для евразийцев снята сама проблема "правых" и "левых" политических и социальных решений. Это подразделение неотразимо значимо для тех, кто даже в своих конечных целях держится единственно за ограниченные реальности человеческого существования, кто весь с головой ушел в понятия и факты политического и хозяйственного прикладничества. Кто так относится к этим вопросам, для того и нет иных ценностей, кроме конкретных политических и социальных решений, "левых" или "правых" по принадлежности; и за каждое такое решение каждый такой человек должен стоять неуклонно и "с остервенением", ибо вне таких решений для него нет никаких ценностей и от него самого, как величины духовной, ничего не остается. И если раз принятое политическое и экономическое направление окажется не отвечающим требованиям жизни и непрактичным, то последовательный человек все-таки будет за него держаться, ибо это направление — уже он сам. Не таково отношение к практическим решениям евразийца. Для него существенен религиозный упор, который обретается вне сферы политической и экономической эмпирики. Поскольку решения этой последней сферы допускают религиозную оценку, хорошим может быть в отдельных случаях и "правое" и "левое" решение, так ясе как и плохим может быть и то и другое… Большое же число прикладнических решений безразлично с точки зрения религиозной. Понимая всю важность политического и хозяйствевного прикладничества и в то же время не в нем полагая верховные ценности, евразийцы могут отнестись ко всей религиозно-безразличной сфере прикладничества с непредубежденностью и свободой, недоступной для людей иного мировоззрения. В практических решениях требования жизни, вне всякой предубежденности, являются для евразийца руководящим началом. И потому в одних решениях евразиец может быть радикальнее самых радикальных, будучи в других консервативнее самых консервативных. Евразийцу органически присуще историческое восприятие; и неотъемлемой частью его мировоззрения является чувство продолжения исторической традиции. Но это чувство не перерождается в шаблон. Никакой шаблон не связывает евразийца; и одно лишь существо дела, при полном понимании исторической природы явлений, просвечивает ему из глубины каждой проблемы…

Нынешняя русская действительность, более чем какая-либо другая, требует такого отношения "по существу". Отношение евразийцев к духовному началу революции выражено в предыдущем. Но в своем материально-эмпирическом облике, в созданном ею соотношении политической силы отдельных групп, в новом имущественном распределении она должна, в значительной своей части, рассматриваться как неустранимый "геологический" факт. Признать это вынуждает чувство реальности и элементарное государственное чутье. Из всех действенных групп "нереволюционного" духа евразийцы, быть может, дальше всех могут пойти по пути радикального и объемлющего признания факта. Факты политического влияния и имущественного распределения, которых в данном случае касается дело, не имеют для евразийцев первостепенного самоначального значения, являясь для них ценностями вторичными. Это облегчает для евразийцев задачу признания факта. Но факт во многих случаях исходит из мерзости и преступления. В этом тяжесть проблемы. Но раз мерзости и преступлению дано было по Воле Божьей превратиться в объективный исторической факт, нужно считать, что признание этого факта не противоречит Воле Божьей. Какая-то мера прямого фактопоклонства лежит в эмпирических необходимостях эпох, которым предстоит найти выход из революции. В плане религиозном эту необходимость фактопоклонства можно приравнять искушению, через которое надлежит пройти, не соблазнившись: воздать кесарево кесарю (т. е. учесть все эмпирические политико-хозяйственные требования эпохи), не отдав и не повредив Божьего. С точки зрения евразийцев, задача заключается в том, чтобы мерзость и преступление искупить и преобразить созданием новой религиозной эпохи, которая греховное, темное и страшное переплавила бы в источающее свет. А это возможно не в порядке диалектического раскрытия истории, которая механически, "по-марксистски", превращала бы все "злое" в "доброе", а в процессе внутреннего накопления нравственной силы, для которой даже и необходимость фактопоклонства не была бы одолевающим соблазном.

ЕВРАЗИЙСТВО КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ЗАМЫСЕЛ.

I.

В человеческой деятельности поставление цели всегда бывает неразрывно связано с анализом существующего. Чуть не каждый, в ком не умерли воля и чувство, может повторить вслед за Марксом: "Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его" (тезисы о Фейербахе). Но не менее несомненно и то, что, лишь объясняя определенным образом мир, можно стремиться к его изменению.

Евразийцы объясняют окружающую их действительность и в то же время ставят своей задачей сделать ее иной.

Проблема русской революции есть тот основной стержень, около которого движется их мысль и их воля, как мысль и воля людей русского мира и носителей русского призвания во вселенной.

Они чувствуют неслучайность революции. Они прозревают ее глубокий смысл. И в то же время знают, что нынешний этап русской революции не есть последний се этап. Они готовят следующую ее фазу.

Евразийство проникнуто движением. Они все в становлении, в усилии, в творчестве. Диалектика — любимое слово евразийцев. Она является для них символом и путем движения.

Евразийцы не боятся противоречий. Они знают, что из них соткана жизнь. Евразийцы живут в противопоставлениях. В своей системе они совмещают традицию и революцию. И они совершенно уверены, что в дальнейшем развитии событий не они, но история совместит эти начала.

Даже в нынешней советской действительности много традиционного. Традиция отрицается, но она налицо. Одно из отличий евразийцев от других современных русских группировок заключается в том, что они явственно ощущают черты исторических преемств, уже и теперь пронизывающих революцию. Здесь можно было бы многое сказать и о политическом строе, и о строе экономическом (этатизм), и о постановке национального вопроса. Кое-что на эту тему мы скажем в дальнейшем. Тут же хотим подчеркнуть, что евразийцы не закрывают глаза на отрицательное в традиционном: на малое уважение к человеческой личности, к свободе ее самоопределения, на духовный гнет, на злоупотребление принуждением. Но они видят не только отрицательное.

Они видят и положительное — и в то же время русское, традиционное — в поставлении многих на служение общему делу, в обращении к инстинктам самопожертвования и аскезы, в грандиозности замысла и в силе организации.

Чрез все это нужно пройти, чтобы отыскать синтез между общим делом и интересами личности. Евразийцы стремятся к такому синтезу. И считают, что опыт революции его подготовляет.

II.

Идея и понятие личности занимают центральное место в мировоззрении евразийцев. Они вносят его также и в проблемы философии истории. Культуру в культурно-исторические миры они понимают как особого рода "симфоническую личность". Традиция есть духовный костяк такой личности. Евразийцы крепят этот костяк в той культуре, к которой принадлежат, но делают это не в спазматической гримасе охранительного рвения, а в творческом усилии, ставящем своей целью приобщить к традиции вновь возникающее, в традиционном осуществить небывалое. Дело идет не о мертвой, механической традиции, но о традиции, преображенной и очищенной.

Русский мир евразийцы ощущают как мир особый и в географическом, и в лингвистическом, и в историческом, и в экономическом и во многих других смыслах. Это "третий мир" Старого Света, не составная часть ни Европы, ни Азии, но отличный от них и в то же время им соразмерный. Подчеркнем только, что Россию-Евразию евразийцы воспринимают как "симфоническую личность". Они утверждают непрерывность ее существования. Она живет и в СССР, но только не осознает в нем своего существования.

С точки зрения евразийцев, задача заключается в том, чтобы личностную природу евразийского мира возвести в сознательное начало. Замена в революционной России лозунгов Интернационала лозунгом укрепления и развития самодовлеющего мира.

России-Евразии уже способствовала бы в значительной мере примирению революции и традиции. Те побуждения, которые находятся в действии во всем том, что есть творческого и подлинного в "пятилетке", подготовляют эту замену. Но в СССР побуждения эти стоят под знаком враждебности к окружающему миру (называемому там "капиталистическим окружением"). Замысел евразийцев заключается в том, чтобы самоутверждение особого мира России-Евразии сделать фактором творческого сближения ее с окружающим миром.

Чем была Россия, ощущавшая себя частью Европы, входившая в систему европейских держав, как это было во весь период Империи? Несмотря на свою политическую силу, в культурном отношении она чувствовала себя, а часто была третьестепенной Европой. Этой установкой максимально затруднялся творческий вклад России в мировую культуру. Кому интересны зады европейской цивилизации, когда можно обратиться к передовым ее представителям? И может ли существовать настоящий пафос культурного творчества там, где основной задачей является уподобление этим передовым представителям, где подражательность, а не творчество является законом жизни? Что же касается настоящей Европы, то пренебрежение являлось и является единственно возможным отношением к этим своим задворкам.

Коммунисты несколько видоизменили установку старых русских западников либерального и радикального толка. Вопрос идет уже не о том, чтобы "догнать" Европу. Ставится задача "догнать" и "перегнать" Европу и Америку, причем наиболее важным является, конечно, задание "перегнать". Здесь уже возникает возможность творчества, но чисто механическая постановка задачи сковывает и здесь творческие импульсы.

Есть еще одно существенное различие между русскими западниками, либералами и радикалами, и западниками новыми — коммунистами. Первые хотели и хотят (ибо и сейчас существуют еще, хотя и совершенно вышли из моды) во всем и всецело уподобить Россию Европе, сделать ее как бы зеркальным отражением Европы, повторить в ней все европейские формы. Коммунисты основное свое учение (материализм и марксизм) заимствовали из Европы. Но в жизненной практике они осуществили нечто такое, чего ни в Европе, ни в Америке нет. И от этого своего осуществления они не желают отказываться. Совсем наоборот: осуществленное ими они желают навязать и всему остальному миру. Здесь-то и разверзлась пропасть между коммунистами и евразийцами. Ибо названное стремление несовместимо с личностным пониманием культуры. Утверждая личностную природу евразийской культуры, евразийцы ценят и чтят это качество и в других окружающих культурах. Уже и в чисто формальном смысле для них неприемлема установка навязывания своего решения другим культурам. Они желают сближения с другими. Но единственный внятный для них закон есть закон творческого взаимодействия.

И не менее важно то, что по существу коммунистическое решение не кажется им ни подлинным, ни окончательным. Они не скрывают от себя, что оно связано во многих чертах с определенными сторонами русской истории, выражает их и в себе несет.

Но во многом оно символизирует худшие стороны русской истории, выражает собой ее ограниченность. И по основной концепции евразийцев, оно есть всего лишь преходящий этап, который должен смениться новым, евразийским, этапом.

Каким же должен быть этот этап? Из сказанного вытекает, что ответ на этот вопрос лежит в плоскости культурно-исторической. Евразийцы притязают на политическую роль, они стремятся решить политическую проблему. Но эта роль и это решение вытекают, в их понимании, из определенной культурно-исторической установки.

Русская революция покончила с Россией как частью Европы. Она обнаружила природу России как особого исторического мира. Но в настоящее время это не более как намек и задание. Цель евразийцев — реализовать его в исторической действительности.

Только утвердив себя как духовно и материально самодовлеющий мир, Россия организует наилучшим образом и свои отношения с Европой. Чтобы сблизиться с Европой, нужно стать духовно и материально независимыми от нее. И евразийцы утверждают, что Россия имеет все предпосылки к такой независимости. Она представляет своеобразную географическую среду, в своих простых, широких очертаниях резко отличную от дробного строения Европы. Основные географические зоны (тундра, лес, степь, пустыня) располагаются здесь как полосы горизонтально подразделенного четырехполосного флага…

Что самое важное — в ней есть самостоятельная культурная традиция, достаточно сильная для того, чтобы обосновать независимое от Европы культурное развитие. В традиции этой запечатлены начала, связанные с Востоком и чуждые Западу.

Евразия достаточно целостна внутренне таковой задачей. В истории ее неизменно возникали движения, которые сопрягали в политическое единство все пространство евразийского мира географического, всю область "флагоподобного" расположения зон (скифская держава, гуннская, монгольская, русская). Единству политическому, возникающему с неизбежностью некоего природного факта, отвечает и единство внутреннее — взаимная тяга населяющих ее народов, некоторый строй "национального мира", в ряде проявлений своих резко констатирующего с теми национальными ненавистями и отталкиваниями, которыми полна Европа.

Все это создает предпосылки для творчества. Но творчество это, проходя чрез этап обособления, в конечной цели своей должно быть направлено к универсальной задаче.

Чем своеобразнее мир, чем оригинальнее культура, тем больше своих особых вопросов он может поставить. И вопросы эти, примененные к другим мирам и культурам, освещают неожиданным светом эти последние. Возникает внутреннее движение, взаимное влияние, основанное на интенсивном общении понимание друг друга.

Народ не должен желать "быть, как другие". Он должен желать быть самим собой. Сократовский завет о познании себя остается в силе и тут. Каждый народ должен быть личностью. А личность единственна и неповторима. И как раз единственностью и неповторимостью своей ценна и для других.

III.

Подражатель наименее импонирует. Самостоятельный творец внушает почтение и привлекает.

В восприятии европейских начал русские находятся в наименее выгодном положении. Начала эти создавались без их участия. Здесь они чувствуют себя не мастерами, но учениками. Европейские решения не вросли в их плоть и кровь. Восприятие их будет всегда механическим.

Не только для самих себя, но и для того, чтобы дать нечто ценное и важное остальному миру, Россия должна следовать своими путями. Евразийцы понимают эти пути как строительство особого мира России-Евразии.

Из всех культурно-исторических миров нашей планеты — это есть мир наиболее широкого и наиболее многостороннего участия государства во всех отраслях и во всех проявлениях жизни.

Говоря европейским термином, евразийский есть среда наибольшего развития этатизма. Это проходит чрез всю его историю. Необычная концентрация народных сил под покровом и водительством центральной власти характеризует историю кочевых империй, существовавших на том пространстве, которое теперь заселено русским народом. Эта традиция была воспринята Московским государством, в котором все было "государево", от государя исходилось и делалось его именем. Огромные элементы централизма и хозяйственного имелись и в истории императорской России.

Глубоко знаменательна та форма, которую приняла в России "социалистическая революция". Она свелась к обобщению и обострению традиционно-русского централизма и этатизма.

Недостатки этой системы очевидны. Не преимуществом является возможность ставить и разрешать большие задачи, а также осуществляемое в ней первенство общего дела пред личной корыстью. Весьма вероятно, что в обоих этих смыслах русский опыт может оказаться полезным и для других культурно-исторических миров нашей планеты. Но в буквальном своем виде он к ним неприменим. Русский опыт вытекает из русской истории тех навыков, которые ею создавались, из того направления умов, которое ее сопровождало. Другие же миры жили своей, а не русской историей.

Тот этатизм, который проводят коммунисты, можно назвать этатизмом механическим. Огосударствлено все, без всякого разбора. Любое явление, стоящее не под государственным управлением и контролем, признается ненормальным и недопустимым.

Евразийцы признают огромное положительное значение этатизма. Они видят в нем основной стержень русской истории. Они уверены, что только широчайшим развитием государственной инициативы также и в хозяйственной области может быть обеспечено России достойное место ее в мире. Они знают также, что в очень многих вопросах именно Россия покажет своим примером, что может осуществить и чего может добиться государство.

Но механическому этатизму коммунистов они противопоставляют диалектический этатизм, то есть такой, который знает себе противоположное, осознает свои пределы. Не может и не должно быть огосударствлено все. Должна быть принципиально признана сфера, которая не подлежит "национализации".

В экономической области система евразийцев именуется "государственно-частной". Евразийцы уверены, что в этой сфере деятельность государства может быть только в том случае целесообразной, гибкой и успешной, если наряду с государственным сектором будет существовать сектор частный. Основным надлежит признать первый из них. Именно он выражает собой принципы "общего дела". Частный сектор нужен функционально — для того, чтобы имелось мерило "добротности" государственно-хозяйственной деятельности, для того, чтобы избежать разложения государственного сектора в обстановке ничем не ограниченной монополии.

Евразийцы работают над планом мероприятий, которые сводили бы, главным образом при помощи обязательного синдицирования, основную государственную и восполняющую ее частную хозяйственную деятельность в органическое единство. Здесь существенно подчеркнуть ту связь, которая сопрягает евразийскую государственно-частную систему с их пониманием значения личности.

Высшим призванием личности они считают служение общему делу; они полагают, что в таком служении личность приобретает и высшую свободу — не в формальном, но в материальном смысле этого слова: возможность осуществлений. Но для того, чтобы служение это не превратилось в закрепощение, в нем должна присутствовать свобода выбора. Разнообразие форм экономической жизни обеспечивает личности и эту свободу.

Евразийцы отдают себе отчет в том, что выдвигаемое ими решение тесно связано с русскими условиями. Оно опирается на ход русской истории, учитывает то состояние, в котором в настоящее время находится СССР. Но это не исключает возможности, что русское решение совпадет с устремлениями, возникающими в нерусской среде. Несколько позже евразийцев европейская мысль, в лице, например, Зомбарта, тоже приходит к концепции своеобразной "государственно-частной системы". Только она приходит к ней от единодержавия частно-хозяйственной деятельности. Евразийцы же свое решение противопоставляют механическому этатизму коммунистов.

IV.

Евразийцы являются горячими сторонниками планового начала. Нет, быть может, другого вопроса, в котором мировое значение русской революции было бы столь значительным, как именно в вопросе внедрения идеи и практики плана, охватывающего собой всю совокупность жизни страны. Идея эта не принадлежит русским коммунистам. Но коренится в особенностях русской истории…

Механическому этатизму коммунистов отвечают и механические методы выполнения плана, в порядке прямого административного приказа, без всякого учета рынка как самостоятельной проверочной стихии.

Диалектическому этатизму евразийцев отвечает диалектическое понимание плана как действия на рынок и через рынок экономически вооруженного государства. Диалектика здесь заключается в том, что приказывающее государство признает нечто, не сводимое только к приказу, и овладевает рынком не полицейскими, но экономическими мерами. Это прежде всего страхует само государство от неудачи, ибо дает возможность проверки решений и методов. План, проводимый полицейскими средствами, неизбежно превращается в карикатуру на план…

Плановое хозяйство есть огромный рычаг социальной политики. Оно направлено на обеспечение интересов труда. Делая накопление преимущественной функцией государства, оно позволяет идти в этом направлении так далеко, как не может идти государственная регулировка при сохранении полноты частно-хозяйственного уклада. В то же время существование частного сектора страхует рабочих от возможных злоупотреблений государства, которое, при отсутствии этого сектора, являлось бы работодателем-монополистом.

Возобладание планового хозяйства означало бы возведение социальной жизни на новую, высшую ступень. Эту возможность евразийцы толкуют религиозно. Они видят в ней раскрытие природы человека как образа и подобия Божия, выражающееся во внесении космического лада в хаос отдельных, на этот раз экономических, фактов.

V.

В социологическом смысле евразийцы понимают революцию прежде всего как смену ведущего слоя. Ведущий слой есть та первая реальность, которую они видят в государственной жизни. Во всяком государственном порядке можно различить властвование определенной группы людей, объединенных тем или иным признаком…

Евразийцы конструируют понятие новой формы государственного строя, в которой принадлежность к ведущему отбору связана с исповеданием и служением определенной идее. Эту форму они называют идеократической. Элементы подобного рода имеются при любом государственном порядке: их можно обнаружить и в аристократии, и в геронтократии, и даже в плутократии. Но во всех этих случаях общность мировоззрения есть производное от общности каких-то иных признаков. И только в идеократии названный момент становится самостоятельным и основным началом в формировании ведущего слоя.

Так как же можно определить революцию, с точки зрения теории ведущего слоя? Это есть гибель старого ведущего отбора и нарождение нового. Только там, где есть изменение подобного рода, и можно, по мнению евразийцев, говорить о революции в точном смысле этого слова.

Подготовительный этап революции очень характерно сопровождается симптомами разложения старого правящего слоя. Оно выражается в ощущении недовольства и неуверенности, в нем появляющемся, в моральной депрессии и более всего — в утрате чувства своего права на власть. События стихийного порядка выводят на сцену новых людей. Смена личного состава сопровождается обыкновенно и изменением тех принципов, на основе которых формуется ведущий слой. Так, например, для европейских революций типична смена аристократического принципа принципом плутократическим.

В современности замечается явная тяга к идеократии, к созданию такого порядка, при котором ведущий слой создавался бы на основе общности убеждений и служения им. Мы не станем называть европейских явлений, в которых присутствуют идеократические элементы. Скажем только, что и в русской коммунистической революции действуют те же начала, и проявление их хронологически предшествует европейским событиям.

Но коммунистическая идеократия, не признавая самостоятельного значения идеи в истории, тем самым, по определению евразийцев, является лже-идеократией. К тому же нет никаких оснований предполагать, что при переходе от прежних форм государственной жизни к новым "идея-правительница" будет найдена сразу. Наоборот, каждый, кто хотя бы поверхностно был знаком с природой революций, мог бы с уверенностью предсказать, что первоначально возьмут верх утопические идеи, крайние увлечения, которые наиболее сродни такому стихийному и бурному, в своих первых этапах, явлению, как революция. И только постепенно будет складываться идея, господство которой может обеспечить устойчивый порядок. Коммунизм, в его разных проявлениях, поворотах и вариантах, и представляет собой эту утопическую стихию, реализующуюся в процессе революции. Евразийцы работают над созданием идеи, которая могла бы прийти на смену ему.

Длительность господства коммунизма отнюдь не является опровержением этой схемы. Ведь нужно принять во внимание значительность тех масштабов, в которых развертываются все события русской истории, и силу той инерции, которая при этом создается. Этап, который в европейских условиях продолжается всего лишь несколько лет, в русской обстановке может занять несколько десятилетий. Это не отменяет основной социологической закономерности, лежащей в основе последовательной смены этапов.

Утопия не оказывается бесплодной. Она вводит в оборот целый ряд явлений и фактов, которые без ее содействия не выступили бы на поверхность жизни. Но заключительная фаза революции наступает в тот момент, когда революционная утопия вступает в симбиоз с традицией и тем самым теряет свой утопический характер, когда не только силы возобладавших фанатиков, но и все наличные силы страны бывают приведены в движение в определенном направлении. Тогда и приобретает устойчивость новый порядок.

Сила жизни, а не только евразийцы, работает в том направлении, чтобы абстрактные лозунги интернационализма коммунизма были заменены порывом к самоутверждению особого мира России-Евразии. Уже и нынешняя советская действительность стоит, в этом отношении, на полпути между абстрактным коммунизмом и евразийством, хотя самое слово "евразийство" является запрещенным. Огромные стихийные силы работают и в том направлении, чтобы коммунистический "механический этатизм" был сменен евразийским "диалектическим этатизмом", чтобы все стороны человеческого духа были призваны к работе на экономическое благополучие страны.

Все сказанное выше можно резюмировать в нижеследующих чертах: русская революция, как и каждая революция, сводится к смене ведущего слоя. К настоящему моменту смена уже произошла. И каждый, кто представляет себе возможность устранить этот вновь создавшийся ведущий слой и заменить его каким-то другим (например, импортированным из-за границы) людским составом, предается бесплодной игре воображения. Вопрос может касаться устранения всего лишь отдельных лиц или отдельных групп. Дело идет о перегруппировках в пределах этого правящего отбора, о насыщении его новыми, как раз теперь создающимися, идейными импульсами.

По мнению евразийцев, европейский демократический строй как таковой решительно неприменим к условиям России. Евразийцы не отрицают, что в европейской обстановке он может являться годным решением. Но в том-то и заключается качество России как особого мира, что в России обстановка иная. Там, где широко развитой этатизм и "плановое хозяйство" есть жизненная реальность, в государственной жизни должна существовать определенная "константа", некоторый стержень, который давал бы устойчивость жизни государственного целого.

Такой "константой", по мысли евразийцев, и должна являться организация ведущего слоя, образованного на идеократических началах и снабженного определенными конституционными правами. Эту организацию евразийцы называют "государственным активом".

Но действие ее должно опять-таки быть "диалектическим", а не механическим, не должно сводиться к "зажиму". Он должен определяться сотрудничеством "государственного актива" с системой представительных учреждений (советов). Коренное отличие евразийских советов от той фикции их, которая существует в настоящее время в СССР, заключается в том, что евразийцы считают необходимым все свои силы сосредоточить на обеспечении свободы выборов.

Только при этом условии вся система приобретает подлинно диалектический характер: властная организация, костяк государственной жизни — государственный актив признает и нечто, от него отличающееся, ему противоположное — стихию меняющихся народных настроений, учитывает ее и считается с нею.

Этот строй в его совокупности евразийцы именуют "демотическим". В фундаменте его лежит идеократический принцип, которым и определяется жизнь "государственного актива".

VI.

В контрасте с огромным развитием в истории евразийского мира принудительно-государственного центра режим национальностей и религиозная жизнь традиционно определяются в нем некоторыми непринудительными началами. Природе его чужды стремления вынудить ту или иную часть населения к изменению своей национальности или веры. Евразийское государство всегда понимало себя как "собор национальностей" и "собор вер".

Черты такой установки мы распознаем уже в скифской и гуннской державах, существовавших на нынешней территории России-Евразии в первое тысячелетие после Рождества Христова. Величайшей национальной и религиозной терпимостью (резко контрастировавшей с тогдашним европейским укладом) отмечалась монгольская держава XIV–XVIII веков, объявшая почти весь Старый Свет. Элементы религиозной свободы присутствовали и в весьма православном по своему укладу Московском государстве. Так, например, Иоанн Грозный ощущал себя покровителем не только православного, но и мусульманского вероисповедания. Здесь была руководящей та своеобразная формула терпимости, которая издавна выработалась в истории кочевых держав и гласила, что плохо то государство, в котором нет разнообразия языков и вер.

Нетрудно объяснить тот, представляющий на первый взгляд контраст между огромной силой принудительно-государственного центра, с одной стороны, и режимом непринудительности в национальном и религиозном вопросах — с другой, который мы наблюдаем в истории евразийского мира. Логика государственной жизни подсказывала, что широчайшая национальная и религиозная терпимость есть единственная возможная форма существования этих империй.

В евразийской истории отказ от терпимости всегда указывал на внутреннее разложение власти. Таковы были омусульманившиеся наследники монгольских держав, существовавших в XV–XVIII веках. Такова была русская власть позднего императорского периода с ее политикой "русификации".

Давая свободу и простор употреблению и развитию всех многообразных языков Евразии, коммунистическая власть, несомненно, примыкает к здоровой и творческой евразийской традиции. Требуя от всех коммунистического исповедания и обязательного безбожия, она, несомненно, попирает ее.

Евразийцы в обоих отношениях стоят на почве традиции. Как в национальном (языковом) вопросе, так и в вопросе религиозном они исповедуют принципы свободы. Россию-Евразию они воспринимают как единство. Они не согласны идти с теми, кто в своекорыстных интересах желает разорвать на клочки это единство. Более того, они совершенно уверены, что такие попытки не могут удаться, а если удадутся, то лишь на короткий срок — и более всего бед принесут своим авторам. Такие попытки противоречат природе вещей.

Наше время есть эпоха создания огромных экономических объединений, "государств-материков", охватывающих большие пространства и обеспечивающих в своих пределах беспрепятственность и устойчивость экономического оборота. Тенденция эта сказывается также и вне России-Евразии. Эта последняя по своим географическим особенностям и по своей истории представляет собой идеальный пример "государства-материка". И география, и история, и потребности современной жизни в равной степени противоборствуют се расчленению.

Дело заключается в том, чтобы найти в ее пределах должные формы сожительства наций. Евразийцы понимают Россию как "собор народов". Они считают, что и политическое объединение этой огромной территории является результатом усилий не одного лишь русского народа, но и многих народов Евразии. Это должно найти выражение не только в чисто культурной области, но и в формах государственного устройства. В пределах общеевразийского политического единства каждому народу Евразии должна быть обеспечена область самостоятельной государственной жизни.

"Самоопределение национальностей", которое провозглашает коммунистическая власть, в значительной степени фиктивно. Это "самоопределение", даже в чисто культурной области, сводится к возможности усваивать на национальных языках коммунистическую идеологию. Ведь каждая национальная культура должна быть, по учению коммунистов, "национальной по форме, но коммунистической по содержанию".

Евразийцы глубоко ценят коренное своеобразие каждого народа. Их основное усилие направлено к тому, чтобы каждому народу обеспечить возможность выявления и развития его действительных и неповторимых качеств. И они уверены, что так называемые национальные особенности будут складываться в некоторую гармонию, будут порождать явления широкого и творческого общеевразийского национализма.

Заменить в качестве руководящего принципа в жизни России-СССР коммунистический интернационализм общеевразийским национализмом и является одной из основных задач евразийства.

VII.

Ни в одной области несостоятельность коммунизма не проявляется в такой степени, как в чисто идеологической и философской. Возобладает тот, кто подымется до уровня эпохи.

А наша эпоха не только в политической сфере обнаруживает "идеократические" тенденция. "Идеократична" она и в смысле философском. Все более выясняется значение модели, прообраза, идеи как в мире природы, так и в мире истории. Идея подчиняет себе материю, воплощается в ней, становится неотрывна от материи, делается организационной идеей. Современная физика показывает нам значение организационных идей, положенных в основу мироздания. Современная теория эволюции обнаруживает тот подбор их, которым определяется развитие органического мира. Нечто подобное вырисовывается и в философии истории. Исторический процесс понимается здесь как последовательная смена организационных идей, как их зарождение, развитие и упадок. И даже такое социологическое явление, как "класс" (именно марксистами выдвигаемый на первый план социальной жизни), невозможен вне наличия идеи, его образующей. "Класс" как социологический феномен создается идеей класса — можно говорить о классообразующей силе идеи.

И нет другого более яркого примера самостоятельного значения идеи в истории, чем судьба русского коммунизма. Своей материальной основой он считает рабочий класс и промышленность. Эта основа в русских условиях была минимальна. И все-таки в первых этапах революции коммунисты одолели всех своих многочисленных противников, ибо владели наиболее вразумительной и яркой организационной идеей ("диктатура пролетариата") и наиболее ревностно служили ей. Единственное в русском марксизме живое движение мысли вдет в сторону идеократического перерождения марксизма, первенства идеи прообраза над материальным субстратом, исследования факторов, к ней относящихся.

Философия евразийства есть именно философия организационной идеи. От материализма, в его классическом виде, она отграничена также резко, как и от всякого отвлеченного идеализма. Идеализм не имеет приводных ремней к материализму. Евразийцы отмечены совершенно исключительным вниманием к материальному, даже особым чутьем к нему. Недаром их часто обвиняют в "географическом материализме", материализме историческом и т. д. Но то материальное, с которым они имеют дело, — это материя, проникнутая идеей, это материя, в которой дышит Дух.

В истории евразийцы изучают организационные идеи и их носителей. И мысль их обращена к Носителю тех идей, которыми живет мироздание. Философия евразийства имеет религиозное завершение. Евразийцы далеки от мысли кого бы то ни было приводить к Богу путем давления и насилия. Но они живо ощущают Божественную природу мира. Каждая из его отраслей имеет свою самозаконную ритмику развития, но все они вместе складываются в гармоническое единство.

Евразийцы знают, что русская философская мысль и философская мысль других народов Евразии только тогда поднимутся на достойную их небывалую высоту, когда снова, после пережитых испытаний, загорится в просторах Евразии ярким огнем религиозное вдохновение.

И евразийцы решительно отвергают коммунистический тезис о существовании какого бы то ни было противоречия между религиозным началом и новым социальным строем. Как раз наоборот: новый строй обретет полноту и устойчивость в тот момент, когда просветится внутренним религиозным светом.

Совершенно нелепы утверждения, что христианство соединимо с любым социальным укладом. Например, строй государственного хозяйства, освобожденный от личной корысти и проникнутый, в своем пределе, мыслью об общем благе, никак не менее соединим с христианством, чем, например, частно-хозяйственный уклад.

Евразийцы стремятся к созданию новой социальной эпохи. В то же время, по их упованию, эпоха эта будет эпохой веры.

Здесь раскрывается, в особом повороте, сказанное выше о сочетании революции и традиции. Наиболее жизненное из осуществленного революцией должно сопрячься с наиболее просветленным в традиции.

ДВА МИРА.

I.

Евразийство заключает в себе зерно стремления к истине общефилософской. Но применительно к евразийству законен и понятен также иной вопрос: вопрос об отношении выработанного круга мыслей к бурно-текущему, кипящему потоку современности. В данном повороте евразийство сводится к стремлению осознать и осмыслить совершающийся и совершившийся выход России из рамок современной европейской культуры. В эту краткую формулу укладывается содержание значительной части развертывающегося исторического процесса… В то же время евразийство есть попытка истолковать этот выход с точки зрения исторической философии, которую оно приемлет. Для философии этой зарождение, развитие, умирание культур суть внятные непреложные факты; в восприятии этом судьбы индивидуальной культуры столь же ощутительны и живы, как и судьбы индивидуальной личности, хотя бы, как общество над личностью, существовала над отдельными культурами некоторая объединяющая черта… Восприятие это не утверждает всестороннего сходства между судьбами культуры и судьбами личности, не означает приятия "натуралистического" или "органического" взгляда на общество. Смысл этого восприятия — что оно утверждает действительное быванье общественно-культурных "зарождений", "расцветов", "упадков"…

Чтобы понять, в каком смысле в этих страницах говорится "о выходе России из рамок современной европейской культуры", нужно обратиться к русскому прошлому, хотя бы недавнему. В русском XIX веке явственно различимы два обособленных преемства. Одно обнимает занимающуюся в 30-40-х годах зарю русского религиозного творчества. Рождаясь из недр некоего древнего духа, с трудом преодолевая покровы окружающей среды, религиозное озарение вспыхивает в позднем Гоголе, славянофилах. Окружающее невластно заглушить лучи. Брезжащий свет разгорается в творчестве Достоевского, Владимира Соловьева и тех, кто был и есть с ними. Как наследие XIX века Россия обретает достояние нравственно-совестной и богословской мысли, достояние, поистине составляющее, в выборе и сопоставлении, канон книг русских учительных… В области живописи русский XIX век дает два явления, которые были бы непонятны, взятые в них самих: настолько они не связаны с окружающей их средой! Эти явления: Александр Иванов как автор эскизов на библейские темы и Михаил Врубель как мастер фресок киевского Кирилловского монастыря… В этих двух художниках заложен существеннейший смысл судеб русской — одной ли русской? — живописи XIX века. Сколь ни были в ином ошибочны и превратны увлечения обоих, только в сопоставлении с религиозно-нравственным и богословским "деянием" Гоголя, Хомякова, Леонтьева находит место, раскрывает значение завещанное ими творение. В развитии "европейской" культуры, в пределах XIX века, та совокупность писаний, которую мы именуем "каноном книг русских учительных", так же, как явление Иванова-Врубеля, по стилю и сущности не имеет подобий… Зато имеет подобие иное преемство, сказывающееся в судьбах русской культуры, — преемство, начатое просветителями-обличителями XVIII и первой половины XIX века, идущее через Добролюбова, Писарева, Михайловского к просветителям-правителям большевистской эпохи; преемство позитивного мировоззрения, идолопоклонства "науке", преемство не скепсиса только, а "нигилизма" в отношении к "вненаучным" началам человеческого бытия; преемство не улыбки авгуров, но громкого смеха кощунственных…

Скажут, быть может; "Два различных направления общественной мысли"; сказав, ошибутся: не два направления, но два разных исторических образования, два раздельных исторических мира!.. К первопроповедникам христианства, к истокам, начальным моментам великого исторического цикла уводят проникающие Хомякова и Достоевского, Леонтьева и Соловьева пафос и озарение. К поздним временам неверия (эпикурейского или коммунистического, безразлично), в периоды "просвещения" (достояние убывающих культур) ведут мировоззрения нигилистически-"научные"… Противоречивое, причудливое сочетание — сочетание начала и конца, раннего и позднего, открывающего и завершающего. Весь он таков — русский XIX век: красочный и двойственный, внешне спокойный, внутренне напряженный, отображающий борьбу спорящих друг с другом о господстве подземных, вулканических сил…[7].

II.

В судьбах русского XIX века неверие и истина "просвещения" навеяны, преподаны со стороны. Следуя примеру "старших", сладостно стало "не верить"; "старшие" нашептали, что Бога не надобно, а надобна препарированная лягушка и критика просвещенного ума… С обстоятельствами подобной зависимости плохо, казалось бы, согласуется непреложное, на наш взгляд, признание, что уже в древней, допетровской Руси существовала своеобразная ценная культура. Но нужно помнить, что явление русского просветительства-обличительства создалось в обстановке устранения, забвения преемства, взгляда на "Европу" как безраздельную законодательницу и "госпожу". Именно в рамках этого отношения, в обстановке добровольно принятого на себя "младенчества" духа, привит в русскую духовную жизнь начал позитивизма-нигилизма-материализма выступает как подлинное совращение "малых сих", растление старчеством юности, успех старцев, соблазнявших Сусанну… В этом субъективная сторона вопроса. Объективная его сущность — в вовлечении России на пути европейского развития, в поставлении России в тот же исторический план, в котором двигалась Европа, в преподании ей, в качестве исторической и жизненной правды, положений, вытекших из предшествующего развития Европы (Возрождение! расцвет науки! рационалистический деизм!), но не обусловленных развитием России… Каково же в этой перспективе место происшедшей русской революции? В качестве попытки сознательного осуществления коммунизма, этого отпрыска "европейских развитий" русская революция есть вершина, кульминационный пункт описанного "вовлечения" и "преподания". В то же время в судьбах русской революции обнаруживается величайшая contradiction historique: построенная в умысле как завершение "европеизации", революция как осуществление фактическое означает выпадение России из рамок европейского бытия. Как умысел, русская революция есть осуществление прилагаемого к России европейского "просветательства-обличительства". Как факт, она не только крушение коммунизма, но устранение, уничтожение базы также других, помимо коммунизма, "просветительско-обличительских" направлений. Революция выражается и связывается с чрезвычайно существенным, многосторонним изменением объективной обстановки. Изменение это охватывает равномерно идеологическое, хозяйственное и политическое бытие.

1. Примыкание русского интеллигентского сознания к западноевропейской культуре основывалось, между прочим, на созданном русскими подражательными усилиями тождестве или сходстве "быта". Если в отношении жизненного уклада Москва и Петербург отличались чем-либо от Парижа и Лондона, то главным образом тем, чем провинция, хотя бы "преуспевающая", может отличаться от столицы… Ныне "быт" рухнул; русские интеллигенты воистину поставлены вне "быта"; они ведут "загробное существование" — безразлично, скитаясь по свету или оставаясь в России. И образы мира, невидимые взору, прикрытому пленкой "быта", выступают, вещая "о тайнах вечности и гроба", пред духовными их очами… Находятся ли они среди "европейцев", находятся ли вдали от "Европы" — может ли их психология оставаться привычной европейской? В обстановке заграничного "рассеяния", местами и временами, среди окружающих населений русские изгнанники — как выходцы "с того света", как жители иных планет; местами и временами, среди серой тоски обычного, страдальчески зажженные, они — как факелы, пылающие во тьме…

2. В частности, в смысле экономическом, Россия ввержена внекие стихийные, неожиданные процессы. Коммунистическая революция мыслилась как завершение капитализма, как высшее напряжение промышленно-городского существования, как перемена "правовой надстройки" над базой сложившегося капитализма. В русской же практике коммунистическая революция оказалась разрушением не очень развитого, но сложившегося в "европейском" обличье русского капитализма, оказалась возвращением к состояниям, гораздо более первоначальным… Что это значит? Сложившийся капитализм и тем более социализм, если он начнет "осуществляться", — суть формы "поздние", имеющие немало шансов явиться зенитом, быть может, началом упадка, "александрийством" европейского мира… Но, именуя себя "социалистической", Россия в судьбах революции определеннее, чем "буржуазные" страны, отклонилась, ушла от социализма. В гораздо большей степени, чем пятилетие перед тем, Россия стала деревенской. В порядке же процессов "капиталистических" оказалась в стадии "первоначального накопления". Насколько мы можем представить себе социальные формы современного русского уклада, мы видим в нем, в перспективе исторических сближений, черты раннего капиталистического строя (что-то в роде капиталистического Sturm und Drang Periode английского XVIII века), строя, только что складывающегося, с беззастенчивыми "рыцарями наживы" в качестве "героев времени", с неограниченно долгой продолжительностью рабочего дня, низкими заработками рабочих. И эти черты сочетаются с чертами чуть ли не "раннего средневековья". Иной не подыщешь аналогии происшедшему в России, превращению многого, что было "городским", в "деревенское", "опрощению" жизни, возросшему значению общины. Во всяком случае, до "александрийства" очень и очень далеко. Если в смысле экономическом Россию дореволюционную можно сопоставлять с "Европой", ныне она оказывается в иной исторической плоскости. Возможно, что изменения эти, делая русский хозяйственный строй более "первобытным" и тем самым менее устойчивым в отношении чужестранных воздействий, скажутся, надолго, накоротко ли, неблагоприятным образом на экономической самостоятельности страны. Но возможно также, что смена "поздних" экономических форм строем более "раннего" склада выступит в определенный момент потенцией положительной: можно думать, что смена эта не только знак разрушения, но выявление дремавших энергий и в качестве такового — предварение всплеска русской предприимчивости и силы. Русская предприимчивость, русское хозяйственное напряжение живо ощущались в недрах русской национальной стихии; но ощущались как возможность, не вполне и не достаточно осуществлялись как факт. Потрясения и разрушения, видоизменяя общество, содействуя выделению новых слоев, не явятся ли фактором осуществления, воплощения возможностей? Но не тех возможностей, что открыты перед "Европой" XX века, но возможностей иного исторического строя, иной исторической среды…

3. В области политической русская революция есть увядание, устранение действенности, не успевшей получить развития русской либералистической идеи. В том виде, какой она является сейчас, русская революция есть утверждение "деспотизма". "Деспотизм" может сочетаться с любыми техническими формами управления, в том числе с формами "представительства"; отличительно, что при "деспотизме" источником власти выступает милость Нездешняя, а не "милость народная". Царская власть и советская в этом смысле подобны друг другу, хотя бы последняя и опиралась на "милость сатаны"… Большевизм означает собою кризис парламентаризма; благодаря волевой упругости большевизма, затруднено, почти невозможно противоборствование ему на путях идеологии "парламентарной". И весьма вероятно, что "деспотизм" большевистский может сменяться только "деспотизмом" иным.

* * *

Устоявшемуся европейскому быту противостоит разрушение, формирование быта. "Позднему" капитализму противостоит эпоха "первоначального накопления". Парламентскому строю противостоит "деспотизм". Таковы реальные формы, в которых совершается выход России из рамок европейской культуры, ее выпадение из них… Когда-то при виде расстояния, отделяющего Россию от Европы, говорили об "отсталости". Теперь, в основном и важнейшем, не об "отсталости" идет речь, но о возникновении разрыва между плоскостями, в которых движется Россия и Европа, об отделении, противопоставлении русской судьбы судьбам Европы… Из коммунистической "европеизации" вырастает стихийная "варваризация" России. И чем глубже новоявленное "варварство", тем неуклоннее, яснее раскрывается подлинный "стиль", подлинное знамение эпохи — знамение обособления и выделения внове являющейся культуры на фоне ослабления, оскудения все еще властвующих культур… Пусть эта, ныне выделяющаяся культура именно теперь попадет под внешнее господство других: обстоятельство это, заостряя противоречия, способно ускорить события… Пусть суждены испытания и тяготы тому, на чью долю выпадает ныне наследовать мир; испытания и тяготы не ослабить, но усилить призваны пророческий смысл происходящего…

III.

В судьбах русской революции вскрываются и действуют стремления и умыслы, связанные с преемством "просветительства-обличительства", которое в то же время есть преемство "европеизации". В глубинах душевных звучат и свидетельствуют заветы иного и русского преемства. И — это преемство Церкви и Веры. В его лучах ощущается по-новому история и жизнь.

История не "дается", но "творится". Чем шире просторы, открывающиеся ныне перед Россией, тем больше ответственность, лежащая на каждом соучаствующем в русской культуре. Сами по себе изменения объективной обстановки еще не решают вопроса. Наследовать мир надлежит не жребием неустранимой судьбы, но собранным ясным деланием, достоинством души перед Господом; не о наследстве меча и богатства свидетельствуют откровения и слова, но о наследстве вдохновений и водительства, доле пророчицы, ясновидца, зовущих, ведущих мир…

Сколь ни бездушны и сколь ни поверхностны построения Шпенглера, в "синхронистических" таблицах его "Untergang des Abendlandes" заключается доля дознанной правды. Есть нечто убеждающее в сопоставлении, в качестве исходных моментов исторических циклов, религиозного творчества греческой "эпохи веры" гомеровских поэм, духовного напряжения первохристианства, богословского творчества романо-германского средневековья; с другой стороны, есть нечто подлинное в сближении поздней материалистически-этической философии стоицизма с фатализмом позднего Ислама и с современным "этическим социализмом"… Вопрос ставится определенно и резко: в ком желаем найти предвозвестника пути: в стоических ли философах или богословах первохристианства? в язычестве ли, разлагаемом материализмом и неверием, или в религиозном порыве созидаемой Церкви?.. Преемство русского просветительства-обличительства тяготеет к первому, в творениях наших "светских богословов" веет дыхание Второй. Наша воля и наше сознание поставлены пред лицо испытаний. И этим испытанием — не судьбой экономической, политической — определится доля России… В результате сплетения побуждений, возможностей, сил выпадет исторический выбор… Каков он будет — на то воля Божья. В пределах судьбы человеческой есть показания и признаки, что не безверие, но Церковь возобладает в судьбах народных. Заложенное в большевизме торжество неверия и материализма протекает не благодаря, но вопреки духу лучших сынов народа. Наиболее творческие его сыны принадлежали не к преемству материализма и неверия, но к преемству православного учительства. Не деятельностью "просветителей-обличителей", но в значительной мере литературными вдохновениями "светских богословов", вроде Гоголя и Достоевского, создана мировая слава русской литературы… И не кустарные мудрствования народников, и не произведения начетчиков от марксизма, но воззрения славянофилов и Соловьева являются наиболее живыми и напряженными, наименее поддающимися "тлению" достижениями русской историософской и философской мысли. Но Гоголь и Достоевский, Соловьев и славянофилы возникли не в пустоте; в истоках творчества они рождены и питаются глубинами народной стихии. Может ли русский народ оставить без воплощения начала и чаяния, в которых выразилось высшее напряжение народного духа?.. Грехи и ошибки неизбежны и многи. В жизни народа, одаренного размахом духовных исканий, они, быть может, по особому неизбежны и особенно многочисленны. В настоящее время, в грехе и блужданиях, русский народ подошел к пределу последнему. Но в этом, верим, залог возрождения. Ибо поистине должна ужаснуться душа. И на путях преодоления и просветления вслед за высшим торжеством неверия возникнет высшее возобладание.

Веры; вслед за триумфами "обличительства" идет торжество Православия.

IV.

Имеет важность установить, к чему должен стремиться, чего должен хотеть поборник России как "мира нового".

Не в отрыве от здешнего обретается достояние; но в сочетании напряженного здешнего делания с утверждением мира духовного, в котором делание это, получая отведенное обширное, важнейшее место, преклоняется, подчиняется целям Высшего Царства. Только деланием, экономическим и административным, можно среди испытаний, ниспосланных Господом на Россию, воссоздать и укрепить нарушенный лад жизни, общественной и частной, вспомнить и осуществить слова "о лете Господнем благоприятном"… В выборе технических средств, в достижении подобных целей было бы неправильно и вредно сторониться достижений и средств, выработанных опытом Запада… Разрыв исторических плоскостей сказывается не в области техники; он сказывается в области отношения к технике, в области оценки значения делания экономического и политического. Для мировоззрения, не приемлющего теорий исторического материализма, очевидна возможность существования при тождественном техническом строе разных общественных укладов и разных идеологий. Проблема исторических эпох есть проблема идеологическая. И principium individuationis новейшего западно-европейского мира заключается, в наших глазах, не в том развитии, которое получили в нем техника, хозяйство и управление, но в идеологическом значении, приписанном экономике и политике. Это значение сводится к следующему:

1. В области суждений о сущем устанавливается и утверждается, что все существующее в мире человеческом, в том числе и духовные ценности, суть надстройка над базой, экономической или политической. Первый вариант воззрения явственно сказывается в философии экономического материализма; второй, хотя и менее ясно выраженный, заключен в психологии "воинствующего политицизма".

2. В области суждений о должном выставляется положение, что проблема человеческого "счастья" затрагивается и разрешается исключительно в пределах устройства экономического и политического.

Этим суждениям поборник России как "мира нового" имеет противопоставить взгляды "подчиненной экономики" и "подчиненного права":

1. Основная посылка философии "подчиненной экономики" и "подчиненного права" гласит, что причины, касающиеся хозяйства и государственно-правового устройства, имеют ограниченную область приложения. Важнее всего, что из этой области изъемлются "высшие", "конечные" ценности… Экономический материализм являлся попыткой утвердить эти ценности в области и понятиях хозяйственной жизни; марксова трудовая теория ценности сводилась к "обожествлению" физического труда. Воззрение воинствующего политицизма обрело те же ценности в "правовом государстве", "демократическом" строе. Сколько бы ни называли себя создатели этих учений деятелями, поборниками "науки", они являлись метафизиками, и притом метафизиками метафизики "злой": ибо то, что от "нижних", они допускали в мир "высший", из чего истекло угасание духа; и не только это, но и заблуждения в сфере эмпирической науки — допуская понятия хозяйства и государства в сферу "высшего" мира, они вносили в экономическое знание, в государство и правоведение элемент разрешения основных, "конечных", вопросов существования, вопросов, неразрешимых иначе, как на путях метафизики; однако же, деятели "науки", они желали и здесь усмотреть эмпирические "причины". Тем создавалось причудливейшее смешение эмпирики и метафизики, подлинное извращение науки, как учения эмпирического… Только признанием ограниченности круга воздействия экономических и политических причин, отказом от разрешения в них "конечных" вопросов существования утверждается возможность последовательно-эмпирического хозяйственного и политического знания. Только изгнанием экономики и политики, торгующих во храме, больно бьющим бичом из мира "высших" создается простор для "благой метафизики". "Благая метафизика" — это сфера, где находятся в установленном равновесии миры "высших" и "нижних", религиозно-философской ценности и экономического и политического действия, где хозяйство и право утверждены во всей широте жизненного значения, но где, в отношении к ценностям "конечным" и "высшим", хозяйство и право суть ценности "подчиненные"… "Благая метафизика" — это область, где царствует мера, столь чудесно и вдохновенно преисполняющая относящиеся к "высшим" и "нижним" откровения учения Евангелия…

2. Философия "подчиненной экономики" и "подчиненного права" предполагает признание, что исключительно в области религиозной может быть разрешена — поскольку она вообще разрешима! — проблема человеческого "счастья". Благополучие хозяйственное и государственное есть не более как условие, само по себе бессильное разрешить проблему…

Воспринимая воззрения "благой метафизики" или, что то же, проникаясь взглядами "подчиненной экономики" и "подчиненного права", мы поставляем себя в традицию русского религиозного творчества: действие в хозяйстве и государстве разрешается и освещается озарением религиозным… Религия, призванная в живом единстве питать, преисполняя смыслом, совокупность социального бытия, не может быть мертвенной схемой, вынуждаемой Разумом формулой Богопризнания… Религия есть исповедание догматов; она исполнена чувством их значительности и смысла; она — живое чутье Богооткровения, выделяющее главное от неглавного, но твердо держащее все. Религия — это трепет, трепет души перед Господом, трепет почитания перед Символом, Таинством, даже знаком имени Христа… Религия — единство, сопрягающее живых и мертвых, прошлое, настоящее и будущее. В свете религии познается национальность; в нем "святая Русь" ощущается как "предыстория" религиозное борение XIX века — как начало, осуществляемое во времени трудном; и познается, что напряжением и верой больше дано свершить впереди…

ЕВРАЗИЙСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ.

Евразийство есть идейное движение, возникшее около 1921 года в среде тогдашнего младшего поколения русской интеллигенции. Оно стремится подвергнуть пересмотру основные представления относительно хода русского исторического развития. Евразийство породило значительную историческую литературу, но и встретило многочисленные возражения со стороны старшего поколения русских историков. В исторической области оно сосредоточивает свое внимание на объяснении возникновения Российской империи XVIII–XX веков и сменившего ее Союза советских республик.

Какие стороны исторического прошлого подготовили возникновение каждого из этих явлений? Каковы исторические традиции, которые в них воплощены? С целью ответить на эти вопросы евразийцы высказываются за решительное расширение тех рамок, в которых трактуются проблемы русской истории. Они считают необходимым русскую историю расширить до рамок истории Евразии как особого исторического и географического мира, простирающегося от границ Польши до Великой китайской стены. Евразийцы уделили исключительно большое внимание определению географических особенностей этого мира — срединного мира старого материка — в их отличие от географической природы его западных (Европа) и южных (Азия) окраин.

Наиболее бросающейся в глаза чертой в характеристике этого мира является флагоподобное, т. е. на манер полос в горизонтально подразделенном флаге, расположение в нем основных почвенно-ботанических и климатологических зон…

В пределах этого мира испокон веков существовала тенденция к культурной и политической унификации. История Евразии в значительной мере есть история этих тенденций. Наличие их весьма характерно отличает историю Евразии от истории Европы и Азии, гораздо более раздробленных в политическом и культурном смысле. Названные тенденции сказываются уже в пределах медного и бронзового века, в течение которых вся евразийская степная зона, от причерноморских степей до восточно-сибирских, была занята культурами "скорченных и окрашенных костяков" (названных так по типу погребений). Уже тогда резко обозначилась специфическая связь между культурами евразийской степной и лежащей к северу от нее евразийской лесной зоны, тесная связь, весьма отличительная для названных выше тенденций к унификации. В более позднюю эпоху, уже в пределах железного века, основными фактами истории Евразии было существование скифской и гуннской держав — с теми эпизодами, которые их окружают и отделяют друг от друга…

Дальнейшим большим фактом общеевразийской истории было образование и расширение Монгольской империи. В промежутках между "гуннской" и "монгольской" эпохами евразийской истории упомянутые выше унификационные тенденции запечатлены в истории авар, турок и т. д. На основе детального рассмотрения названных выше фактов евразийцы приходят к заключению, что в течение первых тысячелетий известной нам истории Евразии русское (восточнославянское) племя стояло в стороне от большого русла евразийской истории, хотя основные события ее и отзывались на нем непосредственно. Так называемая Киевская Русь возникла на западной окраине Евразии в эпоху временного ослабления общеевразийских объединительных тенденций. Однако почва, на которой она развивалась, была в значительной степени той же почвой, на которой в свое время росли и действовали скифская и гуннская державы. На это, ранее евразийцев, указал М. И. Ростовцев. Монгольским завоеванием Русь была втянута в общий ход евразийских событий, в дальнейшем выяснилось, что северо-восточная ее часть, в лице Руси Московской, способна к выявлению такой силы и духовного напряжения, которые делают ее наследницей монголов и позволяют этому оседлому народу принять на себя общеевразийскую объединительную роль, которую до сих пор выполняли, в пределах нашего видения, исключительно степные, кочевые народы. Вместе с ослаблением Золотой Орды произошло, по выражению Н. С. Трубецкого, "перенесение ханской ставки в Москву". Скифский, гуннский и монгольский периоды общеевразийской истории были продолжены периодом русским. Сказанное позволяет наметить те исторические преемства, наличие которых способствовало возникновению русского государства в его очертаниях XVI–XX веков. По мнению евразийцев, прослеживание этого преемства в его скифском, гуннском, монгольском этапах и промежуточных звеньях имеет для русского историка не меньшее значение, чем изучение собственно русской истории.

Эта последняя до XV века была историей одного из провинциальных углов евразийского мира (и только после XV века стала играть общеевразийскую роль). Указанная концепция евразийской истории с наибольшей полнотой выражена в "Начертаниях русской истории" Г. В. Вернадским.

Итак, по мнению евразийцев, русское государство XVI–XX веков является в большей мере продолжением скифской, гуннской и монгольской державы, чем государственных форм дотатарской Руси (что, конечно, не исключает передачу других важнейших элементов культурной традиции именно этой последней). Только что приведенное заключение с особой силой подтверждено наблюдениями из области социальной истории. Тот строй, в котором все классы общества являются "служилыми", несут "тягло", где не существует настоящей частной собственности на землю и где значение каждой социальной группы определяется ее отношением к государству, — этот строй глубоко коренится в историческом укладе кочевых держав. Он был воспринят Московской Русью и дал ей огромную политическую силу. Только неполно и частично отошла от него в сторону европейских образцов императорская Россия…

Возрождение "тягловых" и "служилых" начал наблюдается в современном политическом и социальном режиме СССР. Из этого же источника идут и принципы этатизма, огромная роль государства (государя) в хозяйстве, столь отличительные для русской истории последних лет, и т. д.

Иными словами, поставление в один ряд кочевых держав прошлого и русского государства позволяет целый ряд традиций в евразийской государственной жизни, которые вне такого сопоставления ускользали бы от взора исследователя. То, что объединяет историю этих держав с историей России, есть месторазвитие. Устанавливая связь исторических факторов с географическими (которая отнюдь не сводится, однако, к односторонней зависимости первых от вторых), евразийцы являются обоснователями в русской науке геополитического подхода к русской истории. На это указал несколько лет тому назад евразийский государствовед Н. Н. Алексеев…

В области собственно культурной для евразийской концепции особенно существенны два обстоятельства: 1) подчеркивание, что уже с XV века Россия была не национальным, но многонациональным государством. Для XVI века евразийцы придают особое значение татарским служилым элементам, которые, по их мнению, являлись подлинными сосозидателями военной мощи Московского государства того времени. С большим вниманием они прослеживают те мотивы политического уклада русского государства, по которым отдельным частям нерусского населения обеспечивались его национальные и вероисповедные права; 2) утверждение, что связи с Азией не менее существенны в русской истории, чем связи с Европой. Выставление этого тезиса подразумевает пересмотр истории русских внешних сношений в духе большего, чем это практиковалось до сих пор, выпячивания роли Востока. В этом отношении евразийцы имеют такого предшественника, как известный, ныне покойный, русский востоковед Б. Б. Бартольд, много потрудившийся над таким пересмотром.

ПОДДАНСТВО ИДЕИ.

Одного отрицания недостаточно для победы. В обстановке, в которую мы попали, может быть плодотворным только то историческое действие, которое подхватят и поддержат крылья огромной исторической идеи… Эта идея должна быть именно огромной, всесторонней и положительной; в размахе и упоре соравной и превосходящей историческую идею коммунизма… Если будет идея, будут и личности. Историческая личность создается в обстановке и при посредстве исторической идеи. Даже крупные сами по себе личности некоторых вождей белых армий пали в ничтожество, ибо их не выносили вверх крылья вдохновенной исторической идеи; и наоборот — на упоре сатанинской и злой, но огромной идеи коммунизма даже ничтожества подняты до роли крупных исторических фигур…

Идея воспитывает личность, питает ее соками, дает силу, ведет в действе. Прежде чем говорить о личности, нужно говорить об идее. Идеи сложны и потому в большинстве случаев только первоначально и упрощенно воспринимаются народом. Но на народе лежат, его освещают и окрашивают отблески над ним воздвигнутой идеи… В полной мере идея никогда не осуществляется в жизни; она всегда возносит с собой ей, в существе, чуждый груз; но идея дает толчок и движение — и крылья ее явственно различимы, какой бы груз она ни возносила с собой… Обратившись к идеям, составляющим государственно-общественный идеал, мы прощупаем во многих случаях исторической действительности, при разнообразнейших формах устройства, за внешностью правления, учреждений и лиц реальное и объемлющее явление идеалоправства [8]. Вдумываясь в исторические процессы, можно дать еще более резкую формулировку: всякое длящееся правление, будь оно единодержавным, народодержавным или иным, есть та или иная форма осуществленного идеалоправства. Более реально и ощутимо, чем люди и учреждения, народами и странами правят идеи. Идеи эти могут быть различной природы: чисто религиозными, религиозно-национальными, по преимуществу национальными, национально-правовыми или чисто правовыми. Не столько действительный и тленный царь, сколько религиозная идея царя правила монархиями древнего Востока; и не столько консулы и императоры, сколько национально-религиозная идея Рима вела к победе римские легионы; и более, чем тот или иной первый министр, правила и правит отчасти, скажем, новейшей Англией идея правового государства. В качестве общего начала исторического бытия явление "идеалоправства" не менее действенно, чем то влияние хозяйственно-производственных отношений, о котором говорит теория исторического материализма; и не менее "самоначально", чем оно, поскольку вообще можно говорить о "самоначальности" в мире причинных соотношений. И как раз осуществленное правление приемлющей теорию исторического материализма коммунистической партии в гораздо большей степени может быть характеризовано как образчик "идеоправства", чем как "надстройка над экономической базой". (Хотя бы это "идеоправство", отнюдь не являясь "идеалоправством", поскольку мы приписываем "идеалу" положительное содержание, было и есть в реальной сущности подлинным "злоправством"…) И потому также приобретенным нами историческим опытом можно обосновать теоретическое вознесение и живое видение "идеи-правительницы" как определяющего начала исторической жизни… "Идея-правительница" рождается и растет в недрах общей духовной обстановки момента и эпохи. Ее колыбелью и отчим домом являются духовное самосознание и духовный опыт интеллектуальных предстоятелей народа, его "интеллигенции", как бы она ни называлась и в какой обстановке ни жила. То, что интеллигенция рождает и взращивает сейчас, то народные массы воспримут и осуществят через некоторый промежуток времени. Так было с революционной идеологией русской интеллигенции, так будет с ее положительно-утверждающей идеологией, поскольку таковая создается и создана… Из понимания этих обстоятельств вытекает сознание сугубой исторической ответственности духовно-интеллектуальных предстоятелей народа, его "интеллигенции", и, в частности, сознание исторической ответственности той, в определенном смысле, особо квалифицированной ее части, каковой является идейная эмиграция. (Основная наша концепция: где бы ни находились эмигранты, они составляют часть того духовного мира, который именуется Россией; представляют собой его отпрыски, ответвления, щупальца. Почва под ногами значит далеко не все, иногда значит весьма мало; важнее духовная почва, которая и питает каждого эмигранта, подданного идеи, насыщенная почва культуры российской. Материальность приютивших такого эмигранта земель и стран временами призрачна; он живет в России, которая, хотя материально и охватывает только положенные ей земные пределы, духовно обнимает весь мир.).

В обстановке России можно наметить особые причины, почему исторически действенной может оказаться в ней только идея чрезвычайно широкого размаха. Мысль о мировом призвании России восходит к XV веку. В различных формах и видоизменениях она держалась в последующие века. В XIX веке она получила новое развитие в русской философской и историософской литературе. Царская Москва и императорская Россия, подходя к осуществлению русского мирового призвания, проводили его методами и в формах национального государства. Но и в явлении коммунизма, эмпирическая сущность которого в гораздо большей степени сводится к разрушению, чем к возвеличению России, все-таки, помимо воли вождей и наперекор их решениям, явлена в искаженном и обезображенном виде мысль о русском мировом призвании; явлена притом в размахах, дотоле неслыханных. Нет сомнения, что коммунизм преходит и прейдет. Но возрожденная национальная Россия должна в полной мере сохранить в положительном виде то мировое чувство, которое в извращенной форме запечатлено в коммунизме…

Деникин был побежден, между прочим, потому, что по широте своего идейного горизонта в сравнении с большевиками он был провинциалом. Этот провинциализм должен быть отвергнут и преодолен.

Положительные задачи русского духовного делания вырисовываются как задачи воплощения и рощения русского национализма. Имеют высокую настоятельность прикладнические задания реалистической и упорной, сознательно-собранной и целесообразно-рассчитанной русской национальной работы. В ней не нужно бояться упреков в национальной узости и эгоизме. Без того, что называют "эгоизмом" и "узостью", не прийти к возможностям широты и жертвы… Но в отличие от многих других "национализмов", имеющих только один слой — прикладничества и узкого себялюбия, национализм русский — можно положительно утверждать — имеет два основных "слоя", друг другу соподчиненных, но существенных, каждый в себе: слой прикладнический и слой вселенский. Следует придавать обоим одинаковое значение: без прикладничества, иной раз расчетливого и цепкого, в этом мире, увы, неосуществимо вселенское служение: чтобы дать, нужно собрать; без вселенскости прикладничество ведет к оскудению, потемнению, духовной смерти… Будем строить град земной, ибо Бог даровал нам просторы и материалы и мы должны его строить, но в душе своей будем носить Град Небесный. Обычное в каждом повышенном национализме и уже несколько веков присутствующее в русском сознании ощущение, что народ наш есть народ особый и исключительный, в отношении к народу русскому на основании пережитого и в происходящем почувствуем, как истину новую и сияющую. И не будем бояться и самих несчастий наших: быть может, и рассеяны мы (выходцы), в горести и бедах, по всему лицу земному потому, что есть у России, помимо прикладнически-национального, также национально-мировое призвание; и что делать ей предстоит не только в ее собственных немалых просторах, но и в просторах больших, всей земной оболочки… Будем страстно любить данную Богом земную плоть нашей страны; но будем знать, что, и оторвавшись от этой плоти, став "бесплотными" и летучими, мы все же призваны сохраняться, жить и творить. Россия почвенная и Россия взметенная имеют в наши года каждая свое призвание. И если бы мы умерли на чужбине и если бы умерли в ней и дети, и внуки наши, это не значило бы, что мы, и дети, и внуки наши, прожили, живут, проживут жизнь напрасно. Явственнее, чем другие народы, русские имеют одновременно две родины: Россию и мир; повторяем: наряду с делом национально-прикладническим, делом внутреннего сплочения и оздоровления, делом внешнего мироустроительства, Россия предопределена к действию вселенскому, призвана поднять и понести уроненную западным человечеством вить веры — нить, без которой человечество непременно и скоро заблудится и сгинет в темном лабиринте…

Порой думается, что в настоящий момент только в России возможны чудеса — не только в виде благодатного ответа на личную молитву, что составляет тайну общения человека с Богом и везде и всегда существует, но также в виде явленных в народе знамений славы Божьей (церковные золочения и обновления)…

Трудность дела духовного восстановления мира заключается в том, что в этом деле Россия, весьма вероятно, может рассчитывать почти исключительно на свои собственные силы; тот мир, с которым Россия в последние годы наиболее близко общалась, мир культуры западноевропейской, ей в этом не поможет или поможет мало; ибо к тупикам, в которые попал, он пришел в силу внутренних необходимостей и неотъемлемых свойств своего новейшего развития… Россия должна решиться одна идти в поиски и путь, одна взять на плечи бремя немалого дела: творения (в отечестве и рассеянии) "эпохи органической" посреди "эпохи критической".

Между духовным опытом "отечества" и "рассеяния" есть глубокое сопряжение. И то, что происходит и чувствуется там, имеет чувствоваться и здесь и, быть может, именно здесь отольется в законченные и выявленные формы сознания.

Глубоко нужно вобрать в себя воздух и знать, что жизнь, которую живем, есть не та обычная жизнь, которую привыкли жить пред 1914 годом, но новая, страстная и зоревая… Надолго, накоротко ли, эпоху нашу мы должны ощутить как эпоху поворотную и героическую — такую, какой столетия не было пред 1914 годом… Во мраке отыщем ли нить веры? Все потеряем ли или все приобретем? Более чем было в прошлом, мы должны, в расчете на будущее, копить и точить героическую волю. Героическое чувство и героическая воля… Нам ли, недостойным, произносить эти слова? Но потребность жива и настоятельна. В том мире, в котором живем, горизонт вспыхивает зловещими отблесками, знаками неслыханных провалов, и вслед за тем грозит все поглотить сгущающаяся тьма. В эти сроки знамя должно быть лучезарно и знаменосцы крепки!..

Россия должна освободить мир от рабства пред новейшим романо-германским шаблоном. Это освобождение есть прежде всего духовная проблема. И потому, формулируя задание, следует всячески подчеркнуть, что дело идет именно о духовной сущности, а никак не о явлениях вроде науки и техники. Сами по себе подлинная наука и опирающаяся на нее техника материально полезны и необходимы и именно в наш век, когда и злая метафизика (исторический материализм!) выступает в обличье науки, подлежат сугубому утверждению; ниспровержению подлежат романо-германское отношение к науке и технике, затем — кичливая уверенность, что романо-германская цивилизация есть венец творения и завершение "прогресса". Более же всего должно быть изжито охватившее Европу и Россию обеспложивание духовной и веростной жизни, проистекшее из утраты живого и действенного религиозного чувства… Из ниспровержения названных духовных начал следуют многообразные последствия.

Основное из этих последствий для самой России есть имеющее возникнуть совершенно новое, по сравнению с недавним прошлым, значение церковного творчества… Можно быть какого угодно мнения о положении христианства в современной Европе. Можно признавать, что вероисповедания в ней сильны и организованы. Но для каждого имеющего чутье к духовному творчеству совершенно ясно, что, если новейшая и современная Европа имеет клерикальную историю, давно уже она находится вне рамок истории церковной [9]. Есть некоторая страшная реальность в том, что из всех стран христианского мира церковную историю в настоящий момент ведет только Россия. Образы святителей и мучеников, владык и священноправителей, смутьянов, еретиков, отступников, разгорание и утихание гонений, движение масс и страсти их, власть богоборческая и сатанинская, народная податливость и народное горение — все это в сложной и волнующейся картине предстоит в русской церковной действительности, напоминая и воскрешая самые страшные и поворотные, грозные и вдохновенные моменты церковного прошлого. Не нужно закрывать глаза на глубинную трагичность момента. Но каждый, кому дороги заветы Христа и предания Вселенской Церкви, должен понимать, какое огромное, и творческое, и "революционное" задание представляет собой сохранение и вознесение во славе Церкви Одной, Православной…

Среди смятения современности и пред поставляемыми ею задачами дух наш, как никогда раньше, может быть подавлен несоразмерностью наших сил стоящим задачам. Купол Православия лег широко и высоко. Не только мы, не только народ русский, но и другие народы мира умещаются под его сводом. В делах же мирских мы пребываем вне государства и без вождя. В самом точном юридическом смысле многие русские в настоящий момент являются бесподданными. Но также и многие, многие из тех, кто формально находится в советском подданстве, существенно и основоположно считают себя бесподданными. Нет государственной рамки, нет средоточия и вождя, которые объединяли бы нас. Внимание к движущим силам и реальностям истории предостерегает от поспешных, чисто внешних поисков и нахождений вождя. Личность плодотворна и победоносна тогда, когда ее держат и несут упруго-крепкие крылья огромной и творческой идеи. Идея должна заменить нам государство, средоточие и вождя до тех пор, пока наши государство, средоточие и вождь не будут реально созданы, сделаны идеей… Для тех, кто мыслит Россию как мир новый, как мир, построяемый на основе напряженного православно-духовного творчества и широчайшего культурно-национального и государственно-созидающего размаха, — для тех единственно возможным подданством является в настоящую минуту подданство идеи. Ранее и первое того, чем поставить над собой правителей, лиц и учреждения, мы должны провозгласить и поставить Идею-Правительницу… Для этого ее нужно выносить и взлелеять в глубинах сознания, увидеть и обрести на путях личного опыта, с тем чтобы в порядке последующего раскрытия личный опыт этот стал опытом коллективным. Было бы преступной гордыней думать, что эта идея обретена. Здесь нужно умножить усилия и не отчаиваться от неудач; нужно верить, что каждая неудача есть этап на пути к конечному достижению; нужно помнить, что мы призваны сохранить и умножить наиболее священные и заветные религиозные и национальные ценности, что мы призваны в борьбе с отрицанием вознести и укрепить утверждение. Если мы не сумеем этого сделать, то поистине окажемся рабами лукавыми. И потому, в усилиях непрестанных и творческих, пусть станет нашей задачей: взрастить и избрать ее, грядущую Идею-Правительницу; взрастив и избрав, быть верными, самоотверженными и действенными подданными идеи.

ЕДИНСТВО МИРОЗДАНИЯ. (Написано в конце 1929 года. Возможно, предназначалось для газеты. "Евразия", но там напечатано не было.).

Мы утверждаем единство мироздания — это положение имеет для нас и религиозный, и позитивно-научный, или, как говорят, имманентный, смысл. Мы знаем, насколько значительны завоевания безбожия в некоторой части русских народных масс, являющихся до сих пор преимущественным носителем религиозного начала. Но уже о русской интеллигенции нельзя сказать того же. И если немалая ее часть крепко стоит на позициях безбожия, занятых ею еще в предреволюционное время, то в другой ее части определенно намечается рост религиозного самосознания.

…Пусть голос наш будет словом о непреходящести религиозного начала, глубочайше ускоренного в основных данных человеческой природы, в неизбывной трагедии человеческой судьбы, человеческом пути от рождения к смерти. Эта трагедия одинакова для людей всех классов. Пред всеми — одинаково тот же путь. И пред каждым, кто думает, одинаково та же тайна мироздания. Голос наш есть слово о внеклассовом и всеклассовом ядре религиозного начала. В сфере познавательной мы являемся сторонниками научного монизма. Современной наукой в материи вскрываются предопределения и смыслы, и смысл выступает из глубины материи. С физико-математической точки зрения, организованное состояние мира есть наименее вероятное… И между тем, отдаленнейшие звездные миры, Солнечную систему, растительное и животное царство (и человеческое общество) мы одинаково находим в состоянии организации. Организация есть невероятность. И в то же время организация есть верховный закон, которому подчиняется сущее. Здесь обозначается религиозный упор современной науки: Вселенная необъяснима вне допущения всемирного бытия, благодаря которому невероятное становится осуществленным. Но это допущение не нарушает внутренней завершенности, законченности и утвержденности в себе имманентной научной картины мира. Эта картина раскрывается как "картина-система" — как грандиозный образ номогенеза или эволюции на основе закономерностей, не ставящий и не разрешающий вопроса, где источник и где причина того, что осуществлялась (несмотря на ее физическую невероятность) организованная система, и кто есть тот Предопределитель, которым "предопределено" номогенетическое развитие мира. Понятие организации в этом плане становится основным научным понятием. И можно сказать, что организация и есть дух, пребывающий в материи. И дух этот одинаково веет во всей совокупности астрономических, физических и химических факторов, в "простейших" органического мира и в истории человеческих государства и культуры. В этом порядке мыслей человеческое оказывается в сопряжении с природным, и природное — в сближении с человеческим. Этим и утверждается единство мироздания, объемлемое общим понятием "номогенез". Номогенез понимается здесь как заданность, как предопределенная способность материи к организации и самоорганизации. Проблема самоорганизации является центральной в жизни человеческих обществ. И здесь в особенности плодотворно понимание ее как заданности, допускающее и предполагающее понятие свободы. Однако заданность присуща также и всем природным процессам. Также и эти процессы могут осуществить или не осуществить задания (организацию астрономического мира, создание нового жизнеспособного вида). С этой точки зрения необходимо подходить к так называемым "тупикам эволюции", т. е. процессам, не приводящим к созданию устойчивой формы, — это процессы, в которых не осуществилось задание. Однако было бы неправильно к природному отнести понятие свободы (хотя в природном и есть ее зачатки). Сближение человеческого и природного в общих понятиях номогенеза и заданности не означает отождествления человеческого с природным. Особая постановка свободы и особая постановка самоорганизации отличают именно человека, составляют содержание и сущность его душевной жизни. В Священном Писании способность человека к самоорганизации и организации мира дана в откровении о том, что во закону сопряжения крайностей принуждены прийти и крайние материалисты, исповедующие, в полном противоречии с жестоким пониманием "необходимости", пластичность мира и его открытость заданиям человеческой самоорганизации и организации.

Политической задачей евразийства являются раскрытие заданностей русской революции, как бы "валоризация" этой революции. Нелепа мысль, что эта "валоризация" возможна вне утверждения и раскрытия религиозного начала. Отпадение от религиозной сущности мира есть помутнение и ущербление духа — "тупик эволюции". И также нелепа мысль, что утверждение религиозного начала противоречит какому бы то ни было конкретному политическому или социальному заданию, например, заданности мира и заданности революции…

ПОВОРОТ К ВОСТОКУ.

Есть некоторая постоянно отмечаемая аналогичность в положении, относительно мира, Франции времен Великой революции и России текущих годов. Но кроме детальных и частных, существует основное различие, быть может, чреватое будущим…

Тогда, как и теперь, существовала Европа и Европе одна из европейских стран несла "новое слово"; страна эта, выйдя в революционном порыве за старые политические свои границы, завоевала почти всю Европу, но когда осеклась в завоеваниях, остальная.

Европа, соединившись в коалицию, сумела обуздать ее и оккупировать войсками. И Россия перед войной и революцией "была современным цивилизованным государством западного типа, правда, самым недисциплинированным в беспорядочным из всех существующих" (Г. Д. Уэльс). Но в процессе войны в революции "европейскость" России пала, как падает с лица маска. И когда мы увидали образ России, не прикрытый тканью исторических декораций, — мы увидали Россию двуликой… Одним лицом она обращена в Европу, как европейская страна; как Франция 1793 года, она несет Европе "новое слово" — на этот раз новое слово "пролетарской революции", осуществленного коммунизма… Но другим ликом она отвернулась от Европы… Уэльс рассказывает, что "Горького гнетет, как кошмар, страх перед поворотом России к Востоку…" "России к Востоку". Но сама Россия не есть ли уже "Восток"?..

Много ли найдется на Руси людей, в чьих жилах не течет хазарской или половецкой, татарской или башкирской, мордовской или чувашской крови? Многие ли из русских всецело чужды печати восточного духа: его мистики, его любви к созерцанию, наконец, его созерцательной лени? В русских простонародных массах заметно некоторое симпатическое влечение к простонародным массам Востока, и в органическом братании православного с кочевником или парием Азии Россия поистине является православно-мусульманской, православно-буддистской страной.

Большевики воздвигли гонение на православие и поругание всякой веры. Это так. Но с тем большей ясностью, подчеркнутая всей силой контраста, выступила религиозная настроенность и обращенность тех русских и нерусских масс, чьим движением и чьим дыханием жив большевизм…

Большевистское надругательство или большевистский индифферентизм к вере дают для понимания России так же мало, как и большевистские попытки осуществить на практике велеречивые вещания Маркса.

Именно потому, что Россия есть не только "Запад", но и "Восток", не только "Европа", но и "Азия", и даже вовсе не Европа, но "Евразия", — именно поэтому к той исторической сущности, которая заключалась в Великой революции французской, присоединяется в революции Русской некоторая другая, еще далеко не раскрывшаяся сущность… Французская революция была революцией, происшедшей в европейской стране с 25 млн. населения и 540 тыс. кв. км. пространства. Русская революция происходит в стране, не всецело или вовсе не "европейской", и притом в стране со 150 млн. населения и 20 млн. кв. км. пространства. Франция есть часть Европы. Россия же составляет "континент в себе", в определенном смысле "равноправный" Европе… Для союзников 1814–1815 года оказалось доступным усмирить и оккупировать Францию. Какова должна быть новая коалиция, чтобы для нее стало возможным усмирить и оккупировать Россию?.. Великая французская революция — это один из эпизодов европейской истории. Русская революция есть не только эпизод европейской истории.

В современности сплетаются две проблемы. Одна затрагивает глубинные вопросы бытия и творчества культуры, другая переводит слова идеологических обозначений на конкретный язык культурно-географической, культурно-исторической реальности.

В безмерных страданиях и лишениях, среди голода, в крови и в поте, Россия приняла на себя бремя искания истины за всех и для всех. Россия — в грехе и безбожии, Россия — в мерзости и паскудстве. Но Россия — в искании и борении, во взыскании града нездешнего… Пафос истории почиет не на тех, кто спокоен в знании истины, кто самодоволен и сыт. Пламенные языки вдохновения нисходят не на beati possidentes, но на тревожных духом: то крылья ангела Господня возмутили воду купели.

В мире как будто нет изменений, кроме того, что в благоустроенном культурном мире более нет России. И в этом отсутствии — изменение. Ибо в своем особого рода "небытии" Россия в определенном смысле становится идеологическим средоточием мира.

В переводе на язык реальности это значит, что на арене мировой истории выступил новый, не игравший доселе руководящей роли культурно-географический мир. Напряженный взор презирает в будущее: не уходит ли к Востоку богиня Культуры, чья палатка столько веков была раскинута среди долин и холмов Европейского Запада? не уходит ли к голодным, холодным и страждущим?..

Мы во власти предчувствия… И в этом предчувствии можно обрести источник самодовольства, особого его вида — самодовольства страждущих… Предаться самодовольству — это значит погибнуть. Нельзя скрывать того, что считаешь истиной. Но.

Нельзя успокаиваться в предчувствии. Не квиетизмом, но подвигом совершенствования созидается дело истории. Кто возгордится, того покидает благодать искания. И на самоуверенных падает проклятие бесплодности… Нет неизбежного. Есть возможное.

Только путем напряженного творчества, без боязни покаяться в ошибках и сознаться в слабостях, только ценой непрерывных усилий, осуществляющихся в рамках открытого воле "пластичного" мира, возможное станет действительным.

СИЛА ТРАДИЦИЙ И СИЛА ТВОРЧЕСТВА.

Сила традиций и сила творчества в их сочетании — животворящий источник всякой культуры.

Медленно, веками усилий, создается традиция. Сияющих вершин самостоятельного, основополагающего творчества народ достигает нелегко. К ним ведет долгий и трудный путь постепенного восхождения. Каждый шаг вперед становится возможным.

Только потому, что сделан предыдущий. Утрачивающий традиции скатывается вниз.

Но горе тому, кто ограничивается только охранением традиций. Если поступать так, это означает, что и традиции, которую охраняют, недолго осталось жить. Нет традиции вне непрестанного творчества, вне утверждения ее в наиболее совершенных, наиболее отвечающих характеру именно данного времени формах.

В этом закон сочетания традиции и творчества. Никакие факты прошлого не могут заслонить и ослабить конкретности настоящего. Культура живет не менее криком младенцев, чем зрелой речью мужей.

Русская культура обладает насыщенной традицией. Ее нужно ценить и хранить. Но обрекает себя духовной смерти тот, кто в служении русской культуре исчерпывает себя в любовании ценностями прошлого. Отрицание настоящего смерти подобно. И это тем более, что русская культура в настоящий момент не только не переживает упадка, но находится на восходящей линии энергичной экспансии.

Мы горды тем, что сила меча не причастна к этой экспансии. Она совершается силой духа.

Новизна религиозно-философских идей, новизна художественных форм и новизна социальных решений с одинаковой силой звучат в этой экспансии.

Русская культура в 1932 г. не слабее, но сильнее, чем она была когда бы то ни было. Задача каждого русского — ценить прошлое своей культуры, творчески соучаствовать в ее настоящем и подготовлять ее еще более великое будущее.

РЕФОРМА, РЕФОРМАЦИЯ И ИСПОЛНЕНИЕ ЦЕРКВИ.

Помещение в "евразийском" сборнике трактата А. В. Карташева требует некоторых предварительных замечаний. Трактат представляет собой изложение устной речи, произнесенной 28 февраля 1916 года в собрании Петроградского Религиозно-Философского Общества. Речь эта завершала обсуждение вопроса о реформе Церкви, которому посвящен был в Религиозно-Философском Обществе академический 1915–1916 год. Как видит читатель, в происхождении своем трактат не связан с "евразийской" группой, составившейся в 1921 году. А. В. Карташева, человека старшего, по отношению к нам, поколения, отделяет от нас целый ряд политических и "тактических" расхождений. Но тем ценнее для нас схождение с ним в вопросах богословско-идеологических. Мы глубоко чувствуем правильность данных А. В. Карташевым определений католичества и протестантства. В данном случае мы видим в А. В. Карташеве продолжателя того православно-богословского преемства, которое взглянуло "на Латинство и Протестантство из Церкви — следовательно, сверху"; поэтому оно и могло "определить их" (предисловие Ю. Самарина к Богословским Сочинениям А. С. Хомякова; ПСС, изд. 3-е, т. II. М., 1907, стр. 27). Мы считаем плодотворной даваемую А. В. Карташевым характеристику новейшего иудаизма в его сближении с современным европейским мироощущением. Мы присоединяемся к точке зрения, рассматривающей европейскую выучку отнюдь не в качестве единственно возможной (как то полагалось бы по "заученной с чужого голоса философской пропедевтике"), но в качестве таковой, которая не исключает создания "и теории познания, и логики, и этики, и философии религии, и всех других философских дисциплин", ориентирующихся на идею Церкви. Наконец, и мы, как А. В. Карташев, ждем и жаждем творческого и пророческого церковного Духа, который просветил и осветил бы историю и жизнь…

Из числа пунктов, в которых мы расходимся с А. В. Карташевым, главнейший — сказывающееся в конце трактата ожидание Царства Христова на Земле. Мы лишены живого чувства земного "тысячелетнего царства". Впрочем, было бы излишне оговаривать отдельные расхождения; и в этой книжке, как в сборнике "Исход к Востоку", сохранение целостности индивидуальных мнений мы во всех случаях предпочитали устранению противоречий в частностях.

ЕВРОПА И ЕВРАЗИЯ. (По поводу брошюры кн. Н. С. Трубецкого "Европа и Человечество").

В недавно вышедшей в свет брошюре кн. Н. С. Трубецкого "Европа и Человечество" с большой определенностью ставится вопрос о соотношении западноевропейской культуры (которую князь Трубецкой называет по признаку расового происхождения главнейших народов Западной Европы культурой "романо-германской"), с культурами остального человечества [10]. На вопрос, "можно ли объективно доказать, что культура романо-германцев совершеннее всех прочих культур, ныне существующих или когда-либо существовавших на Земле", кн. Трубецкой дает определенно отрицательный ответ. И продолжает: "Но если так, то эволюционная лестница (культур, которую построили западноевропейские ученые. — Прим. П. С.), должна обрушиться… Вместо лестницы мы получаем горизонтальную плоскость. Вместо принципа градации народов и культур по степеням совершенства — новый принцип равноценности и качественной несоизмеримости всех культур и народов земного шара". И этот "новый принцип" кн. Трубецкой выставляет с большой экспрессией и настойчивостью. Но уместно спросить: действительно ли этот принцип является новым? Не заключается ли мысль, которую выдвигает кн. Трубецкой, в самом определении культуры, как оно существует в современном культуроведении? Культура есть совокупность "культурных ценностей". А "культурная ценность" есть то, что (согласно формулировке кн. Трубецкого, следующей за формулировкой "романо-германского" социолога Габриеля Тарда) "принято для удовлетворения потребностей всеми или частью представителей данного народа". Следовательно, для возникновения "культурной ценности" как таковой вовсе не обязательно, чтобы ее приняли для удовлетворения потребностей" все субъекты человеческого рода, все умопостигаемое человечество. Для возникновения культурной ценности достаточно признания определенной социальной группы, хотя бы и небольшой. Иными словами, понятие "культурной ценности" и связанное с ним понятие "культуры" вовсе не апеллируют в своем существовании к признаку общепризнанности и общеобязательности. В самом определении такой ценности заключено указание, что нет общего мерила, при помощи которого "культурные ценности" одного народа можно было бы признать "лучше и совершеннее" культурных ценностей, созданных другим народом. В этом смысле культурная ценность есть "субъективная", а не "объективная" ценность, а субъективная ценность в самой идее устраняет вопрос "объективных доказательств" ее совершенства или несовершенства.

Область культурных оценок есть область "философской свободы", и пред лицом такой "свободы" совершенно прав кн. Трубецкой, когда он превозносит, например, институт группового брака австралийцев, выставляя его преимущества перед "элементарной европейской моногамией", или ставит принципиально на одну доску произведения дикаря и "футуристические картинки, нарисованные европейцами". Но был бы совершенно прав и "добросовестный романо-германец", который доказывал бы превосходство моногамии и футуристических картинок. Ведь и то и другое создано и утверждено в своем бытие "культурной ценности" той социальной средой, к которой принадлежит он сам, и поначалу "субъективная" ценность в ее коллективистическом выражении не может, по общему правилу, не казаться ему "совершенней и лучше" соответствующих созданий других народов.

Бесспорно, существует целый ряд "культурных ценностей", в отношении которых мысль кн. Трубецкого об их "равноценности и качественной несоизмеримости" обладает абсолютной правотой. Но все ли "культурные ценности" качественно несоизмеримы между собой? Кн. Трубецкой говорит о всех "культурах" и притом воспринимает "культуру" как некую единую совокупность: "это может быть и норма права, и художественное произведение, и учреждение, и техническое приспособление, и научное, и философское произведение". Допустимо ли такое обобщающее восприятие?.. Будет ли обосновано воззрение о "равноценности и качественной несоизмеримости" культур, если в качестве объекта сравнения взять какое-либо "техническое приспособление" — сопоставить, например, бумеранг с трехлинейной винтовкой в качестве орудия нападения и защиты? Можно ли здесь говорить о том отсутствии общего мерила "совершенства", которое мы обнаруживаем, обсуждая вопрос в применении к "учреждениям" и "художественным произведениям". Не возникнет ли здесь необходимость некоторого общеобязательного суждения, не будет ли принужден каждый homo sapiens признать винтовку "совершеннее" бумеранга в качестве орудия нападения и защиты? Дикари, уже знакомые со стеклом, могут думать, что видимый нами небесный свод сделан из стекла. Можно ли приписывать этим воззрениям "качественную равноценность" с "романо-германскими" знаниями, касающимися атмосферы? Кн. Трубецкой, видимо, не отрицает общеобязательности (или, иначе говоря, "совершенства") логики, созданной романо-германцами: во всяком случае, выражая надежду, что защищаемые им мысли "доказаны логически", он не дает expose какой-либо новой неромано-германской логики. Между тем, с точки зрения логики, определенные разряды "культурных ценностей" являются "соизмеримыми" и "неравноценными", одни — отвечая требованиям логики, а другие — не отвечая им. Но поскольку это так, прав ли кн. Трубецкой, прилагая свои идеи о "равноценности" и "качественной несоизмеримости" не к тому или иному разряду "культурных ценностей", а к "культурам", взятым как совокупности? Среди инвентаря культуры необходимо различать два порядка культурных ценностей; одни имеют дело с определением основных направлений, целей и "самоцелей" народной и человеческой жизни вообще; другие устанавливают средства, которые применяются для осуществления целей человеческого бытия. Это различие можно развернуть в противоположение идеологии, с одной стороны, техники и эмпирического знания — с другой. Нормы права, художественные произведения, "учреждения", относящиеся, например, к такой сфере, как половая жизнь, обладающей, несомненно, в человеческом существовании "самоцельным" характером, а также и философские положения относятся к области "идеологии". Научные положения и технические приспособления отходят естественным образом ко второй группе. Мыслимы случаи, когда может возникнуть сомнение, к какой сфере отнести ту или иную "культурную ценность". Возможность такого сомнения отнюдь не устраняет важности указанного различия. Если даже считать выставленный кн. Н. С. Трубецким "принцип равноценности и качественной несоизмеримости" приложимым к сфере "идеологии", все же следует с решительностью указать на то, что в области техники и эмпирического знания, по самой природе предмета, невозможно не признавать существования некоторого общеобязательного, в принципе, мерила для оценки относительного совершенства тех или иных технических или научно-эмпирических достижений, для констатирования их неравноценности и в то же время качественной соизмеримости.

Ту мысль, которую мы заключили в форму противоположения идеологических элементов культуры, с одной стороны, и технических и эмпирически-научных ее элементов — с другой, и связанного с этим противоположением различия в приемах и принципах оценки, — эту мысль можно, конечно, облекать в иные слова и в другие, более точные формулы, чем это сделали мы. Но нам кажется, что, выясняя отношение того или иного народа и тем более всего "человечества" к западноевропейской (или какой-либо иной) культуре, совершенно ошибочно обходить молчанием то кардинальное различие, которое существует между отдельными группами "культурных ценностей", в отношении их мыслимой равноценности и качественной соизмеримости. Существуют обстоятельства, которые, как нам кажется, с особенной настоятельностью требуют, чтобы на такую ошибочность было указано именно при обсуждении идей кн. Н. С. Трубецкого.

Его труд, несомненно, представляет собой, между прочим, призыв к некоторому практическому действию в области культуры. Он проникнут даже некоторым раздражением против "романо-германской" культуры. Кн. Трубецкой говорит о "наваждении романо-германской идеологии", о "наглом обмане космополитизма", о "ненавистном иге". Он зовет интеллигенцию неромано-германских народов произвести переворот. "Главной сущностью этого переворота является сознание относительности того, что прежде казалось безусловным: благ европейской "цивилизации". Это должно быть проведено с безжалостным радикализмом…". Кн. Н. С. Трубецкому не чуждо понимание, что "безжалостный радикализм" должен относиться не ко всем атрибутам европейской цивилизации. Недаром он называет "универсальными" некоторые "произведения романо-германской материальной культуры — предметы военного снаряжения и механические приспособления для передвижения" — и, видимо, утверждает тем самым необходимую универсальность их распространения. Такой же смысл имеет признание, что при известных условиях "заимствование отдельных элементов романо-германской культуры не будет уже иметь… отрицательных последствий". Но, делая призывы к свержению "ненавистного ига" романо-гермавской цивилизации, нельзя ограничиться, в отношении к основному различию между "культурными ценностями" последней, в смысле относительности одних и безотносительности других, намеками и оговорками. Выяснения же этого различия при помощи систематических категорий культуроведения мы не находим в брошюре кн. Трубецкого. Тем создается возможность "универсального" толкования его призывов к осознанию "относительности благ европейской цивилизации"… Вполне понятно стремление каждого народа обрести свое собственное идеологическое лицо и не быть, в отношении идеологии, на поводу у других наций. Но в каком положении очутился бы тот народ, который, внимая проповедям об "относительности благ европейской цивилизации", захотел бы сменить винтовку на бумеранг и современную физику и химию (с ее техническими приложениями не только в области "военного снаряжения" и "приспособлений для передвижения") на физические и химические знания дикаря?.. С точки зрения должного, единственно жизненной в данной области формулой национального существования может быть следующая: своя идеология — безразлично, свои или чужие техника и эмпирическое знание…

Поскольку построение кн. Трубецкого можно толковать как отвержение, между прочим, и европейской техники и науки — такое толкование находит себе подтверждение в отдельных суждениях кн. Трубецкого, например в том, что "создание фабрик и заводов и изучение европейских наук" он рассматривает как этап ненавистной ему "европеизации", — постольку подобные идеи, несмотря на здоровое начало, в них заложенное, могут стать опасными для тех народов, к которым обращены. Ибо совершенно очевидно, что тот народ, который вздумал бы призывы, подобные призыву кн. Н. С. Трубецкого, отнести безразлично к идеологии, технике и науке, уменьшил бы во много раз свою способность к хозяйственному и политическому действию и даже, весьма вероятно, погиб бы как национальное целое под напором других хозяйственно и политически более сильных народов и культур…

В общем строе идей кн. Трубецкого его излишне обобщенные, приводящие к неясностям формулировки (например, касательно "принципа равноценности и качественной несоизмеримости всех культур и народов земного шара" или "относительности благ европейской цивилизации"), пожалуй, и не заслуживали бы подробного разбора: их можно было бы воспринять как случайно проскользнувшую наивность. Если мы остановились на них подробнее, то исключительно потому, что путем систематических подразделений мы хотели бы содействовать уточнению мыслей о культурно-идеологической эмансипации неромано-германских народов, мыслей, лежащих в основе конструкций кн. Трубецкого, — способствовать реалистической и эмпирической постановке проблемы. Такая постановка невозможна вне сознания, что, наряду с положительной целью идеологически-национального "самоутверждения" неромано-германских народов, сохраняет в жизни последних полное свое значение, как столь же положительная цель, и необходимость использовать на нужды этих народов технические и эмпирически-научные достижения романо-германцев. Поскольку кн. Трубецкой не делает категорического и вразумительного заявления об этом, идеализация "дикаря", так же как и замечания об "относительности благ европейской цивилизации", приближается к проповеди культурной слабости…

II.

С точки зрения методологического анализа, совершенно ясно, почему появились те неясности и наивности, которыми страдают построения брошюры "Европа и Человечество" кн. Н. С. Трубецкого. Конструкции кн. Трубецкого потому приблизились по своему характеру к проповеди культурной слабости, что автор их игнорирует значение силы как движущего фактора культурно-национального бытия. "Самое простое и наиболее распространенное доказательство (большего совершенства романо-германской цивилизации по сравнению с культурой "дикарей") заключается в том, что европейцы фактически побеждают дикарей. Грубость и наивность этого доказательства должна быть ясна для всякого объективно мыслящего человека. Этот аргумент ясно доказывает, насколько поклонение грубой силе, составляющее существенную черту национального характера тех племен, которые создали европейскую цивилизацию, живет и по сие время в сознании каждого потомка древних галлов и германцев… Разбирать логическую несостоятельность (этого довода), конечно, не стоит… Европейцам постоянно приходится признавать, что победа весьма часто выпадает на долю народов "менее культурных", чем побеждаемые ими туземцы". Тирада о "грубости и наивности" приводимого доказательства достойна занять место в любой из речей Ллойд Джорджа о "целях войны" против Германии, речей, которые ныне, в исторической перспективе, можно считать несравненным образцом человеческого лицемерия. Но уместна ли такая тирада в рассуждении, претендующем на философскую беспристрастность? Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны вернуться к кругу мыслей, уже отчасти затронутому нами при анализе "принципа равноценности и качественной несоизмеримости всех культур и народов земного шара"… Мы должны установить, что оценку большего или меньшего "совершенства" той или иной цивилизации можно производить с разных точек зрения. Можно производить ее, например, с точки зрения нравственной идеи о Добре и Зле, поскольку эта идея осуществляется в явлениях культуры. С этой точки зрения, несостоятельность ссылок на фактические победы европейцев над "дикарями" как на мерило "совершенства" культуры тех и других ясна без дальних объяснений: с этой точки зрения, такие ссылки прямо-таки нелепы. Но если область суждений о Добре и Зле признать областью, подчиненной принципу "философской свободы" — то придется констатировать, что эта область вообще не допускает существования логически общеобязательных суждений… Дело будет обстоять иначе, если оценивать степень совершенства культуры, например, с точки зрения развития эмпирической науки. С этой точки зрения, допустима градация культур по признаку богатства эмпирически-познавательного материала, накопленного каждой данной культурой. Но возможно оценивать степень "совершенства" культур также и по признаку относительной устойчивости или силы, которую они обнаруживают при взаимном соприкосновении… Все признаваемые европейской наукой "великие культуры древности" были разрушены именно "варварами". Следует добавить, что в тех случаях, когда "великие культуры" были разрушаемы "варварами", эти последние в свою очередь испытывали на себе влияние "разрушаемой" ими культуры. Из всего этого следует, что признак наибольшей силы устанавливается по-разному в разных отраслях человеческой культуры. В некоторых случаях одна и та же культура имеет в отношении другой и военно-политическое преобладание и преобладание культурного влияния (как это случается при соприкосновении современных европейцев и "дикарей"). Но в других случаях одна культура, более сильная в военно-политическом отношении, является более слабой в отношении культурных влияний (как это имело место при разрушении "варварами" "великих культур древности"). Фактические победы европейцев над "дикарями" как доказательство большего "совершенства" европейской культуры по сравнению с культурами "дикарей" следует толковать в смысле большего "совершенства" культур с точки зрения силы. В таком смысле этот довод не заключает в себе ничего иного, кроме простого констатирования факта, но притом факта, чрезвычайно существенного в общем строе человеческой культуры.

Существенность этого факта заключается в том, что выживают и приобретают историческое значение только те культуры, которые при соприкосновении с другими оказываются достаточно сильными, чтобы отстоять свое существование хотя бы в одном из указанных выше отношений — или в военно-политическом, или в отношении культурных влияний. В ином случае культура исчезает, как исчезла культура инков и ацтеков или столь отличных от них огнеземельцев и тасманийцев… Также и максима национального бытия, которую мы формулировали в предыдущем как "своя идеология, безразлично, свои или чужие техника и эмпирическое знание", приложима только к тем народам, которые проявили устойчивость и жизнеспособность в культурном своем существовании. Ибо возможна ли "своя идеология" у народа, который не способен ни милитарно защитить свою самостоятельность, ни противостоять — в той или иной степени — чужим культурным влияниям?!. Между тем в отношении такой защиты и противостояния народы мира никогда не находились и не находятся и сейчас в одинаковом положении и располагаются по этому признаку скорей в порядке "лестницы", чем "горизонтальной плоскости"… Это обстоятельство определяет нашу оценку той концепции соотношений романо-германской и неромано-германских культур, которую мы находим у кн. Н. С. Трубецкого. Кн. Трубецкой говорит о "Европе и Человечестве", причем "Европа" — это романо-германцы, а "Человечество" — это совокупность "славян, китайцев, индусов, арабов, негров и других племен… без различия цвета кожи" (стр. 76). "Надо всегда и твердо помнить, что противопоставления славян германцам или туранцев арийцам не дают истинного решения проблемы и что истинное противопоставление только одно: романо-германцы и все другие народы мира, Европа и Человечество" (стр. 82). Призыв бороться с "кошмаром… всеобщей европеизации" обращен именно к "Человечеству". Такова постановка проблемы у кн. Трубецкого, игнорирующего, как мы видели, признак силы в вопросах соотношений человеческих культур. Можно ли признать такую постановку правильной с точки зрения признания силы как основного движущего фактора в данной отрасли человеческого бытия? С этой точки зрения, чтобы бороться с "кошмаром… европеизации", тому или иному народу недостаточно просто существовать в качестве одной из составных частей "Человечества", но нужно иметь возможность противопоставить романо-германской культуре свою равносильную ей культуру — культуру, которая помогла бы данному народу отразить manu militari политические поползновения романо-германцев и свести на нет преобладание культурного их влияния… Иными словами, чтобы свергнуть "иго" романо-германской культуры, нужно иметь не только желание, но и силу это сделать… И призыв, обращенный к "Человечеству", — освободиться от гипноза "благ цивилизации" — может иметь реально-эмпирическое значение только в том случае, если будет доказано, что все народы, составляющие "Человечество", действительно имеют потребную для этого силу… Нам кажется, что к настоящему моменту такое доказательство невозможно. Весьма многие народы — не говоря уже об австралийцах и папуасах, но даже негры, малайцы — имеют весьма небольшие шансы успешно сопротивляться романо-германской агрессии.

Поскольку не нарушена установленная ныне взаимная связь всех частей земного шара, постольку для этих народов существует только одна возможность: смена романо-германского ига каким-либо иным. И потому, с точки зрения реально-эмпирической, призыв к культурной эмансипации, поскольку он обращен ко всему "Человечеству", есть мистическое desideratum, но никак не программа, имеющая данные на осуществление в ближайшем будущем… И однако же нет дыма без огня… Каждое явление, в том числе и явление духовной жизни, связано с той эмпирической обстановкой, среди которой возникло, и отражает ее в себе. Поэтому, даже с совершенно абстрактной точки зрения, следовало бы задаться вопросом: не служит ли появление призывов к эмансипации, подобных призыву кн. Трубецкого, признаком, что в некоторой эмпирической национальной среде, а именно той, где этот призыв раздается, возникли условия, определяющие собой возможность осуществления такой эмансипации?

Для мышления, учитывающего эмпирические возможности, противоположение "Европы и Человечества" как программа борьбы за культурную эмансипацию есть звук пустой. Но не стоит ли за построениями кн. Трубецкого реальность некоторого иного противоположения?.. Если вникнуть в идеи кн. Трубецкого, то, как нам кажется, не может остаться сомнения, что за ними стоит такая реальность. И эта реальность есть противоположение Европы и России… Кн. Трубецкой сознает, что некоторые свои положения он мог бы "обильно иллюстрировать примерами из русской истории и русской действительности". Но от этого пострадала бы "ясность общего плана". Между тем некоторые части брошюры кн. Трубецкого написаны не только, между прочим, и о России, но именно о России. Таковы, например, наблюдения над результатами приобщения к европейской культуре. Именно русские весь XVIII и XIX век оценивали "свой народ и культуру… с точки зрения романо-германца". Другие "европеизируемые" народы, например японцы, по признанию самого кн. Трубецкого, непричастны к подобному уничижению своей духовной личности. Именно в русском народе в XVIII и XIX веках "каждое поколение жило своей особой культурной жизнью, и различие между "отцами и детьми" было у него… сильнее", чем в других народах. Мы все знаем "отцов я детей" русской жизни и литературы. Но имел ли кн. Трубецкой подобное указание, например, относительно той же Японии?.. Перечисление отрицательных последствий европеизации, которое дает кн. Н. С. Трубецкой, относится, главным образом, к России. Но если и сами построения кн. Трубецкого сделать объектом некоторых наблюдений со стороны, то не явятся ли эти построения, воспринимаемые как эмпирическое явление российской интеллектуальной жизни, знаком, что внутри российского национального организма назревают процессы, направленные к тому, чтобы превратить "европеизацию" в преодоленный этап российской национальной жизни?..

Если нельзя ожидать, чтобы в "Человечестве", воспринимаемом как совокупность, оказались к настоящему моменту достаточные культурные потенции, чтобы устранить "европеизацию", то нет ли знаков, что такие потенции имеются в одной из частей "Человечества" (как его понимает кн. Трубецкой) — в России?.. Два факта эмпирической действительности представляются нам особенно существенными в этом отношении. С одной стороны, в самом процессе "европеизации" произошло "самоутверждение" России в области изящной литературы и изобразительных искусств. Это самоутверждение стало настолько несомненным фактом, что к концу XIX и в начале XX века духовный "экспорт" России в этих отраслях был, нужно думать, не менее ее духовного "импорта"… С другой стороны, в результате Мировой Войны и Революции в России задалось то историческое явление, которое именуется большевизмом. Можно в полной мере понимать, как ужасен террор, проводимый большевиками, как нелепо то разрушение российской экономической жизни, которое проистекает из их хозяйственных экспериментов. Но в то же время нужно, как нам кажется, признать, что большевизм, в своем жизненном обличье, в корне отрицает то умонастроение, которое заставляло русских оценивать "свой народ и культуру… с точки зрения романо-германца". Правда, в большевистском действии, несомненно, сыграли большую роль влияния, пришедшие с Запада. Но народный большевизм, большевизм как практика, существенно разошелся с тем, что для него надумали его первоначальные вожди, "западники"-марксисты. Как осуществление, большевистский социальный эксперимент по своим идеологическим и пространственным масштабам оказался без прототипов в истории Запада и в этом смысле явился своеобразно российским. Для большевиков в их стремлении перекроить Россию романо-германский мир отнюдь не служит непререкаемым образцом. Наоборот, для них характерно стремление всю "капиталистическую" Европу перекроить по своему, в существе российскому, образцу. Для большевистской идеологии неисторические центры Запада — Париж, Рим или Лондон — являются светочами вселенной, но города, которые никак нельзя признать за таковые с традиционной "романо-германской" точки зрения:

"Петроград! Ты — пламень красный, зоревой маяк вселенной, Твой народ, разбив оковы, сам судьбу свою кует… Русь, пока ты одинока, но настанет миг блаженный, Петроград, твой стяг победный — всех под стяг свой соберет!"

Василий Князев, перевод стих.

"Петроград" немецкого поэта Макса Бартеля, 1920.

Но и для небольшевика представляется несомненным: явление большевизма в том мировом значении, которое оно приобрело, знаменует собой значительный сдвиг в культурно-исторических соотношениях Европы и России. В этом явлении уже не Запад выступает в качестве активного фактора и не Россия — в качестве подражателя, с некоторым запозданием идущего по путям, уже пройденным другими народами. В данном случае она не повторяет, как обычно, того, что произошло в руководящих центрах мира и, прежде всего, в "романс-германской" Европе, но сама, своей судьбой, определяет самым непосредственным образом судьбы мира… Большевизм рано или поздно сменится, конечно, иным строем. Но какой бы строй его ни сменил, он воспримет, весьма вероятно, то изменение в исторически-культурных соотношениях Европы и России, которое принес большевизм. Ибо сущность этого изменения состоит вовсе не в противопоставлении социалистического строя, в его большевистском толковании, капиталистическому строю Запада. Мыслимая мировая культура России так же мало, как и другие мировые культуры, может быть сведена к определенному единообразному содержанию. Сущность указанного изменения состоит в новом сочетании элементов активности и пассивности, творчества и подражания, как оно определяется в последнее время в соотношениях Европы и России.

III.

Такова реальность, прощупываемая нами в построениях кн. Трубецкого. Данное им противоположение "Европы и Человечества" мы свели к противопоставлению "Европы и России". Но и эта последняя формула имеет неудобства с точки зрения логической и, мы сказали бы, географической. Дело в том, что, согласно общепринятым определениям, Россия, в своей значительной части, составляет часть Европы и в то же время Россия, в другой своей части, выходит за пределы Европы: Томск и Иркутск есть такая же Россия, как Пенза и Харьков. Иначе говоря, Европейская Россия фигурирует в обоих элементах противоположения "Европы и России", что уничтожает логическую и географическую четкость последнего. Следует отметить, что в чисто географическом смысле Россия в границах 1914 года или, вернее, в своих частях, лежащих на восток от меридиана Пулкова (берем искусственные пределы, так как естественная граница отсутствует), представляет собой своеобразный мир, отличный и от "Европы" (как совокупности стран, лежащих к западу от Пулковского меридиана, в сторону Атлантического океана), и от "Азии" (как совокупности низменностей Китая, Индостана и Месопотамии, горных стран, лежащих между ними, и островов, к ним прилегающих), — наиболее континентальный мир из всех географических миров того же пространственного масштаба, которые можно было бы выкроить на материках земного шара. Основным топографическим элементом России как географического целого являются три равнины: основная российская (которую по ее граням можно наименовать "Беломорско-Кавказской"), Сибирская и Туркестанская равнины, образующие, благодаря незначительности пределов, их отделяющих друг от друга (Урал и Арало-Иртышский водораздел), единое во многих отношениях, равнинное пространство. Россия представляет собой сочетание этих равнин с частью горных стран, окаймляющих ее равнинное пространство с востока и юга… Почти на всем своем протяжении она обладает климатом, единым во многих основных своих чертах и в то же время существенно отличным от господствующих климатов "Европы" и "Азии". Почти все ее пространство получает в год осадков менее 600 мм, но на преобладающей части ее протяжения их выпадает более 300 мм. Между тем для "Европы" отличительны климатические типы с количеством осадков более 600 мм в год, а для "Азии" — сочетание областей, получающих более 600 мм, с областями, получающими менее 300… Но еще более характерной чертой "российских" климатов, и в то же время совершенно необычайной, в качестве общего правила в климатах "Европы" и "Азии" является весьма широкая амплитуда колебания температур в течение года, чрезвычайно значительное отклонение средней температуры самого жаркого месяца от температур самого холодного… В России это отклонение в подавляющем большинстве случаев превосходит 25 °C и в Якутской области ставит мировые рекорды, достигая 65 °C. В "Европе" и "Азии" только в виде исключения оно достигает предела в 25 °C… Лишь весьма небольшие по своему протяжению районы России отклоняются в своем климатическом характере от единообразного типа и приближаются к климатическим типам, отличительным для "Европы" и "Азии". Перечислить эти районы нетрудно. Климат Южного берега Крыма напоминает собой климаты областей, лежащих вокруг Эгейского и Мраморного морей. Климат предгорий Северного Кавказа (Екатеринодар, Владикавказ) близко подходит к климату придунайских стран (Румыния, Венгрия). Климат Кавказско-Черноморского побережья воспроизводит собой климатический тип Среднего Китая и Южной Японии. Можно еще, пожалуй, назвать климат Мурманского побережья, сходный с климатом стран, окаймляющих Северо-Восточный бассейн Атлантического океана: Северной Норвегии, Исландии, Фарерских островов. Во всех перечисленных случаях климатические типы, охватывающие вне пределов России обширные пространства, в России господствуют всего лишь на узких полосках земли, протянувшихся вдоль горных хребтов или морских побережий; имеются не как климаты значительных по своему протяжению географических областей, но скорее "для коллекции"… Различия преобладающих типов российского климата, с одной стороны, и климатов "Европы" и "Азии" — с другой, можно в некоторой степени свести к традиционному различию климата "континентального" и "океанического". Следует отметить, сколь грандиозную совокупность "континентальных" климатов являет собой Россия, и в то же время предостеречь от воззрения, что "континентальность" ее климатов составляет некоторую географическую ее "обездоленность", воззрения, которое не чуждо нашим элементарным учебникам географии. Вопрос о "преимуществах" океанического климата гораздо сложнее, чем обычно думают. Но так как мы не пишем исследования по географии, то не можем входить в подробности… В отношении почв той скрепой, которая накрепко связывает части России, лежащие по одну и по другую сторону Уральского хребта, является полоса черноземов, которая простирается от пределов Подолии до Минусинских степей и в то же время не имеет никаких аналогий среди почв "Европы" и "Азии"…

Россия как по своим пространственным масштабам, так и по своей географической природе, единой во многом на всем ее пространстве и в то же время отличной от природы прилегающих стран, является "континентом в себе". Этому континенту, предельному "Европе" и "Азии", но в то же время непохожему ни на ту, ни на другую, подобает, как нам кажется, имя "Евразия". Это обозначение прилагают обыкновенно ко всему материку "Старого Света". Мы же в данном случае хотим приложить его к срединной части этого материка, к той обширной области, центром которой является средостение между Европой и Азией в традиционном их разграничении. Вместо обычных двух на материке "Старого Света" мы различаем три континента: Европу, Евразию и Азию… Пределы "Евразии" не могут быть установлены по какому-либо несомненному признаку, так же как не может быть установлена такая граница в отношении к обычному подразделению Европы и Азии. В последнем случае пределом Европы условно считаются восточные границы Архангельской, Вологодской, Пермской, Уфимской, Оренбургской губерний и Уральской области. Так же условно пределом "Евразии" можно считать границы Державы Российской или ее частей, лежащих к востоку от Пулковского меридиана… Таким образом, Россию мы отожествляем с Евразией. В связи с этим противоположение "Европы и России", заключающее в себе несомненную географическую несообразность, раскрывается для нас в противоположение "Европы и Евразии", которое, при некотором видоизменении обычных географических определений, звучит, как нам кажется, точнее и четче… (Это видоизменение не устраняет, конечно, имени России, во всем его историческом и этнографическом значении.) Но не только в географических определениях смысл предлагаемого изменения формулировок. Это изменение ориентировано также на определенные культурно-исторические обстоятельства: учитывая то, что с понятиями "Европа" и "Азия" связаны у нас некоторые культурно-исторические представления, мы заключаем в имя "Евразия" некоторую сжатую культурно-историческую характеристику того мира, который иначе называем "российским", — его характеристику как сочетания культурно-исторических элементов "Европа" и "Азия", не являющегося в то же время, в полной аналогии с природой географической, ни Европой, ни Азией… Параллели между условиями географическими и культурно-историческими можно продолжить и далее. В этом отношении особенно интересно сопоставление именно "Европы и Евразии". Европе неизвестны ни столь высокие, ни столь низкие температуры, какие являются общим правилом в климате России-Евразии. Нельзя ли констатировать в духовной жизни последней известного параллелизма этой широте амплитуд термических колебаний? Не является ли характерным для российско-евразийской культуры, не служит ли отличием российско-евразийской души некоторое сочетание такой душевной темноты и низости с такой напряженностью просветления и порыва, которое недоступно европейской душе и неизвестно в европейской культуре, уравновешенной и законченной в своей, относительно узкой, духовной амплитуде?.. Замена имени "Россия" именем "Евразия" имеет для нас значение также и в применении к тому конкретно-историческому противопоставлению "Европы и России", "Европы и Евразии", о котором мы говорили в предыдущем. Совершенно очевидно, что в неромано-германском мире, в отношении которого мы ставим вопрос, не является ли "Евразия" или "Россия" той силой, которая способна свергнуть с себя безусловное подчинение "романо-германской" культуре и устранить слепое подражание "европейскому" образцу, "кошмар… всеобщей европеизации", — совершенно очевидно, что в этом мире этнографическая Россия играет центральную и определяющую роль. Но было бы совершенно неправильно то культурно-историческое противопоставление, нарастание которого мы можем осязать в современности, сводить к противоположению Европе России как этнографического целого. Противоположение это питается и в идеологическом, и в милитарном отношении силами не одной этнографической России, но целого круга примыкающих к ней туранских, монгольских, арийских, иверских, финских народов. Силы этих народов частично способствовали созданию российской мощи и культуры, они действуют и в явлении большевизма; между тем в явлении этом, несмотря на его отвратительное и дикое лицо, несомненно заложены элементы протеста некоторого неромано-германского мира против романо-германского культурного и иного "ига". Даже исключительно в целях учесть такое соучастие нероссийских элементов в некотором общем с этнографической Россией действии было бы правильно Россию, в ее противопоставлении "Европе", именовать "Евразией". Но в существе вопрос ставится шире. К границам России примыкает ряд народов и стран, которые, не входя в пределы России и стремясь в большинстве случаев сохранить полную свою политическую от нее независимость, связаны, однако, с Россией некоторой общностью духовного склада и отчасти расовых и этнографических свойств. Страны эти не являются "романо-германскими", но в ряде случаев так же, как и Россия, служили и служат объектом "европеизации". В то же время многие из них заключают в своем прошлом и настоящем залог духовного своеобразия. Народы и страны эти, весьма вероятно, могут стать союзниками России или примкнуть к ней в ее культурно-историческом противоположении "Европе". Не исключено, что это случится (а отчасти уже и имеет место) в отношении некоторых славянских народов, турок, персов, монголов, застенного Китая… Интересно отметить, что эти народы занимают территории, на большей части своего протяжения приближающиеся по своему географическому характеру к природе России-Евразии. Например, климаты плато Малой Азии, Ирана и северо-западного Китая близко подходят к климатическим типам Евразии — например, по количеству осадков или по амплитуде термических колебаний. Страны эти принадлежат к числу горных областей, отделяющих равнинное пространство Евразии от низменностей Азии, — областей, часть которых входит в пределы России; их близость по географическому характеру к природе России-Евразии иллюстрирует факт отсутствия определенных естественных границ между Евразией и Азией. Существование же этих стран в их географическом и культурно-историческом сближении с Россией дает нам новое основание в нашем разборе соотношений между романо-германскими и неромано-германскими культурами говорить не о России, но именно об "Евразии"…

Нет ничего невероятного в том, что противоположение "Европы и Евразии" вовлечет в свое лоно также и некоторые народы "Азии". Но, допуская возможность подобного расширения рамок мирового протеста против романо-германской агрессии, следует оговориться, что расширение этих рамок на такие народы, как индусы или китайцы, отнюдь не означает расширения их до пределов всего "Человечества". Ибо индусы или китайцы в смысле потенций культурно-исторического противопоставления отнюдь не однохарактерны, например, неграм, австралийцам или папуасам… Но и того расширения рамок, возможность которого допускаем мы, совершенно достаточно, чтобы обосновать вопрос: поскольку Россия в своем противопоставлении "Европе" вовлекает в свой лагерь целый ряд иных нсроссийских народов, не означает ли для этих народов такое вовлечение простую смену ига "романо-германской" культуры игом культуры российской? Отвечая на такой вопрос, следует прежде всего отметить, что и народы Евразии не однохарактерны друг другу; их культурные потенции различны, и, например, то, что может относиться к тунгусам, не относится к башкирам и киргизам, а тем более к туркам и персам. Жизнь жестока; и на слабейших народах Евразии может тяготеть российское иго, однохарактерное игу романо-германскому… Но в отношении народов, не лишенных культурных потенций, важнейшим фактом, характеризующим национальные условия Евразии, является факт иного конструирования отношений между российской нацией и другими нациями Евразии, чем то, которое имеет место в областях, вовлеченных в сферу европейской колониальной политики, — в отношениях романо-германцев и туземных народов. Евразия есть область некоторой равноправности и некоторого "братания" наций, не имеющего никаких аналогий в междунациональных соотношениях колониальных империй. И "евразийскую" культуру можно представить себе в виде культуры, являющейся в той или иной степени общим созданием и общим достоянием народов Евразии. Но мыслима ли подобная общность культурного созидания и достояния в отношении романо-германцев и, например, негров банту или хотя бы малайцев?..

IV.

В каких же реальных формах может произойти тот "переворот… в психологии" и будет протекать та "борьба… без каких бы то ни было компромиссов", которая должна освободить неромано-германские народы "от наваждения романо-германской идеологии"? Чтобы такая борьба могла осуществиться, из-под действия "переворота… в психологии" должны быть обязательно изъяты, как мы стремились показать в предыдущем, романо-германские техника и наука. В противном случае романо-германские пушки весьма скоро и радикально возвратят самоутвердившийся народ под "ненавистное иго". Иными словами, "переворот… в психологии" может касаться именно и только "идеологии"… Кн. Трубецкой говорит об "эгоцентризме, проникающем собою всю культуру романо-германцев" и "заставляющем видеть во всех элементах этой культуры нечто абсолютно высшее и совершенное". В эгоцентризме кн. Трубецкой усматривает "роковой недостаток" романо-германской культуры. Его программа "борьбы… без каких бы то ни было компромиссов" сводится именно к тому, что "европеизированные неромано-германские народы при воспринимании европейской культуры вполне могут очищать ее от эгоцентризма". Согласно сказанному выше, такая "чистка" может относиться только к идеологии. И поэтому, если ставить вопрос о реальном осуществлении "программы" кн. Н. С. Трубецкого, то следует задаться вопросом: возможно ли освободить от эгоцентризма национальную идеологию того или иного народа? Вспомним, что идеология, так же как и всякая иная "культурная ценность", существует, поскольку она принята для удовлетворения определенного рода потребностей "всеми или частью представителей данного народа". Мыслимо ли, чтобы тот народ или та часть его, которая утверждает своим признанием самое бытие данной идеологии, отказалась бы от "эгоцентризма" в оценке последней? Не представляется ли совершенно очевидным, что люди именно потому и приемлют ту или иную идеологию для удовлетворения своих духовных потребностей, что видят в ней "нечто… высшее и совершенное"? И признать чужую идеологию более высокой и совершенной, чем своя собственная, или хотя бы столь же высокой и совершенной, как последняя, — не значит ли это отказаться от своей идеологии и тем самым устранить ее существование?.. Нам кажется, что в самом понятии "идеология" заложен признак "эгоцентризма". И поскольку кн. Трубецкой чаемое им свержение "тяжелого гнета" романо-германской культуры желает произвести путем очищения культур от "эгоцентризма", идеи его являются столь же нереальными и отчужденными от эмпирической действительности, как и его мысль о возможности культурной эмансипации всего "человечества". Не служит ли лучшим доказательством правильности такого признания отношение самого кн. Трубецкого к проповедуемой им идеологии борьбы "с кошмаром… всеобщей европеизации"? В той области, которой касаются его построения, он считает, что все "противопоставления", вскрытые до него, "не дают истинного решения проблемы и что истинное противопоставление есть только одно" — конечно, то, которое усматривает кн. Н. С. Трубецкой: "романо-германцы и все другие народы мира, Европа и Человечество". Не показывает ли это, что и сам автор разбираемой брошюры признает созданную им идеологию "выше и совершеннее" всякой иной, касающейся тех же вопросов? Интересно, как докажет он возможность, чтобы не только отдельные индивиды, но и целые народы отказались от "эгоцентризма", когда он сам в своей идеологии находится всецело во власти этого "рокового недостатка"?.. Нужно признать категорически, что реалистическая и эмпирическая постановка проблемы эмансипации от "неизбежности всеобщей европеизации" отнюдь не связана с отказом от "эгоцентризма" со стороны тех народов, которые идут к подобной эмансипации. Не конец, но начало "европеизации" связано с таким отказом. Именно тогда, когда народ начинает "стремиться искоренить свою туземную культуру в угоду европейской", когда его интеллигенция начинает "смотреть на самих себя, как на отсталых, остановившихся в своем развитии представителей человеческого рода" и оценивать "свой народ и культуру… с точки зрения романо-германца", — именно тогда народ всецело отрекается от эгоцентризма и поистине перестает думать, что его собственная, "туземная" культура есть нечто "абсолютно высшее и совершенное". В такой момент число самоутвержденных национальных идеологий мира уменьшается на одну. Романо-германская идеология устраняет самобытную идеологию данного народа и заменяет ее собой. Такое явление произошло в отношении России при Петре Великом и позднее, когда в идеологическом смысле Россия распласталась на брюхе перед "Европой"… При культурной "эмансипации" народа должно происходить обратное. Народ возвращается к сознанию, что не какая-либо чужая, привнесенная со стороны идеология, но его собственная является "высшей и совершенной". Он проникается "эгоцентризмом" он превозносит свою идеологию и ее превосходство готов действенно отстаивать перед лицом чужестранцев. Число самоутвержденных национальных идеологий мира увеличивается на одну…

Сказанное относится всецело к мыслимой культурной эмансипации России-Евразии. Эмансипация эта может быть обретена отнюдь не на путях противоположения "Европы и Человечества", которое существует только в мистических чаяниях, и не путем очищения неромано-германских культур от элементов "эгоцентризма", но в совершенно реальном противопоставлении эгоцентризму европейскому эгоцентризма евразийского. Залог осуществления подобной эмансипации именно в созидании, сознательном и бессознательном, действенного и творческого "эгоцентризма" Евразии, который сплотил бы силы и подвинул их на жертвенный подвиг…

В БОРЬБЕ ЗА ЕВРАЗИЙСТВО. Полемика вокруг евразийства в 1920-х годах.

1920-е годы кончились. Тридцатые годы ставят перед евразийством новые и настоятельные задачи. Обращаясь к их разрешению, полезно не забывать и прошлого. Настоящий очерк анализирует это прошлое с одной из его сторон. Во все минувшие годы евразийцы воздерживались от полемики. Этого правила они придерживаются и ныне. Все последующее написано отнюдь не для полемики. Но для того, чтобы на фоне прошлого и на основе его вывести уроки на будущее. К тому же в настоящее время в идеологической области ясно многое такое, что было менее ясно в прошлые годы.

Библиографическая сторона этого очерка ни в одном из отделов не претендует на исчерпывающий характер. В частности, оставлены в стороне (за несколькими исключениями) отклики на евразийство, появившиеся в Советской России.

Первый евразийский сборник вышел в свет в начале августа 1921 г. Первые статьи о евразийстве были напечатаны в начале сентября того же года. Авторы статей не во всем соглашались с евразийцами. И все-таки, их рецензии имели скорее характер приветствий, чем критики. И. Н. писал в софийском издании "Зарницы"[11]: "Общий дух сборника, подкупающее воодушевление авторов, объединившая их идея — безусловно симпатичны…книга расшевеливает читателя… и предостерегает общественную мысль, склонную не столько ориентироваться на новых, сколько окапываться на старых позициях, от явно угрожающего ей окаменения и измельчания". В том же духе высказывался В. Татаринов в рецензии, помещенной в берлинской газете "Руль" [12]: "Во всей книге чувствуется биение живой, пробуждающейся национальной мысли, которая теперь загорается повсюду — и в придавленной, рабской России, и в чуждой, холодной Европе… Что касается до общего значения идей и лозунгов, проповедуемых "евразийцами", то оно, конечно, несомненно и велико" [13].

Еще более показательна статья И. Гессена "Знамения", появившаяся на несколько дней позже в той же газете [14]. В ней автор рассматривает вышедшую в свет незадолго перед тем "Переписку из двух углов" В. Иванова и М. Гершензона: "Я предвижу, что отмеченная выше исключительность условий, в которых приведенные проникновенные строки написаны, может послужить доводом в пользу того, что такое настроение случайно, не показательно. Не стоит об этом спорить, потому что предо мною другое доказательство, не только решающее, но волнующее до глубины души… Я имею в виду отмеченный уже в "Руле" сборник "евразийцев" "Исход к Востоку". Беззаветно верящие в Россию, проникнутые религиозным пафосом, эти выразители молодой русской мысли не только высказывают те же взгляды, но — что действительно до загадочности поразительно — говорят одними и теми же словами… Ни большевистский режим, с одной стороны, ни бездомное скитание на чужбине — с другой, не помешали разъединенным представителям русской интеллигенции слиться мыслью и словом в одном устремлении… дух русской интеллигенции остался свободным, не порабощенным страшным гнетом, разрушившим так много культурных ценностей".

В истории евразийства "идиллия" продолжалась недолго.

Лавры первого, выступившего в печати хулителя евразийства принадлежат Петру Рыссу. Впрочем, хула его была голословна. В статье о "Смене вех", говоря о событиях нашего времени, он обронил следующую фразу: "Быть может, потому, что мы живем в этих событиях, что мы участвуем в них, нет оснований надеяться, что в этой сумятице может родиться новое "слово". И потому так печально-претенциозна тоненькая книжка "евразийцев" ("Исход к Востоку"), кокетничающих обломками идей 40-х годов" [15].

С конца сентября 1921 г. стал складываться антиевразийский фронт в эмигрантской печати. Далеко не все статьи, относящиеся к этому циклу, отвергали евразийство начисто. Наоборот, многие из них подчеркивали согласие с евразийцами в тех или иных пунктах. Но центр тяжести лежал в критике.

К. Мочульский, в противоположность евразийцам, не верил в творческие силы русского народа. Он говорил следующее: "Вместо горького питья правды — снова "вкусный лимонад" беспочвенных самообольщении. Мы знаем, чего не хотел, чего не принимал, чего не усваивал народ — все "не" и ничего положительного. Мы знаем его ненависть к формам жизни (все равно к государственным, общественным, культурным), к укладу, к "организации", ко всякому становлению. Мы знаем глухое недовольство (страшное "безмолвие") народа и открытый мятеж. Мы знаем, что в никаком земном творчестве народ не участвовал, никакой воли, кроме воли к небытию, не проявлял. Какое же право имеем мы предписывать ему какую-то новую культуру и гадать об экономическом положении будущей России, в связи с мировым рынком?” [16].

Вот нигилизм — более полный и более существенный, чем нигилизм коммунистический! И это печаталось в "Общем Деле" В. Бурцева. И с таким мировоззрением надеялись одолеть коммунизм. И полагали, что подобные воззрения могут подвинуть на действие кого бы то ни было, кроме отъявленных и безнадежных слуг ненависти и мести.

К. Мочульскому остались, видимо, чужды сокровища русского фольклора, созданные под непосредственным влиянием народного коллектива (см. хотя бы печатаемую евразийцами статью И. Савельева "Своеобычное в русской фольклористике"). Для него невнятны те полные глубокого смысла "формы жизни", о которых рассказывает русская этнография. Ему не было известно беспримерное во всемирной истории колонизационное дело русского народа, народное стихийное дело — выражение непреодолимой воли к бытию. А в экономической области — даже то, что было сделано русским народом (и другими народами Евразии) в 1920-х годах — разве это не оправдывает полностью евразийских "гаданий" 1921 г. об "экономическом положении" России?

На истории русского нигилизма, одним из проявлений которого являлось выступление К. Мочульского, нужно учиться трезвому и творческому оптимизму.

Ряд авторов отнесся в особенности критически к религиозно-богословскому устою евразийства. Марк Слоним свою статью заканчивал следующими словами: "Особые пути культурного и исторического развития России пройдут не там, где их предчувствовали религиозные идеалисты и славянофильские эпигоны" [17]. Б. Шлецер заявлял: "….когда утверждают, как факт, "расцвет богословской мысли", когда говорят, что "православное богословие… накопило в своем существе неоценимые дары мудрости и откровения…", тогда мы вправе требовать от автора, чтобы от общего он перешел к конкретному, чтобы указал он нам на частные, отдельные примеры, на события и реальные явления" [18]. Таких указаний в евразийском сборнике Б. Шлецер не находил. Б. Мирский (г. Миркин-Гецевич; не смешивать с Д. П. Святополк-Мирским, в иностранной печати подписывающимся: Д. С. Мирский) в статье "Смиренные скифы" с явным неодобрением говорил о евразийцах: "Они зовут не к политическому совершенству, не к заветам современной демократии, а к вере, вещают о грядущей "эпохе веры" [19].

Свои критические опыты Б. Мирский продолжил на страницах "Еврейской Трибуны" (Париж). Здесь он приходил к заключению, что "путь обязательный, единственный и для русского еврейства — не Евразия, а Европа… мне приходилось несколько раз намечать некую обобщенную еврейско-демократическую точку зрения в проблеме русского национального сознания; мне приходилось указывать, что в силу целого ряда причин еврейство русское всегда пойдет с Западом, и в общерусской жизни творческое западничество еврейства должно сыграть немаловажную роль" [20]. К настоящему времени (1931 г.) еврейство дождалось опровержения этих положений. Только что приведенному тезису (быть может, и не зная его) противопоставил прямо обратную программу единоплеменник Б. Мирского, обладающий не меньшим, чем он, публицистическим темпераментом, Я. А. Бромберг: "Восточному еврейству пришла пора отказаться от роли равнодушного зрителя по отношению к ходу и исходу великого противоборства восточных и западных начал… И жертвы (имеются в виду события 1917–1921 гг. на Украине, в Бессарабии и Галиции. П. Н. С.) и зрелище бесславного угасания западного еврейства в мертвой трясине уравнительно-демократической пошлости должны побудить нас произвести твердый и недвусмысленный выбор, должны обратить наши взоры опять к вечно немеркнущему свету с Востока, ныне воссиявшему с костра самозаклания России… В данном конкретном случае можно уповать, что в евразийской концепции впервые получит органическое осмысление роковое, исполненное мистической и онтологической значительности сплетение судеб народа, пронесшего через века живое ощущение мессианского избранничества, с великой страной, в наши дни возложившей на себя, перед лицом духовно скудеющего и погибающего человечества, тяжкое бремя вселенского призвания, в основных своих устремлениях выходящего за пределы чисто мирских планов и перспектив в область иного, чаемого царства" [21].

Выставим же четкое евразийское утверждение: "Европа" не есть "единственный" путь для русского еврейства. И западничество не есть единственная для него возможность. Возможно и необходимо появление и развитие еврейского восточничества. С восточничеством этим евразийство должно быть в сотрудничестве и союзе.

На нечто подобное указывала уже статья С. Полякова-Литовцева в одном из номеров "Еврейской Трибуны" [22]. Полемизуя с Б.Мирским, автор спрашивал: "…если Европа и еврейство, действительно, как бы прикованы к тачке рационализма… почему.

России не искать особых от Европы путей во имя простой свободы духа, во имя великого права "самоопределения" и выбора?.. Беда не в том, что евразийцы "взыскуют града нездешнего" — это явление положительное. Без него "град здешний" очень уж плосок и скучен. А в том, что, уносясь мечтою в "высшие планы", эти люди имеют склонность квиетически мириться с неправдами, уродствами и мерзостью нашей "юдоли"… Мы (т. е. евреи)… в крайности не впадаем. Мы твердо помним о земле даже тогда, когда стремимся к небу. Мы твердо верим, что правда в сочетании двух градов, здешнего и нездешнего, и мечтаем о чудесной лестнице между землей и небом". С. Поляков-Литовцев возводил на евразийцев напраслину, говоря об их "квиетическом примирении" с неправдами, уродствами и мерзостью. Но указание это в его статье производило впечатление формального отвода, рассчитанного на то, чтобы не разойтись начисто с сотрудником по журналу (Б. Мирским). Положительные же его утверждения вполне согласуемы, в данном случае, с принципами "еврейского восточничества"; и суть просто евразийские положения [23].

Сказанное в достаточной степени характеризует те основания, на которых покоилась полемика с евразийством в эмигрантской печати в конце 1921 года. Это были: отрицание религиозной сущности и религиозного призвания России; неверие в творческие силы "народа". Возражения эти имеют для евразийцев не только исторический интерес. И сейчас они не лишены актуальности.

Тридцатые годы начались в России в обстановке некоторых материальных достижений, и еще больших страданий, и небывалых по настойчивости попыток угашения духа. В этих условиях евразийство должно с новой силой и в новых формах утверждать и утвердить непреходящесть религиозного начала и подлинность религиозного призвания России. В начале 1930-х годов — так же, как это было в начале 20-х, — оно должно поднимать горение веры и вселять убеждение в неистощимости творческих сил евразийских народов. Угашатели духа невластны над духом.

* * *

Первая статья о евразийстве не на русском языке появилась, насколько нам известно, в болгарском журнале "Везни" 22 октября 1921 г. Она заканчивалась следующими словами: "Хаос… родит звезду. И ее сияние еще поведет, быть может, весь мир к новым пределам, к новому Вифлеему, где рождается Дух. Россия несет новое Евангелие миру" [24]. Первенство в данном случае болгарской печати объяснялось, конечно, тем обстоятельством, что "Исход к Востоку" был издан в Софии [25]. Вообще же — по части евразийствоведения — славянская печать оказалась вначале впереди романо-германской. В январе-феврале 1922 г. наиболее серьезные (из иноязычных) статьи о евразийстве были опубликованы в чешской печати. В некоторых отношениях имеет самостоятельное значение статья Франтишка Кубки "Евразизм", появившаяся в газете "Венков" [26]. В ней евразийство сопоставлено с некоторыми мало известными в Европе, но во многих отношениях созвучными ему явлениями русской культурной жизни в Харбине (Ф. Кубка как раз перед тем приехал в Прагу с Дальнего Востока) — так, напр., с содержанием журнала "Окно", выходившего в Харбине в ноябре-декабре 1920 г. Заключение Кубки такое: "По сравнению с царистическим характером старого славянофильства приятно поражает народный облик концепции евразийства. К романо-германскому западу (в смысле культурном) оно причисляет и нас, чехословацких славян, и не неправильно… За нами остается в будущем положение моста между романо-германцами (романо-англосаксами) и Россией. После революционной бури большая часть евразийской программы, очевидно, осуществится. Связи крови и симпатии сердца тем сильнее связывают… европейскую сторону России с нами, что для нашего будущего существование России-Евразии желательней, чем существование реакционной России или иной немецкой колонии".

Еще обстоятельной, чем статья Ф. Кубки, была работа, подписанная инициалами Н. В. и помещенная в чешской газете "Трибуна" под заглавием: "Евразия, евразийцы и евразийство" [27]. Работа эта принадлежала перу известного украинского деятеля, уже в течение многих лет живущего в Праге. В ней почти целиком переведен на чешский язык ряд статей "Исхода к Востоку". Евразийство названо "достойной внимания и весьма незаурядной попыткой создать новую русскую национальную философию". Во многих местах указывается на ценность отдельных статей, на богатство и оригинальность мыслей и пр. Критике подвергнута формула "отверження социализма и утверждения Церкви" ("Исход к Востоку", стр. VI). По мнению Н. В., она показывает, что "евразийство не уразумело основ мирового социализма, неправильно отождествляя его с большевизмом, который в московской коммунистической практике представляет собою попрание действительного… социализма, как неизбежного пути к разрешению социальной проблемы нашего времени".

В 1931 г. мы можем точнее определить наше отношение к социализму, чем мы могли сделать это в 1922 г. Вопросы общественного устройства мы не сводим исключительно к вопросам устройства политического и экономического. Исповедуя религиозные начала, мы утверждаем философию подчиненной этим началам политики и экономики, тем самым чуждую философии социализма, в его наиболее характерных проявлениях. Но поскольку социализм, в жизненном осуществлении, преображается в этатизм (развитие государственного хозяйства), его устремления созвучны устремлениям евразийцев. И конечно же наш этатизм радикальнее, чем этатизм и тех европейских "социалистов", которые вообще его признают, радикальнее в том смысле, что охватывает более широкие сферы хозяйственной жизни [28]. Радикальнее и наше понимание планового хозяйства. Интересы трудящихся мы почитаем своими интересами. По сравнению с евразийской государственно-частной системой тот строй, к которому европейские социалисты прикладывают свою руку, является господством капиталистических начал. Термин "социализм", в его европейском понимании, недостаточен для обозначения социальной сущности евразийства. С одинаковым правом можно сказать, что мы отвергаем социализм и что мы являемся сверхсоциалистами.

Н. В. был основоположником того цикла обращенной на евразийство критики, который мы назвали бы циклом "сепаратистским", т. е. критики евразийства с точки зрения групп, стремящихся к отделению от евразийского единства: "восточно-европейские народы западной периферии нашего континента, а именно вокруг-балтийские и припонтийские, слишком тесно связаны… в своем культурном развитии с европейским Западом, чтобы стать поборниками евразийства… евразийство, как попытка национального самоопределения великороссов, имеет шансы на будущее, поскольку же оно будет пониматься как движение всероссийское в довоенном объеме и смысле этого понятия, оно несомненно потерпит неудачу. Чтобы жить, оно должно быть верно своей ориентации — на Восток и не смеет косить глазами на Запад, где также живут восточные народы, но с европейской культурной ориентацией". Нет сомнения, что здесь в первую очередь подразумевается Украина. Определение "Исхода к Востоку" как "попытки национального самоопределения великороссов" курьезным образом сталкивается с тем обстоятельством, что из четырех авторов "Исхода" три (Флоровский, Сувчинский и Савицкий) тесным образом связаны с Украиной. Если учитывать происхождение авторов и питавшую их культурную традицию, то евразийство окажется явлением в такой же мере украинским, как и великорусским. Правда, один из новейших украинских критиков евразийства — О. Мицюк — в брошюре своей, вышедшей в свет в середине 1930 года [29], желает отсечь от украинской традиции всех украинцев, стоящих не на сепаратистской точке зрения: "Нам байдужа та " iнтелiгенцiя Украiни", про яку говорить Трубецкой i до яко належить чимало iдеологiв евразiйства; ця iнтелiгенцiя, виконуючи русифiкаторське дiло, безповоротно "оптiрувала" московську культуру". Перейдем от малого к большему; будучи последователен, Мицюк должен отсечь от украинской традиции и Гоголя, так как в его терминах и Гоголь "оптировал" "московскую культуру"; иными словами, он должен обезглавить свой народ, лишить его первого по значению народного гения. Украинцы-евразийцы хотят сохранить Гоголя в украинской традиции. И не могут не ощущать этой традиции в себе самих. Им нечего "косить глазами" на Украину. Они могут смотреть на нее прямо. И непреклонна их уверенность, что в исторической перспективе дело их удастся во всеевразийском масштабе, т. е., в частности, применительно не к одному, но ко всем племенам восточного славянства.

Труд Н. В. был переведен на хорватский язык и напечатан в ряде номеров загребской газеты "Речь" [30].

Наиболее ранняя известная нам польская статья о евразийстве появилась в варшавской газете "Работник" от 26 февраля 1922 г. Для автора этой статьи — Казимира Чапинского — евразийская идеология — это только маски, под которыми создается "новое национальное самосознание новой России, буржуазной, провозглашающей капитализм, православие, войну с социализмом, национализм и империализм". Подобные поспешные и в существе неправильные (поскольку касаются империализма, капитализма и буржуазности) обобщения сделали традицию в польском евразийствоведении. Однако нельзя утверждать, чтобы польское евразийствоведение сводилось только к таким обобщениям (см. ниже).

Первые по времени статьи о евразийстве в романо-германской печати были написаны русскими авторами. Сюда относятся, между прочим, статьи в журнале "Russian Life" [31] и в литературном приложении "Times" (№ 1063). Одна из них подписана Д. С. Мирским (Д. П. Святополк-Мирский). Названные статьи отличаются в невыгодном смысле от всех вышецитованных допущенными в них фактическими ошибками [32].

Гораздо основательнее и точнее данные французской статьи В. Никитина о русской эмиграции, в которой несколько страниц посвящено евразийцам [33].

Большой напряженности полемика с евразийством достигла в эмигрантской печати в январе-феврале 1922 г. Застрельщиком на этот раз явился сотрудник "Руля" Г. Ландау. По характеру своему выступления эти были предвестием позднейших выпадов по адресу евразийства со стороны "активистов" и "николаевцев". "Сквозь пестроту составных частиц" евразийства Г. Ландау пытался "определить его подлинную пружину". "Она — не в антропогеографической теории, не в религиозном устремлении, не в национальной тревоге; она — в бездейственном (курсив наш, П. Н. С.) самоутешении". В 1925 г. А. А. Кизеветтер был по этому поводу иного мнения: "Евразийство вовсе не так невинно, как кажется с первого взгляда. Со временем из него могут вылупиться чисто практические выводы и действия (курсив наш, П. Н. С.), далеко не безразличные с точки зрения актуального общественного поведения" [34].

Выступления Г. Ландау не воспрепятствовали распространению евразийства. И уже в том же 1922 году в журнале "Новый Восток", появление которого сделало эпоху в истории русского востоковедения, руководящая статья редактора журнала, покойного М. Павловича, стояла под знаком евразийства: "Вся современная Азия является для нас терра-инкогнита… А между тем с недавнего времени Россия называется Евразией (Европой-Азией), и действительно ни одна страна европейского континента не связана, даже в самой малой степени в экономическом, политическом и духовном отношениях, так глубоко с Азией и со всем Востоком, как современная Россия… Современная Россия-Евразия — это прежде всего учитель, руководитель стонущего в цепях духовного и экономического рабства, борющегося за лучшее будущее Востока" [35].

Евразийство упоминается в предисловиях к ряду книг, появившихся в течение 1920-х годов и имевших то или иное отношение к востоковедению. Обращается мыслью к евразийцам Всеволод Никонорович Иванов в предисловии к книге "Мы" [36]: "Движение евразийцев должно быть приветствуемо всеми любящими свою страну русскими людьми. Из их исследований веет душистостью степей и пряными запахами Востока. Они правильно вносят поправку в дело славянофилов, ища на Востоке того, чего не хватало Аксакову, Хомякову, Конст. Леонтьеву, чтобы обосновать наше отличие от Европы. Только перетряхивая полным пересмотром историю Востока, найдем мы самих себя". Далее следуют возражения: "Но почему это должно быть движением Евр-Азийским, а не просто Азийским, вот чего я не могу понять… культура Запада и культура Востока находятся в известном антагонизме… нам в реальной нашей жизни не остается ничего другого, как присоединиться к одной из этих сторон, чтобы ввергнуться в реальный процесс живого становления, чтобы из темного магического кристалла будущего и явилась новая реальная культура, нам доселе неведомая, а не искать самим "средней линии". Здесь приходится разъяснить, что евразийство не понимает и никогда не понимало своей линии, как "средней". Евразия — это не "микстум композитум" Востока и Запада. Это — неповторимая личность. Но именно неповторимость ее и не позволяет отождествлять Евразию с Азией, заключающей целый ряд своеобразных и отличных от Евразии миров. Упоминает о евразийстве и доктор Эренжен Даваевич Хара-Даван в замечательном труде своем: "Чингисхан как полководец и его наследие" [37]: "Только за последние годы ученые евразийского мировоззрения, изучая проблему русского самопознания, стали внимательно разбираться в разных восточных влияниях на русскую историю, культуру и быт, и им отчасти удалось разбить "предубеждения и предрассудки европеизма", с которыми трактовался этот вопрос до них, и тем самым заинтересовать широкий круг русской интеллигенции, чего не удавалось сделать нашим ориенталистам".

II.

С 1922 г. по настоящее время в русской в иноязычной печати появилось несколько сот статей, рецензий и заметок о евразийстве [38]. Совершенно невозможно на этих страницах рассмотреть их все. К тому же не все они были для нас доступны.

Мы пытаемся рассмотреть полемику вокруг евразийства, поскольку она сгущается в социологическую картину.

Евразийцы утверждают религиозное начало. Им противостоит группа критиков, отрицающих это начало. У некоторых заметны не столько антирелигиозные, сколько антивероисповедные мотивы. Особую группу образуют католические выступления, обращенные, в форме критики евразийства, в той или иной степени против Православия.

Некоторые оппоненты высказывались против русского сотрудничества с Востоком (не русским и не православным) и против признания исторического значения Востока в жизни России, которое, как задание и как факт, подчеркивают евразийцы. У некоторых критиков отрицание Востока принимало и принимает форму национального самоуничижения, связанного с превознесением Европы или, иначе, европопоклонством. Иные оспаривают положительное значение этнической базы культурного творчества, изучением которой занимаются евразийцы.

Для других оппонентов действительность представляется не в виде "открытого воле пластичного мира", но распадается на ряд явлений, которые можно или принять, или отвергнуть, как они есть. Иными словами, некоторые критики отрицают то задание творческого преобразования мира на основе развития существующих форм, которое лежит в основе евразийства.

Предметом нападок являлись понятия идеократии и этатизма (в том числе тезис об утверждении и развитии государственного хозяйства). Были возражения — и притом с разных сторон против принятых евразийством начал федерализма. Оспаривались принципы экономического самодовлевия и автаркии, под знак которых (не по всем, конечно, отраслям, но только по важнейшим) еще в 1921 году евразийцы поставили идею народного хозяйства России.

В области исторической и географической науки оппоненты старались разрушить те систематические рамки, в которых евразийцы располагают россиеведческий материал.

Таким образом, можно различать несколько видов направленной на евразийство критики, а именно критику:

Антирелигиозную.

Антиправославную.

Антивосточную.

Антирусскую.

Антиэтническую.

Антиидеократическую.

Антиэтатическую.

Антифедералистическую.

Антиавтаркическую.

Антисистематическую.

Мы полагаем, что разнообразием отрицаний тем ярче подчеркивается объем положительных содержаний, заключающихся в евразийстве.

Мы дадим по одному или по нескольку примеров каждого из перечисленных видов критики. Но прежде, чем это сделать, мы должны оговорить несколько специальных пунктов.

Прежде всего имеется ряд возражений, основанных на недоразумении или, быть может, на сознательном искажении евразийских тезисов. Такие возражения мы считаем нужным упомянуть отдельно, так как по существу они не могут быть приняты во внимание при рассмотрении полемики вокруг евразийства. Так, к числу основанных на недоразумении приходится отнести некоторые возражения А. А. Кизеветтера. В основу евразийства он кладет "мысль о том, что в национальных культурах нет общечеловеческих элементов… что нет и не может быть таких культурных духовных ценностей, которые имели бы значение общечеловеческое. Вот мысль, в признании которой евразийство, как самостоятельное учение, получает действительное обоснование и с отвержением которой рушится и все здание евразийского мировоззрения… Весь смысл евразийства, весь raison d'etre его, как самостоятельного учения, и сводится к отрицанию таких общечеловеческих начал в культурной жизни мира" [39]. В других местах, в подтверждение приписываемых евразийцам тезисов, А. А. Кизеветтер приводит выдержки из евразийских писаний. Здесь он не делает этого, хотя, как мы видели, и придает изложенной им мысли кардинальное значение в евразийском учении. Более того, он не принимает во внимание, что существуют евразийские утверждения, прямо противоречащие тому тезису, на котором он (А. А. Кизеветтер) хочет построить все евразийское учение: по убеждению евразийцев, история толкается в наши ворота "не для того, чтобы породить какое-либо зоологическое наше "самоопределение", но для того, чтобы в великом подвиге труда и свершения Россия так же раскрыла миру некоторую общечеловеческую правду, как раскрывали ее величайшие народы прошлого и настоящего". Это — из основоположной декларации евразийцев, из предисловия к "Исходу к Востоку". Это ли отрицание общечеловеческих начал? В "Евразийском Временнике", книга III (1923), сказано: "Явственнее, чем другие народы, русские имеют одновременно две родины: Россию и мир" [40]. В частности, относительно христианства Н. С. Трубецкой замечает: "Для христианина христианство не связано с какой-нибудь одной определенной культурой. Оно не есть элемент определенной культуры, а фермент, привносимый в самые разнообразные культуры" [41]. Христианство, по убеждению евразийцев, есть начало общечеловеческое. Правда, многим элементам романо-германских культур общечеловеческого значения евразийцы не приписывают. Но мир "культурных духовных ценностей" не сводится для них к этим элементам. Иными словами, тезис об отрицании "общечеловеческих начал", в таком виде, как он сформулирован А. А. Кизеветтером, есть положение, принадлежащее самому А. А. Кизеветтеру, а никак не евразийцам. И оспаривание этого тезиса есть борьба с ветряными мельницами, а отнюдь не полемика с евразийством. То же самое нужно сказать о другом утверждении, которое А. А. Кизеветтер приписывал евразийцам и которому также придавал, по-видимому, большое значение: по его словам, в евразийстве "мысль о сочетании европейских и азиатских начал моментально заслоняется другой, прямо противоположной, мыслью о том, что русская культура есть как бы арена столкновения этих начал, притом такого столкновения, при котором азиатским началам обеспечена полная победа" [42]. Опять-таки ни одной ссылки в подтверждение подлинности этой якобы евразийской мысли! Я не думаю, чтобы нашелся хотя бы один евразиец, который признал бы эту формулировку выражением действительной евразийской идеи. Эти примеры кажутся нам показательными в характеристике тех приемов, которыми достигалось "опровержение евразийства" в эмигрантской печати [43]. Авторитеты действовали. И "Старый читатель" в варшавской газете "За свободу" с наивностью писал следующее: "… проф. А. А. Кизеветтера… едва ли можно будет упрекнуть в недостаточно серьезном изучении этого течения" (евразийства) [44].

К числу "опровержений" этого рода принадлежат усилия тех, кто "великой и возрожденной России" противопоставляет "ту куцую, жалкую степную Евразию, о которой давно мечтали наши злейшие враги" [45]. Евразия, обнявшая пятую часть земной суши, — "куцая, жалкая"? (нужно заметить к тому же, что она далеко не всецело степная). Оппоненты евразийства в выпадах своих теряли ощущение исторической и геополитической меры [46].

Большая группа "демократических" критиков желает превратить евразийцев в реакционеров, каковыми они не являются. Так, А. Кулишер, ссылаясь специально на автора этих строк, считает, что евразийцы борются "во имя "старой мудрости" религиозной нетерпимости и "подчиненной экономики", т. е. военно-крепостнического социального уклада: "мудрости" не специально-русской или "евразийской", а чисто интернациональной реакции" [47]. В той статье, на которую ссылается А. Кулишер, он мог прочесть следующее: "Православная Церковь есть осуществление высшей свободы. Ее начало — согласие, в противоположность началу власти, господствующему в отделившейся от Нее Римской Церкви. И кажется евразийцам: в суровых делах мирских не обойтись без суровой власти; но в делах духовно-церковных только благодатная свобода и согласие суть благие руководители" [48]. Это ли религиозная нетерпимость? "Опосредственная демократия" евразийцев может не нравиться г. Кулишеру. Но что общего у нее с "военно-крепостническим социальным укладом"? И евразийский лозунг "демотической власти, опирающейся на широкие массы трудящихся", есть ли это лозунг "чисто интернациональной реакции"? Еще ярче приемы полемики, аналогичные методам г. Кулишера, сказываются в статье Г. Д. Гурвича "Пророки" [49]. Здесь он разбирает, между прочим, статью того же четвертого "Временника": "Хозяин и хозяйство". Автор ее "допускает в известных и реально возможных пределах воздействие "хозяина-общества". Однако все это пустые слова для отвода глаз". В дальнейшем Г. Д. Гурвич пытается вскрыть хозяйственно-реакционную сущность этой статьи, якобы односложно направленной на защиту частного собственника и предпринимателя. Почему же "пустые слова", Г. Д. Гурвич? Ведь пользуясь тем же методом, не могли ли бы и мы признать любые Ваши утверждения "пустыми словами для отвода глаз"? Ведь под воздействием "хозяина-общества" здесь в первую очередь подразумевается государственное вмешательство в хозяйство, т. е. этатизм. Не доказали ли евразийцы подлинности своего этатизма обоснованием государственночастной системы хозяйства, основанной на решающем значении государства во всех отраслях хозяйственной жизни? Вы против этатизма. Но Вы не вправе сводить на этом основании евразийство к защите частного собственника и предпринимателя!

С этими попытками зачислить евразийцев, без всяких к тому оснований, в категорию реакционеров интересно сопоставить ту полемику, которую вели и ведут с евразийством "правые" газеты. Наиболее злобные нападки на евразийцев раздались именно с этой стороны. Именно эти оппоненты уже в 1925 г. "начали выражать различные подозрения почти полицейского характера" [50]. Именно для них евразийцы — это "секомые", которые получают "оглушительное заушение" [51], их листовки "надлежит выставить на позор" [52], их стремление "достаточно пригвоздить" [53].

Все эти "сечения", "заушения", выставления "на позор", "пригвождения" существовали только в воображении оппонентов. Но какой подбор образов? К чему стремились? Какие проявляли вкусы!

Иван Гримм писал: "Для нас, контрреволюционеров. Империя Российская — и в смысле государственном и в смысле религиозном — есть огромная историческая ценность, разрушение которой мы считаем величайшим русским бедствием и за восстановление которой мы боремся" [54]. Если люди хотят восстанавливать ту империю, которая существовала до революции, трудно разговаривать с ними: ведь именно империи этой и были свойственны те болезни, которые привели к революции. И. Гримм заканчивал свою статью словами, вполне приемлемыми также для евразийцев: "Пусть тот, кто с нами, уходит от евразийцев, тот же, кто с евразийцами, — уходит от нас" [55].

В тех же тонах выдержана полемика с евразийством И. А. Ильина [56]. Разбирая отношение евразийцев к революции, И. А. Ильин говорил следующее: "Да, революция есть объективный исторический факт. Этот факт совсем не только "исходит" из мерзости и преступления, а весь состоит из преступлений и мерзостей" [57]. И при такой мере исторического понимания нелегко разговаривать с автором [58].

Положение Церкви в дореволюционной России И. Д. Гримм определял следующим образом: "Споспешествуемая государством Церковь жила в довольстве, защищенная от обид и невзгод" [59]. В смысле непонимания существа церковной жизни это суждение превосходит все, что можно себе представить!

По степени глубины и правды выступление И. Д. Грима можно поставить на один уровень с другим выступлением, хотя и существенно иного содержания, а именно выступлением З. Н. Гиппиус [60]. Она говорит о смене вывесок "СССР" на "Евразия". "Мы уж знаем, что за вывесками осталось бы то же, лишь обозначенное другими буквами: вместо ЧК — положим ДУ, "Добродетельное учреждение", или Бе Пе, "Благое Попечительство", и т. д. Но в отношении церкви перемена будет поглубже, поядовитее. Из помехи, из гонимой предполагается, украсив приятными словами, возвести ее в чин служащей порядкам не коммуно-большевицким, а евразо-большевицким… Даром разукрашивать Церковь не будут: служба предстоит серьезная. Прежде всего ЧК не требовала от нее благословений: ДУ и БП потребуют. За объявление ее единой истинной, вселенской потребуют активной борьбы со всеми, без разбора, еретиками — иудеями, язычниками и христианами других церквей. Возложат на нее и просветительную работу по разъяснению политграмоты (евразийской)" и т. д. О евразийском понимании религиозной свободы мы уже говорили (см. выше). З. Н. Гиппиус, приступая к написанию статьи о евразийстве, видимо, не считала нужным читать евразийские издания. Ее домыслы о евразийской ЧК невозможно и обсуждать серьезно. А защищаемый евразийцами порядок отношений между Церковью и государством прямо противоположен тому, который изображает З. Н. Гиппиус. Позволю себе процитировать документ, который был уже написан к тому моменту, когда г-жа Гиппиус публиковала свою статью: "Необходимо, чтобы государственная власть относилась благожелательно и содействовала каждой вере, исповедуемой народами России-Евразии, понимая, что только вера может служить основой социальных отношений, проникнутых духом любви и неуклонным бережением человеческого достоинства. Однако содействие государства вере ни в коем случае не должно перерождаться в зависимость религиозных объединений (Церкви) от государства или государства от религиозных объединений (Церкви)" [61]. Эти начала были приняты в качестве руководящих евразийством, как целым. Из них можно усмотреть, что ни о какой организуемой государством "борьбе" с "иудеями, язычниками и христианами других церквей", с евразийской точки зрения, просто не может быть речи: государство должно относиться благожелательно и содействовать "каждой вере, исповедуемой народами России-Евразии". В то же время независимость Церкви от государства есть одна из основных ценностей, за которые борются евразийцы. В цитируемом документе по этому поводу сказано, между прочим, следующее: "Между религией (Церковью) и государством не может и не должно быть государственно-правовых отношений или хотя бы финансовых связей. Именно для того, чтобы представители религии (Церкви) могли выполнять выпадающую на их долю роль народной совести, религиозные объединения (Церковь) должны иметь самостоятельный бюджет, независимый от средств государства… В области религиозной никакое принуждение недопустимо… государство воздерживается от вмешательства в дела религии". Пред лицом этих выношенных евразийством положений, что сказать о "критике", выдвинутой З. Н. Гиппиус? Эта критика характеризует самое З. Н. Гиппиус, а никак не евразийцев.

То же можно сказать и о нынешнем "патриотическом" мировоззрении А. В. Карташева. Вот на что надеется А. В. [62]: "Сила распада пойдет по линии свобод, может быть, даже по линии национального сепаратизма. Этого нужно ожидать… несостоятельна мысль… о превращении Красной Армии в национальную… нет, развал, самоистребление, самоуничтожение неизбежны в этой среде". В своем "патриотическом" рвении А. В. Карташев примирился, по-видимому, с распадом России ("этого нужно ожидать"). Евразийцы же уверены, что этого не произойдет. А. В. Карташев обрек на "самоистребление" значительную часть народно-национальной силы России (Красную Армию). Она же на самоистребление не пойдет и отстоит государственное единство Евразии. Не самоистребление, но преображение этой среды есть решающий момент современности.

Полемика с евразийством в газете "Возрождение" была продолжена опубликованием 26 января 1929 г. передовой под заглавием "Бегство Чингисхана". По всем данным, заглавие было придумано для сугубого уничижения евразийства. Редакция не знала, видимо, что Чингисхану действительно неоднократно приходилось бежать [63]. И каждое его бегство было этапом все большего укрепления его власти.

Нелегко привести в систему утверждения наших оппонентов. Критики очень часто противоречат друг другу. Сказывается это в деталях, сказывается и в более существенных вопросах. Для части "демократической" критики евразийцы — реакционеры. В глазах "правых" евразийцы "тянут к тому, чтобы найти общую почву с революцией и общие задачи с большевизмом" (И. А. Ильин). Для Г. Ландау автор этих строк "своим признанием "Великой Русской Революции" стал "обеими ногами на почву русского коммунизма, социализма и народничества" [64]. Для Б. Мирского "философско-историческая полемика даже не требуется для определения политического лица евразийства, которое ясно и откровенно изложило свои политические взгляды, обнаружив их неприглядное реакционное содержание" [65]. Каково же отношение евразийцев к русской действительности? И. А. Ильин утверждает, что "здесь идет разговор именно о приятии, о прекращении борьбы, о волевом преклонении, о приспособлении, о практическом фактопоклонстве" [66]. П. М. Бицилли находит, что евразийцы "не столько считаются с действительностью, сколько "утверждают" пророчески "долженствующий быть", ибо он согласуется с их историко-философскими требованиями, — процесс" [67].

Какое же положение правильно: "фактопоклонники" ли евразийцы или они пренебрегают действительностью? Ни то, ни другое: евразийцы, учитывая факты, стремятся преобразовать их. Столь же разноречивы мнения критиков относительно существа евразийской государственной идеи. Б. В. Спекторский в вышепроцитированной статье пишет следующее: "Можно себе представить, каким неожиданным и ценным подарком для Запада оказался "органический поворот к Азии", проповедуемый нашими евразийцами. Отцом их мысли является желание современной Европы (курсив Е. В. Спекторского). Вот почему ими так интересуются именно на Западе. Вот почему именно Запад предлагает им данайские дары". Иными словами, по мнению Б. В. Спекторского, евразийцы являются слугами Европы. По мнению же польского критика евразийства Мариана Уздовского, посвятившего евразийству особую брошюру, "обращено оно целиком к старой православной националистической Москве, столице Василиев и Иванов, которая подчиняла себе народы не для того, чтобы наделять их благами федерации или впитывать в них идеалы братства и общих государственных целей. Москва эта — прежде всего русская Москва, наследница Чингисхана, тысячью колоколов возвещающая о своем могуществе завоеванным народам, подчиняющая их своему игу, влюбленная в свою власть над ними" [68]. Другой автор, писавший о евразийстве по-польски, Вассан Гирей Джабаги, свою статью заканчивает следующими словами: "…евразийство не что иное, как только новый вид русского империализма, одетого в платья новой теории, с помощью которой русские националисты стараются сохранить наследство монархии от дальнейшего разложения" [69]. Где же тут правда: являются ли евразийцы слугами Европы или русскими империалистами? Ни здесь, ни там: евразийцы — верные служители идеи общеевразийской государственности как выражения стремлений и интересов евразийских народов, как воплощения "общеевразийского национализма". — Разногласия между оппонентами касаются и частностей: так, напр., передовик "Последних Новостей" находил, что евразийцы "рабски следуют своим предшественникам, славянофилам" [70]. А. А. Кизеветтер утверждал, что "евразийцы совершенно напрасно набиваются в идейное родство славянофилам… Это глубокая ошибка, которую можно объяснить только тем, что евразийцы лишь поверхностно знакомы с сущностью славянофильского учения" [71] (!) Евразийцам остается предложить А. А. Кизеветтеру состязание в том, кто лучше знает славянофилов. Впрочем, мы полагаем, что в данном случае А. А. Кизеветтер ближе к истине, чем "Последние Новости": несмотря на некоторые соприкосновения со славянофильством, евразийство является существенно новым учением.

Несколько более единодушны оппоненты в версии о том, чем вызвано евразийство к жизни. Версия эта формулируется фразой В. Шульгина, что "евразийство есть вид злости" [72]. В передаче Милюкова — Изгоева она звучит так: "Евразийство родилось в результате внешнего поражения и внутреннего разгрома, когда в русском обществе усилились национализм и вражда к иностранцам" [73]. — Им вторит Н. Чебышев: евразийство — "порождение эмиграции. Оно подрумянилось на маргарине дешевых столовок, вынашивалось в приемных в ожидании виз, загоралось после спора с консьержкой, взошло на малой грамотности, на незнании России теми, кого революция и беженство застигли подростками" [74]. Как видим, в лице Н. Чебышева евразийцы нашли попутно учителя грамоты, и притом такого, в словах которого явно сказывается тенденция к "материалистическому толкованию истории". Всю эту концепцию евразийцы отвергают начисто. В оппонентах евразийства несравненно больше злости, чем в евразийстве. В этом может убедиться каждый, кто сопоставит общий тон евразийской литературы с тоном полемики против евразийства, скажем, в "Возрождении", "России", "Новом Времени" и т. д. И не из злости родилось евразийство. Хорошо оно или плохо — евразийство есть выражение воли к созиданию и творчеству.

Хочу сказать несколько слов тем оппонентам, которые говорили обо мне лично. П. Н. Милюков утверждал: "В своих теоретических построениях евразийство не свободно, заранее имеется задание, к которому притягиваются доказательства. В этом главная порочность интересного труда П. Н. Савицкого "Россия — особый географический мир" [75]. Это же повторяет С. Варшавский: "… вся беда… в том, что не объективное научное исследование привело евразийского географа к выводу о существовании особого евразийского мира, а, наоборот, он предпринял исследование именно с целью доказать это положение" [76]. Могу заверить почтенных моих оппонентов: мои географические изыскания предшествовали моему евразийству; в своих географических занятиях 1910-х годов, еще никак не окрашенных евразийством, я пришел к выводу, который и постарался выразить в построении системы евразийской географии в 1920-х годах.

В литературе о евразийстве есть немалая категория статей и мыслей, которые не могут рассматриваться как полемика с евразийством, но скорее представляют собой одобрение и развитие евразийских идей. Такова в значительной степени рецензия на "Исход к Востоку" П. М. Бицилли [77]. Он выступает в защиту евразийства: "Надо сказать, что большинство обвинений, направленных против сборника, основано на смешении понятий "цивилизация" и "культура", т. е. форм, условий и продуктов творчества и его глубинных духовных источников… Ножи и вилки, конституция и таблица умножения относятся к "цивилизации", и не видно, чтобы евразийцы посягали на эти ценности". Совершенно правильно. Эта же мысль, в других словах, выражена в позднейшей евразийской литературе: "В современной хозяйственной технике и эмпирической науке, каково бы ни было их развитие, нет ничего, что исключало бы возможность их существования и процветания в недрах новой "эпохи веры" [78]. Потому-то евразийцы и не могут принять на свой счет упреков вроде следующего: "Евразийская" культура есть… доморощенное, знахарское воздухоплавание" [79]. К той же категории, не столько опровержения, сколько развития евразийских мыслей, принадлежат почти все появившиеся в свет рецензии на сборник "Россия и латинство" (1923) "[80]. Митрополит Антоний в особой статье говорил следующее: "Да. Я торжественно поздравляю русское общество. Без всякого преувеличения заявляю, что у нас снова есть и Хомяковы, и Киреевские, и Аксаковы. Они воскресли на нашем безвременьи; они открыли пред русским сознанием новую энциклопедию мысли богословской, философской, общественной, даже экономической" [81].

В этом тоне были написаны и некоторые другие статьи.

Созвучны евразийским мысли А. Кулишера. "Евразийцы отметили, — вернее, смутно почувствовали, — что-то очень важное, заговорив о роли степи в России, о "континенте-океане" [82].

А. Кулишер полемизует с П. Н. Милюковым, обрушившимся на приписанную евразийцам "теорию о степном происхождении русской государственности и культуры". Тут П. Н. Милюкову было слишком легко разбить их наголову (!). Но совсем иное дело — факт распространения политической власти, колонизации и культуры "по степи", по громадным пространствам, лишенным резких географических рубежей, вследствие чего и границы между национально-культурными, как и между этническими, типами становятся менее жесткими, и создается возможность некоторой "сверхнациональной", общей всему данному "континенту", и все-таки не просто общечеловеческой, а именно "континентальной" общероссийской или, если угодно, "евразийской" культуры". Не являются преобладающими элементы полемики и в статье Александра Салтыкова "Великобританское евразийство" [83]. Рассматривая книгу Гарольда Лемба о Чингисхане, А. Салтыков устанавливает, что "евразийские" течения в Англии нашли, по-видимому, в последнее время какие-то питающие источники и в самой английской жизни, и в каких-то не вполне еще определившихся, новых уклонах английской души, т. е. и безотносительно какой-либо политики. Это явление евразийцы могут только приветствовать. История дополняет образы "русских лордов" и "русских фритредеров" образом "великобританских евразийцев". Духовное сближение желательно и полезно. Только напрасно книгу Г. Лемба А. Салтыков считает явлением английской духовной жизни. Автор ее — американец. Не оспариванием, но развитием евразийских мыслей является и содержательная статья С. Енисеееа "Евразийство" [84]. По верному определению автора, евразийство "исходит от новых положений, от существующего к будущему, в противоположность эмигрантскому пониманию, идущему от воображаемого к бывшему". Всячески рекомендуем статью С. Енисеева вниманию лиц, незнакомых с евразийством и желающих получить самое общее о нем представление.

Особую группу представляют собой высказывания о евразийстве писателей и поэтов. Назовем отзыв о евразийстве Андрея Белого [85], опубликованное в немецкой печати письмо о евразийстве М. Горького [86], статью Е. Н. Чирикова [87]. Некоторые из этих отзывов благожелательны, другие полемичны (Е. Н. Чириков).

Не так оспариванию, как просто изложению евразийства посвящено иностранное евразийствоведение.

Менее богата, чем можно было бы ожидать, немецкая литература о евразийстве. Значительная часть статей, сюда относящихся, появилась в пражской газете "Прагер Прессе" и написана славянскими авторами. Полемична статья проф. Э. Радля: по его мнению, "русские — это европейцы" [88]. Другие статьи имеют характер объективных рецензий или фактических сообщений [89]. Статьи Генриха Блока (Кишинев) в "Zeitschrift fur Geopolitik" у нас в руках не имеется (он писал о евразийстве и в "Прагер Прессе"). Скорее благоприятен отзыв о евразийстве в книге "Зарубежная Россия" Г. Римши [90]. Эта книга реферирована в "Последних Новостях" в статье П. М.: "Немец о русской эмиграции" [91]. Нет у нас в руках и статьи Н. С. Тимашева в Zeitschrift f. Politik, 1929, N 9. По поводу работы В. К. Штелина "Россия и Европа" [92] обозреватель "Историка-Марксиста" (Москва) А. Васютинский заявляет: "Любопытен для русского читателя краткий обзор дискуссии по поводу "Евразии", дающий некоторые данные для суждения об эволюции идеологии русской эмиграции" [93]. Упрощает и тенденциозно освещает проблематику евразийства Р. Фюлоп Миллер в своей книге "Gesicht und Geist des Bolschewismus".

В составе французского евразийствоведения, кроме названной выше, нужно упомянуть статью В. П. Никитина в "Revue du monde musulman". С особой симпатией автор останавливается на экономической концепции евразийства: "Тесное экономическое сотрудничество с азиатским миром — вот решение евразийской проблемы, вот почти полная независимость… Не входя в детали… мы считаем долгом подчеркнуть, в какой мере эта концепция, вполне реалистическая в своей основе, может послужить делу русско-азиатского сближения" [94]. Французская литература о евразийстве содержит два обстоятельных обзора: один принадлежит перу Шарля Буржуа [95], автором другого является Г. Шклявер [96]. Ш. Буржуа выполнил свою задачу не без поэтического вдохновения. Его очерк свидетельствует о значительном проникновении в материал. Из евразийских работ ближе всего он следует "Наследию Чингисхана". Есть, однако, и ошибки: нельзя сказать, что из числа евразийских зон единственно степная "удобна для обитания" (la seule pratiqueroent habitable). Это определение в такой же мере относится и к зоне лесной. Г. Шклявер с особым ввиманием останавливается на политической доктрине евразийства, разработанной Н. Н. Алексеевым. Наряду с тем выпукло изображено географическое и историческое учение евразийцев. Все-таки и в этой статье не обошлось без неточностей. Так, Г. Шклявер понимает идеократию как "организацию и направление государства, согласно руководящей национальной идее". Между тем, по определению автора этого понятия, Н. С. Трубецкого, идеократия не связана специально с национальной идеей. Идеократия — понятие "селекционной" социологии, т. е. той, которая изучает принципы отбора правящего слоя. Это такой общественный строй, при котором основным признаком отбора правящего слоя является миросозерцание (нужно подчеркнуть слово "основной", ибо в качестве не основного, вторичного признака общность мировоззрения наличествует и при других формах отбора) [97]. Едва ли правильно утверждение Г. Шклявера, что "великие монгольские завоеватели были первыми объединителями евразийского мира". Здесь следовало бы упомянуть о роли, в этом отношении, скифов и гуннов [98]. При всем том, повторяем, очерк Г. Шклявера есть один из лучших иностранных обзоров евразийства. К нему примыкает статья П. Декама (Paul Descampe) в еженедельном издании "Пакс" [99]. Основываясь на данных Г. Шклявера, П. Декам пытается дать критику географической, а отчасти и исторической теории евразийства. Он отмечает, что монгольские степи отличаются от более западных тем, что являются степями возвышенными. Отметим со своей стороны (П. Н. С.), что это не устраняет непрерывности распространения степного типа растительности от Галиции до Монголии. О лесной зоне Декам пишет: "Есть леса и леса; если в Сибири лесная зона более или менее ограничивается лесами бореальными [100], то в России (т. е. в Доуралье. II. Н. С.) они уступают место другим лесным зонам, которые являются скорее продолжением лесов европейских, чем бореальною областью". Без сомнения, леса Доуралья, в его западной части, не тождественны лесам Сибири. Но с точки зрения общих понятий ботанической географии те и другие принадлежат к "зоне северных флор, или арктобореальной". С юга леса Евразии на всем протяжении окаймлены степью. В Европе же (как и на Дальнем Востоке) северные леса переходят непосредственно в леса "зоны южных флор, или субтропической" [101]. Вот подразделения, которые учитывает и на которых основывается географическая теория евразийцев. Понятие флагоподобного расположения зон, как отличия Евразии от Европы, с ее "мозаически-дробным" сложением, осталось неизвестным Декаму. Вообще, по-видимому, работы евразийцев не были доступны ему в оригинале. И он пользовался данными Г. Шклявера. Но Г. Шклявер — не специалист в географии. Он воспроизвел основные географические выводы евразийства, но не мог воспроизвести аргументацию.

Итальянское евразийствоведение определяется работами известного слависта, профессора Неаполитанского Университета Е. Ло Гатто. Он посвятил евразийству особый очерк в своей книге: "Страницы русской истории и литературы" [102]. Первая глава этой книги называется: "От Ивана Грозного до евразийцев"; вторая: "Евразийское движение" [103]. Автор хорошо знаком с евразийской литературой и умело ею пользуется. Однако не свободен от ошибок в приписывании цитируемых статей тому или иному автору [104]. Проф. Ло Гатто делает ударение на азиатских элементах евразийства. Он говорит о "желании евразийцев порвать все связи с Западом", об их "ненависти к Западу". Это, конечно, неправильно: ощущение самостоятельности неравнозначно ни "желанию порвать связи", ни тем более "ненависти". Проф. Ло Гатто пишет: "Мы настолько привыкли рассматривать все славянские народы как европейское этническое единство, что торжественно провозглашаемая евразийцами азиатскость русских кажется отказом, уходом от своей расы, от своей славянской крови". — И это, конечно, неправильно: русские евразийцы отнюдь не отказываются от своего славянского происхождения; они изучали и будут изучать "общеславянский элемент в русской культуре". Но они считали бы постыдным отрекаться и от своих туранских предков. А о том, что такие предки есть, свидетельствует хотя бы многочисленность русских семей татарского происхождения. Роль татар Е. Ло Гатто характеризует в самых мрачных чертах: "Татары только испортили (!) славянскую кровь, принесли восточным славянам все отрицательные монгольские качества: жестокость, коварство, презрение к женщине" [105]. Целый ряд русских князей XIII–XIV веков был женат на царевнах династии Джучия (старшего сына Чингиса). Можно ли считать родство с этим домом, давшим немало выдающихся полководцев и государственных людей, "порчею крови"? Мы полагаем также, что по части жестокости и коварства европейцы XIII–XIV веков едва ли уступали тогдашним монголам. А что касается "презрения к женщине", то каждый, занимавшийся историей монголов времен их величия, знает, что такого "презрения" у них не было вовсе. Наоборот, женщина пользовалась весьма значительным почетом и влиянием: доказательства тому — историческая роль матери, а также первой жены Чингиса, цариц-регентш Монгольской державы и т. д. Положение женщины ухудшилось только после принятия западными частями Монгольской империи мусульманства, но и это изменение наступило не сразу.

Другая статья проф. Ло Гатто, относящаяся к марту-апрелю 1929 г., носит название "Скифы и гунны" [106]. Она посвящена рассмотрению более новых научных изданий евразийцев. Издания эти реферированы кратко, но с большой тщательностью. Ло Гатто высказывает следующие суждения; "Трудно сейчас предвидеть, какое влияние практически-политического порядка может иметь дальнейшее развитие евразийского движения, которое достигло уже зрелости в своем идеологическом развитии… чем точнее становятся утверждения евразийцев, чем шире сфера их влияния и чем решительней подчеркивание ими миссии, которую Россия будет выполнять… не как "славянская", но как "русско-туранская" держава, тем энергичней становится также защита старой традиции, которая не может и не хочет отказаться от славы России — великой европейской державы" (как будто ранг державы евразийской не заключает в себе всего, что содержится в понятии "великой европейской державы", плюс нечто большее — роль примирителя народов разных континентов!). Споры могут принимать то или иное направление, "но значение движения остается".

Основная часть статьи "Скифы и гунны" перепечатана в новейшей книге Е. Ло Гатто [107]. О евразийском движении здесь сказано, между прочим, что оно, "пустив более или менее глубокие корни во всех центрах русской эмиграции, служит ныне как бы связью между определенными течениями, существующими в России и в части эмиграции". Цитируемая книга написана Ло Гатто на основании впечатлений от его поездки в Россию в первой половине 1929 г.

Наиболее значительным произведением великобританского евразийствоведения является книга Английского Евразийца "Воскресающая Россия" [108]. В первом отделе автор даст очерк русской географии, этнографии и духовной жизни. Он мастерски владеет фактами и весьма удачно вскрывает сущность изображаемых явлений. Второй отдел посвящен "европеизованной России" и критике русского западничества. Эту часть книги было бы весьма полезно прочесть оппонентам евразийства из западнического лагеря. В словах "английского евразийца", движущегося в рамках английской традиции, они нашли бы немало для себя поучительного. Автор говорит о поведении кадетов в Первой Думе (о требовании всеобщего избирательного права, чисто парламентарного правительства, экспроприации землевладельцев и пр.): "Это было, как если бы Британский Парламент в ответном адресе на речь короля в начале сессии потребовал сразу четырех реформ последних столетий, контроля со стороны Палаты Общин над Исполнительной властью, что взяло в Англии для своего утверждения несколько столетий, уничтожения Палаты Лордов и национализации земли! Итак, даже более умеренная и разумная часть интеллигенции была западнической более по имени, чем по духу. Они пытались копировать Запад, но они не действовали так, как поступали бы в подобных обстоятельствах западные государственные люди". По мнению автора, британские политики "стремились бы развить институты туземного происхождения, а не копировать иностранные учреждения. Кадеты просмотрели тот факт, что британская парламентарная система есть продукт истории, а не импорта и что Россия представляет аналогию не Великобритании, но Британской империи" (в которой, заметим от себя, далеко не повсюду господствует парламентаризм и есть уклады, существенно от него отличные!). Автор заключает: "Одним копированием не может быть завоевана свобода" [109]. Собственно евразийскому учению посвящен третий отдел книги. Автору известны не только основные произведения евразийской литературы, но также все основное, что появилось о евразийстве на романо-германских языках. Эпилог рассматривает "значение евразийства для человечества". Здесь говорится, между прочим: "Обвинение, что Европа и Запад стали материалистичны, идущее не только от евразийцев, но и из Азии, трудно оспаривать… Идея, что государство или нация есть, собственно, не мирское, но духовное общество, не только поражает, но и озаряет… и может случиться, что настоятельные проблемы современной жизни, которые смущают и терзают западный мир, найдут свое разрешение в открытии, что материальное во всех сферах должно быть подчинено духовному". В дальнейшем автор указывает на значение русского примера для таких стран, как Индия и Китай. Как в этих странах, так и в Африке "молодые люди, воспитанные в чужой культуре, имеют склонность утрачивать нравственные основы родной страны, а в чужой культуре класть ударение на поверхностное, не будучи в состоянии усвоить то, что в ней есть глубочайшего и лучшего… Каждый, кто желает добра странам Востока, индиец ли, китаец, брит или американец, должен принять во внимание ход русской истории и заключение евразийцев, что правильным решением является развитие в каждой стране того лучшего, что есть в туземной цивилизации… С другой стороны, пример России поможет европейцу и американцу освободиться от злостной иллюзии, что цивилизация Запада есть лучшая в мире и что другие цивилизации суть или недоразвившиеся или полуразвившиеся приближения к ней… Наоборот, пример России показывает, что многое в теории и практике Запада или просто плохо само по себе или не приспособлено к материальным и психологическим условиям других народов и рас". Мы полагаем, что эти формулировки — одни из лучших в мировой литературе трактовок затронутых в них вопросов. Автор указывает, что европейцам и американцам следует усвоить "из изучения России, европеизованной и неевропеизованной, и из евразийских теорий, для которых русский опыт послужил основанием, что цивилизация существенно разнообразится по типам, в зависимости от объектов, к которым направляются желания и интересы различных народов". Здесь автор близко подходит к учению Н. Я. Данилевского о "культурно-исторических типах". В то же время он является горячим сторонником "вселенской культуры"[110]. Вот сочетание, над которым следовало бы задуматься тем критикам, которые на основании близости некоторых мыслей к Данилевскому приписывают евразийству отрицание "общечеловеческих начал".

Вразумительный очерк основных положений и практической сущности евразийства содержится в книге П. Н. Малевского-Малевича [111]. Короче обзор Д. П. Святополк-Мирского [112]. Из работ еще меньшего размера отметим статью Гаррисона в "Ивнинг Стендерд". При очень небольшом объеме она сообщает немало данных о евразийстве. Но есть в ней и такое "глубокое" историческое наблюдение: "Все-таки, по мнению евразийцев, большевики менее вредоносны для России, чем Петр" [113]. Это утверждение тогда же вызвало опровержение со стороны одного проживающего в Англии евразийца, в виде письма в редакцию "Ивкинг Стендерд". Еще более сжатое сообщение о евразийстве, характера скорее не статьи, а заметки, было помещено в "Ливинг Эдок" [114]. Заслуживает внимания очерк Ланселота Лоутона [115]. Говоря о евразийстве, он оповещал английскую публику: "Новая сила народилась в мире мысли".

Заметное развитие получило евразийствоведение среди славянских народов. На одном из первых мест стоит Польша. Для обозначения евразийства здесь создалось несколько терминов. Цитированный выше Казимир Чапинский упоминал "eurazyjnosc". Проф. Мариан Здзеховский в 1923 г. ввел термин "eurazjatyzm". М. Уздовский в своей брошюре 1928 г. отметил, что евразийцы опираются не на азиатизм, но на "азийство" России, которому придают религиозное значение. Он считал, что русское обозначение лучше передается словом "eurazjanizm" [116]. Уздовский не прав в утверждении, что в польской публицистике Здзеховский был первым, кто обратил внимание на евразийство: упомянутая выше статья Чапинского предшествует книге Здзеховского [117]. Эта последняя, к сожалению, осталась для нас недоступна. Русский рецензент говорил о ней следующее: "От внимательного взора проф. Здзеховского не укрылось и так называемое "евразийское" течение в нашей общественной мысли. Здзеховский угадывает его значительность и, по-видимому, склонен отнестись к нему не только с вниманием, но даже с признанием" [118]. Что касается М. Уздовского, то в своей брошюре он совершенно неосновательно заявил, что "в отношении Польши евразийское движение заняло с самого начала враждебную позицию". Это утверждение вызвало справедливое опровержение со стороны С. Л. Войцеховского, который в своей статье в "Дроге" дал попутно самостоятельное и весьма ценное изображение евразийства [119]. — Еще в конце 1924 г. толковую заметку о евразийстве дала варшавская газета "Речь Посполита" [120]. В ней содержится, между прочим, такое сообщение: "В последнее время объявили о своих симпатиях к евразийскому движению некоторые русские артисты, находящиеся, вообще говоря, вдали от политических дел. В числе других является евразийцем знаменитый композитор Игорь Стравинский, который недавно концертировал в Варшаве". В начале 1925 г. "Курьер Польски", говоря о советской политике в Азии, сослался на евразийство как на формулу этой политики [121]. Недоразумение вскрыла "Газета Поранна", которая дала краткий очерк евразийских идей. "Курьер Польски" продолжил свои экскурсы, но тоже с не большим успехом. Говоря об украинском вопросе, он превратил евразийское движение, ошибкой автора или корректора, в "евроссийское" [122]! В 1927 г. заметки о евразийстве снова обошли значительную часть польской прессы [123]. Своей обстоятельностью выделяется статья в газете "Речь Посполита" [124]. Там же была помещена заметка о "формулировке 1927 г." [125].

В чешском евразийствоведевии с разобранной выше более ранней работой Н. В. может конкурировать по обстоятельности и точности только статья Сергея Рагозина "Евразийство" [126]. Краткий очерк истории движения составлен с исключительным знанием дела и тщательностью. В конце второй статьи автор говорит следующее; "Порука успеха евразийства заключается, конечно, в нем самом, в его способности отобразить пульс русской жизни и ее настроения". Автор полемизует с провозглашенным в мировоззрении евразийцев "приматом православия", находя его "поразительным по своей неуместности и вредоносности именно в отношении к Евразии, где столько нехристианских вероисповеданий". Автор не учитывает, что верность Православию не мешает православным евразийцам относиться с уважением и симпатией к другим вероисповеданиям евразийских народов. Автор заканчивает: "Как за евразийство, так и против него можно писать целые книги. Так туго набито оно почином, возражениями и интересными теориями". — Ранее того на чешский язык была переведена статья о евразийстве В. В. Зеньковского, напечатанная первоначально по-хорватски [127]. В ней есть неправильное утверждение о "полном отвержении славянских проблем" евразийством. Статье В. В. Зеньковского д-р Альфред Фукс посвятил передовую в газете "Лидове Листи" (клерикальный орган) [128]. Из рассмотрения евразийства он делает следующий вывод: "Все эти и подобные… направления подтверждают, что культурная программа унионизма в смысле религиозного и культурного синтеза между Западом и Востоком становится все актуальней, и, возможно, что именно она представляет собою решающий вопрос для будущего всей западной цивилизации… Европейская культура будет иметь свое мессианское послание в мире только в том случае, если будет христианской". В 1925 году содержание брошюры "Наследие Чингисхана" было изложено в передовой газеты "Народни Освобозени" (№ 242). Резко западническую критику евразийства дал И. Славик [129]. Он рассматривает отношение евразийцев к Православию: "Уже это указание вскрывает, насколько, в сущности, мало оригинального в тезисах евразийцев. Только сильное национальное чувство, которое обнаруживают евразийцы, является небывалою новизной и обеспечивает движению в будущем значительный успех, поскольку после революции национализм в России будет на восходящей". Это отождествление евразийства с национализмом весьма отличительно для западнического сознания. Дальше — неожиданное заключение: "Это движение, сознательно или бессознательно, выравнивает дорогу монархической реставрации". Оно "видит элементы новой культуры в том, что, собственно, было наследием недостаточной цивилизации. Каждому ясно, что большая часть ужасов и зверств русской революции падает на счет того, что русский мужик был мало образован (!) — евразийцы его "бунтарство" приписывают западным влияниям. Они испортили якобы мужика, покорного воле Божьей… Новым течениям мысли не всегда прокладывает путь прямая логичность и научность. Помогает им в жизни возмущенное чувство, смятение в душе, когда неизвестно, куда что". Несколько сходно со статьей И. Славика выступление в чешской печати Валерия Вилинского [130]. Это как бы "попурри" из эмигрантских версий о евразийстве. Говорится здесь о том, что его "колыбелью были ямы, заводы и грязные ночлежки Царьграда, крестными отцами — квартирные хозяйки и сторожа, английские полицейские, французские жандармы". Повторяется версия Е. В. Спекторского, что отцом евразийской мысли является желание современной Европы (см. выше). Для В. Вилинского "географические, ботанические и климатические выводы евразийцев оказались мыльными пузырями, которые лопнули при первом прикосновении". Заключение это обращено специально по адресу автора этих строк. Однако я не могу считать В. Вилинского действительным своим оппонентом. Его статья показывает, что он просто не осведомлен о том, как обстоят в современной науке затрагиваемые им "географические, ботанические и климатические" вопросы. — В. Богач поднятые евразийством вопросы рассматривает с точки зрения чешских интересов: "По западноевропейским понятиям мы все, как славянское племя, являемся менее ценным диким Востоком… а если мы будем западными передовыми стражами великой шестой части света, наше значение будет велико и хозяйственно, и политически" [131]. Полторы страницы посвящены евразийству в очерке Г. Радченка "Политические направления в русской эмиграции" [132]. В политическом отношении он относит евразийство к "центру". В чертах лубочной картинки изображено отношение евразийцев к императорскому периоду. Точнее, чем обычно, объяснена сущность "идеократии", но недостаточно подчеркнуто, что коммунистический режим евразийцы не признают идеократией в подлинном смысле слова [133]. Хвалебную рецензию о "Евразийском Сборнике", кн. VI, поместила газета "Венков" [134]. — По поводу неосведомленных выпадов некоторых чешских газет по адресу евразийства, с изображением истинной его сущности, выступила в чешской печати Ева Юрчинова [135].

К 1924 г. значительное развитие получило хорватское евразийствоведение. Его положение Русский Кружок в Загребе в письме в редакцию "Евразийского Временника" от июля 1924 г. изображал в следующих чертах: "Русский Кружок" первый осведомил наше общество об идеологии евразийцев. Член нашего Кружка, хорватский литератор г. Сречко Кирин, читал в прошлом году цикл лекций о евразийстве. Почти все наши литературные журналы привели более или менее обширные сведения о евразийском движении. Отдельно упомянем критический очерк С. Кирина в журнале "НоваХрватска", 1924, №№ 1,2,4,5, затем в журнале "Югославенска Нива" информативные статьи В. Маркова [136], в журнале "Хрватска Просвета" К. Римарич-Волынского [137] и бесчисленное количество заметок в ежедневных газетах "Обзор", "Слободна Трибуна" и др.". Статьи о евразийстве появлялись в хорватской печати и в последующие годы [138]. Из названных выше работ отметим в особенности статьи Сречка Франневича Кирина. Дав общий обзор евразийства, он посвятил, кроме того, особые очерки Н. С. Трубецкому и Г. В. Флоровскому [139]. Общий его вывод таков: "Евразийцам, более чем какой-либо иной существовавшей доселе группе русских идеологов, принадлежит заслуга окончательного освещения и разъяснения сущности и содержания русского народного характера. То, что инстинктивно и психологически показали великие русские романисты, согласно индивидуальным своим особенностям, то утвердили евразийцы, открыв общую пластичную форму, в которой тысячелетия таилась истинная русская психика. После евразийцев не может быть старого панславизма" [140]. Определению подлинной природы русского народа С. Кирин приписывает большое значение и в творческом самопознании хорватов.

Из числа болгарских статей рассматриваемого периода мы можем отметить очерк П. М. Бицилли: "Евразийство", в издании "Изток" [141].

III.

Приступаем к рассмотрению полемики с евразийством по основным видам этой полемики (антирелигиозной, антиправославной, антивосточной и т. д.) [142].

Из числа "демократических" критиков евразийства наибольшей определенности в смысле антирелигиозном достиг Б. Мирский. В статье "Трон и алтарь", посвященной довольно беспорядочной полемике со "всевозможными евразийцами", он говорит следующее: "Право, государство, культура — это все не только "без Бога", это против Бога. Мораль демократии "автономна"… она чужда каких бы то ни было "гетерономных" ссылок на Бога… Демократическая культура не имеет ничего общего ни с Галилеянином, ни с Моисеем. Демократическая культура терпит все церкви, но изгоняет каждую из школы, армии, гражданских обязанностей" [143] — Значительно более умеренными в этом отношении были сменовеховские критики евразийства из берлинской газеты "Накануне". Искатель писал в этой газете; "Нельзя отрицать значения религиозного момента для человека вообще и русского в особенности (теперь ни "сменовеховцам" и ни кому иному власть не простила бы такого утверждения! П. Н. С.). Но религия — лишь одна из граней жизни. И немыслимо, извлекая из всей полноты бытия одну лишь тонкую нить, объявить ее силою, творящею все великое многообразие действительности …Принять революцию, принять Россию можно лишь такой, какой она сама слагается и вырастает в грозе и буре великого перелома, а не такою, какою ее хотел бы видеть тот или иной субъективный, из личных переживаний сотканный идеал" [144]. Перефразируя известный марксистский лозунг, евразийцы могли бы сказать, что для них не так важно "принять революцию", как преобразовать ее. — В тех же тонах выдержаны критические замечания М. Л. Слонима. Говоря о евразийцах, он заявляет: "…очень удачен их термин "Евразия" для обозначения русского мира. И… глубоко ложна мысль, будто "Евразия" выразится православной церковностью" [145]. Критике М. Слонима созвучна критика евразийства у Б. Шлецера [146]. Рассматривая религиозные утверждения евразийцев, автор статьи заявляет: "Я склонен думать, что настроения эти расцвели по закону контраста: они так сильны именно потому, что действительность им противоречит, потому что в этой действительности нет ничего, что могло бы питать и обосновать эти мечты и стремления". Более внимательный взор увидел бы в действительности и 1922 и 1931 годов немало явлений и фактов, которыми подтверждаются религиозные утверждения евразийцев. По существу к той же группе критиков принадлежит и Ал. Д. Билимович в статье своей: "Богоискатели, евразийцы и материальная культура" [147], хотя он и заявляет себя верным сыном Православной Церкви. Он зовет к пониманию "значения производства" (ибо этого понимания "как раз недоставало русскому обществу") и высказывается против "разглагольствования" о религии "в статьях и собраниях". Все это довольно близко к той программе, которую теперь осуществляют коммунисты. "Значение производства" проповедуется самым широким образом. И под предлогом служения производству уничтожаются одна за другой отрасли культуры, не имеющие отношения к "материальной культуре". Якобы во имя "производства" стираются с лица земли невосстановимые и единственные памятники искусства. И делается все возможное и невозможное, чтобы культуру бесповоротно оторвать от религии. А. Д. Билимович приписывает евразийцам "презрение к… материальной… культуре", которого у них нет. Наоборот, вопросам экономической жизни евразийцы уделяли и уделяют величайшее внимание. Но им присуще глубокое убеждение, что не в "понимании значения производства", а в понимании духовных основ жизни та целительная сила, которой может преобразиться современная русская жизнь. В этом понимании заключается и залог подлинного расцвета "производства". От имени евразийцев А. Д. Билимовичу тогда же ответил Г. В. Флоровский [148].

Странное впечатление производит латинская полемика с евразийством. М. д'Эрбиньи прославляет благодеяния Римской церкви русским эмигрантам. Здесь левая рука точно знает, что делает правая. Автор обрушивается на авторов сборника "Россия и латинство". По его мнению, они не могут сказать, кто именно получил материальную выгоду от перехода в латинство. Увы, чуть ли не каждый, живущий в эмиграции, в этом случае без затруднения назовет имена. Один из авторов сборника, профессор всеобщей истории, автор ценнейших исторических трудов, назван "неким П. М. Бицилли" (un certain P. М. Bizilli). А когда очередь доходит до разбора статьи Г. В. Вернадского "Соединение церквей" в исторической действительности", то автор рецензии "из сострадания" (par compassion) воздерживается от анализа [149]. Трудно представить более грустную и менее достойную картину!

Некоторые неправильные утверждения д'Эрбиньи, происшедшие от неточного перевода с русского [150], воспроизведены в очерке евразийства, писанном иеромонахом Львом [151]. Вообще очерк этот составлен довольно сбивчиво. Сначала читатель узнает, что спасение России и даже всей Европы евразийцы видят в Азии, причем под Азией одни подразумевают довольно неопределенные местности Ирана и окаймляющие страны, другие — Индию (в такой форме это никогда не утверждалось евразийцами?).

На следующей странице автор передает утверждения евразийцев в том смысле, что "они не требуют полной "азиатизации" русской культуры, но только учета туранских элементов (и без сомнения — иранских), которые вместе с европейскими составляют эту культуру".

Откровенно направлена против Православия, во всей полноте его вневременной и исторической Правды, статья Николая Фальковского в журнале "Вера и Родина" [152]. Вопроса о "соединении церквей" для него не существует. Он говорит "о присоединении православия к Католической Церкви": "В этом случае православие не отказывается ни от догматов (все догматы православия входят в католическое исповедание веры) [153], ни от таинств, ни от обрядов: отказаться, "капитулировать", надо лишь от тормозящего православную жизнь революционного отношения с Христом установленной единой вселенской иерархии". Вопросом об иерархии здесь заслонен основной для православного сознания вопрос о том еретическом искажении христианства, которое произведено Римской церковью.

В полемике с евразийством многими выступлениями представлен антивосточный фронт. По поводу утверждения евразийцев, что русская государственность в одном из своих истоков произошла от татарской, Н. Н. Алейников пишет: "Это неверно: русская государственность возникла именно благодаря тому, что она победила в конце концов татарскую государственность, а победила она ее только благодаря тому, что усвоила, наконец, византийский принцип единства власти" [154]. Евразийцы и не думают отрицать значения "византийского принципа". Но вот в чем вопрос: почему Русь, в практике государственной жизни, оказалась невосприимчивой к этому принципу в XI–XII вв. и "усвоила" его, "наконец", в XV в.? — Не помогли ли здесь "византийскому принципу" те же татары? — Н. Н. Алейников продолжает: "Туранские предки" — это тот вековой враг с Востока, который нападал в течение целого ряда веков на русскую землю, это тот татарский хан, которому русские князья вынуждены были кланяться в Орде…" — Вспоминаете дурное, вспомните и хорошее — вот призыв, который обращают евразийцы к русским историкам в вопросе отношений России с Востоком. Евразийцы отнюдь не закрывают глаза на то зло, которое было в истории. Был "вековой враг", но были и татарские полки, которые бились за общее с русскими дело. Немало интересного в этом отношении собрал Г. В. Вернадский в своем "Начертании русской истории" [155]. — Но вот она — историческая справедливость: Н. Е. Марков провозглашает: "Большевизм идет из Азии так же, как и коммунизм; право и собственность — из Рима. Спасение России — лицом к Европе. В этом — смысл рассеяния нашего" [156]. Коммунизм Маркса и Энгельса, опирающийся на нескольковековую европейскую традицию, пришел к нам из Азии? Вот до чего могут договориться правые "антивосточники". — В этих мотивах "демократ" Д. Философов созвучен вождю крайних правых: "Особенно прискорбно, что… нездоровое тяготение к Азии… старческое стремление не только к допетровской Руси, но даже к татарскому игу, овладело некоторыми кругами нашей эмигрантской молодежи" [157]. Должны засвидетельствовать, что внимание к отношениям России и Востока в их историческом прошлом определяется вовсе не "старческим стремлением". В этом внимании — любовь к исторической истине и воля к нахождению в будущем правильных форм сожительства населяющих Евразию народов. Поразительно близка к установкам Н. Е. Маркова и Д. Философова точка зрения Б. Каменецкого [158]: "Именно оттого и потерпела Россия столько беды, что в ней было слишком мало Европы, Запада и слишком много Востока". Если рассуждать так, то и беды французской революции придется отнести на счет того, что во Франции было "слишком много Востока". — Для взгляда, не затуманенного европопоклонством, совершенно очевидно: да, в самой России была бунтарская стихия (именно в самой России; нерусский Восток в последние десятилетия не играл здесь значительной роли); но вооружили эту стихию и сделали се дееспособной конечно же западные влияния. "Антивосточные" мотивы сказались в части русской прессы и при оценке книги Э. Д. Хара-Давана "Чингисхан, как полководец и его наследие". Серьезные наблюдения автора над характером монгольской мировой державы рецензент из "Возрождения" позволил себе назвать "историческими благоглупостями" [159]. Премудрость рецензента из "Последних Новостей" выразилась в следующей фразе: "Сборники летописей и сказаний о монгольских деяниях, вероятно, еще требуют своего Нибура, если это… не слишком громко для монгольской истории" [160]. Монгольская история — одна из важных глав в истории мира. Ее события отозвались во всех углах Старого Света. И никакой Нибур для нее "не слишком громок". Этого не видит только "русский европеец", горизонт которого, конечно, гораздо ограниченнее, чем горизонт настоящего европейца. Евразийский же горизонт должен быть шире европейского [161].

В. В. Шульгин говорит об Азии: "Азия — ведь это океан разнообразия: и Индия, и Китай, и ИндоКитай, и Япония и бесконечное число других культур, которые, кстати сказать, никакого отношения к русской культуре не имеют" [162]. Вот опять — недопустимое сужение русского культурного горизонта! Конечно, все перечисленные В. В. Шульгиным культуры не принадлежат к евразийскому кругу. Но русско-евразийская культура имеет к ним такое же отношение, как к культурам Европы, это — культуры соседних с Евразией миров. Россия должна знать Азию и брать у нее все, что есть в ней лучшего, — как не должна замыкаться и от Европы. Именно сочетание своего основного и с восточным и с западным есть гармоническое и должное сочетание. Тезис Шульгина есть тезис культурного провинциализма.

Его утверждения переходят в особый вид национального самоуничижения: "Несмотря на все свои недостатки, "гнилой Запад" все-таки существует, в то время как "восток" провалился в тартарары". С В. В. Шульгиным солидарен А. А. Кизеветтер: "Переживаемые Западной Европой пертурбации пока еще ни одну западноевропейскую страну, — включая и недавних победителей и недавних побежденных, — к катастрофе не привели и не вызвали в них таких потрясений, ареной которых служат теперь "евразийские пространства" [163]. Здесь приходится напомнить, что "потрясения" не всегда служат знаком слабости или низкого качества, как то подразумевают по адресу своей родной страны оба названных автора, но могут служить в знаком избранничества — того, кто окажется достоин. — А что касается Европы, то в новой ее истории именно передовые страны были странами революций.

Европопоклонническими мотивами проникнута вся полемика с евразийством. Некоторые критики выступают в неблагодарной роли непрошенных защитников Европы. Б. Каменецкий утверждает: "И вовсе не потеряла Европа своей гегемонии над миром: она продолжается" [164]. — "Не боится русских варваров Европа… — гневно крикнул евразийцам проф. Кизеветтер", согласно передаче Е. Д. Кусковой [165]. Евразийцы и не собирались пугать Европу "русскими варварами". Тем знаменательнее позиция, занятая проф. Кизеветтером. Не будет преувеличением сказать, что в полемике с евразийством сказываются антирусские мотивы.

Проскальзывают они и в высказываниях о евразийстве некоторых украинских авторов [166]. Суждения о евразийстве Дм. Андриевского следующие: "Нашою думкою е те, що власне в евразiйствi росiйський народ доходить до своеi национальноi свiдомости i правильно накреслюе шлях в будучину. Натуральним е те, що вш шукае на схода спiльникiв i однодумцiв. Наш же шлях е на захiд. Цiле наше ество, iсторiя, будучина диктують нам спiльнiсть з заходом" [167]. — Однако такое решение наталкивается на немаловажные препятствия: в украинском народе восточничество представлено не менее, чем в великорусском; выразилось оно и в верности Православию. По месторазвитию украинский народ, из всех ветвей русского племени, наиболее степной, т. е. наиболее "внеевропейский". Это подтверждается и "расовым коэффициентом", который у украинцев более "восточный", чем у великороссов [168]. Граница Евразии пролегает не между великороссами и украинцами, как того хотелось бы Д. Андриевскому, — но по западным рубежам украинской территории. Этот вывод замечательным образом подтверждается и лингвистическими данными [169]. — Вышедшая в 1930 г. брошюра О. Мицюка "Евразiйство" (см. стр. 9) отмечена рядом произвольных утверждений. Так, напр., рассматривая понятие "симфонической личности", автор заявляет: "У цiм колективнiм носiю особистости, соборнiм i многонароднiм, що складаеться з окремо-народнiх чи приватньо-народнiх суб'ектiв, пануюче значiння мусить належати москалям" [170]. Где и когда евразийцы утверждали, что господствующее значение должно принадлежать великороссам? Нет, Евразию евразийцы рассматривали и рассматривают как подлинный "собор народов", где каждому народу уделяется место, согласно его способностям и воле к культуре. — Пред лицом новейшей политической и экономической программы евразийства имеет совершенно курьезный вид попытка автора свести евразийство к формуле: православие, самодержавие и народность [171]. Заключение автора — такое: евразийство "вiдбивае загострене нинi нацiоналiстичне почуття великоруських елементiв по обидва боки червоного кордону, будучи реакцiею на комунiзм i матерiялiзм та свого рода "iдеалiзмом", i на наш погляд, ма вигляди повести за собою ширшi маси великоруського народу" [172]. — Евразийцы уверены, что в исторической перспективе евразийская идея имеет эти шансы в отношении не одного только великорусского, но и всех народов Евразии.

Особый вид критики, который мы назвали "антиэтническим", представлен Александром Салтыковым. Автор исходит из различения "этноса" и "нации". Этнос — это народ и народный быт. — Нация — это "витающая" над ним идея. Для Салтыкова все плохо, что от этноса, и все хорошо, что от нации. С этой точки зрения он критикует положения евразийцев, требующих, чтобы культурное творчество было согласовано с культурными данностями народного массива. А. Салтыков — крайний апологет императорского периода. "Российскую нацию именно и создало положение, при котором… — во имя величия России практически преследовалось все самобытно русское. Трудно ярче и сильнее, проникновеннее выразить существо и горящий центр зарождения и создания Российской нации. Это преследование и искоренение всего "самобытно-русского" и есть отказ от этнизма и борьба с ним. И этот отказ и борьба действительно создали Российскую нацию и российскую культуру". Но они же, добавим от себя, явились факторами переживаемых ныне потрясений. Нет сомнения, что каждой великой культуре неизменно присущ некоторый уход от этноса, подъем над ним. Но и в подъеме этом должна сохраняться связь с "этносом", должны звучать народные, "почвенные" мотивы. Поскольку теория А. Салтыкова не учитывает этой необходимости, она есть голая выдумка, собрание мертвых, недейственных слов [173].

На фронте критики антиидеократической выступил П. П. Гронский; "Идеократия князя Н. С. Трубецкого есть не что иное, как такая система управления страной, которая в корне отрицает основной принцип современного демократического государства — участие всех и каждого в государственной власти через систему народного представительства и широко развитого местного самоуправления" [174]. Совершенно правильно, что защищаемый ими государственный строй евразийцы не называют демократическим, но это отнюдь не означает, что в нем нет участия народных масс в государственной власти "через систему народного представительства и широко развитого местного самоуправления". И то и другое (и народное представительство и самоуправление) евразийцы считают необходимым элементом евразийского государства и воплощают оба этих начала в преобразованной системе Советов. Идеократия отнюдь не противоречит принципу народного представительства. Идеократия — это тип образования правящего отбора. Евразийцы высказываются за государственно-правовое оформление этого отбора (государственного актива) в противоположность обычному европейскому порядку, где он существует как бы "нелегально". Государственный актив в евразийской политической системе представляет собой начало постоянства, начало целестремительности и плановости. Это — как бы — константа государственной жизни. Но по убеждению евразийцев, нормальное государство возможно только там, где эта "констаита" находится в постоянном взаимодействии с учреждениями, представляющими начало народности в государственном строе. Это и есть преобразованная система советов. — Евразийцы готовы принять формулу "Последних Новостей", высказавшихся в том смысле, что евразийское учение (в политической области) есть "возвращение к… дуализму государственного строя" [175]. Только это вовсе не "монархический дуализм", как то полагают запоздалые в прошедшем веке "Последние Новости". Это — освобожденный от всяких монархических одежд дуализм постоянства и народности, государственной идеи, воплощаемой государственным активом, в интереса минуты, выражаемого меняющимся исходом выборов.

Евразийское отношение к советской системе полнее всего выражено в брошюре Н. Н. Алексеева "На путях к будущей России. Советский строй и его политические возможности" (1927). Чрезвычайно характерна критика этой брошюры, данная в эмигрантской печати. По утверждению М. В. Вишняка, Н. Н. Алексеев в своей аргументации "ограничился доводом общего порядка, тем, что от непримиримости с началами права, закономерности и т. д. ныне действующей системы Советов нельзя заключать к непримиримости с этими началами советской системы вообще". М. В. Вишняк не согласен с этим заключением: "… достаточно вдуматься в то, что живит в приводит в движение всю систему, вокруг чего все — от лишения гражданских свобод и до открытой подачи голосов — вращается в СССР, чтобы увидеть в диктатуре ВКП spiritus rector, приводной ремень ко всему советскому механизму, его начало и конец, с которой стоит в падает вся система… самоочевидно, что советы и правовое государство, свобода и советы — вещи несовместные и полярно-противоречивые" [176]. Вот поистине — слепорожденные люди! Что же есть мир: совокупность ли негибких окостенелых явлений, которые существуют так, как они есть, и погибают такими же, или система меняющихся, развивающихся форм, пластичных, открытых творческому воздействию? Для М. В. Вишняка, видимо, первое, для нас — второе. Чего хотите: снова уничтожения существующих форм, хотя бы и несовершенных (потому и подлежат они развитию и преобразованию!) и насаждения европейских? Поверьте, из этого опять ничего не выйдет. Вдумайтесь хотя бы в приведенные выше слова "английского евразийца" — человека, который смотрит со стороны и которого никак нельзя обвинить в "отталкивании от Запада". Даже открытая подача голосов представляется вам явлением, с которым вы не можете справиться. Как будто эту подачу нельзя заменить иной, отнюдь не устраняя Советов как иерархически расчлененной формы управления и самоуправления.

Нет, евразийцы твердо стоят на лозунге преобразования и развития советской системы.

Невольно приходится задуматься о том, что движет критиками: просто ли они сердятся и потому не способны думать, или же многолетнее "европейничание" и вообще лишило их этой способности?

Н. П. В. говорил в "Последних Новостях": "Не чувствуя в себе творческих сил, оба союзника (т. е. Н. Н. Алексеев и евразийство) в "поисках новых политических возможностей"… "уцепились за советы" и в спешке преклонились не столько перед советской действительностью, сколько перед ее евразийско-сочувственным искажением" [177]. Так отобразилась в сознании автора из "Последних Новостей" идея творческого развития из существующего. Кого же можно упрекнуть в отсутствии "творческих сил"?

Рассматривая критическую часть брошюры Н. Н. Алексеева, А. А. Кизеветтер высказывает суждение о русских авторах, касавшихся несовершенств в политическом строе Европы: "Подберут несколько крох с роскошного стола ее же научной самокритики, да и выдают эти крохи за изобретение восточнорусского мышления" [178]. Трудно найти иностранного автора, который шел бы так далеко в уничижении русского духа, как это делает А. А. Кизеветтер.

Антиэтатическим критиком евразийства является Н. А. Бердяев [179]: по его мнению, "утопический этатизм евразийцев приводит их к той ложной и опасной идее, что идеократическое государство должно взять на себя организацию всей жизни, т. е. организацию всей культуры, мышления, творчества, организацию и душ человеческих, что есть задача Церкви". Евразийцы действительно — "этатисты". Но это отнюдь не значит, что они хотят, напр., передать государству "организацию душ человеческих", в том смысле, в каком это есть "задача Церкви". Что они не возлагают на государство такой задачи, это следует с полной ясностью и из их понимания отношений между государством и Церковью (см. выше). Быть этатистом — это отнюдь не значит не признавать ничего, что не есть государство. Это значит отстаивать определенные формы государственной активности, и прежде всего решающую роль государства в хозяйстве, в форме "контроля" и в форме государственной собственности. Наряду с тем, как подсобная, но важная форма должна сказываться и должна признаваться в качестве устойчивого и должного порядка — и соразмерная роли государства роль в хозяйстве индивидуальных и "соборно-общих" субъектов (т. е. отдельных хозяев и кооперативно-артельных объединений). Иными словами, экономическая система евразийства не есть просто "государственная", но государственно-частная система. Поскольку же Н. А. Бердяев рассматривает этатизм евразийцев как нечто всеобъемлющее, его критика бьет мимо цели. "Государство по природе своей ограниченно и относительно, оно ограничено в принципе субъективными правами личности и свободой творящего духа, не поддающегося никакой организации". От этих формулировок веет интеллигентским страхом пред государством. Государство не только ограничивает себя субъективными правами личности, но и создает защиту этих прав. Дух, конечно, свободен. Но нельзя признать, чтобы он не подлежал никакой организации. Мы согласны с автором, что организацию эту нельзя понимать как сплошное огосударствление духовной жизни. Но это не исключает возможности вносить начала организованности и в духовную жизнь. Плоха та организация, которая уничтожает свободу духа. Тем самым она иссушает источники творчества. Но организацию, которая направляет свободу, которая, не противореча ей, соединяет усилия многих к единой цели, — такую "организацию" евразийцы признают и ее желают, в том числе в области научного творчества.

Другой антиэтатический критик евразийства (Г. Д. Гурвич) высказал очень правильную мысль: "Государство, монопольный публично-правовой собственник, неизбежно превращается во всепоглощающего Левиафана, и всякая личность и всякая группа, поскольку она не есть элемент государства… — в лишенную всякой реальной экономической опоры и способности действительного сопротивления жертву" [180]. Поэтому-то государственная собственность и должна быть, по воззрениям евразийцев, хотя и господствующим, но далеко не единственным видом собственности, потому-то и должна существовать, по их убеждению, не просто государственная, но государственно-частная система хозяйства. Г. Д. Гурвич ставит вопрос иначе. Он стремится "довести до логического конца современное стремление освободиться от государственного социализма". В существе же он ведет ожесточенную борьбу с экономическим этатазмом. Его решение социального вопроса "не может не заключаться в передаче соборной собственности на орудия производства независимой хозяйственной организации, представляющей общенациональный экокомический интерес и контр-балансирующей безусловно-принудительную государственную власть" [181]. Таким образом, хозяйственная сфера совершенно изъемлется из ведения государства. Мы готовы признать законность предположений и исканий г. Гурвича в контексте европейского месторазвития, — здесь, пожалуй, действительно можно конструировать "независимую хозяйственную организацию", которая, хорошо или плохо, будет представлять "общенациональный экономический интерес". Хотя и тут возникает вопрос: не будет ли эта организация, по необходимости властная, обладать всеми недостатками государства и являться по существу "государством в государстве"? А такое положение неизбежно ведет к анархии. Как же обстоит дело в России-Евразии? В ней и в монгольский, и в московский, и в императорский период государство было основным фактором экономического движения. В сторону этатизма направлялись здесь все силы, складывались все навыки. А ныне особенно экономическое развитие здесь невозможно вне начал этатизма. Не к уничтожению этатизма, но к должному направлению его сил надлежит стремиться россиелюбцам. Нужно добиваться сочетания его возможностей с возможностями подчиненного общей системе индивидуального и "соборно-общего" (кооперативно-артельного) хозяйства. — В условиях России-Евразии только государство может реально ставить вопрос об экономическом плане — о превращении хаоса индивидуальных усилий в космос общего дела. Этот довод является для евразийцев одним из решающих. — Г. Д. Гурвич делает в своей статье несколько резких выпадов против Н. Н. Алексеева [182]. Защищаемую Алексеевым "государственно-частную систему хозяйства" он почему-то желает понять исключительно, как "самое обычное неолиберальное учение об активной государственной политике государства и государственном вмешательстве в пользу слабой стороны". Совершенно произвольно он оставляет в стороне выраженные в брошюре Н. Н. Алексеева начала этатизма: "Государственная промышленность обладает рядом недостатков, но в ней есть и достоинства. Государственное хозяйство в некоторых областях экономической жизни вполне показало свою жизнеспособность… Нет никаких оснований отрицать, что достоинства государственного хозяйства обнаруживаются и в других областях…" [183]. Если мысль Г. Д. Гурвича освободить от прикрывающих ее приемов полемики, то его придется определить в качестве не только антиэтатического критика евразийства, но и своеобразного представителя анархизма.

Выразителями антифедералистической критики, ведомой с двух различных точек зрения, являются граф Ю. Граббе и Вассан-Гирей-Джабаги. "Нельзя не отметить, что евразийцы заимствуют у большевиков и принцип федеративности, который, конечно, совершенно неприемлем ни для какого русского националиста. Ведь федерация, при наличии многих народностей, есть начало полного распадения на отдельные государства. Этому особенно содействует неизбежное при федерации составление администрации из местных жителей" [184]. Вот, можно сказать, классический образчик непонимания того обстоятельства, что крепкое государственное единство может основываться только на самодеятельности его частей. Вассан-Гирей-Джабаги утверждает: "Тюркско-татарский мир сожительствует с Россией исключительно и единственно благодаря насилию. Было бы неправдой утверждать, что азиатские народы, в том числе и кавказцы, не стремятся как можно скорее эмансипироваться от влияния русской культуры и государственности, чтобы таким путем укрепить свою собственную политическую и культурную независимость… Поэтому в борьбе за освобождение из-под русского ярма народы, подчиненные Советскому Союзу, ожидают от Запада не только симпатии, но и помощи действием" [185]. В своем стремлении обзавестись европейскими господами Вассан-Гирей-Джабаги забыл историю той части тюркско-татарского мира, о которой он говорит, — чрез эту историю связь с Россией проходит красной нитью. Забыл он и те бесспорно положительные функции, которые выполняет в отношении упоминаемых им народов русская культура, выпустил из виду и общность месторазвития.

Антиавтаркическим [186] критиком евразийства показал себя передовик "Последних Новостей": "Утверждать в двадцатом веке "самодовление" русского "хозяйственного целого" — значит не считаться с фактом взаимной зависимости всех современных национальных хозяйств" [187]. Так критиковать понятие самодовления — значит не понимать его сущности. Ведь "самодовление" отнюдь не подразумевает экономической отрезанности от всего остального мира: такое предположение сами евразийцы называют "абсурдным". В чем же дело? В чем отличие "самодовлеющих" миров? "Вместо того чтобы отображать течение основоположных процессов промышленно-сельскохозяйственного и междуклиматического обмена (как это происходило и происходит в отношении внешней торговли Германии или Англии), статьи внешней торговли таких хозяйственно-географических сфер приобретают характер как бы отдельных коррективов или поправок, вносимых к осуществляющимся внутри этих сфер явлениям взаимодополнения и взаимоуравновешения основных отраслей хозяйственной жизни" [188]. Это — и только это — подразумевают евразийцы в понятии "самодовление". Оно нисколько не противоречит "двадцатому веку", наоборот, выражает передовые стремления современности к созданию "государств-материков" [189].

Под антисистематической критикой евразийства мы подразумеваем усилия тех, кто стремится расшатать систематические рамки, при помощи которых евразийские авторы упорядочивают предлежащий им исторический и географический материал.

Особого рода системой является история Евразии, необходимость которой отстаивает Г. В. Вернадский: "Евразия есть с конца XIX в. область действия русского исторического процесса, русское историческое месторазвитие. Русская историческая наука должна овладеть историей этого месторазвития также и в более ранних эпохах (в течение которых Россия еще не охватывала целиком географической Евразии), для того, чтобы правильно понять развертывание русского исторического процесса" [190]. Пишущий эти строки стремился показать, что русский географический материал складывается в "периодическую и в то же время симметрическую систему зон" [191].— П. М. Бицилли воздает должное сделанному Г. В. Вернадским: "Излагая историю России в рамках истории Евразии, изучая Россию как геополитическую величину, говоря проще, изучая историю русского народа не только во времени, но и в пространстве, чего до сих пор не делали (не значит изучать историю народа в пространстве — предпосылать, как это принято, истории "географический очерк страны"), Вернадский тем самым восстанавливает права исторической реальности. Народ и место, на котором он развивается ("месторазвитие", как говорят евразийцы), связаны неразрывной связью; "месторазвитие" так же "принадлежит к истории", как и сам народ" [192]. — С большой резкостью нападает на Г. В. Вернадского А. А. Кизеветтер: "Святослав, видите ли, создавал "империю", и вместе со скифским и гуннским царствами его империя являлась прототипом будущих московского государства и всероссийской империи (стр. 18 — и терпит же бумага такие вещи!)" [193]. Выпад проф. Кизеветтера свидетельствует о том, что автор не следит за развитием исторической мысли. Он, видимо, не в курсе современного состояния геополитики и не владеет той точкой зрения, которая связывает исторический процесс также и с территорией, служащей для него поприщем. Между тем Г. В. Вернадский с самого начала своей научной деятельности широко применял геополитическую точку зрения в своих исследованиях [194]. И в геополитическом разрезе "империя" Святослава несомненно имеет общие черты со скифским и гуннским царствами, с одной стороны, и с позднейшим государством российским — с другой. Не будем воспроизводить других выпадов А. А. Кизеветтера. Они показывают, что раздражение почтенного оппонента гораздо сильнее, чем его желание объективно разобраться в поставленных Г. В. Вернадским вопросах [195].

Перехожу к критикам, возражавшим мне лично [196]. К сожалению, я не имею возможности ответить им на этих страницах. Такому ответу я надеюсь посвятить особую статью. Здесь мне хочется отметить всего лишь одно обстоятельство: те идеи, против которых направляют острие своих возражений мои оппоненты, и прежде всего идею России как особого географического мира, я не могу признать лично своими: они в значительной мере заключены во всем новейшем развитии русской географии. Патриарх русской географической науки, покойный Г. И. Танфильев, выражал не только свою мысль, утверждая: "Совершенно правильно также, что по своей природе Россия представляет особый мир". — Тоже — в области этнографии: Россия "этнографу всегда мыслится как "Евразия" (С. А. Котляревский) [197].

* * *

Двадцатые годы, несмотря на бедствия, начинались в обстановке духовного подъема. Он сказывался в России, веяние его чувствовалось и в эмиграции. Гораздо сумрачнее начало 1930-х годов.

Евразийцы не знают ни дней, ни сроков. Быть может, великие потрясения произойдут в нашем мире. Но неуклонно стремление евразийцев к поставленным ими целям. И велика их вера в творческие силы России-Евразии. Силы эти могут возобладать и в то время, когда разрушения и смуты широко разольются по миру. Тем самым в конечном счете они помогли бы и остальному миру выйти из трудностей.

Православие есть основная ценность, которая светит православным евразийцам. Но их религиозная установка отнюдь не мешает им внимательно присматриваться к тем творческим импульсам, которые сказываются в русской хозяйственной жизни. Сила веры и навык государственного хозяйства — вот две созидающих силы, о которых говорилось на предыдущих страницах. Необходим их синтез. Необходимо сочетание традиции с тем, что выдвинуто и утверждено революцией.

Оправославление государственного хозяйства — вот та мета, к которой, в близких или дальних этапах, прямым путем или путем нелегким, — придет развертывание русских событий.

ХОЗЯИН И ХОЗЯЙСТВО. Хозяин, хозяйская воля я хозяйский глаз.

В русском языке есть слово, замечательное богатством и обобщенностью заключающегося в нем содержания, слово, которому предстоит будущее в учении о хозяйстве. Ныне только изредка и как бы случайно, не закрепляясь в систематических категориях, слово это попадается в русских книгах по хозяйственно-экономическим вопросам; оно выступит на первый план, как только пробьет час создания самостоятельно-русского учения о хозяйстве.

Это слово — хозяин. Сжато и наглядно — одновременно в наиболее конкретной и в то же время общей форме — выражает оно собой, в обыденном словоупотреблении и народном языке, личное начало в хозяйстве. Хозяин — это одновременно и домохозяин, и сельский хозяин, и хозяин-промышленник. "Хозяин, пусти ночевать" — так обращаются к домохозяину. "Хозяин, укажи, как сделать" — это равно может быть сказано и на поле, и на фабрике…

Нужно различать "хозяина в производстве" и "хозяина в потреблении". В большом числе случаев это две стороны или две функции одного и того же лица. В обеих этих функциях основное протекание соответственно производственного процесса или процесса потребления определяется хозяйской волей и проходит под надзором хозяйского глаза. Вся та сфера решений и действий, которая, по народному выражению, есть "дело хозяйское", представляет собой область выявления "хозяйской воли". Хозяйский же глаз выполняет контрольные функции хозяйства. "Хозяйствование — это количественный контроль над применением труда и материалов в технических процессах; хозяйство — это измеряющая", но также "устрояющая, средства и цель сопрягающая деятельность" (Германн). Здесь, прежде всего, не нужно ограничиваться указанием на "количественный" контроль. В хозяйстве несомненно ведется также качественный контроль разного рода продуктов и товаров. Кроме того, указание на контрольные, измеряющие, устрояющие и сопрягающие функции хозяйства следует дополнить упоминанием, что в отношении технических процессов хозяйство выполняет также функции "перводвижения", дает толчок и определяет направление. По основному утвердившемуся в современных обществах распределению хозяйственных обязанностей названные функции в области потребительного хозяйства препоручаются и составляют по преимуществу удел не хозяина, но "хозяйки". Она, в пределах домохозяйства, контролирует, измеряет, устрояет, сопрягает, дает толчок и осуществляет направление. Первые две функции восходят по преимуществу к ее "хозяйскому глазу", последние четыре — к ее "хозяйской воле"… И если первые две суть выражения начала учета в хозяйстве, последние четыре сосредоточивают в себе принципы творчества и власти в хозяйстве, в данном случае — в домохозяйстве… Можно смело утверждать, что во многих случаях, а именно у "добрых хозяек", также и в сфере домохозяйства осуществляются подлинные функции творчества и власти. Но действие хозяйской волн как начала творчества и власти в хозяйстве не ограничивается пределами домашнего очага. Средой преимущественного выявления хозяйской воли, сферой существенного применения творческих и властных принципов хозяйства является область производственных отношений.

"Хозяина в производстве" современная экономическая доктрина не знает, она знает "предпринимателя". Но если это так, то это значит, что современная доктрина проглядела в хозяйстве едва ли не главное действующее лицо. Относиться к делу "по-хозяйски" и "по-предпринимательски" — это вовсе не одно и то же. Нужно различать предпринимательство как определенную эмпирическую хозяйственно-экономическую функцию и как особую духовно-экономическую сущность. Хозяин же есть именно только духовно-хозяйственная сущность. Раз экономическая доктрина, при современном ее развитии, обходилась до сих пор без этого слова, то, следовательно, нет в нем нужды для обозначения какой-либо специальной функции (исключение — термин "сельской хозяин"; он может оставаться, как был). Тем удобнее все значение слова "хозяин" в его обобщенном существе сосредоточить на духовно-хозяйственной стороне вопроса. Не всякий землевладелец есть "хозяин", и не всякий собственник промышленного предприятия есть таковой. Предприниматель может быть хозяином, но не каждый предприниматель действует "по-хозяйски". Предприниматель как духовная сущность — это прежде всего и только homo oeconomicus, "капиталистический человек". У него есть только одно отношение к тому целому, той системе людей и благ, каковой является руководимая им "производственная единица", — это точка зрения получения наибольшего чистого дохода… Но единственно ли такое отношение к делу возможно в хозяйстве? Думать, что всякое иное отношение было бы нехозяйственным, относилось бы к чуждой хозяйству области альтруизма, эстетики или чего-либо подобного, не позволяет выкованная веками логика нашего языка; таким иным и по природе вещей хозяйственным отношением к делу будет хозяйское отношение к нему. Кроме побуждений собственно экономических, импульсов к получению дохода, отношение это определяется стремлением сохранить, укрепить и расширить полноту функционирования и полноту развития того живого и ощутимого целого, той одухотворенной системы людей и вещей, в качестве которой хозяин воспринимает свое хозяйство; в отношении к этому хозяйству самое получение большего дохода хозяин рассматривает как одно, в ряду прочих, из проявлений полноты функционирования и полноты развития… Понятие хозяина, в своем пределе, стремится к раскрытию в "добром хозяине" (это последнее обозначение примем как "технический" термин; в современном обыденном языке "добрый хозяин" именуется хорошим, рачительным, "настоящим"). "Добрый хозяин", с указанным выше, а не каким-либо иным отношением к хозяйству, не только не есть миф, не только не плод сентиментального воображения или эстетической выдумки, но есть распространенное хозяйственное явление, один из основных феноменов хозяйства. Образ этот, чрез самые разнообразные технические условия хозяйства и различные формы "производственных отношений", идет в тысячах, миллионах, сотнях миллионов примеров — от евангельского "Доброго Хозяина" (как жизненного образа, в его непосредственном значении) и отдаленных его прототипов к многим и многим "добрым хозяевам" современности — в сельском хозяйстве, промышленности и пр. Категорию "доброго хозяина" надлежит утвердить, не связывая ее с определенными правовыми формами. Право "собственности", как таковое, может быть и может не быть, может распространяться на больший или меньший круг явлений (ранее личность человека могла состоять в чужой "собственности", теперь не может быть в ней), право собственности может подвергаться большим или меньшим ограничениям — все же контрольные, властные и творческие функции в той или иной мере останутся за "хозяином", будут осуществляться им. Можно исследовать специально, каковы положения и возможности хозяина в различных правовых укладах: в некоторых укладах категория "доброго хозяина", в той или иной части ее содержания, получала и получает особое юридическое оформление — достаточно вспомнить понятие vir bonus pater familias римского права. Но было бы неправильно категорию "доброго хозяина" как категорию хозяйственную относить исключительно к той правовой обстановке, которая устанавливается римским правом. Ни к какому одному определенному правовому строю категория хозяина как таковая не приурочиваема отнюдь…

Каков же должен быть "добрый хозяин" в отношении к людям, пребывающим в его хозяйстве? Прежде чем ответить на этот вопрос, хотим заметить: поскольку отношение это мы мыслим себе как систему, мы строим "идеальный тип". И это нисколько не противоречит приведенному выше утверждению о жизненной распространенности типа "доброго хозяина": отдельные черты действительности, хотя бы и очень распространенные, мы собираем в такую ценность, характер которой более выдержан, чем то бывает в явлениях жизни. Будет ли хозяйство малым или большим, будет ли оно хозяйством крестьянской семьи или фабрикой с десятками тысяч рабочих, "доброму хозяину" равно присуще убеждение, что основа его хозяйства — это люди, которые действуют в нем. Добрый хозяин ставит своей целью обеспечить материальные основы жизни этих людей и по возможности достичь, чтобы они были довольны своей участью; без достижения такой цели ему как бы хозяйство не в хозяйство; ради нее он готов нести жертвы за счет своих доходов; в критические моменты готов оплачивать сросшихся с хозяйством людей из капитала, лишь бы не порывалась связь их с хозяйством. Добрый хозяин считает, что никакая "полнота функционирования и полнота развития" невозможны вне наличия кадра преданных хозяйству людей и что в конечном счете, в итоге лет и десятилетий, самое экономический успех и устойчивое получение дохода суть функции создания таких людских кадров. Крупный предприниматель, являющийся добрым хозяином, главное свое богатство полагает в создавшемся в его хозяйстве подборе служащих и рабочих. Так же, как крестьянин-хозяин главное свое богатство видит в людских силах, работающих в хозяйстве. Хозяйское отношение к людям, участникам хозяйства, в первую очередь выражается в материальном их обеспечении, достаточном для того, чтобы создать довольство. Но нельзя сказать, чтобы хозяйское отношение к людям сводилось исключительно к соответствующей постановке их материального положения. Оно обосновано, утверждено такой постановкой, но оно не ограничивается ею. В хозяйском отношении к людям, кроме материальной и рациональной стороны, есть также сторона внематериальная, иррациональная. Добрый хозяин привлекает к себе людей на основе человеческих с ними отношений, т. е. в сфере, иррациональной по существу… Он заставляет уважать и любить себя — тем уважением к чужой личности и той заботой о ней, которые он проявляет. И благодаря этой иррациональной стороне увеличивается сила и крепость того рационального единства, каковым является (и должна являться) "производственная единица" — хозяйство. В крупном хозяйстве, где работают сотни и даже тысячи людей, установление личных отношений между хозяином и каждым из работающих фактически невозможно. Но в хозяйстве доброго хозяина два обстоятельства воспособляют этой фактической невозможности: 1) если хозяин закладывает управление хозяйством на указанных выше основах, вокруг имени его создается легенда, которая видит его участие и его заботу в гораздо более широком круге явлений, чем тот, который он фактически обнимает; легенда так же окружает "доброго хозяина", как окружает она выдающегося полководца или выдающегося правителя, только в каждом из этих случаев содержание легенды, конечно, свое — особое; легенда идет снизу; 2) сверху же идет соучастие сотрудников хозяина в хозяйских функциях; добрый хозяин крупного хозяйства окружает себя людьми, которые способны действовать и действуют в том же направлении и духе, как и сам хозяин, и заменяют его там, где он фактически, по ограниченности человеческих сил, действовать не может.

Хозяйское отношение обращено и к вещам. "По-хозяйски" или не "по-хозяйски" можно обращаться и с лошадью, и с телегой, и с машиной, и с постройкой, и с землей… Применительно к каждой из этих "вещей" хозяйское к ней отношение материально (или натурально) означает нечто особое: нужно принять во внимание, что в отношении к человеку земля есть бытие непрерывно пребывающее, постройка — бытие длительное, машина же, лошадь и телега — бытия все менее длительные, в последовательности убывания… Но как бы ни видоизменялось хозяйское отношение в зависимости от различий в природе отдельных вещей, в основе такого отношения лежат некоторые общие признаки. Они состоят в стремлении повысить качественность и в неустанном бережении вещи. Лошадь, телегу, машину, постройку и землю добрый хозяин стремится иметь наилучшие — в пределах, совместимых с экономической рациональностью (за известным пределом от экономической рациональности отступать он не может, так как вне рациональности нет хозяйства; и сколь бы большой самостоятельный хозяйский интерес ни приурочивался к качеству вещи, качество это существует не само по себе, но применительно к экономической рациональности; об этом см. ниже). Лошади, телеге, машине и постройке хозяин стремится обеспечить возможную долговечность, а для каждого данного момента — наилучшее состояние; землю же (а в лесном хозяйстве и произрастание ее) к концу каждого производственного цикла хозяин стремится оставить в состоянии, с хозяйственной точки зрения, не худшем, а по возможности — лучшем, чем то, в котором она вступила в производственный цикл…

Говоря кратко, в основе понятий о хозяйском отношении лежит представление не о такой деятельности, которая направлена исключительно к получению наибольшего дохода, к "выжиманию" его в первую очередь из человека, но затем также из лошади, телеги, машины, постройки, земли, — но такой, которая, наряду с целью получения дохода, ставит как самостоятельную цель сохранение и расширение довольства работающих в хозяйстве людей, поддержание и повышение порядка и качественности обнимаемых рамкой хозяйства скотов и вещей… Можно, конечно, сказать, что такое сохранение и расширение, поддержание и повышение соответствуют правильно понятому "интересу" "предпринимателя"… В суждениях по этому вопросу все зависит от того, что подразумевать под "правильно понятым интересом". Если последний толковать расширительно, включая в него не только собственно экономический интерес, но и более общий, вплоть, например, до интереса поддерживать благополучие ближнего и даже космический лад, — тогда, конечно, такое утверждение будет правильным… Здесь существенно отметить, что в целепоставлении "хозяина" собственно экономические цели выступают в некоем расширении и преображении.

Между "соотносительным" и "абсолютным".

Собственно экономическая цель есть разновидность стремления с наименьшими средствами достичь наибольших результатов, в частности с наименьшими затратами получить наибольшую выручку — доход (экономический принцип). Подобную цель не выпускает и не может выпустить из виду "хозяин". Преследуя ее, он движется в сфере собственно экономических категорий. Здесь мы приходим к вопросу: что же есть область специально экономического?

Давая ответ на этот вопрос, мы не возьмем проблемы во всей ее широте: это составило бы достойный предмет для специального исследования. Мы укажем лишь те черты, которые понадобятся в дальнейшем для характеристики хозяйского отношения к хозяйству. Мир экономического есть некий особый мир бытии человеческой сферы. Бытия этого мира отмечены рядом давно указанных признаков: они способны служить удовлетворению человеческих потребностей; в то же время в отношении потребности количество их ограничено, они подчинены началу "скудости". Однако же, этих признаков недостаточно. Не только экономические блага служат удовлетворению человеческих потребностей, и не только они ограничены "в количестве" — такая характеристика, в известном смысле, может, например, подойти и к понятию "дружбы": и дружба служит удовлетворению потребности в ней, и потребность эта у многих остается неудовлетворенной. Все-таки было бы неправильно считать дружбу как таковую благом экономическим… Специфический признак экономической области не в природе бытий, ее составляющих, а в особом подходе к ним — со стороны так называемой объективной "меновой" ценности, в аспекте возмездной обменности, продажности и покупаемости этих бытий. Все, что обменно, все, что продажно и покупаемо — и поскольку оно в действительности или хотя бы в мыслительной трактовке обменно, продажно и покупаемо — составляет экономическую область… Итак, отличие последней есть аспект действительной или мыслимой обменности, продажности, покупаемости… Поскольку в подобном отграничении мы принуждены обращаться не только к действительно совершившимся сделкам обмена, но и к некоторой мыслимой обменности, мы фактически утверждаем наше определение в понятиях не одной только так называемой "объективной" меновой ценности, но обращаем его также к сфере субъективных оценок… Этой двойной обращенности, одновременно и к сфере меновых явлений, т. е. тех, что получили определенное социальное "обозначение", и к области ценений субъективных, относящихся к личной психической сфере, — этой двойной обращенности мы будем придерживаться и дальше: только такой обращенностью можно охватить мир человеческих ценностей, место в котором ценностей экономических нам надлежит установить…

В перспективах этой двойной обращенности аспект действительной или мыслимой возмездной обменности, продажности и покупаемости можно раскрыть в двух специально к нему примененных понятиях. Первое из них — понятие специфической заменимости. Картина Рембрандта, например, материально (натурально) незаменима, но поскольку она продается, она становится "специфически заменима" определенным количеством валюты. Второе понятие — принципиальной соотносительности. Для того чтобы то или иное бытие могло служить предметом обмена, оно должно мыслиться в особом повороте: в статусе особой неутвержденности в себе, специфической "подвижности", в повороте соотношения с другими бытиями того же мира, постоянного перехода в них, мыслимой ими замены (причем норма такого "перехода" или "замены" поддается выражению в количественных величинах); этот статус ценения в социальной области закрепляется в "переходе" и "замене" действительных, в факте обмена… В понятии принципиальной соотносительности запечатлены, таким образом, те посылки ценения, тот "статус" его, вне которых обмен невозможен. Статус принципиальной соотносительности определим всюду, где есть обмен, но его можно нащупать и там, где обмена как социального феномена не имеется вовсе.

Представим себе заимщика, живущего абсолютно натуральным хозяйством где-либо в дебрях Сибири. Он имеет определенное количество зерна, которое может или высеять на пригодном к тому участке, или скормить свинье — для превращения в сало. В решении того, что делать с зерном, заимщик примет, конечно, в расчет, какие количества труда необходимы соответственно для обработки-уборки участка и для откорма свиньи и прочие факторы производства. Сделав поправки на эти факторы, заимщик будет "соотносить" друг с другом количества зерна, которые он рассчитывает получить с участка, и количества сала, которые даст свинья. И в зависимости от того, как сложится "соотношение" в области его субъективных оценок, повернет дело в ту или иную сторону… Принципиальная "соотносительность" и "специфическая заменимость" экономических благ останутся в силе в сфере его оценок. Область экономического отмечена одной и той же чертой в условиях и менового, и натурального хозяйства.

Там, где нет обмена, его психологические посылки и аналоги отграничивают область экономического. Гораздо труднее представить, чтобы тот же заимщик, если он не патологический тип, стал "соотносить" в своем сознании ценность жизни, скажем, дочери и жены. Каждый из нас без труда ответит на известный рикардианский вопрос: если вор забрался в вашу квартиру, а у вас имеется пальто и три шляпы, то при возможности выбора, что изберете — потерять пальто или три шляпы? Но каждый посчитает кощунственным и нелепым вопрос о том, кого из двух близких ему людей он "предпочтет" потерять…

Мир экономического есть по преимуществу мир принципиально "соотносительного". Иные же, "внеэкономические" миры противостоят экономическому как миры "абсолютности" бытии, их утвержденности в самих себе, их необменности, непродажности, непокупаемости, специфической незаменимости, принципиальной несоотносительности. С этими мирами "абсолютности" бытии сфера экономического связана тесно, ибо все "экономическое" служебно в отношении того или иного абсолютного бытия. Приобретение питания служит поддержанию жизни (бытие абсолютное), покупка книг — удовлетворению" духовных запросов".

Переводя приведенные выше положения на язык ценностных категорий, можно сказать так: мир экономический и миры внеэкономические противопоставлены друг другу как миры соответственно "соотносительных" и "абсолютных" ценностей — в указанном выше смысле обозначений… [198].

С точки зрения основного разграничения "экономического" от внеэкономического, можно в человеческом мире различать два рода ценностей, а именно: ценности "двуаспектные" и ценности "одноаспектные". Под первыми мы понимаем те бытия, которые одновременно и утверждены в человеческом сознании как ценности "абсолютные", и поддаются трактовке как ценности "соотносительные" (специфически "экономические"). Такова, например, всякая работа, направленная на производство "абсолютных" ценностей (например, работа ученого, художника и пр.); как таковая, она составляет "абсолютную" ценность, в тоже время она может получать и получает денежную (вообще экономическую) оценку, т. е. становится "соотносительной". Но имеются ценности, которые обладают только одним из этих двух аспектов — таковы, например, убеждение или любовь; понятия "продажного убеждения" или "продажной любви" являются nоnsеns'ом, и в тех случаях, когда о них говорится, в существе утверждается отсутствие убеждения и любви и дело идет лишь о некоторых внешних действиях, обычно к ним приуроченных; убеждение и любовь суть ценности одноаспектные со стороны "абсолютной" [199].

Со стены сниму кивот За труху бумажную. Все продажное, а вот Память не продажная.

Марина Цветаева.

Как же обстоит дело, с точки зрения ценностных категорий, с такими ценностями, как, например, рабочая лошадь или машина? Совершенно ясно: они суть ценности соотносительные (экономические) — но являются ли они ценностями "абсолютными"?

Рабочей лошадью или машиной в некоторых случаях можно, пожалуй, любоваться со стороны эстетической (т. е. внеэкономической и в этом условном смысле "абсолютной"); в истории искусств лошади, в т. ч. рабочей, и машины находили и находят художных ценителей (изображение лошадей составляет особые жанры ваяния и живописи, красоту машин ценил Босх и ценят "конструктивисты"). И все же имеется множество лошадей и машин, в отношении которых возможность художественного любования ими или иного подхода к ним со стороны абсолютной имеет настолько малое значение для бытийной их квалификации, что возможностью этой можно и должно пренебречь. Даже последний кусок хлеба, имеющийся у человека, обладающий, казалось бы, для него совершенно единственной ценностью, однако же, принципиально "соотносителен" всякому иному куску хлеба или другому благу, меной на которое данное лицо могло бы полностью сохранить или умножить количество питательных средств, находящихся в его распоряжении. И так же "соотносительно" другим благам — в порядке и "объективно" меновой и "субъективной" оценки — огромное большинство продуктов питания, предметов одежды, обстановки, средств сообщения и производства. Привхождение в оценку этих благ каких-либо "абсолютных" мотивов, вроде художественного ценения или подхода с точки зрения личных воспоминаний, является относительно редким исключением. Все это великое множество ценностей составляет мир ценностей "одноаспектных" со стороны соотносительной… Одноаспектные ценности подобного рода составляют область собственно экономическую, экономическую по преимуществу, сферу обширную и самостоятельную. Область же ценностей "двуаспектных" образует как бы пограничную сферу между миром "абсолютного" и миром "соотносительного" — экономического…

Наша схема не охватила доселе и не поместила в той или иной группе одного важнейшего рода ценностей, а именно человеческого труда или человеческой "рабочей силы" (название в данном случае не имеет значения), направленной на производство "соотносительных" или собственно "экономических" ценностей. О труде и "рабочей силе", направленной на продукцию "абсолютных" (научных, художных и пр.) ценностей, мы упоминали, характеризуя его как ценность "двуаспектную". В какую же категорию нужно отнести человеческий труд, не имеющий в объекте своем касательства к бытиям "абсолютным"? Труд этот есть одно из основных явлений собственно экономического мира. Вместе и наряду с материальными "средствами производства" он является, как известно, основным элементом всякого производственного процесса. В продаже своего труда и в направлении его на собственно экономические цели современное человеческое сознание вовсе не усматривает начал проституирования. Для каждого является принципиально допустимым "соотносить" столько-то часов такого-то своего труда с таким-то возможным заработком или другим положительным результатом. Экономический труд, с этой точки зрения, есть благо "соотносительное"; принимая же во внимание существенную, казалось бы, принадлежность его к собственно экономическому ("внеабсолютному") миру, представлялось бы как будто возможным отнести его к числу ценностей "одноаспектных" со стороны соотносительной… Но тут выступает важнейшее обстоятельство: независимо от эмоций, которые его сопровождают, всякий человеческий труд, на что бы он ни был направлен, есть трата человеческой личности. Человеческая же личность как для самого лица, так и вообще в современном человеческом сознании имеет абсолютную ценность. И поэтому ценность всякого человеческого труда, в том числе в полной мере труда, направленного на собственно экономические цели, имеет касательство к абсолютным оценкам. Однако же едва ли было бы правильно отнести экономический труд к ценностям "двуаспектным". Такое отнесение скрадывало бы своеобразие и значительность данного ценностного феномена. К тому же в категории двуаспектных ценностей оказался бы в таком случае труд, направленный и на продукцию "абсолютных", и на производство существенно "соотносительных" ценностей. Между тем два этих вида труда, сходясь в том, что оба они суть трата человеческой личности, различны в своих объектах. В построяемой нами, с точки зрения основного разграничения "экономического" и "внеэкономического", схеме ценностных категорий труд, направленный на производство существенно "соотносительных" ценностей, подлежит особому определению. Стараясь схватить всю сумму его признаков, мы обозначили бы его как ценность "одноаспектно-двуаспектную". В этом определении последовательно запечатлены основные, отмеченные выше, моменты ценения экономического труда. Однако же не повсюду, не во всех феноменах экономической эмпирии ценность эта бытийствует как таковая в ее двойственной, "соотносительно-абсолютной" природе. Человеческий труд, подобно другим из числа обращенных к "абсолюту" и в то же время социально-обозначенных ценностей, подвержен профанации. В экономической действительности он может и действительно встречал и встречает отношение к себе и оценку исключительно как ценности "соотносительной" — без всякого элемента ценения "абсолютного". Отражением этого ценностного порядка в области экономических феноменов является тот факт, для обозначения которого в истории экономических учений вычеканено понятие "эксплуатации". Опровержением же, отрицанием и устранением этого ценностного порядка является та система ценений, которая, собственно, представляет собой предмет настоящих замечаний и на которой отселе сосредоточиваем внимание, — хозяйское ценение хозяйства.

Хозяйское ценение хозяйства.

Хозяйское ценение хозяйства есть мост, связь и скрепа между мирами "соотносительного" и "абсолютного". Ценя свое хозяйство как источник "соотносительных" ценностей, как источник "чистого дохода", "добрый хозяин" в то же время ценит хозяйство и "абсолютно" — как ощутительное единство, как одухотворенную систему… Именно к констатированию начал такого "абсолютного" ценения сводились наши предыдущие замечания о характере хозяйского целепоставления и хозяйского отношения к хозяйству.

Хозяйское ценение повернуто по двум главным направлениям.

С одной стороны, оно утверждает "абсолютную" ценность помещаемого в хозяйстве человеческого "экономического" труда; поскольку хозяйская воля претворяет эту оценку в дела, хозяйское ценение выявляет в феноменах действительности двойственную — соотносительно-абсолютную — ценностную природу последнего. Хозяйское ценение ограждает труд от профанации, от трактовки в сфере чистой "соотносительности". Вне субъективных оценок трудящего труд бытийствует как ценность "одноаспектно-двуаспектная" именно в хозяйском ценении. И как хозяйское ценение человеческого труда есть опровержение чисто "соотносительной" точки зрения на последний, так хозяйское помещение человеческого труда в производстве есть противоположность "эксплуатации". И если бы это не было так, если бы, наряду с "эксплуатацией", не было в экономической действительности хозяйского помещения труда, экономическая жизнь была бы невозможна: в ней не было бы вовсе положительных конструктивных начал.

Хозяйское ценение обращено также к ценностям одноаспектным, стороне соотносительной, т. е. к собственно экономическому миру. Область экономическая, как правильно отмечают, есть сфера "служебная". Экономические блага как таковые не утверждены в себе — они "обманны", "специфически заменимы", "принципиально соотносительны". Между тем, как мы видели, множество бытии человеческого мира отнесено в эту сферу и в качестве ценностей одноаспектных, стороны "соотносительной", находится в ней всецело, из нее не выходит… И вот, причастными к иной сфере ценностей, раскрытыми и утвержденными в себе бытия этого мира становятся только одним путем — хозяйским ценснием хозяйства. Хозяйское ценение как бы насыщает ценностью этот мир. Область собственно "экономического", эта огромная человечески-бытийственная сфера, была бы не завершена, не выявлена в высшие горизонты — не будь хозяйского ценения хозяйства. Хозяйское ценение есть как бы введение "соотносительных" ценностей в среду "абсолютных" оценок или, точнее, оценочное обращение к ним из этой последней.

В изображаемых нами функциях своих хозяйское ценение хозяйства приобретает, в рассматриваемой области явлений, значение самостоятельного начала, а в отрасли познания, к этим явлениям обращенной, вырастает в особую категорию. Более широко и основоположно, чем очерченная выше группа ценностей "двуаспектных", оно сопрягает "соотносительное" с "абсолютным", "экономическое" с "внеэкономическим". В этом отношении место его симметрично месту ценности "одноаспектно-двуаспектной", человеческого "экономического" труда, который тоже сопрягает в себе те же начала. И как мы видели, хозяйское ценение обращено также и к этой ценности и ограждает ее от профанации в области "соотносительных" оценок.

Из предыдущего отнюдь нельзя выводить идиллически-преукрашающего отношения к экономической действительности. "Хозяйское ценение хозяйства" есть духовно-хозяйственная сущность, но отнюдь не имманентная принадлежность какой-либо определенной группы людей, тем более экономического "класса". Собственник и предприниматель, может быть, и бывали, и бывают "добрыми хозяевами", но могут и не быть ими; и тысячам, миллионам, сотням миллионов добрых хозяев, живших и живущих в человеческих обществах, можно противопоставить тысячи, миллионы и сотни миллионов собственников и предпринимателей, в которых не было и нет "хозяйского ценения хозяйства". Всякая "благотворительность" как таковая исключается из понятия хозяйского отношения к хозяйству. Все, что сначала сберегается из дохода, а потом сознательно "передается" на "благие цели" или "добрые дела", относится уже к области благотворительности, а не к области хозяйства. Хозяйское распоряжение касается тех благ, которые еще не вышли, в виде "дохода", из производственного круга хозяйства. И только в качестве принципа распоряжения такими благами хозяйское ценение хозяйства является существенной хозяйственной категорией. Характеризуя ее как таковую, нужно со всей настойчивостью подчеркнуть то обстоятельство, на которое имеются намеки в предыдущем изложении: хозяйское ценение является самостоятельной хозяйственной категорией постольку, поскольку оно мыслится в сопряжении со строгим, со стороны хозяина, соблюдением экономического принципа. "Абсолютное" ценение хозяйства, которое переродилось бы в расточительность или выражалось бы в экономической нерациональности, подрывало бы самые основы существования "абсолютно" ценимого хозяйства и приводило бы к бесхозяйствию, несоединимому с понятием "доброго хозяина". И когда логика языка и народная мудрость утверждают, что без хозяина — бесхозяйствие, — они в полной мере рассматривают хозяина, между прочим, и как осуществителя экономического принципа. Хозяйская воля и хозяйский глаз неуклонно направлены на поддержание и укрепление экономической жизнеспособности хозяйства, на достижение с наименьшими средствами наибольших результатов, на соблюдение бережливости. Но это стремление осложняется ценением бытия и цветения хозяйства как таковых. Иначе говоря, соблюдение экономического принципа и хозяйское ценение хозяйства суть два соподчиненных начала, и хозяйское ценение является, в известном роде, началом вторичным — в том смысле, что, выводя за пределы экономического принципа, оно, однако же, требует в качестве своей предпосылки неуклонного следования последнему… Из всего сказанного явствует, что хозяин постоянно разграничивает свое стремление к получению наибольшего дохода и свое "абсолютное" ценение хозяйства; и в этом отношении деятельность его есть проведение начала меры. И самое хозяйское отношение к хозяйству поддается определению как насыщение чувством меры собственнически-предпринимательского импульса к получению наибольшего дохода, как ограничение этого импульса ради удовольнения пребывающих в хозяйстве людей и упорядочения окачествления объемлемых им вещей [200]. Хозяйское ценение, как ценение "абсолютное", обращено в первую очередь отнюдь не к деньгам или к тому или иному абстрактному их заместителю. Вполне учитывая, в порядке соблюдения экономического принципа, значение денег, хозяин в ценении своем ограничивает, однако, извлечение из хозяйства денежных, как и других, средств ради достижения полноты и насыщенности хозяйственно-натурального процесса… [201]. "Абсолютное" ценение относится именно к последнему, а не к деньгам как экономической сущности. Абсолютное ценение денег не только не утверждено, но прямо исключено "абсолютным" ценением хозяйства как ощутимого единства и одухотворенной системы… Именно на деньгах, несмотря на всю их экономическую важность или, может быть, благодаря ей, наиболее крепко лежит штамп соотносительности, и абсолютное ценение денег возможно только на путях сотворения себе золотого тельца, хотя бы и сделанного не из золота, но бумажных ценностей — знаменований… Хозяйское же ценение хозяйства чуждо сотворению себе золотого тельца. Благополучие хозяйства оно обосновывает на человечном отношении к людям, миловании скотов и бережении вещей Божьего мира.

Таким сочетанием элементов создается явление, сильное жизненно и хозяйственно.

Неограниченный импульс к получению наибольшего дохода таит свои, и весьма существенные, опасности; он граничит и перерождается в недооценку значения будущего, в игнорирование длительных, в том числе хозяйственных, интересов ради интересов скорейшего получения наибольшей выручки. Он вызывает риск "перенажима" на людей и тем самым всесторонне разрушительных нарушений лада хозяйства. Наоборот, хозяйское ценение хозяйства обеспечивает устойчивость этого лада, укрепляя его в человеческих душах; тем оно ограждает будущее и обосновывает благосостояние не только настоящего, но и будущих поколений… В преемственной связи всего сущего, отнюдь не делающей тождественным различного, но все различное товарное подчиняющей сходным необходимостям, аналогичные положения относятся и к вещам. Также и в отношении вещей возможен "перенажим", и в связи с ним возможны разрушительные провалы или катастрофы в хозяйстве… Как бы широко ни развернулась сеть страхований (вплоть, например, до страхований урожаев), риска потери начисто она устранить не в силах; и только хозяйское внимание и хозяйская забота о вещах дают дополнительную, возможную в человеческих условиях, гарантию против потерь. В данном вопросе есть и положительная сторона: хозяйское внимание и хозяйская забота обеспечивают в вещах лучшее состояние и лучшее функционирование, чем было бы без "хозяйского глаза", чем есть у тех, кто "по-настоящему" не есть "хозяин".

Хозяйское ценение хозяйства легко поддается религиозному обоснованию и действительно часто вырастало и вырастает из религиозного корня. Именно в образе и факте хозяина устанавливается связь между религиозной и хозяйственной сферой. Именно через посредство личности хозяина как воплощения личного принципа в хозяйстве религиозные и религиозно-нравственные начала вступают в хозяйственную область. В тоже время, поскольку религиозные побуждения воспитывают личность в "доброго хозяина", они многосторонне повышают его хозяйственную годность, благодаря указанной выше жизненно-хозяйственной силе того сочетания элементов, которое мы здесь находим. Напряжение религиозного чувства, делая носителей его "добрыми хозяевами", нередко в истории определяло тем самым их хозяйственно-экономический успех. При разных формах хозяйствования и целепоставления в нем в пределах русского мира к этому корню возводима причина преуспевания хозяйственно-экономических начинаний: с одной стороны, многих подвижников-монахов, с другой — старообрядцев и общин их…

Сочетаемость начала "доброго хозяина" с началами религиозными объясняется тем, что хозяйское ценение, утверждая хозяйство в качестве "абсолютной" ценности, однако же, по природе своей поставляет и подчиняет его некоторой иерархии абсолютных ценностей. Хозяйское ценение хозяйства обосновано нравственно и художественно. Будучи само отражением и закреплением хозяйства в области абсолюта, оно тем не менее вытекает и, следовательно, подчинено другим ценностям — религиозным, нравственным или художественным, принципиально над ним поставленным. Иными словами, хозяйское ценение, преображая и возвышая хозяйство, однако же, не в нем утверждает предельные ценности. Поэтому оно согласуемо с началами "подчиненного хозяйства" и "подчиненной экономики"… Воинствующий же экономизм вырастает отнюдь не в русле хозяйского ценения, отнюдь не в порядке осуществляемого в последнем сопряжения "соотносительного" с "абсолютным": воинствующий экономизм вырастает на почве мыслительного сведения всего существующего к одному "соотносительному".

Наоборот, хозяйское ценение проникнуто мощным импульсом к Абсолюту. Бывали и есть хозяева, которые действенно, в меру сил, стремились уподобиться Верховному Хозяину мира, которого, в Его Бытии и в хозяйском ценении Им мира, презирал их ищущий взор. И сколь ни были несовершенны эти хозяева в их достижениях и делах по сравнению с Ним, Верховным Хозяином, Богом, эти стремления указаны каждому, кто есть "добрый хозяин", его природой образа и подобия Божия. Сфера хозяйского ценения есть среда средостения, проникающая все горизонты человеческого бытия — от самых нижних до высших, сопрягающая самое безобразное и беззрачное ("обезличенный" экономический товар) с тем Образом и Ликом, в котором и начало и конец бытия…

Мы не даем здесь религиозного обоснования хозяйства. Мы хотим лишь указать на то, в какой мере проблема такого обоснования обращена к идее "хозяина". Тот, кто хоть бегло ознакомится с условиями экономической жизни в любой из ее отраслей, почувствует эмпирическую значительность этого образа. Тот, кто вдумается в общебытийственную сущность хозяйства, поймет, что сопряжение сферы принципиально "соотносительного", "экономического" по преимуществу со средой ценностей "абсолютных" возможно только через посредство личных ценений, чрез личное начало в хозяйстве, и утвердит тем философскую значительность идеи "хозяина".

Хозяйнодержавие.

Сущность социализма во всех его формах можно свести к тому, что социализм отрицает, чтобы "настоящим хозяином" ("добрым хозяином" предыдущего изложения) мог быть хозяин-личность, и утверждает, что таким хозяином может быть только хозяин-общество. Хозяин-личность и хозяин-общество — вот те два единства, к которым человеческая мысль в своей эмпирической обращенности может приурочивать хозяйское ценение (причем хозяин-общество должен мыслиться здесь как "идеальный" сверхличный носитель хозяйского ценения, а не "юридическое лицо" гражданского права). В переводе на язык устанавливаемых здесь категорий утверждения социализма гласят, что основные, изображенные выше функции хозяйского ценения: охрана человеческого экономического труда от профанации в области "соотносительных" оценок и высшее окачествление — упорядочение вещей экономического мира — осуществимы именно и только хозяином-обществом. Требования социализации, национализации, муниципализации, ассоцианизации" (Фурье) и пр. равно возводимы к этой посылке… Согласно рассматриваемым теориям, только "государство", только община (муниципальная), только ассоциация могут быть "добрым хозяином". И потому, согласно этим теориям, только государство, только община, только ассоциация должны быть хозяином в производстве. Нужно заметить: положительные социально-экономические цели не одних только названных выше, но и большого числа других социально-политических теорий, каковы бы ни были их индивидуальные оттенки, поддаются формулировке при помощи вводимых понятий — во всех теориях этих можно прощупать стремление пропитать и определить экономическую жизнь началами хозяйского ценения. В этом смысле и социализм выразим на языке "хозяйных" категорий (мы говорим о хозяйском отношении, хозяйском цененин хозяйства; но сами категории, сюда относящиеся, будем именовать хозяйными): в последних запечатлева некая общая духовно-хозяйственная сущность. Констатирование такой выразимости требует ограничении; в выражении этом установленные выше категории применимы не во всей их полноте; в частности, в отношении ко многим социалистическим теориям, отпадает вопрос о религиозном обосновании хозяйского ценения. Не следует также искусственно упрощать формул, дающих это выражение, и тех, в которые уложимы посылки отдельных социалистических построений… Не говорим уже о том, что в иных случаях понятие хозяина в потреблении отщепляется от понятия хозяина в производстве, и первое качество сохраняется за хозяином-личностью; в других же проектах последний лишается всякой "свободы выбора хозяйственных благ", и всякое его усмотрение по этой части заменяется общественной "дачей". Что касается качества "хозяина в производстве", то иногда и в этой области социалистическое построение не заключает в себе отрицания хозяина-личности как такового, а утверждает только необходимость блюсти (что возлагается на хозяина-общество), чтобы собственниками и предпринимателями были лица, персонально способные быть "добрыми хозяевами". Такова, в общем, цель той отмены наследственной собственности (передачи по наследству производственных имуществ) и установления "всеобщей банковой системы", которые в свое время проектировал сен-симонизм. Другие системы и в самом производственном процессе замещают хозяина-личность хозяином-обществом, сосредоточивая в последнем собственнические и предпринимательские функции — права; но все-таки признают вспомогательное значение за хозяином-личностью, хотя и производя деградацию его из самостоятельного хозяина в чиновника, осуществителя общественных велений (Родбертус). Третьи, наконец, хозяином-обществом хозяина-личность заслоняют всецело и в хозяине-личности видят врага хозяйно-общественного дела (Маркс). Не будем умножать примеров. Ими можно было бы заполнить немало страниц. Перейдем к рассмотрению вопроса по существу: как соотносится хозяин-общество и хозяин-личность? Какова реальность и основная характеристика одного и другого? Может ли один всецело заместить другого?

Особенность человеческих представлений о хозяине-обществе состоит в том, что с понятием такого "хозяина" гораздо легче манипулировать по произволу, чем с понятием хозяина-личности. Существование лиц, собственников и предпринимателей, не являющихся "хозяевами" (настоящими или "добрыми"), не подлежит сомнению. Вообще говоря, физическая личность, и в том числе личность как хозяин, есть непосредственная данность, изменить или даже повлиять на которую непросто и нелегко. Ввиду очевидности этого обстоятельства, также и в области проектов и реформ трудно иметь дело с хозяином-личностью. Хозяина-общество же каждый прожектер в реформатор может мыслить по-своему, вкладывать в это понятие любое содержание, рисовать любой образ. Потому-то реформаторы в прожектеры, подходя к той проблеме, которую мы именуем проблемой хозяйского ценения, и обращаются по преимуществу и охотно к идее хозяина-общества. И, действительно, хозяину-обществу хозяйское ценение хозяйства может быть обязательно задано, и никак нельзя такого же ценения с обязательностью "задать" хозяину-личности. Хозяин-общество, в точном смысле, не имеет психической сферы. И приуроченное к нему хозяйское ценение есть равнодействующая так или иначе оформленных общественных сил. Хозяин-личность же, как всякая физическая личность, обладает своей психической сферой. Определенное внешнее действие задать ему можно. Но именно "ценение", как известно, не может являться предметом механически выполняемого задания…К хозяину-обществу само понятие ценения приложимо, как видим, только в порядке некоторого словесного оборота. Но в порядке такого оборота можно формулировать, что хозяин-общество поддается тому, чтобы хозяйское ценение было ему формально "задано"; хозяин-личность же этому не поддается. С точки зрения упомянутых выше целей пропитать и определить всю экономическую жизнь хозяйским ценением, возможность "формальной заданности" такого ценения есть "преимущество" хозяина-общества.

Но можно ли, в точном смысле, хозяину-обществу приписывать хозяйскую волю и хозяйский глаз? Поскольку хозяина-общество мы мыслим как коллектив, приходится определенно ответить, что нет — хозяйской воли и хозяйского глаза хозяину-обществу приписать нельзя. Воля "хозяина-общества" объективируется в некотором законодательном или административном акте. Фактически же осуществляет се то или иное физическое лицо или совокупность физических лиц. Бытия хозяина-общества и этих физических лиц раздельны. И поэтому в данном случае та воля, которая фактически действует, есть принципиально не хозяйская воля. Также функции хозяйского глаза за хозяина-общество отправляют некоторые физические лица. Но не они хозяева. И потому в хозяйстве хозяина-общества за всем блюдет и смотрит принципиально нехозяйский глаз… Дать именно такие пояснения этому вопросу понуждает нас, между прочим, народное употребление слова "хозяин", которое с полной последовательностью и реализмом применяет это понятие только к физической личности. И вскрыть определенную призрачность "хозяина-общества" является необходимым, дабы не принять отвлеченного понятия за реальное бытие, что в данном случае и в научном смысле было бы губительно… Но сказать, что в хозяйстве хозяина-общества хозяйскую волю осуществляет не хозяйская воля и контрольные функции несет не хозяйский глаз, — это значит сказать многое. Это значит отметить, что в хозяйстве хозяина-общества притуплено и ослаблено отправление основных властно-творческих функций. Хозяин-общество, в определенном смысле, есть неполный, ослабленный, ущербленный хозяин…

Здесь нужно указать еще на одно важнейшее обстоятельство. К хозяину-обществу, в точном смысле, неприменимо понятие личной ответственности. Физические же лица, осуществляющие за хозяина-общество функции его "воли" и "глаза", несут, конечно, за свои действия определенную уголовно— и граждански-правовую ответственность; но именно ответственность правовую — от ответственности специфически-экономической они свободны. Специфически-экономическая ответственность, о которой мы здесь говорим, выражается в несении убытков, ущербов и потерь, проистекающих из нецелесообразных (и в этом смысле "ошибочных") действий, нерачительности или даже простой невнимательности хозяйствующей личности. Чиновник-хозяйственник" может допускать такую нецелесообразность, нерачительность и невнимательность и все же без ухудшения, а иногда, при благоволении начальства, и с улучшением личного своего положения оставаться на своем месте. Правда, его может постигнуть немилость начальства и необходимость "уйти", но такая необходимость, по воле начальства, может постигнуть чиновника-хозяйственника" и при полной целесообразности, рачительности и внимательности его действий, т. е. при таких условиях, в которых, при отсутствии force majeure, он имел бы, будучи самостоятельным хозяином, экономический успех… Замена специфически-экономической ответственности ответственностью перед начальством означает, по меньшей мере, ослабление подобного рода ответственности.

Итак, возможность "формальной заданности" хозяйского ценения и в то же время ослаблевность властно-творческих хозяйских функций и лично-экономической ответственности — вот признаки хозяина-общества. Невозможность формальной заданности хозяйского ценения и в то же время полная сила властно-творческих хозяйских функций и лично-экономической ответственности отличают хозяина-личность. Когда физическая личность есть "хозяин", она как таковая сильнее хозяина-общества. Хотя хозяйское цененне ей никем, кроме Бога, не задано, оно фактически в ней дано, а отправление ею хозяйских функций сосредоточеннее, гибче в полнее, чем у хозяина-общества. Но зато, когда физическая личность не есть и, по свойствам природы своей, не годна быть хозяином, те цели, которые поставлены в хозяйском ценении, и осуществимы только вмешательством хозяина-общества…

Кто вернее осуществит пропитывание и определение экономической жизни хозяйским цененнем: хозяин-общество или хозяин-личность? Из предыдущего следует: сам по себе ни один и ни другой; необходимо сочетание одного и другого, сопряжение в величинах, соразмерных друг другу, лично-хозяйного и державного (как символа "общественного") начал…

В обеспечении хозяйского дела в одних отраслях сильнее хозяин-личность и в других — хозяин-общество. Там, где требуется охранение и не требуется развития, возможен хозяин-общество. Там, где нужно творчество и развитие, выступает хозяин-личность. Хозяйство хозяина-личности, поскольку хозяин есть именно таковой, совершеннее, чем хозяйство хозяина-общества, в конечном счете и в отношении создания возможно лучшей обстановки для человеческого труда. Но не везде возможно и осуществимо выделение "добрых хозяев". Разные отрасли экономической жизни в разной степени способствуют или "сопротивляются" такому выделению.

Чем ощутительнее, чем внятнее в той или иной отрасли хозяйственно-натуральный процесс, чем конкретнее обозначена, чем менее подернута флером абстрактной "спекуляции" ее хозяйственно-натуральная плоть, тем более облегчено выделение "добрых хозяев": хозяйское ценение утверждается в хозяйственной "натуральности" и конкретности.

В ряду: сельское хозяйство — промышленность — кредит — наиболее "натурально" и конкретно сельское хозяйство; именно в нем в наибольшей степени дано выделение "добрых хозяев", именно в нем хозяину-личности должно принадлежать наибольшее и хозяину-обществу — наименьшее место. (Есть исключение. Лесное хозяйство в значительной степени поддается рационализации, рассчитывающей — спекулирующей — на десятилетия вперед. Кроме того, в нем начало охранения преобладает над началом развития. Лесное хозяйство — возможная сфера хозяина-общества…) Промышленность занимает промежуточное положение. Людская и вещная конкретность здесь выступает. Но нет прямого касания к биологическим процессам. Производство в большей степени, чем в сельском хозяйстве, вмещается в счетно-спекулятивную схему. В устоявшихся, сформировавшихся отраслях и в утвердившихся предприятиях возможно действие хозяина-общества. Вся остальная промышленная среда, все то, что не есть "тыл", есть удел хозяина-личности… Именно полный, не ослабленный, не ущербленный хозяин заполняет и единственно может заполнять движением и жизнью основные просторы промышленной сферы… В области кредита как области крупных кредитных установлений образ хозяина-личности утрачивает конкретность, расплываясь и теряясь в сетке как бы себе довлеющих отвлеченных схем. Здесь не только нет отношения к биологическим процессам, нет и прямого касательства к вещам. Скрытый анонимом, хозяин-личность превращается в призрака. Захватывая силой абстрактного капитала командующие высоты народнохозяйственной жизни, он, в свою очередь, все народнохозяйственное целое превращает в хозяйство призрака. В области кредита образ хозяина-общества, в сравнении с образом хозяина-личности, обладает, пожалуй, не меньшей конкретностью. Применительно к основному соотношению хозяина-личности и хозяина-общества, принцип национализации кредита имеет иной и больший смысл, чем, скажем, принцип "национализации" промышленности… Но опять и здесь нужны различения. Всякое выдвижение хозяина-общества в той сфере, которая лежит в основе кредита, — сфере непосредственного накопления, с точек зрения, здесь развиваемых, нужно признать нелепостью: накопление требует не ущербленной, во полной, не ослабленной, но развитой активности хозяйской воли и глаза. Нужно отдавать себе отчет в том, что всякое вообще сокращение сферы действия хозяина-личности неизбежно сокращает накопление…

Понимание хозяйства, с точки зрения хозяйных категорий, подразумевает определенное отношение к конкретному историко-экономическому феномену "капитализма". Термин "капитализм" имеет, как известно, несколько значений. Поскольку под "капитализмом" подразумевается экономической строй, поставляющий человеческий труд в среду окачествленных средств производства, обеспечивающий труду возможность действовать при помощи этих средств и сопрягающий его с ними, принцип "капитализма" есть положительный технико-экономический принцип. Но кроме "капитализма" как некоторой системы, ставящей производственный процесс в рамки определенных внешних (материальных) предусловий, существует "капиталистический дух", духовное начало, которым определяется бытие предлежащего нам конкретно-исторического явления. Три обстоятельства отличительны, по преимуществу, для сложившегося "капиталистического духа": 1) реальная (не методологическая только) поставленность "чистого" экономического принципа (наибольший доход — с наименьшей затратой) в качестве главного и единственного начала всякого действия в хозяйственно-экономической области; 2) безмерность приобретательского стремления, его внутренне-психическая неограниченность ничем, кроме принудительно-внешних обстоятельств в связи с этим; 3) выключенность экономической области из связи с абсолютным и превращение экономических импульсов в некое стремление в безабсолютную и в этом смысле дурную бесконечность.

Нам кажется излишним распространяться, какое отношение к "капиталистическому духу", в указанном его сложении, вытекает из утверждения хозяйных категорий хозяйства. Хозяйское ценение хозяйства есть выход за пределы "чистого" экономического принципа, его осложнение и преображение; хозяйское ценение хозяйства есть внесение меры во всякую приобретательскую безмерность, есть установление связей хозяйства с областью абсолютных ценений, отрицание какого бы то ни было устремления в дурную (безабсолютную) бесконечность. Хозяйское ценение хозяйства есть устранение "капиталистического духа". В то же время цененне это носителем своим, живой человеческой личностью, опровергает социализм и коммунизм, поставляющие хозяина-общество вместо хозяина-личности также и там, где такая замена есть подмена реальности призраком…

Классической политической экономии со всеми ее более новыми продолжениями соответствует, в области реальных явлений, феномен капитализма. Социалистическая политическая экономия — от ее далеких предшественников до сен-симонизма, марксизма, синдикализма, ленинизма — дает, в проекции на реальность, образ "социалистического хозяйства". Хозяйным категориям хозяйства ответит, в конкретной действительности, система хозяйнодержавия.

Так должна именоваться система идеологических воззрений и социально-политических действий, которая поставит в поле зрения образ "хозяина" и положит первой (хотя не единственной) своей задачей насыщение экономической действительности лично-хозяйским началом (начало это, по содержанию своему и значению, существенно отлично, как мы видели, от лично-экономического начала "капитализма"); идеологические воззрения каждого века в определенной мере формируют людей этого века. Система хозяйнодержавия, нагнетая в социальную среду хозяйную идею хозяйства, может и будет воспитывать "добрых хозяев". Тем более что начало "доброго хозяина" изначально вправлено в человеческую природу, и хозяйные категории суть лишь сознательное утверждение того, что издавна бессознательно было; что в некоторой мере есть и теперь, даже в капиталистической действительности, несмотря на враждебность капиталистических начал идее "доброго хозяина". Но человеческая природа несовершенна: не всякий способен быть субъектом хозяйского ценения; поэтому каждый, кто есть собственник и предприниматель, должен в системе хозяйнодержавия чувствовать на себе державное иго…

Хозяйнодержавие может и должно принять и приложить в жизни элементы социально-устрояющего прикладничсства последних европейских десятилетий. А там, где формальная заданность хозяйского ценения, с точки зрения целей последнего, важнее, чем реальность личной воли и глаза, хозяин-общество в системе хозяйнодержавия заступит хозяина-личность. Но именно реальность лично-хозяйской воли и глаза должна обеспечить в этой системе сохранение уровня технических и количественно-экономических достижений капитализма, т. е. обеспечить сохранение того, что существенно недостижимо ни в какой социалистической системе. Именно потому, что социализм, как мы видели, замещает в важнейших направлениях конкретность хозяина-личности призрачностью хозяина-общества, социалистический строй есть в действительности и по существу строй экономического упадка. Упор в значение и образ хозяина-личности может и должен предохранить систему хозяйнодержавия от той же судьбы. Как система воззрений, хозяйнодержавие знаменует собой дополнение и отчасти видоизменение основных категорий учения о хозяйстве — прежде всего введением логически очерченного и жизненно прочувствованного образа хозяина-личности… Сколь часто политическая экономия ни подходила к реальности хозяйных явлений, доселе она не запечатлела их в систематических категориях… А реальность "капитализма" во многом и многом способствовала растворению конкретного хозяина-личности в безликом "субъекте хозяйствования" и "потребления"; и, несмотря на всю широту частно-экономической автономии, присущей капиталистическому строю, реальность эта в специально капиталистических явлениях "анонимных обществ", кредита, банков и биржи, покрыла хозяина-личность саваном призрачности и схемы [202]. Хозяйнодержавие утверждает личность. Хозяйнодержавие есть видение хозяина-личности конкретно-определенной. Ни капитализм, ни социализм конкретной, живой личности в хозяйстве не утверждают. В капитализме личность становится "анонимом", теряет связь с абсолютом, личность же безымянная и "безабсолютная", строго говоря, уже не есть личность. Социализм же сковывает активность хозяина-личности, подчиняя и замещая ее хозяином-обществом. Нужно третье решение. Утвердить личность в хозяйстве, не безымянную, но имярек, не потерявшую, но восприявшую связь с абсолютом, не скованную, но активную — в этом трудность, но в то же время и прелесть проблемы хозяйнодержавия. Принципам капиталистическим и социалистическим можно и должно противопоставить принципы хозяйные. Проблема хозяйнодержавия в раскрытии своем устанавливает, в отличие от капитализма и социализма, связь хозяйствующей личности с Богом, утверждает богоисповедную, а не безбожную личность. Связь с Абсолютом определяет личность хозяйнодержавия не как атомистическое, но как "соборное" начало (тем самым существенно особное от "капиталистического" начала личности). Совокупность посылок и требований, заключенных в проблеме хозяйнодержавия, поддается определению как система особого рода хозяйственной соборности. Соборность, в противоположность коллективизму, не пригнетает, но утверждает личность и через нее раскрывает некоторое общее (общественное) начало. Это последнее в формуле хозяйнодержавия представлено началом державным, реальностью державного ига, привхождением и чувствованием над хозяином-личностью хозяина-общества; однако в системе хозяйнодержавия чувствование это не перерождается в фетишизм (как то часто бывает в социализме), но связано с пониманием реальных возможностей и реальных пределов хозяина-общества…

Можно сказать даже, что хозяйнодержавие не отрицает конечных целей социализма и коммунизма, поскольку цели эти сводятся к поставлению наряду и над атомистическим некоторого общественного начала; но в системе хозяйнодержавия поставление это мыслится в формах хозяйственной соборности, а не экономического (коммунистически-социалистического) коллективизма…

Остановимся на вопросе отношения хозяйнодержавия к личности. Хозяйнодержавие не отрицает возможности и важности чисто внешних мероприятий по устроению общества, но вне личности не мыслит осуществления этих мероприятий; также и в общественной действительности: вне личности, определенной, конкретной, человеческой личности, ничто невозможно… Мир экономического есть одна из областей человеческих ценений; утвердить какие бы то ни было принципы в экономической области можно, лишь введя их в круг обращенных к экономическим явлениям личных ценений. Впрочем, всякая вообще система, в том числе и система, отрицающая онтологическое начало личности, на деле стремится действовать через посредство последней. Осуществление всякого социализма-коммунизма обращено к социалистически— (коммунистически-) "сознательной" личности. Исследования, производившиеся в последние десятилетия, показали, что развитие "капитализма" как исторического явления в жизни европейского мира связано с возникновением и жизненным самоутверждением особого типа личности, который можно именовать "капиталистическим человеком". И как капитализм повернут к "капиталистическому человеку", а социализм — к социалистически-"сознательной личности", так хозяйнодержавие обращено к личности хозяйкой, к хозяину как личному носителю хозяйского ценения…

Не всякий человек может быть и есть человек "капиталистический", и не всякий индивид, в том числе не всякий пролетарий, может быть и есть "сознательный" социалист (коммунист). Также не всякий может быть и есть хозяин. Но нужно отдавать себе ясный отчет в том, сколь широкому распространению поддаются и как действительно широко распространены начала хозяйского ценения.

Ограничивая круг внимания областью производственного (приобретательского) хозяйства, мы имеем заметить: устойчивый хозяйственный лад невозможен вне соучастия многих в хозяйском ценении. Можно построить особое учение о соучастии в хозяйском ценении наряду с возглавителем "производственной единицы", т. е. хозяином по преимуществу, также "служащих" и "рабочих". Каждому типу социального положения соответствует тип соучастия в хозяйском ценении. Не забудем также, что хозяйское ценение, приуроченное к хозяину-обществу, может создаваться и создается только в порядке некоторого общественного "соборного" дела и что в этом смысле хозяйское ценение потенциально утверждено в каждом, кто пребывает в пределах общества…

Хозяйское ценение может рассматриваться с двух точек зрения: с одной стороны, это описание наблюдающегося в действительной жизни, обращенного к экономическому миру "типа" ценения; с другой стороны, в раскрытии своем, это применительная к экономическому миру система должного…

В предыдущем мы последовательно становились на одну и другую точку зрения: сначала хозяйское ценение мы констатировали как явление сущего; собирая отдельные черты, разбросанные в действительности, мы построили "тип"; затем созданный "тип" мы возводили в "норму", из применения и осуществления которой может и должен родиться строй хозяйнодержавия. Хотя оба этапа тесно связаны друг с другом, теоретически их нужно различать и понимать в то же время, что хозяйское ценение, одинаково как тип и как норма, обращено не к каким-либо "избранным", но потенциально — ко всем…

Эта потенциальная обращенность не исключает, конечно, основоположного действительного различия между теми, кто может и годен быть хозяином во всей полноте его устрояющих функций, и теми, кто не может и не годен быть им…

Суждения наши заканчиваем двумя рядами мыслей, относящихся к методологическим вопросам. В первом ряду (А) постараемся установить место хозяйных категорий в учении о хозяйстве; во втором (Б) — раскрыть новые стороны в самой задаче построения таких категорий.

А. Хозяйные категории должны составить особый отдел учения о хозяйстве. Недопустимо вводить их в область собственно экономического учения. Хотя в хозяйском ценении и подразумевается соблюдение экономического принципа, все же, как было неоднократно подчеркнуто, в сущности своей хозяйское ценение представляет расширение и преображение этого принципа. И нужно считать методологической аксиомой, что собственно экономическому учению как одному (хотя не единственному) элементу учения о хозяйстве до такого расширения и преображения вовсе нет дела, как нет ему дела и до хозяина, поскольку мы мыслим себе последнего носителем хозяйского ценения во всей его полноте. Экономическое учение последовательно, самостоятельно, велико и совершенно — именно когда оно говорит о явлениях исключительно в повороте экономического принципа и только с точки зрения экономического человека; не что иное, как ограничение поля зрения экономическим человеком и экономическим принципом, дает экономическому учению его логическую силу; во имя чистоты и самобытности экономического учения все, что не возводимо к экономическому человеку и экономическому принципу, должно быть помещаемо вне экономического учения. И хозяйные категории остаются вне такого учения. Но могут ли они составить иной, особый отдел учения о хозяйстве? Не разложимы ли эти категории на отдельные положения из эстетики, этики, богословия?.. Такое предположение можно сделать, только игнорируя реальность хозяйского ценения хозяйства. В последнем отдельные части, которые можно было бы отнести к эстетике, этике, богословию, спаяны в некоторое единство. И все художественные, нравственные, религиозные элементы, в него входящие, специально обращены, отнесены, пригнаны к экономической сфере. Такая обращенность, отнесенность, пригнанность заставляют рассматривать эту область как сферу специфическую и отдельную — такую, которую нельзя смешивать ни с собственно экономической, ни с эстетической, этической или религиозной средой… Homini oeconomici, экономическому человеку экономической сферы как личному се средоточию и субъекту, соответствует в сфере хозяйной "добрый", настоящий, хороший хозяин. И как экономический человек, так и "добрый хозяин", согласно сказанному выше и как нетрудно понять, суть "идеальные" типы — в смысле некоторого последовательного подбора элементов, в такой последовательности и чистоте в действительной жизни не встречающегося или встречающегося редко… И как определяющим началом в психологии "экономического человека" является экономический принцип, таким же началом в сознании хозяина выступает хозяйское ценение.

"Экономический человек" и "хозяин" одинаково могут быть трактуемы и с точки зрения сущего, как "типы" действительно существующих явлений, и с точки зрения должного… При трактовке с этой второй точки зрения "идеальный" экономический человек, в его методах ценения и действия, составит предмет прикладного учения о хозяйстве как приобретательском единстве; "идеальный" же хозяин явится носителем той применительней к экономическому миру системы должного, о которой мы упоминали в предыдущем…

Иными словами, "экономический человек" и "хозяин" суть одновременно и "тип", и "норма". В области явлений, доступных человеческому воздействию, каждый "тип" поддается возведению в "норму"; и это также вне сферы собственно человечески-социальных отношений. Так, например, "тип" лесного сообщества в его естественном состоянии, установленный теоретическим "лесоведением", в прикладном "лесоводстве" возводим в "норму" лесовозобновления. (О "лесоведении" и "лесоводстве" подробней см. ниже.).

Конечно, обоснование "нормы" в каждом из рассматриваемых случаев будет свое особое: в одном — преимущественно техническое, в другом — этически-онтологическое. Независимо от этих обоснований, схема соотношения "типа" и "нормы" остается одной и той же.

Б. Система хозяйнодержавия в качестве основы своей, в том числе общественной (державной) "соборной" основы, полагает лично-творческое начало в хозяйстве (в указанном выше понимании). В этом отношении система хозяйнодержавия отвечает, между прочим, голосу мудрости народной. Слово "хозяин" выношено именно народным языком; именно народное сознание, обращаясь к хозяину-личности, на роли хозяина ставит главное ударение; не к кому иному, как к хозяину-личности, относит положительное содержание слова "хозяин". Не нужно преувеличивать жизненного значения этих содержаний. Как известно, в русской народной стихии они не вылились ни в твердые правовые формы, ни даже в устойчивое мировоззрение… Русская народная стихия, как мы знаем, не оказала достаточного сопротивления анархии и разрушению. Однако же сами по себе положительные содержания эти оказались имеющими значительный заряд и как бы силу сопротивления. Определенным социально-политическим направлениям удалось, например, слово "буржуй" сделать словом ругательным; с точки зрения этих направлений, казалось бы, представляет величайшую важность сделать таким же ругательством слово "хозяин". Прежде всего, по соображениям онтологическим — в силу отталкивания от теоретического утверждения, в какой бы то ни было области, лично-творческого начала; ведь в слове "хозяин", как в сжатой до крайних пределов, но тем более выразительной формуле, заключается в данном случае утверждение именно этого начала для области хозяйственно-экономической. И пока слово это сохраняет положительные свои содержания, понимание и ценение личного начала в хозяйстве, хотя бы инстинктивно-интуитивное, неискоренимо из народного сознания; а без такого искоренения представляется проблематичной устойчивость многих и многих из ныне проведенных в России социально-политических экспериментов. Может ли считаться обеспеченной проведенная деградация "сельского хозяина" в "землепользователя" и хозяина-промышленника в "хозяйственника", когда жива стихия, утверждающая, что без хозяина — бесхозяйствие, и пока не исключена возможность, что рано или поздно стихия эта возьмет свое?.. Также и собственно социально-политические соображения побуждают, казалось бы, к борствованию против этого слова. Ибо во многих случаях хозяин есть собственник и предприниматель, часто крестьянин — собственник и мелкий предприниматель, и даже именно собственник и предприниматель есть хозяин по преимуществу, ибо в случаях собственности и предпринимательства особенно широка сфера действия "хозяйской воли" и особенно много положительных побудительных импульсов для бдительности "хозяйского глаза". Как, представлялось бы, не ополчиться против подобного слова? И, конечно, против него ополчались. Но заряд положительных содержаний, вложенных в народном сознании в слово "хозяин", оказывался до сих пор сильнее направленных к опорочиванию усилий. И сами социальные экспериментаторы склоняются ныне к тому, чтобы делать ставку на "рачительного хозяина" — правда, на "хозяина", чья хозяйская воля подвергнута специфическим ограничениям и в ком "подморожены" импульсы к бдительности хозяйского глаза. Но слово живет, и в том слове — стихия. Совершенно независимо от только что указанных обстоятельств чисто отвлеченные (научно-философские) соображения заставляют искать понятие, которое в соразмерных формах выразило бы собой идею личного начала в хозяйстве, указало бы на осуществителя хозяйственного лада… И такое понятие обретается в идее "хозяина". В утверждении последней искания отвлеченной мысли встречаются с итогами векового народного наблюдения. Такая встреча — одна из тех, кои способны гарантировать жизненную влиятельность идеи… Таково значение слова "хозяин". И одна из необходимостей русского будущего в том, чтобы мысль интеллектуальных верхов народа, пользуясь приемами научно-философского строительства понятий, выковала из этого народного слова самостоятельную и центральную категорию для обозначения личного начала в хозяйстве и бросила ее в народ, и чтобы ответила стихия, и народ в категории этой осознал то, что инстинктивно вкладывал в свое исконное словоупотребление…

Если осуществится соразмерное заданию выявление личного начала в хозяйстве на основе примегения народного слова и раскрытия народных представлений, это будет не первый подобный пример в развитии русской науки. В существенно иной сфере две научные отрасли — создания русского гения — обязаны своей терминологией и отчасти возникновением народному языку и народным представлениям, на этот раз — о природе; мы говорим об отраслях — гордости русской географии: во-первых, о науке почвоведения; во-вторых, о создавшейся в русской среде биосоциально-географической науке лесоведения (последняя рассматривает лес как социальное явление, как "сообщество", однако же сообщество географически обусловленное; самое имя отличает ее, как науку теоретическую, от прикладного "лесоводства"). Судьбы русской географической науки дали русским географам понимание того, какое значение имеют в их отрасли народные термины. "Будучи результатом многовековых наблюдений над природой постоянного местного населения и продуктом творчества такого гениального коллектива, каким является народ, — говорит В. В. Ламанский, — народные термины заслуживают самого внимательного отношения к себе как филологов, так, в особенности, географов. В общей совокупности народные термины могут быть названы народной кустарной наукой. Кустарные науки, — продолжает автор, — заключаются нередко в такие понятия, которыми наука овладевает лишь постепенно и с трудом, применяя сложные методы исследования. Примеры: помха, медвяная роса, донный лед, коново, название почв, название для различных видов фаутноети леса и т. д." Цитирующий эти слова известный, ныне покойный, русский ученый Г. Ф. Морозов от себя прибавляет: также "почвенные термины, как чернозем, солонец, злостный солонец, подзол, рудяк и глей, которые приобрели право гражданства в науке, заимствованы из народного языка". "Ценность народных терминов, — продолжает Ламанский, — для научного языка огромна. Постоянно нуждаясь в новых словах и выражениях для обозначения различных понятий, научный язык имеет в народных терминах готовый запас слов в духе языка, причем одни из этих слов вполне соответствуют искомым понятиям, другие же, хотя и не вполне соответствуют, однако, могут быть с успехом использованы в требуемом смысле; наконец, народные термины важны еще и как известный образец при неизбежном в научной литературе создании и составлении новых слов". (Все положения В. В. Ламанского взяты из напечатанных тезисов его доклада, сделанного в Географическом обществе в Петрограде в 1915 году.) Действительно, "природа накладывает свою печать на всякое проявление духа и деятельности человека, и на художественные формы народного творчества, и на научное творчество; накладывает помимо сознания творящих стихийно и тем сообщает продуктам творчества национальные черты". Г. Ф. Морозов продолжает: "И наше молодое учение о типах насаждений (иначе: типологическое учение о лесе — одна из основ творимой науки лесоведения. — П. С.), впервые зародившееся на севере, на первых же шагах прежде всего воспользовалось народными лесоводственными терминами". Г.Ф. Морозов раскрывает в научные категории такие народные понятия, как рамень ("ельники высокого бонитета с небольшой примесью сосны и лиственных пород… на суглинистых, хорошо дренированных, оподзоленных почвах…"), согра ("…ельники всегда низкорослые, по форме ствола сильно сбежистые, гораздо худшей сомкнутости, с большей примесью лиственных пород, с большой ветровальностыо ели… дренаж плохой… почвенные воды весной смыкаются с грунтовыми"), бор, суборь и пр. Морозов заканчивает: "Я привел эти примеры для того, чтобы показать те удобства, какие проистекают от удачного термина, дающего возможность в одном слове, в одном понятии объединить целую сумму признаков, для перечисления которых необходима была бы целая страница. Такие же географические индивиды скрываются… также в таких терминах более широкого порядка, как пустыня, степь, тайга и тундра".

Удобства, на которые указывает Морозов, относятся не к одной только географической науке. Всем изложением нашим мы старались показать, что также для учения о хозяйстве может иметь значение применение и раскрытие народного термина "хозяин" и других, связанных с ним. Только на этот раз в народные термины приходится вкладывать "сумму признаков", для перечисления которых необходима не одна, но многие страницы.

Наука почвоведения, как мы видели, выросла в русской среде, между прочим, на основе научного раскрытия и переработки народных понятий. Впоследствии же науку эту как науку самостоятельную стали, по русскому примеру, культивировать и в других национально-научных средах мира. Развитие русского почвоведения привело к признанию почв особым (четвертым) "царством природы", т. е. к предельному — в своем роде, по значению, "революционному" для естествоведения и географии — "деянию" русской школы. Ныне и русское лесоведение стоит, по-видимому, у черты определяющего влияния на лесоведные изучения также внерусского мира. Почвоведение и лесоведение — две новые науки, плоды цветения русского гения, вырастающие на исконном народно-историческом древе. Их пример — ободряющий и для иных отраслей знания, в частности для учения о хозяйстве… Следует заметить: сколь выдающихся почвоведов и лесоводов ни имела Россия, создание наук почвоведения и лесоведения не было чьим-либо единоличным делом; даже влияние Докучаева не было едино-определяющим; почвоведение и лесоведение есть, каждое, результат работы целой школы ученых, нескольких поколений их. Не иначе будет и в деле установления хозяйных категорий хозяйства. Также и в отрасли учения о хозяйстве цветение-плодоношение русского духа может наступить — и наступить в итоге соборного дела.

В ПОРЯДКЕ ОБСУЖДЕНИЯ. К вопросу об экономической доктрине евразийства.

Мне, как автору статьи "Хозяин и хозяйство" ("Евразийский временник", кн. 4), видный практический деятель в области хозяйства и в то же время исследователь экономических вопросов А. М. Мелких прислал нижеследующую статью. Статья эта заключает критику концепции "Хозяина и хозяйства". Как ни далек, в некоторых пунктах, А. М. Мелких от евразийских взглядов, нельзя не признать, что статья А М. Мелких ряд вопросов ставит по существу и тем облегчает также и евразийцам формулировку их экономических взглядов. Этим определяется помещение статьи А. М. Мелких в "Евразийской хронике". Вслед за статьей идут ответные мои замечания.

П. Савицкий.

Всякий, кто следил за развитием евразийской мысли, не мог не заметить, что, ставя своей основной задачей работу "над радикальным преобразованием господствовавших доселе мировоззрения и жизненного строя…" "на основе нового отношения к коренным, определяющим жизнь вопросам", евразийцы до сих пор уделяли мало внимания вопросам материального порядка, в частности вопросам экономическим. Тем больший интерес представляет попытка П. Н. Савицкого обосновать экономическую доктрину евразийства, которой он дает красивое и как-то особо значительно звучащее название "хозяйнодержавие".

Центральным пунктом учения о "хозяйнодержавии" является вскрытие самого содержания понятия "хозяин" и объяснение истинно "хозяйной" деятельности.

Хозяйствованием до сих пор было принято называть сферу человеческой деятельности, которая направлена на удовлетворение потребностей человека. Чтобы иметь право называться хозяйственной, эта деятельность, прежде всего, должна быть экономичной, т. е. достигать наиболее полного удовлетворения потребностей при наименьшей затрате сил и средств. В этом именно смысле хозяйствующий субъект как носитель хозяйственной.

Деятельности может быть назван "homo oeconomicus" (экономическим человеком). Нет никакого сомнения в том, что хозяйственные цели человека могут вступать и вступают в конфликт с другими целями, ибо человеческая жизнь протекает не только в сфере хозяйственных отношений и интересов, но и в сфере отношений и интересов семейных, общественных, народных, государственных и т. д. Но, исследуя хозяйственную деятельность человека, совершенно необходимо изолировать ее от всякого рода другой деятельности. Вот в силу чего создается понятие "homo oeconomicus", а вовсе не в силу того, что "homo oeconomicus" есть какая-то особь рода человеческого. Если вкладывать в русское слово "хозяин" понятие умелого, разумного субъекта хозяйствования, достигающего удовлетворения своих потребностей с наименьшей затратой сил и средств, то это слово "хозяин" будет в точности соответствовать тому, что называется "homo oeconomicus". К слову "хозяин" в русском языке (да только ли в русском?) нередко присоединяется "epiteton oroans" "добрый" для того, чтобы еще более подчеркнуть, что деятельность такого хозяина есть деятельность целесообразная и целесоответственная, есть "хозяйствование" в прямом смысле этого слова, а не "хозяйничанье". Таков, как мне кажется, вполне согласный с общим пониманием смысл слова "хозяин".

П. Н. Савицкий видит, однако, в нем особый мистический смысл. Он уверен, что ему "предстоит будущее в учении о хозяйстве" и, главным образом, в "самостоятельно-русском учении о хозяйстве" ("Хозяин и хозяйство"). Оно, и только оно, по его мнению, "сжато и наглядно — одновременно в наиболее конкретной и в то же время в общей форме — выражает собой, в обыденном словоупотреблении и народном языке, личное начало в хозяйстве. Хозяин — это одновременно и домохозяин, и сельский хозяин, и хозяин-промышленник… "Хозяйская воля" и "хозяйский глаз" — вот что характеризует "хозяина" во всех хозяйственных процессах, как производственных, так и потребительных. Это наделение евразийского "хозяина" в противовес всем другим хозяйствующим субъектам исключительными хозяйственными свойствами заставляет поставить совершенно естественный вопрос: почему же именно "homo eurasicus" (евразийский человек) как хозяйственный тип является счастливым обладателем этих свойств? Почему они отрицаются или, в лучшем случае, признаются малохарактерной случайностью у "homo oeconomicus"? При постановке этого, как мне кажется, вполне естественного вопроса и обнаруживается вся искусственность концепции П. Н. Чтобы установить различие между типом евразийского "хозяина", который я позволю себе назвать "homo eurasicus", и типом хозяйствующего субъекта, именуемым "homo oeconomicus", П. Н. прибегает к совершенно произвольному истолкованию термина "homo occonomicus" и совершенно же произвольному и не отвечающему общепринятому пониманию роли хозяйствующего субъекта в производстве. "Хозяина в производстве, — говорит он, — современная экономическая доктрина не знает; она знает "предпринимателя", а "предприниматель" как духовная сущность это прежде всего и только "homo oeconomicus", "капиталистический человек". У него только одно отношение к тому целому, той системе людей и благ, каковой является руководимая им "производственная единица", — это точка зрения получения наибольшего чистого дохода" ("Хозяин и хозяйство"). Такое понимание "hominis oeconomici" нельзя не признать стилизацией. "Homo oeconomicus" П. Н. Савицкого — это типичный "выжимальщик пота", отношение которого к людям и вещам выражается лишь в стремлении получить от них "наибольший чистый доход". Такое изображение духовной сущности "hominis oeconomici" невольно наводит на мысль, что П. Н. С., несмотря на всю свою неоднократно высказанную враждебность к историческому материализму, находится во власти примитивно-марксистских (но даже не марксовских) представлений об экономических процессах. "Homo oeconomicus" для него — это прежде всего тип своеобразного "предпринимателя", в погоне за прибылью переходящего от одного "предприятия" к другому, беззаботно переливающего свои средства из одной отрасли хозяйства в другую, коль скоро эта последняя представляется, хотя на время, более выгодной, более рентабельной. Нечего и говорить о том, что такого рода "предприниматели" в реальной жизни являются редким исключением и самый тип такого "предпринимателя" совершенно нехарактерен. Всякий, практически соприкасавшийся с хозяйственной жизнью, хорошо знает, что такого рода дельцы могут появляться только в моменты каких-либо болезненных пертурбаций в хозяйственной жизни и тотчас же исчезают, как только устанавливается хозяйственное равновесие. Я позволю себе в этом отношении сослаться на свидетельство одного из выдающихся деятелей хозяйственной Германии — покойного Вальтера Ратенау, вдумчивость и наблюдательность которого, как будто бы, не подлежат никакому сомнению. Вот что пишет он в своих "Reflexionen", появившихся в свет в 1908 г. и, следовательно, явившихся результатом наблюдения нормальных хозяйственных условий: "То, что дела делаются для того, чтобы заработать деньги, представляется многим до такой степени само собой разумеющимся, что об этом не приходится особо упоминать. Однако я еще никогда не видал действительно крупного делового человека или предпринимателя, для которого заработок являлся бы главным вопросом его профессии, и я готов утверждать, что тот, кто заботится только о личной денежной выгоде, вообще не может быть крупным деловым человеком". И далее: "Настоящий деловой человек зачастую готов отказаться от выгоды, иногда даже от собственности, если он этим надеется расширить поле своего влияния. Вряд ли он захочет в конце года знать, увеличилось ли его состояние и насколько; для него достаточно, если все его предприятия находятся в процессе расширения и укрепления".

А объективный наблюдатель нашей русской дореволюционной хозяйственной жизни разве мог констатировать иное отношение к хозяйству, чем то, которое констатировал европейски мыслящий Вальтер Ратенау? Я думаю, вся история нашего крупного предпринимательства, если ее изучать не по агитационной или псевдонаучной литературе, даст богатый материал для зарисовки типа предпринимателя, совершенно непохожей на того стилизованного "предпринимателя", которого П. Н. Савицкий считает господствующим не только в современной экономической доктрине, но, по-видимому, и в жизни. "Предприниматель", если я правильно понимаю его построения, лишь в виде исключения может быть в то же время и "хозяином", ибо "хозяйское ценение хозяйства есть выход за пределы "чистого" экономического принципа, его осложнение и преображение", ибо "хозяйское ценение хозяйства есть устранение "капиталистического духа" (см. "Хозяин и хозяйство"). При таком подходе к духовно экономической сущности предпринимателя представляется совершенно необходимым прежде всего точно договориться о самом значении слова "предприниматель" и области его применения.

"Предпринимать" — это значит приступать к новому делу, принимая на себя всю тягость связанных с ним забот и риска. Само собой разумеется, что, "предпринимая" что-либо в хозяйственной жизни, необходимо при этом "соображать" затрату сил и средств с вероятными хозяйственными результатами предпринимаемого дела. Без этого соображения "предпринимательство" как "духовно-экономическая сущность" вообще немыслимо. И если эмпирическая действительность дает иногда образцы предпринимательства без всякого "соображения", то, я полагаю, эти образцы не могут служить материалом для суждения о "духовно-экономической сущности" хозяйственного предпринимательства. "Отчаянное предприятие" потому и называется "отчаянным", что от него ничего не чают. В хозяйственной жизни такого рода "предприятия" были бы просто абсурдными. Таким образом, совершенно очевидно, что "предприниматель-хозяйственник принимает это свое наименование именно в силу того, что он "предпринимает" какое-либо дело с известным расчетом. На чем этот расчет покоится? Очевидно, не на одной какой-либо операции, способной дать при минимальной затрате наибольший чистый доход. Такого рода "временный" расчет даже в области торговли встречается в качестве редкого исключения, и солидный торговец никогда не станет вкладывать своих средств в операцию, хотя бы сулящую большие барыши, но носящую кратковременный характер. Этим занимаются только "спекулянты" (в бытовом смысле этого слова), которых у нас в Приволжье окрестили в большевистское время мелким словом "скупелянты". О них я говорить не буду, ибо и П. Н. С., очевидно, не принимает их в соображение как предпринимателей. Предприниматель же в производстве, а его-то, главным образом, и имеет в виду П. Н. С., строит свои расчеты на операциях длительного свойства, совокупность которых требует организации его дела на хозяйственных началах, т. е. на началах прочности и устойчивости всех его элементов. Предприятие, получившее свое бытие благодаря личной инициативе предпринимателя, в силу этой организации объектируется, и сам предприниматель становится одним из элементов его. Я вовсе не хочу этим сказать, что здесь происходит процесс "обезличения" (entpersonlichand) владения, превращающий предприятие в своего рода "учреждение" на побои учреждений государственного порядка, как это утверждал Вальтер Ратенау (см. его "Von Kommenden Dingen"). Я подчеркиваю лишь целостность хозяйственного бытия предприятия, связывающую и отчасти даже направляющую волю предпринимателя. Личное начало, выразившееся сначала в самом факте предпринимательства, выявляется здесь в связанной с бытием предприятия распорядительно-хозяйской деятельности. И никому из сопряженных с главой предприятия в хозяйственном процессе лиц не придет даже в голову назвать его "наш предприниматель — "Unser Unternehmer", "notre entrepreneur". Всякий из них скажет: "notre chef", "Unser Chef, Maitre, Principal", вкладывая в каждое из этих наименований совершенно тот же смысл, какой заключает в себе слово "хозяин", т. е. подчеркивая в данном случае распорядительно-хозяйскую функцию главы предприятия.

Можно, конечно, представить себе, что организационно-предпринимательская деятельность (грюндерская, организаторская) и хозяйско-предпринимательская часто бывают отделены одна от другой; можно сказать, что undertaker не всегда бывает одновременно и еmрlоуеr'ом (см. Alfred Marshall: "Principles of Economics", кн. 4, гл. XII, § 2–4), но это все же не дает основания утверждать, что современная экономическая доктрина "проглядела" в хозяйстве "едва ли не главное действующее лицо", т. с. хозяина ("Хозяин и хозяйство", "Евразийский временник", кн. 4).

"Хозяина" как духовно-нравственную сущность П. Н. Савицкий наделяет исключительно ему присущим свойством "хозяйско-го ценения", противополагая это последнее "собственнически-предпринимательскому импульсу" ("экономическому принципу") "предпринимателя". "Хозяйское ценение" он обосновывает весьма подробным рассмотрением и анализом ценностей "одноаспектных", "двуаспектных" и "одноаспектно-двуаспектных". На них и отношении их к хозяйству я останавливаться не буду, ибо для меня совершенно достаточно заключительного признания П. Н. С., что "соблюдение экономического принципа и хозяйское ценение хозяйства является, в известном роде, началом вторичным, в том смысле, что, выводя за пределы экономического принципа, оно, однако же, требует в качестве своей предпосылки неуклонного следования последнему" ("Хозяин и хозяйство"). Если "экономический принцип" и "хозяйское ценение" оказываются "двумя соподчиненными началами и даже более того — "хозяйское ценение" допустимо лишь в "меру", определяемую "неуклонным следованием экономическому принципу", то невольно является вопрос: соответствует ли "экономический принцип" П. Н. С. тому, который имеет в виду современная экономическая доктрина? И я думаю, на этот вопрос придется ответить отрицательно, и вот почему. "Экономический принцип" П. Н. С., отожествляемый им с "неограниченным импульсом к получению наибольшего дохода", "граничит и перерождается в недооценку значения будущего, в игнорирование длительных — в том числе хозяйственных — интересов ради интересов скорейшего получения наибольшей выручки" ("Хозяин и хозяйство"). Нельзя не согласиться с П. Н. С., что такого рода "экономический принцип" "вызывает риск "перенажима" на людей и, тем самым, всесторонне разрушительных нарушений лада хозяйства". Но ведь это — "экономический принцип", сконструированный самим П. Н. С. и ничего общего с современной экономической доктриной не имеющий. Не вдаваясь в подробное рассмотрение содержания экономического принципа, выдвигаемого современной доктриной, я позволю себе указать лишь, что он заключает в себе два понятия, далеко не идентичные: сбережение сил и средств и наибольший результат. Только известное соотношение того и другого определяет собой содержание экономического принципа, которым интересуется современная экономическая наука (см. Dr. Karl Muhs: "Materielle und peychishe Wirtschafteauffasung. Versach einer Begrundung des dentitate principe der Wirtchaftetheorie".). Между тем "экономический принцип П. Н. С. опирается лишь на получение и, притом "скорейшее", наибольших результатов и, даже еще проще, наибольшего дохода. "Сбережение сил и средств" в содержание понятия "экономический принцип" он совсем не вводит, а оно-то как раз и касается той сферы психического отношения к людям и вещам, которую П. Н. С. именует "хозяйским ценением хозяйства". Так называемая амортизация имущества, затраты фабриканта на техническую подготовку и общее образование рабочих и служащих, стремление привязать их так или иначе к предприятию (например, обучением их детей) и т. д. — что это, как не следование тому же известному современной экономической доктрине, но не выдвигаемому П. Н. С. экономическому принципу, диктующему не только наибольшую выгоду, но и наибольшее сбережение сил и средств. Приятие этого принципа лишает евразийского "доброго хозяина" всех чех духовных прав и преимуществ, которые отличали его от евразийского же "предпринимателя". И многое из того, что П. Н. С. считает иррациональным по существу, становится весьма рациональным и понятным и без легенды о "добром хозяине" ("Хозяин и хозяйство". "Евразийский временник").

Мне остается сказать очень немного о "хозяйнодержавии" как хозяйственной системе евразийства. Тот, кто внимательно следил за ходом мысли П. Н. Савицкого, сконцентрированной вокруг образа "доброго хозяина", вправе ожидать, что проектируемый им хозяйственный строй должен покоиться на самом существе этого хозяина, преисполненном внутренней гармонии и не нуждающемся в силу этого в каком-либо внешнем воздействии, постороннем регулировании. Соединение этих евразийских "хозяев" должно образовать действительное "соборное единство", принципиально противоположное "обществу-единству", совершенно поглощающему и подавляющему волю отдельных его членов. И термин "хозяйнодержавие", казалось бы, должен был заключать в себе мысль о таком начале соборности, тем более что П. Н. С. выясняет ограниченность и призрачность "хозяина-общества". "Хозяин-общество, говорит он совершенно справедливо, — в точном смысле не имеет психической сферы. И приуроченное к нему хозяйское ценение есть равнодействующая так или иначе оформленных общественных сил…" "Хозяина-общество каждый прожектер и реформатор может мыслить по-своему, вкладывать в это понятие любое содержание, рисовать любой образ…" "Поскольку хозяина-общество мы мыслим как коллектив", "приходится определенно сказать, что "хозяйской воли и хозяйского глаза хозяину-обществу приписать нельзя…".

При таком отношении к "хозяину-обществу" представляется чрезвычайно странным и непонятным, что П. Н. С. считает необходимым "сочетание", "спряжение в величинах соразмерных друг другу лично-хозяйственного и державного (как символа "общественного") начал". ("Евразийский временник").

Представляется странным и не вполне последовательным утверждение, что, "когда физическая личность не есть и, по свойствам природы своей, не годна быть хозяином, те цели, которые поставлены в хозяйском ценении, и осуществимы только вмешательством хозяина-общества".

С одной стороны, хозяйнодержавие — это "система идеологических воззрений и социально-политических действий, которая поставит в поле зрения образ "хозяина" и положит первой (хотя и не единственной) своей задачей насыщение экономической действительности лично-хозяйским началом", т. е. началом, принципиально противоположным общественному началу.

С другой стороны, "хозяйнодержавие не отрицает, конечно, целей социализма и коммунизма, поскольку цели эти сводятся к поставлению наряду и над атомистическим некоторого общественного начала".

Хотя в системе хозяйнодержавия поставление это и мыслится "в формах хозяйственной соборности", а не "экономического коллективизма", надо сознаться, что это преображение коммунизма представляется такой уступкой ему, которая граничит с его признанием.

А. М. Мелких.

В статье А. М. Мелких затронуты вопросы двух порядков: теоретического и практического (или, иначе, "политического", в смысле социально-экономической политики). Вопросы теоретические связаны с определением понятий. Мне кажется несостоятельным то определение "хозяйствования", которое приводит А. М. Мелких в первых строках своей работы: не только хозяйственная, но всякая "сфера человеческой деятельности"… "направлена на удовлетворение потребностей человека", и, например, не связанные ни с какой мыслью о заработке занятия астрономией состоятельного человека тоже "направлены на удовлетворение потребностей"… в знаниях. Едва ли было бы правильно занятия этого рода называть "хозяйствованием"… Однако не будем погружаться в рассмотрение относящихся сюда вопросов. Интересующихся отсылаем к соответствующим замечаниям статьи "Хозяин и хозяйство" ("Евразийский временник"). И хотя определение, предлагаемое А. М. Мелких, считаем неточным, будем исходить от него, чтобы в наибольшей возможной степени избежать элемента спора о словах. Экономический принцип, по мысли А. М. Мелких, сводится к тому, чтобы "достигать наиболее полного удовлетворения потребностей при наименьшей затрате сил и средств". Чьих потребностей? Чьих сил и средств? Конечно, самого "хозяйствующего субъекта" — именно ему предстоит достигать наиболее полного удовлетворения своих потребностей при наименьшей затрате своих сил и средств. Подчеркнуть, что дело идет о своих, а не чужих (в смысле "ближнего") потребностях, силах в средствах, особенно важно в применении к тому случаю, когда "хозяйствующий субъект" есть глава предприятия, "шеф, мэтр, принципал", согласно европейским бытовым обозначениям, приводимым А. М. Мелких. Нужно с полной силой утвердить, что в этом случае возможно положение, когда для "хозяйствующего субъекта" наиболее полное удовлетворение своих потребностей при наименьшей затрате своих сил и средств осуществимо путем покупки в порядке такой затраты наибольшего количества чужих сил и средств. И именно тот договор о найме труда будет для этого "хозяйствующего субъекта" наиболее "экономичен", который обеспечит ему, при наименьшей затрате, покупку наибольшего количества чужого труда. Возможность и факт "эксплуатации" есть для нас непререкаемая реальность, и в этом смысле я готов принять на себя упрек в "первоначально-марксистских… представлениях об экономических процессах". Только из этого не следует, чтобы я лично, и мы, евразийцы, принимали теорию исторического материализма. Также и в "капиталистическом" обществе далеко не все сводится к "эксплуатации".

Экономический принцип и в том его выражении, которое дано А. М. Мелких, сводим к достижению наибольшего чистого дохода, если только понятие "чистого дохода" определять широко, не ограничивая его денежной выручкой, но охватывая всякое "приобретение", служащее или могущее служить "удовлетворению потребностей". Не следует бояться возвращения к старым определениям, когда эти определения являются более последовательными и четкими, чем выдвинутые позднее. Понятия "экономического принципа", "экономического человека" как осуществителя "экономического принципа" выработаны старой "классической школой" европейской политической экономии (конец XVIII–XIX век). Представляется методологически удобным сохранить эти понятия именно в их первоначальном виде, вынося элементы, уяснившиеся позднее, в особые категории, для того чтобы в процессе анализа не смешать и не растворить в неопределенности различные элементы хозяйственной мотивации; "экономического человека" можно и должно рассматривать по-прежнему — как воплощение экономического эгоизма, чуждого каких бы то ни было привходящих начал. Такое допущение не утверждает, что подобный "экономический человек" существует в действительности в чистом его виде. "Экономический человек" как воплощение экономического эгоизма есть "идеальный тип"; и нужно повторять снова и снова, что "идеальный тип" есть сгущение черт реальности — в самой реальности в таком сгущении, может быть, не находимых… Авторами классической школы руководил глубокий научный такт, когда они утверждали, что направление "экономическим человеком" своего капитала в ту или иную отрасль приобретательского хозяйства, оставление его в ней или изъятие из нее и перенесение в другую отрасль определяется исключительно соображениями наивысшего дохода. Когда "норма прибыли" в данной отрасли падает ниже определенного предела, "экономический человек" извлекает свой капитал из этой отрасли и переносит в другую, где "норма прибыли" выше.

Другой вопрос — насколько осуществим (и всегда ли осуществим) в действительности такой перенос капитала и насколько реальна "норма прибыли", общая для всех предприятий той или иной отрасли. Как бы ни разрешались эти вопросы, в указанных выше предположениях "идеальный тип" поведения экономического человека намечен правильно. Система понятий только тогда может быть последовательной и четкой, когда она исходит из некоторого единого принципа. Для анализа действительности нужна не одна, но много подобных систем, исходящих временами из противоположных начал. В основе каждой системы должен лежать свой принцип. Таким принципом той системы, в которой помещаются понятия "экономического принципа" и "экономического человека", является экономический эгоизм. Хозяйственно же экономическая действительность состоит из проявлений не одного только экономического эгоизма, но также и других мотивов. Эти мотивы также нужно свести в систему. В этом смысле можно и должно утверждать, что "экономическому принципу" логически противостоит, а жизненно сочетается с ним "хозяйское ценение", и в таком же отношении к понятию "экономического человека" стоит понятие "хозяина". "Хозяйское ценение" и "хозяин" воплощают для нас мотивы оценки хозяйства как такового (хозяйства как самоценности, или хозяйства в нем самом, а не применительно к "наибольшему доходу"), стремление обеспечить (в качестве самоцели) "полноту функционирования и полноту развития" хозяйства и существеннейшую ее часть — благосостояние работающих в хозяйстве людей. Понятия "хозяйского ценения" и "хозяина" мы утверждаем безотносительно к какому бы то ни было конкретному социально-экономическому строю. Эти понятия равно приложимы к крайнему частно-хозяйственному и крайнему социалистическому строю; только в первом случае в качестве единственного носителя хозяйского ценения мыслится хозяин-личность, а во втором — таким же единственным носителем выступает хозяин-общество (как "идеальный" сверхличный субъект). В понятиях "хозяйского ценения" и "хозяина" мы стремимся найти такое же общее, не зависящее от конкретностей социально-экономического строя выражение положительных начал хозяйства, какое для отрицательных его начал найдено Марксом в понятии "эксплуатации". Маркс полагал, что "эксплуатация" (как присвоение "прибавочной ценности") возможна и происходит в различнейших социально-экономических укладах (например, и в античном, и в феодальном, и в капиталистическом). Но при этом Маркс думал, что вслед за "экспроприацией экспроприаторов" эксплуатация исчезнет. На основании русского опыта нужно внести поправку: заменившее "экспроприаторов" "рабоче-крестьянское государство, в условиях владычества коммунистов, является на практике усиленным эксплуататором.

В "хозяйском ценении" дело идет о "наиболее" полном удовлетворении потребностей" не самого "хозяйствующего субъекта", но других индивидов, а именно работающих в его хозяйстве, и о "наименьшей затрате" именно их "сил и средств". Совершенно ясно, что при таком изменении отнесения (от себя — к другим) в корне меняется смысл рассматриваемого принципа. В предыдущем мы говорили об эгоизме. Здесь можно было бы говорить об "альтруизме", если бы только обозначение это не было слишком общо и расплывчато для той, весьма "применительней" (примененной к условиям хозяйства как волевого единства) формы, которую имеем в "хозяйском ценении".

Относительно же понятия "хозяин" мы хотели заметить следующее: "бытовой смысл" не всегда определителей для научного или философского содержания, прикрепляемого к слову, хотя бы и взятому из бытового оборота. И мы хорошо понимаем, что своим толкованием понятий "хозяйского ценения" и "хозяина" мы видоизменяем бытовой смысл этого слова, вернее, подчеркиваем один из оттенков этого смысла, отметая остальные.

В статье А. М. Мелких указано, что содержание экономического принципа, выдвигаемого современной доктриной… заключает в себе два понятия, далеко не идентичные: сбережение сил и средств и наибольший результат… "Сбережение сил и средств"… как раз и касается той сферы психического отношения к людям и вещам, которую П. Н. Савицкий именует "хозяйским ценением хозяйства". — Встает вопрос: можно ли действительно сферу, именуемую мною "хозяйским ценением", выразить как "сбережение сил и средств"? Не вытекает ли из "хозяйского ценения" как раз не сбережение, а расходование сил и средств (хозяина) сверх той меры, которая нужна непосредственно для получения "наибольшего результата", понимаемого как "наивысший доход" (в широком смысле), — расходование их на цели "благосостояния хозяйства", в нем самом, и удовольнение людей, в нем пребывающих. А. М. Мелких называет "затраты фабриканта на техническую подготовку и общее образование рабочих и служащих, стремлением привязать их так или иначе к предприятию (например, обучением их детей)"; беря среду, затрагиваемую А. М. Мелких, можно было бы прибавить: улучшение жилищных условий, устройство больниц, обеспечение семейств помимо и сверх предписываемого законом… Как видим, А. М. Мелких не отрицает самого понятия "хозяйского ценения", он только стремится втрамбовать его в понятие "экономического принципа" и остаться притом в терминах, выдвигаемых "современной доктриной"… Терминологический вопрос не имеет существенного значения: каждый волен разрешать его по своему усмотрению. Соединение же в пределах одного понятия двух "далеко не идентичных" точек зрения: точки зрения "наибольшего результата (дохода) и ценения хозяйства как такового ("хозяйского ценения" или "сбережения сил и средств", по терминологии А. М. Мелких) — является логически неправильным. В действительной жизни эти точки зрения соприкасаются и сопрягаются. Они соотнесены и в том смысле, что "хозяйское ценение" не может устранить учета конечного "результата". Но как раз во имя определенности различений, во имя расчленительного (в противоположность смесительному) знания, "хозяйское ценение" должно быть отличаемо от точки зрения "наибольшего результата" и рассматриваемо как самостоятельный принцип… "Экономический принцип" и "хозяйское ценение" не есть одно и то же. Мы берем на себя смелость утверждать это также и в ответ на суждения А. М. Мелких.

Категории должны быть логически четкими, чтобы с ними можно было успешно работать. Действительность же являет множество переходных форм. Существуют переходные формы и между применением "экономического принципа" и "хозяйским ценением". Некоторые проявления "хозяйского ценения" могут быть возведены к "правильно понятому интересу" хозяина ("Хозяин и хозяйство"). Именно этим определяется реальная хозяйственно-экономическая сила "доброго хозяина" как носителя "хозяйского ценения", именно у него, по преимуществу, организация дела покоится "на хозяйственных началах, т. е. на началах прочности и устойчивости всех его элементов…" Но как принцип, "хозяйское ценение" так же не сводимо к "правильно понятому интересу", как, скажем, не сводимы к нему нравственные идеалы христианства (хотя в некоторых случаях следование этим идеалам также может соответствовать "правильно понятому интересу").

В психологии хозяйствующих субъектов, которых описывает В. Ратенау в приводимых А. М. Мелких отрывках, есть элементы "хозяйского ценения". Но В. Ратенау делает то, чего остерегается автор "Хозяина и хозяйства", — считать "хозяйское ценение" принадлежностью "какой-либо определенной группы людей"; В. Ратенау изображает "хозяйское ценение" как принадлежность "крупных деловых людей". Нам же кажется правильным признать, в противовес этому, что существуют деловые люди, "крупные" по своему действительному влиянию и мощи, которые суть не "хозяева", но "барышники".

В противоположность же тому, что говорит А. М. Мелких, "спекулянты" и в бытовом, и в философско-экономическом смысле этого слова должны быть "приняты в соображение" при построении учения о хозяйстве. Скрываться в этом случае за спиной "солидного" торговца или предпринимателя, который "никогда не станет вкладывать свои средства в операцию, хотя бы сулящую большие барыши, но носящую кратковременный характер", было бы равнозначно бегству от действительности, во всей ее полноте, или оптимистическому искажению действительности. Явление "спекуляции" заслуживает внимания теоретика. Оно есть относительно наиболее чистое выражение "экономического принципа" — в том виде, в каком он выдвинут "классической школой" и на котором, из соображений методологических, настаиваем и мы. И если "экономический человек" не всегда есть спекулянт "в бытовом смысле", то его основная функция как "экономического человека" есть все же "спекуляция" — в смысле соотнесения сопряжения наименьшей затраты с наибольшей выручкой…

Но если нужно избегать всякого оттенка оптимистического искажения действительности, то не нужно также сгущать краски. А. М. Мелких неправильно понял мою мысль, когда мне приписывает мнение, что "предприниматель" (как "экономический человек") "лишь в виде исключения может быть в то же время… "хозяином" (носителем "хозяйского ценения"). Как духовные сущности и логические категории "предприниматель" и "хозяин" раздельны, а в действительной жизни эти два качества не-редко сочетаются в одном лице; и, как сказано в статье "Хозяин и хозяйство" ("Евразийский временник"), "образ этот ("доброго хозяина"), чрез самые разнообразные технические условия хозяйства и различные формы "производственных отношений", идет… ко многим и многим "добрым хозяевам" современности — в сельском хозяйстве, промышленности и пр.". Возможность и факты соединения "предпринимателя" и "хозяина" в одном лице относятся также и к строю капиталистическому, несмотря на духовное обнищание этой эпохи, ибо хозяйная стихия есть изначально вложенная в человеческую природу. В научном смысле понятия "экономического человека" и "доброго хозяина" нужны для установления типологии хозяйствующих субъектов. И напрасно А. М. Мелких полагает, что задачи эти мы применяем исключительно к евразийской хозяйственно-экономической среде.

Мы очень хотели бы, что homo eurasicus, евразийский человек, был бы как можно чаще и как можно больше "хозяином" — воплотителем положительных начал хозяйства; но мы вовсе не притязаем, чтобы это качество было исключительным достоянием хозяйственно-экономических деятелей России-Евразии; среди тех "тысяч, миллионов, сотен миллионов примеров", о которых мы говорим, имеются, конечно, представители самых различных народов и разных исторических сред. Как духовная сущность и логическая категория понятие "хозяйского ценения" общеприложимо. Конкретное содержание этого ценения в различных случаях различно, но является общей схема: ценение хозяйства как такового, ценение (как самоцели) благосостояния работающих в хозяйстве людей. Скажем более: поскольку дело идет о хозяине-личности, хозяйные начала нигде, быть может, и никогда не были так стеснены, так слабо выражены, как в современной России. Моральная обстановка и жизненно-правовой уклад коммунистической России предельно враждебны идее и факту "доброго хозяина" в их применении к личности; экономический деятель советской России, каковы бы ни были его личные данные, есть, по преимуществу, "экономический человек", осуществитель голого "экономического принципа". Но вне хозяйных начал, примененных также и к личности, невозможна преуспевающая и устойчивая экономическая жизнь. И поэтому для русской хозяйственно-экономической мысли (которая, всячески нужно подчеркнуть, все еще не получила самостоятельного развития и нередко, на горе стране, талдычит бестворческие шаблоны) очередной задачей является утверждение, в той или иной форме, хозяйных начал как положительных начал хозяйства. Само собой разумеется, что этой постановке задачи не дает Россия-Евразия никакой "монополии" на эти начала. Тип "экономического человека" был установлен, по преимуществу, английской политической экономией. Это отнюдь не означало, что "экономический человек" есть какая-либо исключительная принадлежность Англии…

Перекладывая мысль А. М. Мелких на язык наших категорий, согласимся, что "… история нашего (русского) крупного предпринимательства, если ее изучать не по агитационной или псевдонаучной литературе, дает богатый материал для зарисовки типа предпринимателя", в деятельности которого сказываются "хозяйные начала". Мы идем далее. Одной из задач русской хозяйственно-экономической исследовательской работы мы считаем составление словаря русских хозяев, в котором были бы даны жизнеописания тех, кто своей работой обосновал "благосостояние хозяйства", полноту его "функционирования и развития" и довольство работающих в нем людей, — жизнеописания тех, в чьей деятельности сказывались начала "хозяйского ценения". Дело крупных "хозяев" — не меньшее дело, чем дело государственных людей, полководцев, художников и мыслителей. И дело это заслуживает монографических исследований и соответствующих сводок…

Полагаем, нас нельзя упрекнуть в недостаточно явственном ощущении творческого значения хозяина-личности. Однако по поводу того, что в порядке должного, в задачах насыщения хозяйственно-экономической жизни хозяйными началами, мы считаем необходимым сочетание в величинах, соразмерных друг другу, личного и общественного начал и не отрицаем "целей социализма и коммунизма, поскольку цели эти сводятся к поставлению наряду и над атомистическими некоторого общественного начала", А. М. Мелких замечает: "Это преображение коммунизма представляется такой уступкой ему, которая граничит с его признанием". С приведенными словами интересно сопоставить замечание другого критика (Г. Гурвич, газета "Дни", № 796): "г-н Савицкий допускает" в известных и реально возможных пределах воздействие "хозяина-общества". Однако все это пустые слова для отвода глаз. На деле оказывается, что… "прославленный хозяин все же есть частный собственник и предприниматель, и филологические упражнения г-на Савицкого относительно слова "хозяин" не простая словесность, а имеют вполне реальную и весьма односложную тенденцию". Так где же правда? К чему сводится хозяйнодержавие — к признанию коммунизма или к апологии частной собственности и "личного произвола" в хозяйстве (выражение того же г-на Гурвича)? В том-то и заключается дело, что хозяйнодержавие не сводимо ни к одной, ни к другой формуле — и есть нечто третье.

Нам представляется, что А. М. Мелких потому сближает хозяйнодержавие с коммунизмом, что сам он, А. М. Мелких, недостаточно явственно ощущает реальность зла в хозяйственно-экономическом мире. Но ощущать реальность хозяйственно-экономического зла еще не значит впадать в коммунизм. Грандиозное изображение и обличение хозяйственно-экономического зла мы находим в творениях отцов Церкви первых веков нашей эры. Даваемые ими изображения и обличения, вместе с теми чертами добра, с которыми св. отцы ходят в хозяйственной области, будучи сопоставлены воедино, составляют обширную систему учения о хозяйстве, наиболее обширную из всех, которые нам известны, за исключением романо-германской доктрины последних веков. Св. отцы многосторонне продумали хозяйственно-экономические проблемы, многое увидели и многое определили. Но учение их проникнуто, конечно, иным духом, не тем, которым проникнута романо-германская доктрина в ее целом… "Понимай также относительно богатых и стяжателей: они… разбойники, караулящие при дорогах, грабящие добро путников; в своих кладовых, словно в пещерах и ямах, они зарывают чужое имущество" (Иоанн Златоуст). "Не говори: я трачу свое имущество и на свои средства роскошествую. Не на свои, а на чужие… чужое становится твоим, если ты употребляешь его на других; если же ты широко тратишь на самого себя, то твое становится чужим" (он же). "Какое противоречие в словах! Имущество называют добром те, которые пользуются им исключительно для злых дел" (Киприан). "Если ты господин над золотом, ты делаешь из него то, что хорошо; если раб, оно делает из тебя то, что дурно" (Августин). "Это прилагается и придается как материал и орудия для хорошего употребления умеющим пользоваться орудием… Такое же орудие есть и богатство. Ибо оно возникло для того, чтобы служить, а не царить" (Клемент Александрийский). "Того же, кто процветает в богатстве… хорошо употребляя то, что имеет, следует любить и почитать как владеющего общими орудиями для жизни, если он пользуется ими правильным образом, как-то: щедр в денежной помощи нуждающимся, самолично ухаживает за недужными, весь же остальной избыток считает принадлежащим ему не более, нежели любому из нуждающихся" (Василий Великий). "Всякая собственность существует ради потребления" (Клемент Александрийский).

Для св. отцов главным основанием к сохранению личной собственности являлось то соображение, что утверждение добра в хозяйственно-экономическом мире должно быть результатом личного нравственного подвига, а не внешнего принуждения. Мы, современные, в пользу введения собственности можем выдвинуть аргумент целесообразности. Личная собственность целесообразна, ибо она означает лучшее хозяйствование, каковым является хозяйствование за свой счет, в отличие от хозяйствования за чужой счет и за счет казенный, которые господствуют там, где нет личной собственности. Но нужно с полной силой подчеркнуть, что бывают случаи в существуют отрасли, где путем затраты энергий соответствующей величины также и хозяйствование "за казенный счет" можно сделать годным хозяйствованием. Положительное значение государственной (или "национальной") собственности повышается тем качеством "хозяина-общества" (становящегося на место "хозяина-личности"), которое не упомянул А. М. Мелких, воспроизводя характеристику "хозяина-общества", данную в "Хозяине и хозяйстве": "Хозяин-общество поддается тому, чтобы хозяйское ценение было ему формально "задано"; можно сказать даже, что в некоторых случаях хозяин-общество и возникает именно для того, чтобы быть носителем хозяйского ценения…".

Нужно не только фактически принять, но также идеологически утвердить государственное вмешательство и контроль в договоре о найме, государственную собственность на землю и предприятия; но при таком учреждении учесть и то, что было бы нелепо весь диапазон правовых форм свести к одной государственной собственности. В отношении земельного строя и строя промышленного, существующего в советской России, евразийцы, исходя из существующего, являются сторонниками расширения подбора применяемых правовых форм. Необходимо, чтобы наряду с государственной существовала также личная собственность на землю и предприятия…

Можно сказать, пожалуй, что излагаемая концепция знаменует собой исхождение из того хозяйственно-экономического строя, который создался в России при коммунистической власти; но это не есть "такая уступка коммунизму, которая граничит с его признанием". Наоборот, это замысел преодоления коммунизма при сохранении из существующего того, что правильно и необходимо, или, вернее, того, что может стать правильным и необходимым, если его поставить в иной, внекоммунистический контакт. В частности же, концепция хозяйнодержавия многосторонне и по существу утверждает лично-хозяйственный принцип, который в коммунистической теории не признается вовсе, а на деле допускается коммунистами в порядке вынужденной и крайней уступки.

"ЕЩЕ О НАЦИОНАЛ-БОЛЬШЕВИЗМЕ". (Письмо П. Струве).

Милостивый государь, Петр Бернгардович!

В Ваших "Историко-политических заметках о современности" Вы посвятили несколько страниц разбору воззрений национал-большевизма. Принадлежа к числу немногих в среде русской эмиграции единомышленников Н. В. Устрялова, я позволю себе изложить некоторые соображения, которые, может быть, помогут выяснить, из каких корней выросла эта идеология.

Прежде всего следует с полной силой подчеркнуть, что такими корнями не являются принципиальный коммунизм или интернационализм.

Интернационалист и коммунист по убеждениям был бы не национал-большевиком, а просто большевиком. Относительно себя лично я хочу отметить, что я всегда отвергал и отвергаю начисто и ныне не только коммунизм, но и всякий социализм, под каким видом и в каких бы оттенках он ни выступал. И все-таки я склонен связывать будущее России с будущим Советской власти, именующей себя властью коммунистической. И это не потому, что я признаю принципиально неправильными Ваши суждения, обличающие ненациональность и вредоносность для страны коммунистической власти. Скажу прямо, если бы предстояло выбирать между двумя формами власти, из которых обе обладали бы равною способностью администрирования и равною политическою силою, во из которых одна называлась бы коммунистической, а другая — нет, — для всякого национально мыслящего русского не было бы ни минуты сомнения: предпочтительна власть не-коммунистическая. И такой выбор, казалось, существовал, пока режим адмирала Колчака и генерала Деникина не выявили своего бессилия. И я уверен, что, покуда это бессилие не выяснилось, большинство тех, кто мыслит ныне национал-большевистски, не было на стороне большевиков.

Но, увы, в настоящий момент такой выбор невозможен. И нужно, выступая против большевиков, отдавать себе отчет в последующем.

Представим, что большевиков можно свалить. Кто же их заменит? Вот тут-то и выступает, дополнительная к сформулированным Вами, посылка национал-большевизма, сводящаяся к существенно низкой оценке политической годности всех без исключения партий и групп, которые в качестве соперников большевикам выступают ныне претендентами на власть. Я не стану распространяться о монархическом движении. Напомню только, что последняя эпоха существования Императорской России, которая была эпохою, хотя и частичного, разложения Русской Исторической Власти, сделала монархическое движение в большинстве случаев принадлежностью столь недоброкачественных элементов русского общества, что, даже при наступившем возрождении и очищении этого движения, потребуется немало времени, чтобы поставить монархическую реставрацию на очередь дня.

Из остальных групп наиболее значительны эсеры и кадеты. Те и другие, в разной степени и в разные моменты, были влиятельны в период Временного Правительства. Кроме того, кадеты имели голос при Деникине. Мне кажется, нельзя найти достаточно ярких слов для того, чтобы охарактеризовать степень бессилия и неспособности к действию, которую, в общем и целом, проявили во время своего "величия" и те, и другие. Я отнюдь не хочу отрицать, что и среди кадетов, и среди эсеров есть честные люди, которые, в известных обстоятельствах, могут быть полезны. Но ни в них, ни в других, в каждых по-своему и по особым причинам, нет того напряжения властвующей воли, того потенциального дерзания, которое необходимо, чтобы управиться с Россией. Дело здесь не только и даже главным образом не столько в ошибках прошлого, но в некоторой органической неспособности понять природу власти, которая постигается интуитивно и доказуется эмпирически на уроках прошлого.

В отношении к подразделению социалистов на большевиков и небольшевиков можно утверждать даже, что подразделение это определяется не столько различием убеждений, сколько разницей темпераментов: темперамента властвования, с одной стороны, темперамента оппозиции и бунта, равно безответственных, — с другой.

Политическая годность большевиков резко контрастирует с неспособностью их соперников. И эта политическая годность, что бы ни говорили противники большевиков, сказывается на политическом положении страны. Неоднократно упоминаемая в Вашей аргументации неудача большевиков в борьбе с Польшей является не более чем отдельным эпизодом, который, во-первых, может смениться эпизодами совершенно другого характера, а во-вторых, и это главное, не устраняет того факта, что большевики к настоящему моменту, к середине 1921 года, действительно "собрали" Россию. "Невоссоединенными" остались не более 1/10 территории и 1/5 населения бывшей Империи. Говорить в этих обстоятельствах о "расчленении" России является прямым недоразумением. Если бы нынешнее положение оказалось устойчивым, подлежали бы устранению только немногие детали (вроде существования "прибалтийских пуговиц"). Но в том-то и дело, что в перспективе свержения большевиков существование Единой России отнюдь не представляется обеспеченным. Если признать правильным вышеуказанную посылку о политической негодности претендентов, оспаривающих у большевиков власть, то нужно предвидеть, что вслед за падением большевиков волна народной анархии захлестнет Россию. В обстановке этой анархии выползут, как гады, самостийники — грузинские и кубанские, украинские, белорусские, азербайджанские. Создастся обстановка для интервенции, и чужеземцы, по своему произволу, определят форму этой интервенции. Россия падет и распадется не так, как "пала" и "распалась" к нынешнему моменту (т. е. фиктивно), но по-настоящему. И может же существовать такой вариант патриотического чувства, согласно которому подобная цена является слишком дорогою даже тогда, когда ею покупается уничтожение коммунистической власти!

Те, кто желают падения большевиков во что бы то ни стало, могут, конечно, надеяться и верить, что кто-то придет, кто-то все устроит. Но такая вера не является обязательной для всякого национально мыслящего. Она станет таковою, если этот "кто-то" придет, но не раньше.

Если бы на горизонте русской действительности появилась новая и действенная сила, концепция наша пала бы сама собою. Но поскольку этого нет, поскольку перед нами все та же давно знакомая обстановка, постольку чувство, которое Вы именуете "патриотической страстью", — именно оно и ничто другое — приводит к национал-большевизму.

И вот, скажете Вы, в погоне за политическим миражем, страну обрекают на вымирание, ведь к вымиранию приводит экономический режим большевизма. Это правда, когда речь идет о специфически-коммунистическом хозяйственном режиме. Коммунизм отрицает самые основы человеческой хозяйственной деятельности, без которых наступает экономическое небытие. Но коммунизм отрицал также начала милитаризма. Это не помешало Советской власти, после некоторого периода шатаний и колебаний, создать годную Армию. Можно ли утверждать, что после более долгого и тягостного для страны периода экспериментов Советская власть не сумеет осуществить "обуржуазивания" хозяйствования?

Всегда и везде нужно стремиться к лучшему. И этим лучшим в нынешних, безмерно трудных, обстоятельствах нам представляется сохранение годного политического аппарата большевиков, при изменении экономической их политики.

Изменение экономической политики большевизма — это условие жизни России; сохранение политического его аппарата — это условие силы страны.

Повторяя основное свое положение, скажу: в резком несоответствии с бессмысленностью экономической системы большевики сумели в области политической создать выделение годных из всех слоев русского общества. И в этом выделении есть нечто ценное и не подлежащее устранению. С точки зрения национал-большевизма, только на путях стихийного и свободного от внешних воздействий роста этой новой, народившейся при коммунистической власти России коммунизм станет таким же изжитым явлением, как стали им "кадетство", "эсерство" и пр.

(5 ноября 1921 года).

Данный документ, написанный на заре Советской власти, блестяще иллюстрирует глубокий дар политического предвидения, который был свойствен русским евразийцам.

Еще в самом начале их идеологической деятельности. Самое поразительное в нем то, что практически все опасения о распаде России, связанные с устранением большевиков от.

Власти, сбылись через 70 лет с удивительной точностью.

ГЕОПОЛИТИКА.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ ОБЗОР РОССИИ-ЕВРАЗИИ.

Europaeanon citantur.

I.

Евразия цельна. И потому нет России "Европейской" и "Азиатской", ибо земли, обычно так именуемые, суть одинаково евразийские земли… Урал ("земной пояс" старых географов) делит Россию на Доуральскую (к западу) и Зауральскую (к востоку).

Ведем счет от исторической колыбели русского племени, от собирающего центра, который объединил Евразию именно в виде России [203].

Скажут: изменение терминологии — пустое занятие. Нет, не пустое: сохранение названий России "Европейской" и "Азиатской" не согласуемо с пониманием России (вместе с прилегающими к ней странами) как особого и целостного географического мира. А такое понимание сопряжено с восприятием российского мира как особого исторического мира, как мира целостной евразийской культуры, во всем разнообразии се отраслей. Через посредство этих условий изменение терминологии вкоренено в основные проблемы самосознания и самопознания евразийских народов…

По географическим признакам в основном массиве земель Старого Света выделен особый географический мир — мир евразийский, в границах своих совпадающий (приблизительно) с политическими пределами России (а ныне — СССР). Тем самым русский термин "Западная Европа" теряет обоснование. В русской терминологии под "Западной Европой" понималась совокупность стран, лежащих к западу от западных границ России, т. е. совокупность "западной" и "средней" Европы, согласно европейским обозначениям. В понимании евразийцев, прежняя "Восточная Европа" есть часть Евразии, а вовсе не Европы, и поэтому прежние "западная" и "срединная" Европа исчерпывают собой пространство Европы (как западной окраины Старого Света); и там, где раньше, в русской терминологии, говорилось о "Западной Европе", можно и должно говорить просто о Европе. Нужно заметить, что такое определение Европы издавна присутствует русском сознании; возьмем первый приходящий на память пример:

Природой здесь нам суждено В Европу прорубить окно.

("Медный всадник", 1883).

Эта формулировка, данная около столетия назад, имеет дело именно с упомянутым определением Европы; Россия здесь не Европа: иначе нечего было б прорубать в нее "окно"…

Следует указать на возможность еще одного терминологического смешения, и притом противоположного направления, а именно отождествления Евразии с Азией; между тем как срединный географический мир Евразии отличен от географического мира Европы, так отличен он и от мира Азии… При различении нескольких географических миров на одном сплошном сухопутном пространстве вообще невозможно провести раз и навсегда точные географические границы; и, конечно, граница политическая (в данном случае России и СССР) передает весьма несовершенно очертания Евразии как особого географического мира; важно определить бесспорные средоточия, основные пятна различаемых миров; в евразийском понимании, бесспорной Азией является система восточных, юго-восточных и южных периферий Старого Света: Японии, застенного Китая, Индокитая, Загималайской и Загиндукушской Индии, Ирана (хотя бы в пределах нынешней Персии) и всей так называемой "Передней Азии". И если евразийцы "окну в Европу" противопоставляют "упор на Азию", это не дает оснований, в чисто географическом смысле, отождествлять срединный мир Евразии, имеющий средоточие в трех низменностях-равнинах (Беломорско-Кавказской, Западно-Сибирской и Туркестанской), с периферическими областями Азии…

Азия, Евразия и Европа в указанном понимании — суть именно "географические миры", пространства, поддающиеся реальной географической характеристике по нескольким признакам одновременно. От понятия "географический мир" нужно отличать понятие "часть света". В определении последнего основой деления полагаем исключительно "граничные очертания воды и суши", т. е. проводим "однопризнаковое" деление, и притом "искусственное", так как "водным пространством разделяются весьма часто такие части суши, которые составляют по всем естественным признакам одно физическое целое, и, наоборот, части совершенно разнородные часто спаиваются материковою непрерывностью" (Н. Я. Данилевский). Азия, Евразия и Европа, в нашем определении, составляют одну "часть света". Этой части света в русской терминологии приличествует, по нашему мнению, имя Ойкумены. Это греческое слово, означающее "вселенную", латинский orbis terranim, доныне не имело применения в русской терминологии. Ныне им можно обозначить "вселенную" русской истории, тот материковый массив, на котором развертывалась и развертывается русская история, основной континентальный массив Старого Света, который в то же время, в определенном смысле, есть "Монголосфера", область, в свое время на девять десятых объединенная монгольской державой XIII–XV веков (по территориальному протяжению величайшей державой, известной истории). Россия новых веков родилась в лоне и стала наследницей монгольской державы; и между прочим, также и в этом смысле основной континентальный массив Старого Света есть географическая ее "Ойкумена" [204].

Рассматривая идейные истоки русской государственности, говорят обыкновенно о византийском наследстве. И применительно к духовно-культурной области такое утверждение является вполне обоснованным. В геополитическом отношении дело обстоит иначе. К областям, составлявшим геополитическую сферу Византии, являвшимся ее владениями, русское расширение приблизилось к концу XVIII века (Крым, соответствующие части Кавказа); но и тогда области эти явились периферичными для России, как в свое время были "перифсричны" для Византийской империи. Эта периферичность неизбежно останется в силе также и в том случае, если окажутся вовлеченными в государственную орбиту России-Евразии бывшие основные средоточия Византийской империи. Для геополитического бытия России-Евразии географическая сфера Византии есть сторонняя сфера. Наоборот, в геополитическую сферу монгольской державы Россия-Евразия погружена в исключительной степени; геополитическая плоть России-Евразии в значительной мере есть географическая плоть монгольской державы. В геополитической отрасли уместно говорить о монгольском наследстве… [205].

II.

Россия-Евразия есть обособленное и целостное "месторазвитие". Таков основной вывод географического и исторического исследования.

Что же такое есть "месторазвитие"? Подойдем к этому понятию от ряда ему подобных:

Месторождение полезных ископаемых;

Местоформование почв;

Местопроизрастанис растительных сообществ;

Местообитание животных сообществ;

Месторазвитие человеческих обществ.

Этот ряд указывает на сходные моменты в весьма различных явлениях неорганического и органического мира; тем самым установление этого ряда служит задаче "связи наук". Чтобы приблизиться, в пределах скромных человеческих возможностей, к цельному пониманию мира, нужно приводить в соприкосновение данные различных наук. Такое соприкосновение расширяет рамки открывающейся перед нами картины; оно способствует также точности словоупотребления, ставя понятия одной науки рядом с понятиями другой и тем побуждая к разграничению понятий. В русской науке термины "местопроизрастание", "местообитание" до сих пор употреблялись беспорядочно; исследователи говорят постоянно о "местообитании" растений. Стоит наметить ряд, подобный приведенному выше, и станет ясна необходимость уточнить значение терминов. Понятие "местоформования" почв и "месторазвития" обществ приходится создавать наново, по образцу понятий, имеющихся, с одной стороны, в минералогии-геологии, с другой стороны, в ботанике-зоологии. Явления же, охваченные понятиями "местоформования" почв и "месторазвития" обществ, давно знакомы ученым … [206].

Как одна из концепций, обращенных к социально-историческому миру, допустимо и необходимо восприятие отдельных его частей как "общежитий… широкого порядка", построяемых на основе "генетических вековечных связей" между растительными, животными и минеральными царствами, с одной стороны, человеком, его бытом и даже духовным миром — с другой". В "общежитиях" этих элементы "взаимно приспособлены друг к другу и… находятся под влиянием внешней среды, под властью земли и неба", и в свою очередь влияют на внешнюю среду. "Взаимное приспособление живых существ друг к другу… в тесной связи с внешними географическими условиями, создает… свой порядок, свою гармонию, свою устойчивость…" "Такое широкое общежитие живых существ, взаимно приспособленных друг к другу и к окружающей среде" и ее к себе приспособивших, понимается нами под выдвигаемой в этих строках категорией "месторазвития" [207]. Социально-историческая среда и ее территория "должны слиться для нас в единое целое, в географический индивидуум или ландшафт". Не только, конечно, социально-историческая среда без территории немыслима, в чисто внешнем смысле этого слова, но действительно, не зная свойств территории, совершенно немыслимо хоть сколько-нибудь понять явления того или иного состава, особенностей и "образа жизни" социально-исторической среды…

Можно привести целую бездну примеров, которые показали бы всю бесплодность обобщения данных исторического опыта, если не принимать во внимание географических начал, игнорировать принцип порайонности и вообще обусловленности социально-исторических явлений той совокупностью обстояний, которую охватываем понятием "месторазвития…" "Необходим синтез". Необходимо умение сразу смотреть на социально-историческую среду и на занятую ею территорию.

Россия-Евразия есть "месторазвитие", "единое целое", "географический индивидуум" — одновременно географический, этнический, хозяйственный, исторический и т. д. и т. п. "ландшафт"…

Будь лик земли хаотичен, не будь в его строении закономерности, нельзя было бы, конечно, думать, что установление категории "месторазвития" даст когда-нибудь ясные и полезные результаты. Но в действительности дело обстоит иначе — геологическое устройство, гидрологические особенности, качества почвы и характер растительности находятся во взаимной закономерной связи, а также в связи с климатом и с морфологическими особенностями данного лика земли [208]. Социально-исторические среды можно различать по "типам развития"; в то же время в силу закономерностей, присущих строению земного лика, можно устанавливать типы географической обстановки, к которой приурочено это развитие; и так как развитие это в протекании своем связано с географической обстановкой, то совокупность условий определяет возможность устанавливать типы месторазвитий.

Каждая, хотя бы небольшая, человеческая среда находится, строго говоря, в своей и неповторимой географической обстановке. Каждый двор, каждая деревня есть "месторазвитие". Подобные меньшие месторазвития объединяются и сливаются в "месторазвития" большие. Возникает многочленный ряд месторазвитий. Например, евразийская степь есть "месторазвитие"; большее "месторазвитие" в отношении к составляющим ее "месторазвитиям" — естественным областям; меньшее "месторазвитие" в отношении всей России-Евразии. Россия-Евразия, как большее "месторазвитие", не ограничивается степью, но сочетает степь с зоной лесной, пустынной, тундровой, подразумевает взаимодействие их всех с обрамляющими Евразию странами, отмечена определенными общими признаками. Следующий этап: земной шар, как месторазвитие человеческого рода; конечно, и это реальное "месторазвитие"; и, однако, между этим понятием и определением, как "месторазвития", России-Евразии — большая принципиальная разница. Мы знаем другие месторазвитня, соразмерные России-Евразии (например, "месторазвитие" Европы); но мы не знаем иных месторазвитий, помимо земного шара… Общее понятие оказывается помещенным в иной плоскости идей, не той, где находится идея месторазвития России-Евразии и другие, соразмерные ей и ей подчиненные…

С введением в обществоведение понятия "месторазвития" введен тем самым в истинном смысле слова географический элемент [209].

Исследования историков-археологов устанавливают, например, что "в античное время вся территория от берегов Черного моря и на восток через Волгу, Каспий и Урал, по всей южной Сибири, вплоть… до Китая на востоке и до Иранского плоскогорья на западе, была занята племенами — представителями родственных между собой культур, для которых мы пока не имеем другого общего имени, кроме названия скифо-сибирских культур…

Общность этих культур, резко отличающихся, если их взять вместе, от всех остальных известных нам культур, есть совершенно определенный и чрезвычайно важный в истории человечества факт. Это особый, самостоятельный культурный мир" (Г. И. Боровка). Вывод этот является результатом многообразных историко-археологических изучений не одного только автора цитированных слов, но и ряда других исследователей. Если нанести на карту границы распространения этого культурного мира, то окажется, что пределы его совпадают с пределами пустынно-степной области, занимающей среднюю часть основного материка Старого Света и тянущейся непрерывной полосой от нынешней Восточной Галиции до нынешней "китайской стены". Для историков-археологов давно уж была ясна историко-географическая целостность этой области, и еще до начала мировой войны (когда нынешнего евразийства не существовало) эту пустынно-степную полосу иногда называли "евразийской". И действительно, совпадение границ особого культурного мира и особой географической области не могло быть случайным. Евразийская пустыня-степь, лежащая к северу от иранско-тибетских нагорий, была "месторазвитием" упомянутой культуры. И замечательно, что общие черты этой культуры проявлялись в разных местах названного "месторазвития" и в разные эпохи, независимо от общности происхождения, от "генетической близости" народов, являвшихся носителями культуры. Причерноморские скифы (описанные Геродотом) по происхождению были родственниками персов. Историки указывают на существенные отличия культурно-государственного уклада скифов от уклада персидского. Державу скифов "надо представлять себе организованной в типе позднейшего Хазарского царства или татарской Золотой Орды" (М. И. Ростовцев). Иначе говоря, отличаясь от державы персов, она предвосхищала уклад татарских и монгольских народов, генетически далеких арийцам-скифам, но связанных с тем же "месторазвитием". Начало "месторазвития" преобладает здесь над началом "генетической близости"….<…>

Далее нумерация глав дана в соответствии с нумерацией.

Первоисточника.

VII.

Порукой тому, что отмечаемые черты обособленности и целостности Евразии имеют не только географическое, но также историческое значение, служит русская историософия. В вековом развитии, независимо от тех или иных географических определений (которые, кстати сказать, выдвинуты позже, чем создались соответствующие историософские формулы), она пришла к определению России как особого исторического мира:

1) "Запад и Россия стоят друг против друга, лицом к лицу! Увлечет ли нас он в своем всемирном стремлении? Усвоит ли себе? Пойдем ли мы на придачу к его образованию? Составим ли какое-то лишнее дополнение к его истории? Или устоим в своей самобытности? Образуем ли мир особый, по началам своим, а не тем же европейским? Вынесем ли из Европы шестую часть мира… зерно будущему развитию человечества?" (С. П. Шевырев, 1841).

2) "Все серьезные люди убедились, что недостаточно идти на буксире за Европой, что в России есть нечто свое, особенное, что необходимо понять и изучить в истории и в настоящем положении дел" (А. И. Герцен, 1850).

3) "Россия — не просто государство; Россия, взятая во всецелости со всеми своими азиатскими владениями, это — целый мир особой жизни, особый государственный мир" (К. Н. Леонтьев, 1882).

Подобные выдержки можно приводить десятками. Вся область русской историософии дает к тому богатый материал… Не может быть случайным совпадение географического и историософского выводов, возникших независимо друг от друга: Россия как особый географический и Россия как особый исторический мир [210]. Этим совпадением в чрезвычайной мере обосновывается категория "месторазвития", стяжение воедино географических и исторических начал. "В научном движении Европы отразилась ее жизнь, ее психический строй, ее глубочайшие стремления. Русская жизнь имеет другой строй, другие стремления; нам следует возвести эти стремления в сознательные начала, которые и дадут… направления научным развитиям" (Н. Н. Страхов, 1883). В отраслях географии и историософии эти развития уже осуществились. Категория "месторазвития" обосновывает новую отрасль — геософию как синтез географических и исторических начал… [211].

Самое развитие русской географической науки дает пищу для геософских наблюдений.

Не с совокупностью ли географических условий соответственно Европы и России нужно сопоставлять геоморфологический уклон европейской и ботанически-почвенный уклон русской географической науки?.. Миры европейской и русской географических наук, несмотря на многообразные соприкосновения, суть раздельные, разные миры. Геогрморфология, учение о формах поверхности, получила в Европе богатое и самостоятельное развитие. Что же мы видим в России? Цитированный выше А. Д. Архангельский отмечает: "Изучение тектоники русской равнины до самого последнего времени мало привлекало к себе внимание…"; и тут же сопоставляет это обстоятельство с основными чертами характеристики русской равнины, с затушеванностью в ней "тектонических форм" (см. гл. III). По-иному звучат голоса русских ботавико-географов и почвоведов: "Различным климатическим полосам-зонам соответствуют различные полосы почв и растительности. И подобное "зональное" распределение почв и растительности лежит в основе ботанической и почвенной географии Европейской России… Конечно, подобная закономерность наблюдается и в других странах, например в Германия, Франции и пр., но только в России, и из всех европейских (!) государств только в ней, мы можем наблюдать эту закономерность в ее подвой широте и в полной наглядности. И действительно, все другие страны слишком малы по своим размерам, чтобы по ним могли пройти несколько климатических и соответственно растительных полос, кроме того, присутствие горных цепей и вообще горных областей затемняет и отчасти изменяет общую картину явлений, тогда как Россия представляет одну обширную равнину, лишенную гор, с очень значительным — в несколько тысяч верст — протяжением с севера на юг…" (В. Алехин). С указанными чертами русской природы В. Алехин поставляет в связь то обстоятельство, что "русские ученые, русские ботанико-географы дали в своих исследованиях массу ценного материала, а такие вопросы, как степной вопрос, вопрос о происхождении и безлесии степей, являются исключительно русскими… Я не говорю о том, что наука о почвах — "почвоведение" — имеет своей колыбелью тоже русскую равнину, а своими основателями — известнейших русских ученых Докучаева и Сибирцева".

Приведенный отрывок из работы Алехина, по содержанию своему и применительно к своей области, представляет прямую противоположность цитированным выше суждениям Архангельского. В одном отношении мысли обоих авторов являют "параллелизм": оба они рассматривают "русскую равнину" как "месторазвитие" русской географической науки (в различных ее отраслях) и со свойствами русской равнины как "месторазвития" сопоставляют определенные черты в развитии этой науки: малую выраженность "тектонических" (геоморфологических) изучений (Архангельский), яркую представленность в ней изучений ботанических и почвенных (Алехин). Русская географическая наука — своеобразный мир, со своим языком и своей "поэзией понятий"; как в свою очередь европейская географическая наука, в геоморфологическом своем уклоне, тоже представляет собой особый мир, имеет особый язык и свою "поэзию понятий". Характерно: в европейской науке ряд ботанико-географических и почвенных терминов выступает не переведенным, в русском обличье; примеры: toundra, podzol, tcherooziom; наоборот, русские работы по вопросам геоморфологии (тектоники) пестрят такими терминами, как "горст", "грабен", "мульда". <…>

VIII.

От частного вопроса о развитии русской географической науки возвращаемся к вопросам "геософии" в более общей постановке. Начнем с вопросов, касающихся России-Евразии. Смычка географии с историософией подразумевает наложение на сетку географических признаков сеток признаков исторических, которыми характеризуется Россия-Евразия как особый исторический мир… Черты духовно-психического уклада, отличия государственного строя, особенности хозяйственного быта не образуют ли "параллелизмов" сетке географических различений? Установление и анализ таких "параллелизмов" и является главным предметом геософин в ее применении к России-Евразии. В этих строках не будем ставить себе этой обширной задачи. Укажем только, что при возможности и наличии определения России как особого географического мира самое существование русской историософии как одной из важнейших магистралей русской культуры, историософии, для которой определение России как особого исторического мира является основной категорией мышления, — в этих условиях, повторяем, само существование русской историософии поставляет и обосновывает намеченную задачу…

Задача эта приложима не только к России-Евразии. Постановке проблемы нужно придать более общую форму. Не может ли всякий исторический процесс быть рассматриваем с точки зрения "месторазвития"? Причем "месторазвитие" (согласно сказанному выше) нужно понимать как категорию синтетическую, как понятие, обнимающее одновременно и социально-историческую среду, и занятую ею территорию.

Не присущи ли отдельным месторазвитиям определенные формы культуры [212], независимо от "генетической близости" и расового смешения народов, населявших и населяющих каждое из них?.. Нужно заметить, что заимствование и подражание, независимое от "генетической близости" и "расового смешения", также должно быть относимо к началам месторазвития. Ведь если культура есть принадлежность "месторазвития", то каждая социальная среда, появляющаяся (будь то в силу "необходимости" или свободного "выбора") в пределах данного месторазвития, может испытать на себе влияние этого месторазвития и со своей стороны приспособить его к себе и "слиться" с ним не одним, но двумя путями: 1) путем непосредственного взаимодействия между названной социальной средой и внешней обстановкой; 2) путем того же взаимодействия, осложненного привступлением культуры, уже ранее создавшейся в данном месторазвитии. С обеих этих точек зрения могут быть, например, рассмотрены:

"китаизация" народов и групп, проникающих в китайское месторазвитие (внутренний Китай с прилегающими одноприродными землями),

"индизация" пришельцев в Индию,

"иранизация" народов — пришельцев в Иране,

"мессопотамизация" народов и групп, проникавших в Мессопотамию, происходившие до тех пор, пока разрушением оросительной системы Мессопотамия как особое "месторазвитие" не была уничтожена,

"египтизация" пришельцев в Египет,

"византизация" болгар,

"европеизация" венгров (венгерская степь как-никак есть степь островная, подчиненная закономерностям европейского "месторазвития"),

"романизация" германцев, проникших в латинский orbis terrarum (последняя может быть определяема как особое месторазвитие),

"степизация" пришельцев из лесной полосы в степи (казаки!),

"тундризация" пришельцев с юга в тундре [213].

Наряду со взаимодействием со средой, в этих явлениях, рассматриваемых в целом, имели, конечно, значение начала "генетической близости" и "расового смешения"… Однако в определенной степени и в определенных случаях также расы и "расовые" признаки должны быть рассматриваемы как принадлежность месторазвития: раса создается, "взращивается" месторазвитием и в свою очередь определяет его; месторазвитие формует расу; раса "выбирает" и преобразует месторазвитие. Несомненен тот факт, что при посредстве перечисленных и подобных им процессов культурные традиции оказываются как бы вросшими в географический ландшафт, отдельные месторазвития становятся "культурно-устойчивыми", приобретают особый, специально им свойственный "культурный тип" (конечно, существующий не вечно, но в определенных пределах; ничто ведь не вечно в мире; и, как культуры, преходят и материки, только в других сроках; и геология свидетельствует, что там, где высятся материки, были океаны; а перед тем — иные материки).

Возможна еще одна смычка географии с историософией. Понятие "месторазвития" нужно сомкнуть с понятием культурно-исторического типа Н. Я. Данилевского: "Формы исторической жизни человечества, как формы растительного и животного мира, как формы человеческого искусства… разнообразятся по культурно-историческим типам… Эти культурно-исторические типы или самобытные цивилизации суть: 1) египетский, 2) китайский, 3) ассирийско-вавилоно-финикийский, халдейский или древнесемитический, 4) индийский, 5) иранский, 6) еврейский, 7) греческий, 8) римский, 9) новосемитический или аравийский и 10) германо-романский или европейский… каждый развивал самостоятельным путем начало, заключавшееся как в особенностях духовной природы, так и в особенных внешних условиях жизни, в которые он был поставлен" (Н. Я. Данилевский).

Каждому из этих типов соответствует "месторазвитие". Одни из этих месторазвитий — "большие", другие — "меньшие". Классификация месторазвитий определила б, быть может, и несколько иную систематику перечисленных "культурно-исторических типов", чем простое поставление их в один ряд. В западной половине Старого Света три больших месторазвития очерчены твердо: 1) переднеазиатско-африканское (с Северной Африкой), 2) средиземноморское, 3) европейское. Два последних месторазвития Н. Я. Данилевский сопоставляет в следующих словах: "В культурно-историческом смысле то, что для германо-романской цивилизации Европа, тем для цивилизации греческой и римской был весь бассейн Средиземного моря" (Данилевскому не хватало слова; отсюда неопределенность: "то"… "тем". Это слово и есть "месторазвитие"!).

Как легко усмотреть, имеются страны, общие нескольким из названных месторазвитий; так Северная Африка и западная часть Передней Азии общи "переднеазиатско-африканскому" и "средиземноморскому" месторазвитиям; территория южной части Пиренейского полуострова входила в перемежающемся порядке в состав "переднеазиатско-африканского" месторазвития (поскольку, во-первых, Карфаген, вместе с его испанскими владениями, принадлежал к "древнесемитическому" культурно-историческому типу и, во-вторых, поскольку Испания от VIII по XV век нашей эры несла культуру арабского круга), "средиземноморского" (Римская империя) и Европы. Апеннинский полуостров, вместе с Галлией и Британией, общий "средиземноморскому" и европейскому "месторазвитию" и т. д. и т. п. Видимо, каждая из этих стран одними сторонами своей природы отвечала формационным принципам одного, другими сторонами — таким же принципам другого "месторазвития"…

Персидским завоеванием, возглавляемым Киром и его преемниками, создано было целое, охватившее одновременно и иранское, и "переднеазиатско-африканское" месторазвитие (последнее — не целиком); это же сочетание осталось в силе в державе Александра Македонского и его ближайших преемников; но уже в III в. до Р. X. в виде отделившейся от царства Селевкидов Парфянской державы снова выступили на поверхность черты обособленного иранского "месторазвития". Римская держава выразила собою целостность Средиземноморья как "месторазвития"; во второй половине первого тысячелетия по Р. X. из-под черт этого "месторазвития" стали прорезываться черты двух других: опять переднеазиатско-африканского (арабская культура) и европейского…

Ряд культурно-исторических типов, намеченный Н. Я. Данилевским, продолжим евразийским культурно-историческим типом. И в этом продолжении опремся, между прочим, на то, что евразийскому типу отвечает точно определимое, своеобразное "месторазвитие"…

* * *

Выяснение начал месторазвития есть большая и плодотворная научная задача; ее можно ставить применительно к различнейшим вопросам и различнейшим отраслям.

В самых общих основах мы касались этой задачи в сопоставлении русской географии и русской историософии. Несколько более частным являлось, например, определение степной культуры в ее месторазвитии. Еще более частный случай выяснения начал месторазвития представляли наблюдения над развитием русской географической науки… Но не только начала месторазвития встречаем в социально-историческом мире. Наряду с ними существуют также начала внеместные. Объективное научное исследование показывает, что религиозные принципы, несмотря на "местные" одежды, суть начала внеместные [214]. Утверждение понятия "месторазвития" не равнозначаще проповеданию "географического материализма". Это последнее имя подходило бы к системе "географического монизма", которая все явления человеческой истории и жизни возводила бы к географическим началам. Концепция "месторазвития" сочетаема с признанием множественности форм человеческой истории и жизни, с выделением, наряду с географическим, самобытного и ни к чему иному не сводимого духовного начала жизни. Сторона явлений, рассматриваемая в понятии "месторазвития", есть одна из сторон, а не единственная их сторона; намечаемая концепция, по замыслу, заданиям и пределам, есть одна из возможных, а не единственная концепция сущего. Живым ощущением материального не ослабляется, но усиливается живое чувствование духовных принципов жизни…

Только в свете этих принципов разрозненные факты, устанавливаемые наукой, слагаются в некоторое единство. Только в свете этих принципов установима подлинная "связь наук", достижимо "цельное понимание мира".

1926 г.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ И ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ЕВРАЗИЙСТВА.

Россия имеет гораздо больше оснований, чем Китай, называться "срединным государством" ("Чжун-го", по-китайски). И чем дальше будет идти время — тем более будут выпячиваться эти основания. Европа для России есть не более чем полуостров.

Старого материка, лежащий к западу от ее границ. Сама Россия на этом материке занимает основное его пространство, его торс. При этом общая площадь европейских государств, вместе взятых, близка к 5 млн. км квадратных. Площадь России, в переделах хотя бы современного СССР, существенно превосходит 20 млн. км квадратных (в особенности если причислить к ней пространство Монгольской и Тувинской народных республик — бывших "Внешней Монголии" и "Рянхойского края", фактически находящихся в настоящий момент на положении частей Советского Союза).

За редким исключением, русские люди конца XIX — начала XX в. забывали о зауральских пространствах (один из тех, кто помнил о них, был гениальный русский химик Д.И.Менделеев). Ныне наступили иные времена. Весь "Уральско-Кузнецкий комбинат", с его домнами, угольными шахтами, новыми городами на сотню-другую тысяч населения каждый — строится за Уралом. Там же воздвигают "Турксиб". Нигде экспансия русской культуры не идет так широко и так стихийно, как в другой части Зауралья — в т. н. "среднеазиатских республиках" (Туркмения, Таджикистан, Узбекистан, Киргизия). Оживает весь торс русских земель — "от стрелок Негорелого до станции Сучан". Евразийцы имеют свою долю заслуги в этом повороте событий. Но с тем вместе совершенно явственно вскрывается природа русского мира, как центрального мира Старого материка. Были моменты, когда казалось, что между западной его периферией — Европой, к которой причислялось и Русское Доуралье ("Европейская Россия" старых географов), — и Азией (Китаем, Индией, Ираном) лежит пустота. Евразийская установка русской современности заполняет эту пустоту биением живой жизни. Уже с конца XIX в. прямой путь из Европы в Китай и Японию лежит через Россию (Великая Сибирская железная дорога). География указывает с полной несомненностью, что не иначе должны пролегать дороги из Европы (во всяком случае, северной) в Персию, Индию и Индокитай. Эти возможности к настоящему времени еще не реализованы. Трансперсидская железная дорога, прорезывающая Персию в направлении с северо-запада на юго-восток и связанная с железнодорожной сетью как Британской Индии, так и Европы (через Закавказье, Крым и Украину), была близка к осуществлению накануне мировой войны. В настоящее время, в силу политических обстоятельств, она отошла в область беспочвенных проектов. Нет связи между железными дорогами русского Туркестана ("среднеазиатских республик") и Индии. Нет ориентации русской железнодорожной сети на транзитное европейско-индийское движение. Но рано или поздно такое движение станет фактом — будь то в форме ж.-д. путей, автолюбительских линий или воздушных сообщений. Для этих последних кратчайшие расстояния, даваемые Россией, имеют особенно большое значение. Чем больший вес будут приобретать воздушные сообщения со свойственным этому роду сношений стремлением летать по прямой — тем ясней будет становиться роль России-Евразии, как "срединного мира". Установление трансполярных линий может еще больше усилить эту роль. На дальнем севере Россия на огромном пространстве является соседом Америки. С открытием путей через полюс или, вернее, над полюсом она станет соединительным звеном между Азией и Северной Америкой.

В последующих статьях говорится о стремлении евразийцев дать духовный синтез восточных и западных начал. Здесь важно указать на те соответствия, которые являет этому стремлению область геополитики. Россия-Евразия есть центр Старого Света.

Устраните этот центр — и все остальные его части, вся эта система материковых окраин (Европа, Передняя Азия, Иран, Индия, Индокитай, Китай, Япония) превращается как бы в "рассыпанную храмину". Этот мир, лежащий к востоку от границ Европы и к северу от "классической" Азии, есть то звено, которое спаивает в единство их все. Это очевидно в современности, это станет еще явственней в будущем. Связывающая и объединяющая роль "срединного мира" сказывалась и в истории. В течение ряда тысячелетий политическое преобладание в евразийском мире принадлежало кочевникам. Заняв все пространство от пределов Европы до пределов Китая, соприкасаясь одновременно с Передней Азией, Ираном и Индией, кочевники служили посредниками между разрозненными, в своем исходном состоянии, мирами оседлых культур. И, скажем, взаимодействия между Ираном и Китаем никогда в истории не были столь тесными, как в эпоху монгольского владычества (XII–XIV вв.). А за тринадцать — четырнадцать веков перед тем исключительно и только в кочевом евразийском мире пересекались лучи эллинской и китайской культур, как то показали новейшие раскопки в Монголии. Силой неустранимых фактов русский мир призван к объединяющей роли в пределах Старого Света. Только в той мере, в какой Россия-Евразия выполняет это свое призвание, может превращаться и превращается в органическое целое вся совокупность разнообразных культур Старого материка, снимается противоположение между Востоком и Западом. Это обстоятельство еще недостаточно осознано в наше время, во выраженные в нем соотношения лежат в природе вещей. Задачи объединения суть в первую очередь задачи культурного творчества. В лице русской культуры в центре Старого Света выросла к объединительной и примирительной роли новая и самостоятельная историческая сила. Разрешить свою задачу она может лишь во взаимодействии с культурами всех окружающих народов. В этом плане культуры Востока столь же важны для нее, как и культуры Запада. В подобной обращенности одновременно и равномерно к Востоку и Западу — особенность русской культуры и геополитики. Для России это два равноправных ее фронта — западный и юго-восточный. Поле зрения, охватывающее в одинаковой и полной степени весь Старый Свет, может и должно быть русским, по преимуществу, полем зрения.

Возвращаемся, однако, к явлениям чисто географического порядка. По сравнению с русским "торсом", Европа и Азия одинаково представляют собою окраину Старого Света. Причем Европой, с русско-евразийской точки зрения, является, по сказанному, все, что лежит к западу от русской границы, а Азией — все то, что лежит к югу и юго-востоку от нее. Сама же Россия есть ни Азия, ни Европа — таков основной геополитический тезис евразийцев. И потому нет "Европейской" и "Азиатской" России, а есть части ее, лежащие к западу и к востоку от Урала, как есть части ее, лежащие к западу и к востоку от Енисея, и т. д. Евразийцы продолжают: Россия не есть ни Азия, ни Европа, но представляет собой особый географический мир. Чем же этот мир отличается от Европы и Азии? Западные, южные и юго-восточные окраины старого материка отличаются как значительной изрезанностью своих побережий, так и разнообразием форм рельефа. Этого отнюдь нельзя сказать об основном его "торсе", составляющем, по сказанному, Россию-Евразию.

Он состоит в первую очередь из трех равнин (беломорско-кавказской, западносибирской и туркестанской), а затем из областей, лежащих к востоку от них (в том числе из невысоких горных стран к востоку от р. Енисей). Зональное сложение западных и южных окраин материка отмечено "мозаически-дробными" и весьма не простыми очертаниями. Лесные, в естественном состоянии, местности сменяются здесь в причудливой последовательности, с одной стороны, степными и пустынными областями, с другой — тундровыми районами (на высоких горах). Этой "мозаике" противостоит на срединных равнинах Старого Света сравнительно простое, "флагоподобное" расположение зон. Этим последним обозначением мы указываем на то обстоятельство, что при нанесении на карту оно напоминает очертания подразделенного на горизонтальные полосы флага. В направлении с юга на север здесь сменяют друг друга пустыня, степь, лес и тундра.

Каждая из этих зон образует сплошную широтную полосу. Общее широтное членение русского мира подчеркивается еще и преимущественно широтным простиранием горных хребтов, окаймляющих названные равнины с юга: Крымский хребет, Кавказский, Копетдаг, Парапамиз, Гиндукуш, основные хребты Тянь-Шаня, хребты на северной окраине Тибета, Ин-Шань, в области Великой китайской стены. Последние из названных нами хребтов, располагаясь в той же линии, что и предыдущие, окаймляют с юга возвышенную равнину, занятую пустыней Гоби. Она связывается с туркестанской равниной через посредство Джунгарских ворот.

В зональном строении материка Старого Света можно заметить черты своеобразной восточно-западной симметрии, сказывающейся в том, что характер явлений на восточной его окраине аналогичен такому же на западной окраине и отличается от характера явлений в срединной части материка. И восточная и западная окраины материка (и Дальний Восток, и Европа) — в широтах между 35 и 60 град. северной широты в естественном состоянии являются областями лесными. Здесь бореальные леса непосредственно соприкасаются и постепенно переходят в леса южных флор. Ничего подобного мы не наблюдаем в срединном мире. В нем леса южных флор имеются только в областях его горного окаймления (Крым, Кавказ, Туркестан). И они нигде не соприкасаются с лесами северных флор или бореальными, будучи отделены от них сплошною степно-пустынною полосою. Срединный мир Старого Света можно определить, таким образом, как область степной и пустынной полосы, простирающейся непрерывною линией от Карпат до Хингава, взятой вместе с горным ее обрамлением (на юге) и районами, лежащими к северу от нее (лесная и тундровые зоны). Этот мир евразийцы и называют Евразией в точном смысле этого слова (Eurasia sensu stricto). Её нужно отличать от старой "Евразии" А. фон Гумбольдта, охватывающей весь Старый материк (Eurasia sensu latiore).

Западная граница Евразии проходит по черноморско-балтийской перемычке, т. е. в области, где материк суживается (между Балтийским и Черных морями). По этой перемычке, в общем направлении с северо-запада на юго-восток, проходит ряд показательных ботанико-географических границ, например, восточная граница тиса, бука и плюща. Каждая из них, начинаясь на берегах Балтийского моря, выходит затем к берегам моря Черного. К западу от названных границ, т. е. там, где произрастают еще упомянутые породы, простирание лесной зоны на всем протяжении с севера на юг имеет непрерывный характер. К востоку от них начинается членение на лесную зону на севере и степную на юге. Этот рубеж и можно считать западной границей Евразии, т. е. ее граница с Азией на Дальнем Востоке переходит в долготах выклинивания сплошной степной полосы при ее приближении к Тихому океану, т. е. в долготах Хингана.

Евразийский мир есть мир "периодической и в то же время симметрической системы зон". Границы основных евразийских зон со значительной точностью приурочены к пролеганию определенных климатических рубежей. Так, например, южная граница тундры отвечает линии, соединяющей пункты со средней годовой относительной влажностью в 1 час дня около 79,5 %. (Относительная влажность в час дня имеет особенно большое значение для жизни растительности и почв.) Южная граница лесной зоны пролегает по линии, соединяющей пункты с такой же относительной влажностью в 67,5 %. Южной границе степи (на ее соприкосновении с пустыней) отвечает одинаковая относительная влажность в 1 час дня в 55,5 %. В пустыне она повсюду ниже этой величины. Здесь обращает на себя внимание равенство интервалов, охватывающих лесную и степную зоны. Такие совпадения и такое же ритмическое распределение интервалов можно установить и по другим признакам (см. нашу книгу "Географические особенности России", часть 1, Прага 1927). Это и дает основание говорить о "периодической системе зон России-Евразии". Она является также системою симметрической, но уже не в смысле восточно-западных симметрий, о которых мы говорили в предыдущем, но в смысле симметрий юго-северных. Безлесию севера (тундра) здесь отвечает безлесие юга (степь). Содержание кальция и процент гумуса в почвах от срединных частей черноземной зоны симметрически уменьшаются к северу и к югу. Симметрическое распределение явлений замечается и по признаку окраски почв. Наибольшей интенсивности она достигает в тех же срединных частях горизонтальной зоны. И к северу, и к югу она ослабевает (переходя через коричневые оттенки к белесым). По пескам и каменистым субстратам — от границы между лесной и степной зонами симметрично расходятся: степные острова к северу и "островные" леса к югу. Эти явления русская наука определяет как "экстразональные". Степные участки в лесной зоне можно характеризовать, как явление "югоносное", островные леса в степи суть явления "североносные". Югоносным формациям лесной зоны отвечают североносные формации степи.

Нигде в другом месте Старого Света постепенность переходов в пределах зональной системы, ее "периодичность" и в то же время "симметричность" не выражены столь ярко, как на равнинах России-Евразии.

Русский мир обладает предельно прозрачной географической структурой. В этой структуре Урал вовсе не играет той определяющей в разделяющей роли, которую ему приписывала (и продолжает приписывать) географическая "вампука". Урал, "благодаря своим орографическим в геологическим особенностям, не только не разъединяет, а, наоборот, теснейшим образом связывает "Доуральскую и Зауральскую Россию", лишний раз доказывая, что географически обе они в совокупности составляют один нераздельный континент Евразии". Тундра, как горизонтальная зона, залегает и к западу, и к востоку от Урала. Лес простирается и по одну и по другую его сторону. Не иначе обстоит дело относительно степи и пустыни (эта последняя окаймляет и с востока и с запада южное продолжение Урала — Мутоджары). На рубеже Урала мы не наблюдаем существенного изменения географической обстановки. Гораздо существенней географический предел "междуморий", т. е. пространств между Черным и Балтийским морями, с одной стороны, Балтийским морем и побережьем северной Норвегии — с другой.

Своеобразная, предельно четкая и в то же время простая географическая структура России-Евразии связывается с рядом важнейших геополитических обстоятельств.

Природа евразийского мира минимально благоприятна для разного рода "сепаратизмов" — будь то политических, культурных или экономических. "Мозаически-дробное" строение Европы и Азии содействует возникновению небольших замкнутых, обособленных мирков. Здесь есть материальные предпосылки для существования малых государств, особых для каждого города или провинции культурных укладов, экономических областей, обладающих большим хозяйственным разнообразием на узком пространстве. Совсем иное дело в Евразии. Широко выкроенная сфера "флагоподобного" расположения зон не содействует ничему подобному. Бесконечные равнины приучают к широте горизонта, к размаху геополитических комбинаций. В пределах степей, передвигаясь по суше, в пределах лесов — по воде многочисленных здесь рек и озер, человек находился тут в постоянной миграции, непрерывно меняя свое место обитания. Этнические и культурные элементы пребывали в интенсивном взаимодействии, скрещивании и перемешивании. В Европе и Азии временами бывало возможно жить только интересами своей колокольни. В Евразии, если это и удастся, то в историческом смысле на чрезвычайно короткий срок. На севере Евразии имеются сотни тысяч кв. км лесов, среди которых нет ни одного гектара пашни. Как прожить обитателям этих пространств без соприкосновения с более южными областями? На юге на не меньших просторах расстилаются степи, пригодные для скотоводства, а отчасти и для земледелия, при том, однако, что на пространстве многих тысяч кв. км здесь нет ни одного дерева. Как прожить населению этих областей без хозяйственного взаимодействия с севером? Природа Евразии в гораздо большей степени подсказывает людям необходимость политического, культурного и экономического объединения, чем мы наблюдаем то в Европе и Азии. Недаром именно в рамках евразийских степей и пустынь существовал такой "унифицированный" во многих отношениях уклад, как быт кочевников — на всем пространстве его бытования: от Венгрии до Маньчжурии и на всем протяжении истории — от скифов до современных монголов. Недаром в просторах Евразии рождались такие великие политические объединительные попытки, как скифская, гуннская, монгольская (XIII–XIV вв.) и др. Эти попытки охватывали не только степь и пустыню, но и лежащую к северу от них лесную зону и более южную область "горного окаймления" Евразии. Недаром над Евразией веет дух своеобразного "братства народов", имеющий свои корни в вековых соприкосновениях и культурных слияниях народов различнейших рас — от германской (крымские готы) и славянской до тунгусско-маньчжурской, через звенья финских, турецких, монгольских народов. Это "братство народов" выражается в том, что здесь нет противоположения "высших" и "низших" рас, что взаимные притяжения здесь сильнее, чем отталкивания, что здесь легко просыпается "воля к общему делу". История Евразии, от первых своих глав до последних, есть сплошное тому доказательство. Эти традиции и восприняла Россия в своем основном историческом деле. В XIX и начале XX в. они бывали по временам замутнены нарочитым "западничеством", которое требовало от русских, чтобы они ощущали себя "европейцами" (каковыми на самом деле они не были) и трактовали другие евразийские народы как "азиатов" и "низшую расу". Такая трактовка не приводила Россию ни к чему, кроме бедствий (например, русская дальневосточная авантюра начала XX в.). Нужно надеяться, что к настоящему времени эта концепция преодолена до конца в русском сознании и что последыши русского "европеизма", еще укрывающиеся в эмиграции, лишены всякого исторического значения. Только преодолением нарочитого "западничества" открывается путь к настоящему братству евразийских народов: славянских, финских, турецких, монгольских и прочих.

Евразия и раньше играла объединительную роль в Старом Свете. Современная Россия, воспринимая эту традицию, должна решительно и бесповоротно отказаться от прежних методов объединения, принадлежащих изжитой и преодоленной эпохе, — методов насилия и войны. В современный период дело идет о путях культурного творчества, о вдохновении, озарении, сотрудничестве. Обо всем этом и говорят евразийцы. Несмотря на все современные средства связи, народы Европы и Азии все еще, в значительной мере, сидят каждый в своей клетушке, живут интересами колокольни. Евразийское "месторазвитие", по основным свойствам своим, приучает к общему делу. Назначение евразийских народов — своим примером увлечь на эти пути также другие народы мира. И тогда могут оказаться полезными для вселенского дела и те связи этнографического родства, которыми ряд евразийских народов сопряжен с некоторыми внеевразийскими нациями: индоевропейские связи русских, переднеазиатские и иранские отношения евразийских турок, те точки соприкосновения, которые имеются между евразийскими монголами и народами Восточной Азии. Все они могут пойти на пользу в деле строения новой, органической культуры, хотя и Старого, но все еще (верим) молодого, но чреватого большим будущим Света.

ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ ПО РУССКОЙ ИСТОРИИ.

1. Джучиев улус и Россия.

В ряду политических образований, существовавших на пространстве Старого Света и — обнимавших ту или иную часть нынешней территории России (СССР), Российская империя XVIII–XX вв. занимает, в отношении территориального протяжения, промежуточное место между Монгольской державой в ее целом и той частью этой державы, которая называлась Джучиевым улусом (кипчакско-русский улус). Российская империя ни в один период своего существования не достигала размеров Великой Монгольской державы, охватывающей почти целиком ойкумену (монголосферу), включая Корею, Китай, нынешний Индокитай, часть передней Индии, весь Иран и значительную часть так называемой "передней Азии". Но Российская империя — больше Джучиева улуса. Правда, галицкие земли, находившиеся под властью Золотой Орды (Джучиева улуса), не входили в состав Российской империи, как не входят в пределы СССР. Нужно отметить и то обстоятельство, что золотоордынское политическое влияние на Балканах (Болгария, Сербия) и в Молдавии в течение некоторого времени имело белее оформленный вид, чем имело его когда бы то ни было в этих местах русское влияние (однако и русское влияние бывало здесь временами достаточно сильно). Зато на западных и северо-западных пределах нынешней доуральско-русской (западно-евразийской) равнины русская власть проникла так далеко на запад и северо-запад, как никогда не проникало золотоордынское влияние (Прибалтика, в частности Финляндия, Эстляндия и Лифляндия, затем — Литва и Польша). В этих местах русские войска исходили, и русская власть охватывала многие территории, где никогда не бывали монголы [215]. Это относится также ко всему крайнему северу Евразии (хотя, например, Якутия при Кубилае [Хубилае] не только принадлежала Монгольской державе, но была "просвещаема" и хозяйственно организуема монгольской властью). Освоение севера осталось в силе и в нынешнем СССР. Что же касается упомянутых выше северо-западных и западных земель, не входивших в состав Монгольской державы, то они почти целиком отпали в течение 1915–1920 годов. Однако факт существования в устье Новы такого (созданного Империей) центра, как Петербург — Петроград — Ленинград, создает для СССР в Прибалтике существенно иную конъюнктуру, чем та, с которой должна была считаться в этих местах монгольская власть.

Если учесть место России в Прибалтике в XVII–XIX вв. и в начале XX в., то пред нами раскроется одна из немногих сторон геополитического положения Российской империи, которая не имеет прямых аналогов в истории монголов [216]. Русский Балтийский флот временами являлся существенным политическим фактором. Монголы на Балтийском море флота не имели вовсе [217].

Также на восток Российская империя проникла далее, чем распространялся Джучиев улус (еще в XVII в. Русское государство перешло через Енисей и распространилось до Тихого океана; Джучиев улус в этом направлении не шея дальше Алтая; Монгольская же держава, в ее целом, охватывала эти места). То же наблюдается и на юго-востоке; во второй половине XIX в. Россия овладела предгорным и горным Туркестаном, в свое время остававшимся вне Джучнева улуса. Огромный круг земель является общим Российской империи в Джучиеву улусу. Мы подразумеваем основное протяжение евразийских низменностей-равнин (нынешней доуральско-русской, западно-сибирской и туркестанской). (Сюда же относятся прилегающие части Кавказа.) Основная территория Джучиева улуса составляет основную часть территории новейшего Русского государства. Подобно державе императоров всероссийских и власти правящих органов нынешнего СССР, власть золотоордынских ханов охватывала одновременно: бассейны Дона и Волги (в их полном составе), Киев, Смоленск, Новгород и Устюг, побережья Аральского моря (тогдашний Узбекистан) и степи позднейших Тобольской и Томской губерний [218].

С геополитической точки зрения является незыблемо обоснованным то введение истории Золотой Орды в рамки русской истории, которое производит Г. В. Вернадский [219]. Даже элементарное изложение русской истории должно отныне знакомить с образами тех царей и тех темников, в деятельности которых выразились в свое время геополитические и хозяйственные тяготения, приведшие в Новое время к созданию великого Русского государства и в настоящее время являющиеся основой существования СССР. Имена этих царей и темников должны явиться одним из символов трактовки евразийских низменностей-равнин и прилегающих к ним стран, как "связной площади", как геополитического единства. Не нужно забывать, что и в смысле экономическом золотоордынская власть имела дело с (применительным к условиям того времени) использованием хозяйственных ресурсов тех самых территорий, которые в настоящее время являются поприщем экономической деятельности народов России-Евразии. К настоящему моменту нет сомнений, что это использование было многосторонним. Как выражается В. В. Бартольд, в терминах старой географии "доказано, что, несмотря на произведенные монголами опустошения, первое время существования Монгольской империи было временем экономического и культурного расцвета для всех областей, которые могли воспользоваться последствиями широко развившейся при монголах караванной торговли и более тесного, чем когда-либо прежде и после, культурного общения между западной и восточной Азией" (Бартольд В. В. История изучения Востока в Европе и России. Л., 1926. — Прим. ред.). …Пришедшие к процветанию (а отчасти возникшие) в течение XVIII–XIX вв. русские города Причерноморья, а также среднего и нижнего Поволжья представляются, в широкой исторической перспективе, воспроизведением и возрождением располагавшихся в тех же местах культурно-юродских центров золотоордынской эпохи (Сарай, золотоордынские центры в Крыму). В Поволжье "остатки домов с облицовкой мрамором и изразцами, водопроводы, надгробия, куски серебряной утвари, парча, венецианское стекло выступают свидетелями о жизни татарских культурных средоточий XIII–XIV вв. и …их отношений с другими народами Востока и Запада" [220].

Ряд золотоордынских царей и темников XIII–XIV столетий в их качестве распорядителей судьбами евразийских низменностей-равнин может и должен быть сопоставляем с образами русских императоров, императриц и полководцев XVIII–XX веков [221]. И если среди последних мы видим много значительных и одаренных фигур, то немало их и среди первых; назовем "властного и сурового правителя" Беркая, "победителя греков" темника Ногая (правителя Причерноморья: 1266–1299), "правосудного и расположенного к людям добра всякого вероисповедания", в то же время "властного и сильного" хана Тохту (1291–1313), великого Узбека (1313–1341), Джанибека (1342–1357), при котором была "большая льгота" русской земле, и пр. Нужно отдать должное дому Джучи и монгольской военной среде. Ряд администраторов и полководцев, выдвинувшихся в истории Золотой Орды в течение одного столетия (от середины ХIII по середину XIV в.: "великое столетие" Золотой Орды!), может поспорить с любым таким рядом в истории других народов и стран, особенно если мы вспомним, что Золотая Орда есть только часть того целого, в центре и других частях которого действовали и Чингис, и его полководцы, и последующие великие ханы ХIII в. среди которых немало крупных фигур [222]. Для русского человека изучение истории этих людей очень интересно. В частности, деятели Золотой Орды соприкасались со многими геополитическими сочетаниями, которые и в настоящее время остаются в силе для России-Евразии (например, отношение к Балканским странам и Польше). Около них скрещивались религиозные принципы (православие, мусульманство, шаманизм), которые и сейчас действенны в евразийском мире [223]…

Сила золотоордынской государственной традиции не была исчерпана в "великое столетие" Золотой Орды (от середины ХIII по середину XIV в.). Крупным фактом является двукратное "возрождение" государственно-политической традиции Золотой Орды. Первое из них можно назвать тохтамышо-едигеевым, или тимуровым, возрождением (конец XIV — начало XV в.), второе — менгли-гиресвым, или крымско-османским (XV–XVIII вв.).

II. Русь и Литва.

"Замятия великая" в Орде (конец 1350-х и 1360-е гг.) есть факт чрезвычайно значительный в геополитической истории Евразии. Именно в этот момент крайний юго-западный угол Евразии вышел из-под золотоордынской власти (процесс, который начался еще в конце 1330-х гг., когда Болеслав Тройденович захватил Галич): степи между Днепром и Днестром заняло Литовско-Русское государство, между Днестром и Дунаем — Молдавия… Когда в 1362 г. Ольгерд разбил подольских татарских князей, остатки татар частью ушли в Крым и за Дунай (в Добруджу), частью подчинились Литве. С этого момента у Литовско-Русского государства появились служилые татары, которым, на условиях несения военной службы, были уступлены земли в Причерноморье, так же как на столетие позднее, на тех же условиях, Василием Васильевичем были даны татарскому царевичу Касиму земли на Оке (Мещерский городок). Это последнее событие оказалось "делающим эпоху". Касимовское царство многим способствовало переключению внутриевразийских объединительных тенденций с монголо-татарских владений на московского царя. Появление же служилых татар в Литовском государстве не повлекло за собой крупных последствий; и та благоприятная для Литвы (и стоявшей за ней Польши) геополитическая конъюнктура, которая была создана в западном отрезке евразийских степей Ольгердом и Витовтом, к XVI в. была ликвидирована выступлением новых татарских и турецких сил… Иначе говоря, Москва оказалась годным объединительным центром в евразийской государственной системе. Литва-Польша таким центром не оказалась [224]. Здесь намечается граница двух исторических миров: одного — определяемого сложным сочетанием византийских и монгольских традиций, все глубже перерабатываемых и все полнее перекрываемых новым, из-под спуда бьющим началом русскости; другого — определяемого началом латинства (мира, в котором самые отрицания латинства соотносительны латинству и тем самым зависимы от него). Это есть первое и приблизительное определение Евразии и Европы как особых исторических миров [225]. Процесс русской истории может быть определен как процесс создания России-Евразии как целостного месторазвития. Объединительным узлом в этом процессе сделалась та историческая среда, где налегли друг на друга и сопряглись друг с другом слои духовно-культурного византийского и государственно-военного монгольского влияния.

Это есть историческая среда верхневолжской Руси XIII–XV вв., намечаемая именами князей от Александра Невского до Василия Васильевича (и далее), владык — от митрополита Кирилла (духовного отца Александра) до митрополита Ионы (духовного отца Василия)… Здесь неизменно были сильны полученные от Византии культурные начала, и эта же среда сначала принуждена была пойти, а затем волею пошла, и плодотворно прошла татарскую школу… Месторазвитием этой среды было то священное для каждого русского междуречье между верхней Волгой и Окой, междуречье, где и последующие века оставили свои наиболее замечательные памятники, междуречье соборов, кремлей и монастырей, мощная антенна русских энергии… Именно отсюда развертывалась нить собирания и византийского, и монгольского наследства. Здесь наиболее ярко выразилась "русскость". А из всех православных стран именно эта область оставалась пока что независимой от латинства и ему недоступной, несмотря на постоянные попытки воинствующего латинства подчинить Москву своей власти. Вывали моменты, когда и в Иерусалиме и в Константинополе сидели латинские патриархи. Но никогда доселе латинский патриарх не сидел в Москве. Также, например, в области зодческой эта среда отмечена наименьшей представленностью храмово-строительных типов, свойственных Западу ("базиличная схема"), и наибольшим своеобразием типов, в то время, как, например, на Ближнем Востоке базиличная схема представлена значительным числом примеров. Здесь она является одной из исконных схем храмостроительства, что сближает зодчество Ближнего Востока с зодчеством Запада. Но это есть уже вопрос географии зодчества, и его мы оставляем в стороне… Отклонения государственной литовской линии от подчинения целям латинства были только временными отклонениями. Основной урок, который русское сознание выводит из истории Литовской Руси, есть свидетельство того, что русскость несовместима с латинством. Насколько, казалось, условия Литовской Руси XIII–XV вв. были благоприятней для развития русской культуры, чем условия Московской Руси: отсутствие монгольского ига, преемственность развития государственно-правовых норм, возможность сношений с Западом [226]. И что же мы видим: вместо расцвета постепенную потерю русской культурой наиболее ценных кадров культурного возглавления, захирение и занудание, завершающееся тем, что, например, к концу XVII в. (а именно в 1697 г.) для больших территорий, занятых русским населением, "польский язык был признан языком государственным и русский был изгнан из официальных актов” [227]. Литовско-русская государственность неуклонно переходила в польско-литовскую, а затем и просто в польскую государственность (конституция 1791 г.).

Поразителен контраст между судьбами русской культуры, с одной стороны, в условиях монгольского и, с другой стороны, литовско-польского владычества. В условиях первого был подготовлен культурный расцвет Московской Руси XV–XVI веков. В условиях второго культура русского племени, попавшего под литовско-польскую власть, в конце концов почти исчезла с поверхности исторической жизни.

Русскость оказалась несовместимой с латинством, а латинство, в свою очередь, оказалось несовместимым с осуществлением объединительной роли в пределах евразийского мира [228]. Этот исторический итог, выводимый из рассмотрения судеб литовского и польского государства, не препятствует признанию значительности той геополитической конъюнктуры, при которой течение Днепра от истоков до устья было в руках единой литовской власти (Витовтова таможня на Днепре, в районе позднейшего Херсона), когда магистраль Днестра была в обладании той же власти [229], когда литовские войска проникали в позднейшую северную Таврию и на Крымский полуостров (например, в 1397 г.).

III. Русь и держава Тимура.

Новое (после "замятии великой") усиление Орды сказалось в годы правления Мамая и затем, в особенности, при Тохтамыше, а также в период правления Едигея и несколько позже. Было не только приостановлено распадение основного ядра золотоордынской державы (на которое указывало появление в 1360-1370-х гг. независимых владетелей в Мордовской и Болгарской земле), но также и Северо-Восточная Русь, сначала после Куликовской битвы, а затем после периода фактической независимости 1395–1411 гг. была снова приведена к подчинению. Однако также в этот период, несмотря на победу на Ворскле, Золотая Орда не вытеснила польско-литовского государства из западно-причерноморских степей. Вытеснение это произошло в период второго "возрождения" золотоордынской государственной традиции, протекавшего в виде укрепления и расширения Крымского ханства… Первому же (только что упомянутому) "возрождению" золотоордынской традиции способствовало возникновение на Среднем Востоке новой мощной монголо-турецкой державы Тимура.

В геополитическом отношении держава Тимура уже тем интересна для русских историков, что во всяком случае более половины (по пространству) подчинявшихся Тимуру земель вошло в состав позднейшей Российской империи, а ныне входит в пределы СССР, в которых, в свою очередь, эти земли составляют значительную часть территории.

Затем: 1) именно ставленник Тимура (в период, когда он был его подручным) Тохтамыш вновь подчинил Москву золотоордынской власти, а через посредство Золотой Орды — власти Тимура (1380-е гг.); 2) другой ставленник Тимура, сменивший Тохтамыша, Темир-Кутлуй (действовавший совместно с князем Едигеем), разгромил Витовта на Ворскле, чем помог делу защиты Москвы от литовского натиска и устранил литовскую "кандидатуру" на роль собирателя евразийских земель…

Вовлеченность Руси на периферию Тимуровой державы имеет большое систематическое значение. Вовлеченность эта, сочетаясь с другими историческими фактами, знаменует принадлежность Руси (восточных славян) к тому историческому миру, который именуем миром евразийским.

IV. Царства-наследники Золотой Орды.

Процесс распадения Золотой Орды, остановленный во второй половине XIV в. усилиями Мамая, Тохтамыша и Едигея, возобновился около середины и во второй половине XV века. Одним из первых выделилось Казанское ханство. Его возникновение опиралось на ту традицию государственной самостоятельности, которая была присуща землям бывших волжских болгар (области вокруг места впадения Камы в Волгу). Существование Казанского царства (1455–1552) предварялось многовековым существованием царства волжских болгар (с Х в. — мусульман в своей социальной верхушке), а также правлением Булат-Темира (хана Болгарской земли после "замятии великой"). Этот ряд государственных образований (Болгарское царство — царство Булат-Темира — Казанское) представляет собой политическое знаменование определенного культурного факта.

В областях вокруг впадения Камы в Волгу существовала и существует особая культура, которая с течением веков все более окрашивалась в цвета ислама. Эту культуру можно назвать "средневолжской". Изучение этой культуры составляет одну из существенных задач исторического исследования России-Евразии. Наряду с бравославно-русской именно средневолжская культура представляла собой крупное явление в геополитическом круге Золотой Орды. Исторические известия ХIII в. дают основание заключить о некоторой конкуренции между этими культурами в золотоордынской царственной ставке [230]. Это выразилось, между прочим, в принятии золотоордынскими царями ислама. Впрочем, ислам проникал в царскую ставку не только с севера (со средней Волги), но и с юга. Определенно с севера (из Казани) шел ислам к целому ряду народов Среднего Востока в XVI–XIX вв. (ногаи, башкиры, "казаки").

Основателем независимого Сибирского царства, охватившего северную часть зауральских владений Золотой Орды, явился ишимский хан Ибак (убийца хана Ахмата). История сибирских улусов Золотой Орды являет картину постепенного продвижения татарских поселений и татарских политических центров из пределов степи в пределы лесной зоны. В конце XV и в первые три четверти XVI в. Сибирское царство в значительной мере входило в ту систему государственных образований, которая возникла в результате распадения Золотой Орды и в которой действовало и развивалось также и Московское государство. Также и в это время Уральский хребет не являлся существенным геополитическим рубежом, как не является он существенной географической границей. Зауральские владетели оспаривали у Москвы влияние в Казанском царстве. Уже в конце XVI в. (в период борьбы царя Кучума с московскими воеводами) сибирский царевич Аблай (вместе с "казацким" ханом Ак-Назаром) ходил походом на только что основанный московскими воеводами в башкирских землях город Уфу… В XVI в. история Сибирского царства выдвинула крупную фигуру Кучума. Сперва он был объединителем распавшегося перед тем Сибирского царства. В позднейшие годы в социальной среде зауральских татар, уже затронутой социальным распадом, он вел исключительную по упорству борьбу с распространением московской власти (1582–1598). Вытесненный из частей Сибирского царства, находившихся в пределах лесной зоны, он продолжал борьбу в степной (точнее — лесостепной) части своих владений. Окончательное поражение было нанесено ему на Оби, несколько выше позднейшего Ново-Николаевска (на восточной окраине Барабинской степи). Почти тысяча верст (по прямой) отделяет эти места от Искера, той столицы Кучума, которую брал Ермак (в окрестностях нынешнего Тобольска). От остяцких городков на нижней Оби до Барабинских степей и Башкирии — таков геополитический размах Кучумова царства [231]…

Из числа "царств-наследников" Золотой Орды наиболее значительной исторической судьбой отмечено Крымское ханство. Действительным создателем этого ханства являлся Менгли-Гирей. В конце XV и в начале XVI в. Литовско-Польское государство было оттеснено от Черного моря [232]. Польско-литовский рубеж отодвинулся к южной границе позднейших Подольской и Киевской губерний, т. е. к пределам лесостепи (луговой степи).

Вся позднейшая Херсонская губерния была занята татарами. Нижний Днепр, так же как и нижний Днестр, перешел под власть Крымской Орды. В 1560 г. ногайцы (зависевшие от Крымского ханства) опустошили северную Бессарабию и утвердились в южной (в так называемом Буджаке, степях между нижним Днестром и Дунаем). Таким образом, и эта область из-под власти Молдавии снова перешла под владычество степняков. На востоке подвластные Крыму кочевья захватывали нижнее и среднее течение Донца. Почти все (за исключением земель Запорожской Сечи) пространство ковыльных и полынных степей, лежащих между Доном и низовьями Дуная, оказалось в сфере влияния Крымского ханства [233]. Единственное обстоятельство, которым умалялось значение этих успехов, — возникновение и укрепление Сечи Запорожской (середина XVI в.) — нужно приписать самоначальной деятельности народных украинско-русских элементов, а не политике литовско-польской власти… Еще более крупным являлся тот факт, что своими набегами крымские ханы в течение XVI–XVIII вв. держали в страхе окраины, а в XVI в. также и центральные области Польско-Литовского и Московского государства [234]. Еще в XVII в. крымцы хозяйничали на Украине. В начале XVIII в. Слободскую Украину почти каждый год постигал татарский набег. В 1769 г. крымские татары во главе с ханом Крым-Гиреем совершенно неожиданно появились пред стенами крепости св. Елисаветы (позднейший Елизаветград) [235]. Встреченные с крепости пушечными выстрелами, татары не решились на штурм, но опустошили окрестности. Татарами было уведено из Елисаветинской провинции более тысячи человек пленных, много скота, сожжено более тысячи домов и т. д. Это было последнее татарское нашествие в русской истории. Нужно предостеречь от суждения по этому выступлению татар о более ранних русско-монгольских и русско-татарских отношениях. Власть золотоордынских царей была регулярной властью, руководствовавшейся весьма широкими религиозными и политическими принципами. Ее нельзя отождествлять и определять хищничеством позднейших татарских набегов… И однако, золотоордынская традиция сказывалась также и в Крымском ханстве (что и дает основание рассматривать усиление Крымского ханства в конце XV — начале XVI в. как второе "возрождение" золотоордынской государственной традиции). И не только в том отношении, что "крымский юрт" был основан выходцами из Золотой Орды, сохранившими об этом воспоминание, но и в смысле поддержания действительной традиции кочевого государства (в том числе родового устройства) [236]. В геополитическом смысле Крымское ханство в значительной мере восстановило юго-западную границу владений Золотой Орды.

Поучительно соотношение Крымского ханства и Турецкой (Османской) империи. Принужденное признать над собой власть Османской империи. Крымское ханство получило опору в существовании этой империи. С турками крымских татар соединял религиозный момент (мусульманство) и момент племенной (общие турецко-татарские корни); различал признак "месторазвития". Турецкая империя явилась наследницей Византии и усвоила себе "вокруг — цареградское" (в широком смысле) месторазвитие, т. е. северо-восточную (отчасти же восточную и южную) часть Средиземноморья. Крымское ханство являлось наследником Золотой Орды и занимало юго-западную окраину Евразии. Именно началом "месторазвития" определяется "свое лицо" Крымского ханства в составе Турецкой империи. Османская империя удерживала элементы византийской культуры. Крымское ханство хранило степную (кочевую) традицию. Выражая логику месторазвития, Турция, в геополитическом отношении, установила тоже соотношение с Крымским ханством, которое в свое время устанавливали греки в отношении скифов и генуэзцы — в отношении Золотой Орды: заняла побережья. Занятые турками пункты побережья являли геополитический аналог греческим и генуэзским колониям и факториям…

История Золотой Орды не только входит весьма существенной главой в историю Евразии, но входит также в историю России. Под пеленой Золотой Орды возрастало Русское государство. Этого нельзя сказать про Крымское ханство. Крымское ханство было одним из важнейших соперников Московского государства (и даже Российской империи) в собирании рассыпавшихся улусов бывшей Золотой Орды. Этим положением и определяется, главным образом, отношение истории Крымского ханства к русской истории и систематическое место этого ханства в общей рамке евразийской истории [237].

1). Влияние Крымской Орды было основным, которое конкурировало с московским в делах Казанского царства. 2). Крымский хан (при помощи турецкого султана) пытался отобрать у Москвы Астрахань (1564 г.). 3). Он же являлся соперником русской власти на Северном Кавказе, в кабардинских, черкесских и прочих делах (при Иване Грозном и позже). 4). Крымское влияние неизменно сказывалось в башкирских восстаниях против русской власти в XVII и XVIII веках. Башкиры "пересылались" с Крымскою Ордою. В начале XVIII в. к Елабуге, а затем к Казани подступала группа восставших под предводительством Акая, из рода крымских Гиреев [238].

V. Защита Руси от степи и Запада.

Крымские набеги в пределы Московского государства начались не сразу после образования Крымского ханства… Это время (конец XV — начало XVI в.) было вообще знаменательным временем в истории Москвы и Руси; одинаково в смысле политических и в смысле культурных достижений. В это время возникла теория Руси Нового Израиля, имевшая исключительно большое значение в московском культурно-государственном мировоззрении XVI–XVII веков. Тогда же созданием кремлевских соборов (Успенского, Благовещенского, Архангельского) было "резюмировано" все предшествовавшее развитие русского храмоздательства (и внесен ряд новых мотивов). Этим, в свою очередь, было подготовлено возникновение (около 1530 г.) на московской почве своеобразного типа кирпично-каменных шатровых церквей (оригинальнейшего проявления русского архитектурного гения). Как раз в эти годы в заволжских лесах подвизался один из замечательнейших русских подвижников — Нил Сорский.

К концу XV в. с ясностью выступили основные черты геополитического положения Москвы, существенные для хода ее истории. Значительную часть нынешней доуральской России занимает "треугольник" смешанных лесов (где произрастают т. н. широколиственные породы: дуб, липа, клен и пр.) с вершиной на востоке (на Волге между Нижним Новгородом и Казанью) и основанием на западе (приблизительно по линии: устье Новы — Киев). Из числа лесных местностей именно области смешанных лесов наиболее пригодны для распашки. Москва расположена на "оси" этого треугольника. К западу от Москвы область смешанных лесов расширяется. Область эта по природе своей наиболее близка (из числа русских земель) к европейским условиям. Она и есть путь от Москвы на запад в с запада к Москве. От Москвы же на северо-восток и от нее же на юго-восток лежат области по природе своей существенно "внеевропейские". В ботанико-географическом расположении Москвы явственно выступают черты ее положения в "междуречье". Угол, образуемый Волгой и Окой, перед их слиянием у Нижнего Новгорода, отвечает приблизительно восточной вершине треугольника смешанных лесов: взятый в культуру, треугольник этот есть "лесо-полевая" область.

За Волгой залегает тайга, область хвойных лесов, с представленностью сибирских пород; за Окой залегает лесостепь, в ней дубравы чередуются с "переполяньями"; дальше к югу — Дикое поле. На северо-востоке — заволжские старцы. Там же издавна — промыслы и пути (к Студеному морю и за Камень). На юго-востоке — татары. Скоро, однако. Дикое поле станет превращаться в возделанные поля… Так, между путями с запада, тайгой и татарами возрастала Москва — в характерном ботанико-географическом узле доуральской России. Опасность Москве грозила то с запада, то с юго-востока. Упором, на котором держалась Москва в моменты опасности, являлся северо-восток. Когда опасность принуждала великого князя покинуть Москву, он уходил собирать войска именно в этом направлении…

Опасность с юга (от крымских татар) стала явственна с начала XVI века. Разрыв Москвы с Крымом произошел в 1510-х гг., а еще в 1509 г. великий князь Василий Иванович поставил деревянный город в Туле (на подступах к Москве с юга). В 1525 г. Коломна была взята и разграблена крымским ханом Махмет-Гиреем, и вслед за тем в Коломне был сооружен "очень крепкий каменный город". В 1530 г. был поставлен каменный город в Туле, в 1531 г. — в Зарайске, в 1556 г. — в Серпухове. Это строительство кремлей явным образом сопряжено с повторностью татарских набегов. Таким образом, создалась "связная линия" кремлей по Оке, остатки которой являются доныне одним из примечательных памятников древнерусского фортификационного искусства (еще в 1508 г. был укреплен каменной стеной Нижний Новгород). "Связные линии" укреплений, которые воздвигаются с целью не пропустить противника за определенную черту, нужно отличать от "опорных пунктов", т. е. изолированных укрепленных мест, призванных служить убежищем в моменты опасности. Приокская линия кремлей вместе с линией древних каменных крепостей по северо-западной я западной границе (Старая Ладога, также Новгород, Копорье, Иван-город на Нарове, Псков, также Порхов, Остров, Смоленск, Можайск, также Дмитров) исчерпывают группу древнерусских крепостей, собранных в более или менее "связные" линии [239]. Помимо них, как вехами, обставлены кремлями две основные артерии, по которым шло распространение русской власти соответственно на юго-восток и восток. Мы подразумеваем артерию Волги, с Казанским и Астраханским кремлем, и артерию Туры и Тобола, с кремлями Верхотурья и Тобольска. Так изобразимо в виде системы расположение каменных кремлей, этих важнейших укрепленных пунктов Московского государства [240]. Деревянные города и остроги были разбросаны по всей территории государства. Пи один из них не сохранился до настоящего времени (остатки Якутского острога в Зауралье разобраны в революционные годы). В моменты напряженной опасности, когда неприятель проникал в глубь страны или возникла гражданская война, в качестве укрепленных пунктов ("городов") выступали монастыри [241]. Кроме общеизвестной защиты Троице-Сергиевой лавры в Смутное время, в качестве примеров можно назвать защиту Тихвинского Большого монастыря от шведов в 1613 г., защиту Макарьевского Желтоводского монастыря (на Волге, к востоку от Нижнего) в 1670 г. от разинского атамана Максима Осипова, защиту Далматова монастыря (в Зауралье, на р. Исети) в 1774 г. от пугачевцев и пр. В допетровской царской России из числа образований, существовавших в пределах государства, монастыри являлись, пожалуй, наиболее автономными (в отношении царской власти). Монастыри вели защиту в те моменты и в тех местах, где царской власти не существовало (случай Троице-Сергиевой лавры в Смутное время, Макарьевского монастыря в 1670 г.). Монастырь мог отстаивать себя силой оружия в случае, если монастырские старцы не были согласны с решением высшей церковной и государственной власти (защита Соловецкого монастыря в 1668–1676 гг.)… На пространстве волжско-окского междуречья, а также к северу от него (а отчасти и к югу, в том числе на Левобережной Украине) можно назвать десятки монастырей, стены которых, относящиеся по преимуществу к XVII в., являются весьма внушительными сооружениями [242]… В меньшем числе также XVI в., с одной стороны, и XVIII — с другой, оставили образцы подобных сооружений…

VI. Проникновение России в степь и пустыни.

Разителен контраст между постоянной укрепленностью западной русской границы и перемещающимся существованием (и несуществованием) других укрепленных линий. Западная русская граница то продвигалась к западу, то отходила к востоку, но в любом своем положении оставалась укрепленной. В этом отношении особенно поучительна история укреплений Псковской земли, которой в течение четырех столетий (от XIII по XVII) приходилось выносить на своих плечах дело защиты от натиска с запада. Непрерывный исторический ряд ведет в городе Пскове от Довмонтовой стены ХШ в. (ядро псковских укреплений) к стенам "Большого города", построенным в XV в., к земляным укреплениям, которые воздвигал у Пскова царь Петр в начале XVIII века. В этом же ряду помещаются другие (отчасти упомянутые выше) кремли и древние крепости западного и северо-западного рубежа; находятся в этом ряду и прочие укрепления, которые сооружал Петр [243], и Дрисский укрепленный лагерь, в котором одно время полагали защищаться от Наполеона, и те крепости, которые строились на западной границе при Николае I (Бобруйск, Киев, крепости Царства Польского и пр.), и те, которые воздвигались в конце XIX — начале XX века… Восточным аналогом постоянной укрепленности западно-русского рубежа является Великая китайская стена на границе внутреннего Китая с Монголией (стена эта построена задолго до появления Руси на исторической сцене). На пространстве же между Великой китайской стеной и западной русской границей укрепленные линии то существовали, то не существовали вовсе. В Доуралье их не было до времен Владимира Святого; каждое из государств-соперников этого времени (Русь и хазары) могло надеяться на полное одоление и едва ли нуждалось в оборонительных линиях [244]. После появления печенегов "Владимир должен был строить целую систему укреплений, насыпать валы, рубить города". С этого времени начинается эпоха "противостепных" (для защиты от печенегов, а затем от половцев) укрепленных линий. История их в особенности тесно связана с историей Переяславского княжества [245] (в 1089 г. Персяславль был обнесен каменной стеной). По типу эти укрепленные линии должны были напоминать позднейшую (московскую) "засечную черту" XVI–XVII веков. Проходя, подобно последней, по лесостепи (в пределах которой находилось Переяславское княжество), укрепленные линии Х — XIII вв. опирались, в определенной части своего протяжения, на лесные массивы. Так, лесной массив по р. Трубежу прикрывал Переяславль с севера. Укрепленные линии Переяславского княжества относились к типу укрепленных линий в пределах лесостепи. Первая эпоха существования русских противостепных укрепленных линий закончилась в XIII веке. В 1239 г. был разрушен Батыем (и на несколько веков сошел с исторической сцены) Переяславль. В 1260 г. по приказу Берке баскак Бурундай принудил Даниила Галицкого срыть укрепления галицких городов [246]. Монгольская власть стерла укрепленные линии на пространстве от западной русской границы до Великой китайской стены и самую китайскую стену сделала ненужной, так как подчинила своей власти также и внутренний Китай [247]. Это положение оставалось в силе более века. Великая китайская стена снова получила реальное значение после изгнания монголов из Китая в 1368 году. В Доуралье иных укрепленных линий, кроме линии западной границы (главным образом в новгородских и псковских пределах), не существовало и в XV веке. Мы указывали на геополитическое своеобразие того момента русской истории (княжение Ивана III), когда Московская Русь уже освободилась от татарского (золото-ордынского) ига, но еще не должна была защищаться от татарских (крымских) набегов. Мы говорили о приступе к постройке укреплений в княжение Василия Ивановича. В это время начиналась вторая эпоха существования русских противостепных укрепленных линий (в качестве первой принимаем время Х — XIII вв.). Эта эпоха распадается на несколько периодов.

1. Период укрепленных линий в пределах лесостепи (XVI–XVII вв.). Сюда относится "засечная черта" XVI в… Белгородская, Тамбовская и Симбирская черта XVII в., "Закамская" черта того же времени, шедшая от с. Белый Яр (на Волге, против Сенгилея) к г. Мензелинску (на р. Икс); Сызранская черта 1684 г. — от р. Суры к селу Усолье (на Волге, в Жигулевских горах); черта, проведенная в самом конце XVII в. от основанного тогда же г. Петровска (позднейшей Саратовской губ.) к г. Воронежу (входившему в состав Белгородской черты), и т. д. Все эти "черты" проходили по лесным местностям, перемежавшимся с "переполяньями". Поляны укреплялись особенно тщательно, здесь ставились сторожи, сооружались "тарасные валы", помещались "надолбы". Сызранская и Петровская черты (конец XVII в.) проходили по южной окраине лесостепи.

И в этот период (XVI–XVII вв.) московская власть располагала отдельными "опорными пунктами", находившимися в более южных пределах, чем пределы лесостепи. Эти опорные пункты располагались на значительных водных артериях. Как известно, с середины XVI в. Москве принадлежала Астрахань, находящаяся в пределах пустыни (т. е. южнее не только луговой, но также ковыльной и полынной степи). Для Поволжья и Подонья можно назвать несколько подобных примеров [248]. Размещение укрепленных пунктов на водных артериях "предваряет" общую эволюцию. Сюда относится построение Царевборисова (конец XVI в.) в пределах ковыльной степи, недалеко от места впадения р. Оскол в Донец. Царевборисов опирался на артерию Оскола (по которому с севера сплавлялись снаряжение и припасы)… В Смутное время Царевборисов пришел в запустение.

2. Период укрепленных линий в пределах ковыльной и полынной степи. Засеки теряют значение (лесов нет). Основным является устройство укреплений, форпостов, пикетов и "маяков" на недалеком друг от друга расстоянии… Энергичное строительство укрепленных линий в пределах ковыльных и полынных степей Доуралья начинается в 1730-х гг. (при Анне Иоанновне). Это строительство предваряется устройством в 1720 г. Иртышской линии в Зауралье (вдоль течения Иртыша, между Усть-Каменогорском и Омском). Иртышская линия выходит из пределов лесостепи и проникает в более южные степи [249]. Устройство Иртышской линии представляет собою характерный случай "предварения эволюции" укрепленными линиями вдоль водных путей. Сооруженные на несколько десятилетий позднее, вдали от крупных водных артерий, западносибирские укрепленные линии 1737 и 1752 гг. проходили все еще в пределах лесостепи.

Обе, пересекая водоразделы, тянулись от Иртыша к Тоболу. Линия 1737 г. окаймляла северные пределы ишимских степей; линия 1752 г. (т. н. "горькая") пролегала по прямой (совпадавшей приблизительно с 55° северной широты) от Омска на Иртыше к станице Звериноголовской на Тоболе. В Доуралье при Анне Ивановне и позднее были сооружены нижеследующие укрепленные линии, углублявшиеся в ковыльную (а отчасти в полынную) степь: 1). Украинская линия, 2). Линия от Царицына (на Волге) к Дону (1731 г., устроена одновременно с основанием особого Волжского казачьего войска; это последнее расформировано после Пугачевского бунта), 3). Грандиозная система укрепленных линий, центрировавшихся на Оренбург, сооруженная в 1734–1744 гг. начальниками Уральского края Кирилловым, Татищевым и Неплюевым. Еще в 1732 г. была проложена "Новая Закамская линия" (взамен старой Закамской, к юго-востоку от последней), шедшая от Самары на Алексеевск (на р. Самаре) к Красноярской крепости, Сергиевску (на р. Соке) и далее к Новошешминску (на старой Закамской черте, к западу от Мензелинска). Линия эта пролегла отчасти в пределах луговой степи (лесостепи), отчасти же по границе между луговой и ковыльной степью. В Самаре она связывалась с "Оренбургской" системой укрепленных линий, пересекавшей, по большей части, ковыльную и полынную степь. По нижнему Яику "нижнеяицкая дистанция" проникала в пределы пустыни. Здесь мы опять встречаемся с "предварением эволюции", которое связано с тем, что укрепленная линия проложена вдоль водной артерии. В местах, удаленных от значительных водных путей, даже 4). линия кордонов, сооруженная в 1787 г. генерал-поручиком Чертковым от г. Камышина (на Волге) к р. Уралу (Яику), с крепостью в урочище Узенях (позднейший Новоузенск), проходила по рубежу пустыни, не углубляясь в нее. Кордоны на этой линии содержались до 1830-х годов. 5). Еще в 1837 г., пред началом большого "казацкого" (киргизского) восстания 1840-х гг., в Зауралье сооружались пикеты между Кокчетавом и Акмолинском в пределах все той же ковыльно-полынной степи.

3. Наконец, в 1840-х гг. вместе с подавлением киргизского ("казацкого") восстания, руководимого султаном Кенесары (убит в 1847 г.), наступил третий период — период укрепленных линий в пределах пустыни. В течение 1841–1847 гг. в Казахстане русской властью было построено немало укрепленных пунктов. Некоторые из этих пунктов, вместе с подходившими к ним линиями пикетов, находились уже в пределах пустыни (например, основанный в 1845 г. Иргиз — первоначально "Уральское укрепление"). В 1847 г. русские вышли из низовья Сыр-Дарьи (постройка Раимского укрепления). После взятия ряда кокандских крепостей в 1850-х гг. была устроена "Сыр-Дарьинская линия". В то же время русские проникли в Семиречье и выдвинули свои укрепления к подножиям Тянь-Шаня. Попытка "сомкнуть" Сыр-Дарьинскую и Семиреченскую линии привела к завоеванию Туркестана (1860-1880-е гг.). И вместо "смычки" двух укрепленных линий получилось исчезновение всяких вообще укрепленных линий на всем пространстве — от западной границы до китайской и от Ледовитого океана до предгорий Гиндукша. То, что осуществили монголы в ХIII в. (и чего, в частности, добился Берке, заставив Даниила Галицкого срыть укрепления) — уничтожение укрепленных линий на всем пространстве евразийских пустынь и степей и в прилегающих к ним странах, — это вновь, после многовекового перерыва, осуществила императорская русская власть к концу XIX века. Таким образом, в течение последнего тысячелетия укрепленность западной русской границы является признаком постоянным. На пространстве же между западной границей и Китайской стеной существование и несуществование укрепленных линий сменяют друг друга в перемежающейся ритмике: 1) до времен Владимира Святого укрепленных линий не существует, 2) время от конца Х по XIII в. есть эпоха существования противостепных укрепленных линий, 3) время от XIII до начала XVI в. есть эпоха отсутствия таких линий (монгольское владычество), 4) с начала XVI по конец XIX в. продолжается новая эпоха строительства укрепленных линий, 5) она сменяется исчезновением этих линий в конце XIX века. Наши наблюдения можно выразить в иных терминах. Постоянно укрепленные: западная граница и Китайская стена означают собою границы исторического мира (Евразии). Укрепленные линии, то появляющиеся, то исчезающие, должны быть определены как внутриевразийские линии [250]. Разъединение сменяется здесь объединительным процессом (исчезновением укрепленных линий).

История этих линий — одно из выражений периодической ритмики государствообразующего процесса Евразии [251].

В частности, в течение русской истории мы замечаем две обособленные эпохи существования противостепных укрепленных линий: Х — XIII вв. и века XVI–XIX. Примечательно, насколько различны финалы этих эпох. Первая заканчивается уничтожением укрепленных линий в силу покорения Руси степняками. Вторая завершается исчезновением этих линий в силу подчинения степняков России. Видимо, Россия XVI–XIX вв. существенно отлична от Руси X–XIII веков. Одно из важнейших отличий заключается в том, что Россия XVI–XIX вв. есть Русь, прошедшая татарскую школу [252]…

Конкретные наблюдения над историей русских укрепленных линий XVI–XIX вв. вкратце могут быть сведены к нижеследующей схеме: 1) XVI–XVII вв.: период укрепленных линий в пределах лесостепи; 2) XVIII — первая половина XIX в.: период укрепленных линий в пределах ковыльной и полынной степи; 3) середина XIX в.; период укрепленных линий в пределах пустыни [253]. Приведенная схема обнимает историю укрепленных линий в пределах евразийских низменностей-равнин и невысоких горных стран, отделяющих эти равнины друг от друга (Урал и горная страна восточного "Казакстана"). Особую группу составляют русские укрепленные линии, охватывающие горные местности на периферии Евразии. Целью устройства таких линий являлось "замирение" гор. Строительство это получило особое развитие в XVIII и первой половине XIX в., когда русское расширение подошло вплотную к крупным горным массивам Кавказа и Алтая.

Аналогом кавказских "линий" XVIII–XIX вв. является укрепленная линия в предгорьях Алтая, тянувшаяся от Усть-Каменогорска на Иртыше (где она смыкалась с Иртышской линией) до г. Кузнецка на р. Томи. Эта линия была заложена в 1759 г. и перестроена в 1764 году. Линии этого рода исчезли в третьей четверти XIX в. вместе с "замирением" Кавказа (Алтай был "замирен" значительно ранее)…

VII. Единство Евразии.

Евразия, как географический мир, как бы "предсоздана" для образования единого государства. Но только в конкретном историческом процессе реализуется это единство.

К концу XIX в. завершился (в основных чертах) процесс создания России-Евразии как геополитического единства. Чисто географической стороне процесса имеются прообразы в прошлом. Была бы несостоятельной попытка свести культурное содержание процесса к каким бы то ни было известным в истории образцам. В культурном смысле геополитическое единство Евразии обосновывается и единственно может быть обосновано в принципах и формах, применительно к условиям этого времени. В последние годы Россия-Евразия вступила в полосу "мутации" (существенного изменения ряда признаков и свойств). Все исторические ценности и все принятые взгляды подвергаются пересмотру и переоценке. Одни отпадают, другие получают новое обоснование. Нарождается новое. "Мутация" еще не завершилась. И нет сомнения, что создающееся включит в себя (в преобразованном и обновленном виде) многое "старое". "Мутация" не порывает преемственной (генетической) линии, не разрушает традиции. Она только видоизменяет ее. И потому, как было в прошлом, так и остается в настоящем: ключ к пониманию современности в значительной степени лежит в познании историческом. Этим определяется жизненный интерес изучения как внешней рамки, так и внутренних движущих сил исторического процесса России-Евразии.

СТЕПЬ И ОСЕДЛОСТЬ.

Положение России в окружающем ее мире можно рассматривать с разных точек зрения. Можно определять ее место в ряду "отдельных историй" западной половины Старого Света, в которой расположены исторические очаги ее культуры. Можно исходить из восприятия Старого Света как некоего целостного единства. На этих страницах мы хотим привести некоторые замечания — исторические и хозяйственно-географические, — предполагающие рассмотрение исторических судеб и географической природы Старого Света именно как целостного единства. В порядке такого восприятия устанавливается противоположение "окраинно-приморских" областей Старого Света — восточных (Китай!), южных (Индия и Иран!) и западных ("Средиземье" и Западная Европа!), с одной стороны, — и "центрального" мира — с другой, мира, заполненного "эластической массой" кочующих степняков, "турок" или "монголов". Противоположение это поясняет механику истории Старого Света в последние тысячелетия, т. е. помогает постичь соотношение между врастающими в определенную территорию творчеством "окраинно-приморских" сфер и передаточной в своем значении, усваивающей результат этого творчества и в движении кочевий и завоеваний сообщающей его другим, столь же территориально "неподвижным" мирам, — "степною" культурой…

Прежде всего укажем следующее: без "татарщины" не было бы России. Нет ничего более шаблонного и в то же время неправильного, чем превозношение культурного развития дотатарской "Киевской" Руси, якобы уничтоженного и оборванного татарским нашествием. Мы отнюдь нс хотим отрицать определенных — и больших — культурных достижений древней Руси XI и XII вв.; но историческая оценка этих достижений есть оценка превратная, поскольку не отмечен процесс политического и культурного измельчания, совершенно явственно происходивший в дотатарской Руси от первой половины XI к первой половине XIII в. Это измельчание выразилось в смене хотя бы относительного политического единства первой половины XI в. удельным хаосом последующих годов; оно сказалось в упадке материальных возможностей, напр. в сфере художественной. В области архитектуры упадок этот выражается в том, что во всех важнейших центрах эпохи храмами, наиболее крупными по размерам, наиболее богатыми в отделке, неизменно являются наиранне-построенные; позднейшие киевские бледнеют перед Св. Софией, позднейшие черниговские — перед Св. Спасом, позднейшие новгородские — перед Св. Софией Новгородской, позднейшие владимиро-суздальские — перед Успенским собором. Странное "обратное развитие" художественно-материальных возможностей: наикрупнейшее достижение — вначале, "сморщивание", сужение масштабов — в ходе дальнейшей эволюции: поразительный контраст происходившему в тот же период развитию романской и готической архитектуры Запада!..

Если Св. София Киевская первой половины XI в. по размеру и отделке достойно противостоит современным ей романским храмам Запада, что значат перед Парижской Hotre Dame, законченной в 1215 г., ее русские современники, вроде церкви Св. Георгия в Юрьеве-Польском или Новгородского Спаса Нередицы?.. Мы не будем касаться эстетических достоинств одних и других храмов; в отношении к размерам материальным Русь начала XIII в. являет картину ничтожества: в сравнении с Западом — различие масштабов десятикратное, стократное; подлинная "отсталость", возникающая не вследствие, но до татарского ига!..

Ту беспомощность, с которой Русь предалась татарам, было бы нелогично рассматривать как "роковую случайность"; в бытии дотатарской Руси был элемент неустойчивости, склонность к деградации, которая ни к чему иному, как к чужеземному игу, привести не могла. Эта черта — общая для целого ряда народов; средневековая и новейшая история отдельных славянских племен построена, как по одному шаблону: некоторый начальный расцвет, а затем, вместо укрепления расцвета, — разложение, упадок, "иго"… Такова история ославянившихся болгар, сербов, поляков. Такова же судьба дотатарской Руси. Велико счастье Руси, что в тот момент, когда в силу внутреннего разложения она должна была пасть, она досталась татарам, а никому другому. Татары — "нейтральная" культурная среда, принимавшая "всяческих богов" и терпевшая "любые культы", — пали на Русь как наказание Божие, но не замутили чистоты национального творчества. Если бы Русь досталась туркам, заразившимся "иранским фанатизмом и экзальтацией", ее испытание было бы намного труднее, а доля — горше. Если бы ее взял Запад, он вынул бы из нее душу… Татары не изменили духовного существа России; но в отличительном для них в эту эпоху качестве создателей государств, милитарно-организующейся силы, они несомненно повлияли на Русь.

Действием ли примера, привитием ли крови правящим, они дали России свойство организовываться военно, создавать государственно-принудительный центр, достигать устойчивости; они дали ей качество — становиться могущественной "ордой".

Быть может, и не только это. Не одну жестокость и жадность нужно было иметь, чтоб из внешней Монголии пройти до Киева, Офена, Ангоры и Анкгора. Для того чтобы это сделать, нужно было ощущать по-особому степи, горы, оазисы и леса, чуять дерзание безмерное… Скажем прямо: на пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря, как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента; между тем в русских "землепроходцах", в размахе русских завоеваний и освоений — тот же дух, то же ощущение континента. Но монголы, в собственном смысле, не были "колонизаторами", а русские являются ими: доказательство, в ряду многих, что всецело к "монгольству" никак не свести России… Да и само татарское иго, способствовавшее государственной организации России, прививавшее или раскрывавшее дремавшие дотоле навыки, было в то же время горнилом, в котором ковалось русское духовное своеобразие. Стержень последнего — русское благочестие. И вот благочестие это — такое, как оно есть, и такое, каким оно питало и питает русскую духовную жизнь, — создалось именно во времена "татарщины". В дотатарской Руси — отдельные черты, намеки; в Руси "татарской" — полнота мистического углубления и постижения и ее лучшее создание — русская религиозная живопись: весь расцвет последней целиком умещается в рамки "татарского ига!.." В этом разительном противоположении: своею ролью наказания Божия татары очистили и освятили Русь, своим примером привили ей навык могущества — в этом противоположении явлен двойственный лик России. Россия — наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиса и Тимура, объединительница Азии; Россия — часть особого, "окраинно-приморского" мира, носительница углубленной культурной традиции… В ней сочетаются одновременно историческая "оседлая" и "степная" стихии…

II.

В эпоху дотатарскую русское население, по-видимому, не уходило глубоко в степь, но занимало значительную часть "лесостепи" — приднепровской, придеснянской и пр. При татарском владычестве русская народность "отсиживалась" в лесах. Важнейшим историческим фактом после татарской эпохи стало распространение русской народности на степь, политическое и этнографическое освоение степи. К началу XX века процесс этот завершился заселением черноморских и азовских, а также части каспийских и среднеазиатских "степных" пространств. Сочетая в своем бытии несомненные черты "степного" ("азиатского" par exellence) уклада со столь же определенным приближением к характеру культур западного "окраинно-приморского" мира, Россия такой, как она есть сейчас, является, в смысле территориальном, комбинацией областей, воспроизводящих географическую природу некоторых западноевропейских районов с простором стран, по характеру, существенно "вне-европейских". Лесная и часть лесостепной полосы — земля кривичей, древлян, полян, северян и пр. — есть несколько видоизмененное подобие европейских стран, вроде Германии, к востоку от Эльбы, — с тем же, в общем, количеством осадков, с теми же почвами и с некоторой разницей в климате, не вызывающей, однако, различий в произрастании… Наиболее же северная часть русского заселения — губ. Олонецкая и западная половина Архангельской — есть как бы часть Скандинавии, воспроизводящая все основные черты в природе последней, но несколько "обездоленная" в климате… Своеобразие русского отношения к степи заключается в том, что русская этнографическая стихия превращает это от века отданное кочевому быту пространство в земледельческую область… Оценивая характер этого процесса, нужно с возможной полнотой уяснить себе те хозяйственно-географические условия, в которых находится земледелие колонизуемой степи… В Северной Америке, особенно в восточной ее половине, сельские хозяева Европы обретают более или менее точное воспроизведение знакомой им климатически-почвенной обстановки; без затруднения они практикуют здесь выработанные в Европе приемы "интенсификации" хозяйства: посев корнеплодов и кормовых трав [254]. Широкую доступность страны именно такому посеву мы возьмем в качестве principium individuationis географической "европейскости" страны (подразумеваем: доступность — при отсутствии искусственного орошения, ибо существование последнего есть признак особый и не характерный для "Европы"!). Нет никакого сомнения, что с точки зрения доступности посеву корнеплодов и кормовых трав вся лесная и значительная часть лесостепной полосы доуральской России определится как "европейская"; найдутся "европейские" районы и в "зауральской" Руси… Но окажется ли "европейской" российская степь? И отвлеченно-климатический и хозяйственно-практический анализ равным образом обнаруживают существенную неблагоприятность степи — не только киргизской и каспийской, но также азовской и черноморской — для возделывания корнеплодов и кормовых трав (чрезмерная сухость!). Российская степь, столь благоприятная в иных частях своих для пшеницы, не есть область ни картофеля, ни клевера. Между тем переход от трехполья к иным системам полеводства европейское земледелие построило главным образом на введении в хозяйственный оборот названных двух растений. Иными словами, с точки зрения существующей агрономии российская степь — на значительном пространстве — определяется как область неизбывного трехполья. Этот вывод имеет не только технически-сельскохозяйственное, но и общекультурное значение. Если насельники западной, северо-западной и центральной России могут достичь, в своем земледельческом быту, какой угодно степени сельскохозяйственной "европеизации", то на земледельческом укладе южной, юго-восточной и восточной России и некоторых частей Сибири неустранимо останется печать того, что именуется хозяйственной экстенсивностью. Некоторые же части российской степи никогда, по-видимому, не поддадутся земледельческому заселению и останутся областями кочевого скотоводства и специального коневодства (т. н. области "абсолютного" скотоводства). Опять-таки обстоятельство это имеет не только технически-сельскохозяйствснное, но и общекультурное значение… Также Северной Америке и Австралии знакомы полупустыня и сухая степь. Но в Северной Америке и Австралии полупустыня и сухая степь являются подлинно "пустыми" — без значительного исторического прошлого, без устойчивого быта насельников. Степь же, в которую глядит Россия, есть степь историческая; это степь тюрков и монголов — одна из важнейших стихий истории Старого Света; это степь, где в курганах и могильниках кроются клады, которые содержанием своим определяют народы, ими обладавшие, в качестве богатейших народов древности (т. наз. сибирские древности, новочеркасский клад и пр. и пр… [255] Экстенсивность, которая неизбежно останется присущей земледельческому укладу степи, можно характеризовать не только как таковую; она есть некоторое средство к сохранению в земледельческом населении своеобразного "чувства степи". В смысле психологическом и этническом земледельцы "степные" представляют собой переход от тех экономических "европейцев", которыми могут стать земледельцы русской лесной и лесостепной полосы и население промышленное, где бы оно ни упражняло свои занятия, к кочевнику-монголу, киргизу, калмыку, который не исчезнет и не может исчезнуть…

Лесной и земледельческий на заре своего существования, народ российский за последние века стал также "степным". В этом, повторяем, одно из важнейших обстоятельств новейшей русской истории. Пережив в начальные века развития влияние степных народов как влияние внешнее, ныне народ российский сам как бы охватывает степь. Степное начало, привитое русской стихии как одно из составляющих ее начал со стороны, укрепляется и углубляется в своем значении, становится неотъемлемой ее принадлежностью; и наряду с "народом-земледельцем", "народом-промышленником" сохраняется или создается — в пределах русского национального целого — "народ-всадник", хотя бы и практикующий трехполье…

III.

В трех раздельных сельскохозяйственных задачах сказывается совокупность историко-географической обстановки, определяющей бытие России:

1. В проблеме "европеизации" сельского хозяйства во всех доступных европейским методам улучшенного земледелия областях России; эта основная задача заключает в себе бесконечное количество более мелких; она не только касается земледелия, но обнимает скотоводство и пр. Наряду с основной массой "европейских" русских областей в качестве оазисов "европейских" условий выступают окраинно-европейские и азиатские предгорья: напр., южная (предгорная) Кубань, Терская область, Семиречье и пр.

2. В проблеме приспособления сельскохозяйственного уклада степей к своеобразным, нигде в Европе — да и не только в ней! — не находящим подобия географическим условиям последних; эта задача определенно и резко распадается на две: преимущественно земледельческую и преимущественно скотоводческую. Первая касается тех частей степи, где земледельческий быт установился или его возможно установить; вторая — областей "абсолютного" скотоводства. В применении к областям земледельческим намечается как проблема главенствующая: при сохранении трехполья — усиление его в противоборствовании засухе (более ранняя, многократная пахота и т. д.). Не только доступная земледелию часть киргизской, но также значительные пространства черноморской и азовской степей стоят, по количеству осадков у предела земледельческой зоны: в Северной Америке, местности с количеством осадков не говоря уж Акмолинска (200 мм в год!), но и Мелитополя — 350! — приближаются по характеру к пустыне (районы западнее 105° западной долготы от Гринвича); и это — при сходном в России и Америке распределении осадков по временам года, — ровность рельефа, дающая возможность лучшего, чем в Америке (Скалистые горы!), усвоения осадков, качества почвы, в сравнении с южными частями западных штатов, также запасы влаги, сберегаемые к началу вегетации снежным покровом составляют преимущество российских степей; но чтобы земледелие стало крепким, земледельческий быт должен творчески приспособиться и целиком использовать эти благоприятные, но ограниченные в благоприятности и весьма своеобразные свойства.

3. Четыре сельскохозяйственные зоны сменяют одна другую на территории "российского мира": первая — зона "европейского" земледелия (картофель и клевер!); вторая — область земледелия степного (неизбывное трехполье, пшеница!); третья — зона "абсолютного" скотоводства; последняя переходит в пустыню, где уже невозможно ни произрастание пшеницы, ни прокормление скота. И вот, как преодоление пустыни, возникает зона искусственного орошения [256]… Насколько можно судить по сохранившимся остаткам, нынешняя оросительная система Мутанской степи, Астрабадской и иных провинций Персии, Авганского и Китайского, а также отчасти и русского Туркестана есть незначительная часть ранее — в историческом прошлом — существовавшей системы. Предпосылки в естественных условиях, т. е. наличие пригодных к использованию водных ресурсов, остались; исчезла человеческая воля. Если русскому народу окажется непосильным восстановить и расширить оросительную систему перечисленных выше земель, то весьма маловероятно, чтобы проблема эта оказалась посильной и, главное, достаточно интересной для какого-либо иного народа современности. России же — производимые в пределах "российского мира", а не оплачиваемые данью на сторону — хлопок, южные фрукты, рис может дать исключительно развитие названных стран, ибо только на линии последних Россия соприкасается с субтропической зоной; между тем при существовании океанического хозяйства каждая страна, расположенная в отношении моря благоприятнее, чем расположена Россия, "соприкасается" со всякой субтропической, расположенной у моря страной… Распространением колонизации на степь Россия приобщается к степному миру; в задачах экономического воскрешения "древней" Азии она прикасается к миру восточных культур…

Так раскрывается в хозяйственных категориях образ России как территориального "центра" Старого Света, как сопряжения экономических "Европы" и "Азии", — как "Евразии" не только в общеисторическом и общекультурном, но и в хозяйственно-географическом смысле… Держава Российская, в ее современных пределах, есть — в обозримой потенции — не просто частица Старого Света, но некоторое уменьшенное воспроизведение его совокупности. Если представить вовлечение в русскую сферу Монголии и восточного Туркестана, хозяйство российское охватит собой совокупность исторического "степного" мира, всю "центральную" область старого материка. И с этим миром сопрягутся, в пределах России, определенные области "окраинно-приморской" западноевропейской, а также "иранской" сферы. К этой последней, в смысле хозяйственно-географическом, можно причислить также среднеазиатские "Туркестаны", поскольку они являются областями искусственного орошения и не относятся, следовательно, к пространствам, занятым кочующими "турками" я "монголами". Как таковые, как области "врастающей в определенную территорию", "неподвижной", "оседлой" культуры, районы эти представляют собой как бы выдвинутый в глубины материка эмпориум "окраинно-приморских" миров…

Сопряжение дополняется примыканием российских земель к сфере "средиземноморской". Ныне примыкание это осуществляется в обладании южным крымским и кавказско-черноморским побережьями…

В сочетании "центрального" мира с определенной частью "окраин", Россия-Евразия охватывает собой "ядро", "сердцевину" Старого Света. Вовне остаются "окраины", прижатые, выдвинутые в море. Тем самым "окраины" эти обращены преимущественно к соучастию в хозяйстве океаническом. Хозяйство же России-Евразии образует, в перспективе развития, особый внутриконтинентный мир…

Существует определенная связь между заданиями экономическими и заданиями политическими. Первые могут быть осуществлены только в условиях устойчивого политического строя, под покровом объемлющей pax roesica. В начертании последней пусть не прикрепляется наш взор исключительно и только к pax romana. Как ни ужасно монгольское владычество в его возникновении и расширении, замирением, наиболее объемлющим из числа известных в истории, была pax mongolica — та эпоха, когда "купцы и францисканские монахи" проходили беспрепятственно из Европы в Китай, когда русские князья XIII–XIV вв. без затруднений (хотя и без удовольствия!) путешествовали, с поклоном Орде, в страны, куда в XIX в. с величайшим трудом проникали Пржевальский, Грум-Гржимайло, Потанин…

Перед лицом жестокой голодной смерти, грозящей ныне миллионам русских людей, перед лицом долга, который накладывает на каждого эта страшная смертная угроза, суждения об экономическом составе и экономической природе России могут показаться видением. Да, этот долг существует, напряженный и явственный. Да, в обстановке происходящего эти суждения — подлинное видение. По есть видения, в которых — высшая реальность, и как раз таким видением почитаем мы хозяйственный образ России.

Не заботой хозяйственной и не одной "интенсификацией" спасется, если спасется, Россия. Через духовное просветление и через духовное горение пролегают пророческое пути. Но, поднимаясь к Духу, было бы грешно и безумно презирать Богом данную плоть…

В напряжении Духа, в преодолении, устранении бедствия родная страна — как женщина, готовая зачать и понести. Приникнув, свято любите родную земную плоть. Изумруд лугов на прибрежье Волхова! Желто-ярая, вся в колосьях, степь! В таинственных далях — горные великаны заповедных глубин материка, поднявшие к небу снежные короны, струящие к подошве водный поток… Водный поток разделите на арыки; и пусть благословением Божием цветет Божий сад, — там, где он цвел когда-то и где сейчас его нет. Плугом поднимите степи, дотоле не знавшие плуга. И пусть, в неслыханной шири, шумят и влекут, колыхаясь, ржаные и пшеничные моря…

О ЗАДАЧАХ КОЧЕВНИКОВЕДЕНИЯ.

(Почему скифы и гунны должны быть интересны для русского?).

История скифов и история гуннов подлежат включению в общую рамку истории кочевого мира. Скифо— и гунноведение — это главы (в числе других) в большем целом кочевниковедения. История скифов и история гуннов, если взять в совокупности, обнимают, в пределах исторически обозримых событий, более 12 столетий. История кочевого мира, в его целом, охватывает около трех тысячелетий: от появления скифов в VIII веке до Р. X. до настоящего времени. При этом мы не можем утверждать, что наш взор проникает до колыбели кочевого мира. Появлению скифов в причерноморских степях и в Передней Азии могли предшествовать долгие периоды развития в условиях кочевого быта [257]. В пределах наших наблюдений кочевую культуру можно назвать конно-железной [258]. Она связана с обузданием коня и с употреблением железа. Нынешнее состояние археологического материала позволяет, с большей или меньшей точностью, проследить появление кочевой культуры в двух отстоящих друг от друга на большом расстоянии областях Евразии: а именно в западноевразийских (т. е. приднепровских, причерноморских и приазовских) степях и затем на Алтае. В обоих районах археологический слой кочевой культуры перекрывает собой отложения оседлых или полуоседлых культур. Предшествующий слой в степях приднепровских (в особенности по нижнему Днепру и Бугу) — это культура металлоплавилен и торговых складов бронзового века [259]. Число найденных здесь за последние 70–80 лет металлоплавилен и торговых складов измеряется десятками. Такое развитие металлообрабатывающей промышленности (и связанной с нею торговой деятельности) должно указывать на оседлость. Тем более что памятники эти приурочены почти исключительно к берегам рек (и сплошь и рядом — к узлам водных путей, в которых в настоящее время расположены городские поселения края). Сопоставление с условиями более поздних эпох показывает, что на речную сеть опирается здесь именно оседлое население. Система путей, на которую опираются кочевники, есть система водоразделов [260]… Культура металлоплавилен и торговых складов бронзового века обычно приписывается киммерийцам. А слой наиболее ранней, появляющейся в этих местах кочевой культуры исследователи относят к скифам. К востоку и к северо-востоку от нижнего Днепра археологический слой, предшествующий скифскому, есть слой "древнейшей степной культуры", т. е. той, которая связана с погребениями т. наз. скорченных и окрашенных костяков [261]. На территории Харьковской и — в восточной части — Екатеринославской губ. (а также в более восточных районах) эта культура существует в рамках не только каменного и медного, но также бронзового века (на нижнем Днепре она не доживает до появления бронзы). Присутствие в могилах большого количества телячьих и бараньих костей определяет ее как культуру коровьих и овечьих пастухов. Отсутствие указаний на обуздание коня не позволяет мыслить ее как конно-кочевую культуру — в позднейшем смысле этого слова. Широкое развитие керамической промышленности (со средоточием в районах нынешних городов Изюма и Славянска); наличие промышленности медеплавильной (на водоразделе между Бахмуткой и средней Луганью; выплавка на каменном угле — приблизительно за три тысячи лет до возобновления добычи этого минерала!); связь погребений с городищами (Донская область) [262] — все это в некоторых случаях определенно указывает на оседлость. Также здесь скифский кочевой уклад сменил культуру, по меньшей мере полуоседлую. Аналогично обстоит дело и на Алтае, где памятники конно-кочевой культуры образуют группу более позднюю по сравнению с культурой бронзового века этих же мест [263]. Бронзовая культура отмечена здесь развитием металлургии я существованием земледелия, т. е. являлась культурой оседлого типа. Наиболее древние памятники кочевой культуры на Алтае можно относить к гуннскому кругу. И в западноевразийских степях, и на Алтае кочевой быт является, как нечто сложившееся, как нечто вторгающееся со стороны. Археологическое прошлое стран к востоку от западноевразийских степей и к югу от Алтая, в сколько-либо широких чертах, нам неизвестно. Между тем именно здесь нужно искать родину кочевого быта. Существенно отметить, что здесь же, восточнее долгот западноевразийских степей и южнее широт Алтая, кочевой быт оказался наиболее устойчивым. Именно здесь удерживается, в современности, кочевой уклад казаков (б. киргизов), киргизов (б. каракиргизов), ойратов (б. калмыков), монголов. В широких чертах родина кочевого быта территориально совпадает с его последним убежищем. В этом можно видеть указание, что кочевой быт со свойственными ему передвижениями скотовода, в зависимости от наличия травы и воды, наилучше соответствует и наиболее полно отвечает природным условиям именно этих мест — областей к востоку от долгот западноевразийских степей и к югу от широт Алтая. Это — область сухих степей, в южной своей части нередко обозначаемых названием "пустыня". Калмыцкую, южнокиргизскую, монгольскую травянистую пустыню нужно отличать от абсолютной пустыни, подобной, напр., некоторым участкам закаспийских пустынь, средней Гоби или пустыням бассейна Тарима [264]. В абсолютной пустыне скотовод не может держаться. Именно этим обстоятельством определяется, напр., характер геополитической истории восточно-гуннской державы (т. е. гуннского государства в восточноевразийских степях). Это как бы история перебросок через пустыню. Шаньюй (гуннский царь) держится в степях и горных хребтах около Китайской стены. Если же оттуда вытеснен, то должен уходить к северу от пустыни. Промежуточные положения не практикуемы [265].

Только в самых приблизительных очертаниях может быть намечена первоначальная родина кочевого быта. В остальном нам остается только гадать, где, как и когда сложился этот столь определенно и ярко выраженный уклад. Вполне возможно, что он знаменовал собою отрыв от оседлости, знакомой и раннему и позднему каменному веку. Такой отрыв вполне может быть объяснен тем притяжением, который должны были оказывать на оседлого (у воды) скотовода травянистые водоразделы [266]. Какие условия подготовляли этот переход? Кому первому пришла мысль "все свое" положить на повозки, с тем чтобы отныне, в поисках травы и воды, стать независимым от оседлости? Кто бы он ни был, эта мысль стала одной из чреватых последствиями человеческих мыслей. Тем самым создался хозяйственный уклад, который доныне остается наиболее рациональным хозяйственным укладом на миллионах квадратных верст; создался уклад, в течение тысячелетий имевший огромные военные преимущества, сделавший историю кочевого мира одною из замечательных глав в истории военного дела. Военное значение кочевой стихии неотделимо от обуздания коня, осуществленного в кочевом мире. Обузданный конь (иногда десятки, сотни коней) лежит в кочевой могиле, будь то скифской, алтайской, или в позднейших "татарских курганах" [267]. Около покойника положено оружие как памятник его военного духа. При этом уже в древнейшем кочевом инвентаре (в западноевразийских степях и на Алтае) имеются железные предметы. Коренится ли употребление железа в культурной традиции первоначальных кочевников? Принесено ли ими из набегов на южные окраины Старого Света? Как бы ни обстояло дело, для тех мест России-Евразии, археологическое прошлое которых открыто нашему взору, наиболее характерно перекрытие бронзовой оседлой культуры культурой кочевой железной.

Изучение конно-железной кочевой культуры и есть основная задача кочевниковедения. Эта задача распадается на несколько отдельных заданий [268].

I. Первой задачей кочевниковедения является исследование кочевого мира, в его единстве и целостности. Это единство и целостность, в некоторых отношениях, настолько разительны, что скифовед Миннс истолковывает, напр., скифские обычаи на основании монгольского материала XIII века нашей эры. Этнологическое обоснование таких сопоставлений сомнительно. Хронологически скифский материал отделен от монгольского по крайней мере 15 веками. Сопоставления эти обоснованы культурно-исторически — единством и целостностью кочевого мира. Кочевой мир проникнут культом военной доблести. Только тот, кто доказал свои военные качества, является полноправным членом общества. Черепа убитых врагов служат драгоценным трофеем, отделываются в пиршественные чаши. Этот обычай, удостоверенный для печенегов (череп Святослава), указан китайскими хрониками — для гуннов восточноевразийских степей и Геродотом — для скифов [269]. "Сопровождающие погребения", отличительные для кочевого мира (т. е. погребение, вместе с вождем, жены и слуг), должны быть сопоставлены с культом верности, составляющим одну из основ кочевого быта. Верность товарищу поражала каждого, кто хотя бы в недавнее время знакомился, в военных условиях, напр., с калмыцким укладом. Культ верности является краеугольным камнем в мировоззрении Чингисхана, и этот же культ, в виде особых обрядов, сопровождающих братание и клятву, равно засвидетельствован для древнейших кочевых периодов западноевразийских и восточноевразийских степей. Без вождя жена и слуги не должны мыслить жизни. И есть указания, что люди добровольно сходили с вождем в могилу [270]. Сопровождающие погребения производились у Китайской стены. Их же, по-видимому, мы находим в большом кургане II Катандинского кладбища на Алтае [271]. Они же характерны для скифских курганов Причерноморья.

II. Одной из задач кочевниковедения является изучение кочевого мира в его месторазвитии. Это последнее может быть определено как совокупность степи и травянистой пустыни. Мы говорили уже о значении в этом разрезе признака травянистости. В пределах Евразии вся северная часть пустынной зоны является травянистой. В приблизительном определении, "пустыня" в Евразии начинается к югу от линии, соединяющей быв. Царицын с Сергиополем (приблизительно сорок восьмой — сорок девятый градус сев. широты) и затем — с южными окраинами северо-монгольских хребтов [272]. На сотни верст к югу от этого рубежа простирается травянистая пустыня; и только по мере приближения к горному обрамлению Евразии эта область сменяется абсолютной пустыней [273]. Но и здесь есть участки, годные для скотовода, в особенности в песчаных районах. Кроме того, всякое значительное повышение рельефа приносит с собой в этих местах травянистую пустыню и травянистую степь. Наибольшей не только в Евразии, но и во всем мире сплошной полосой районов, удобных для кочевника-скотовода, является северная полоса травянистых пустынь и примыкающая к ним с севера и запада область травянистых степей. Эту сплошную полосу степей и травянистых пустынь назовем, по характеру картографических ее очертаний и по крайним рубежам простирания, хинганско-карпатским "прямоугольником степей" (подразумеваем Большой Хинган — меридиональный хребет на западном пределе Маньчжурии). С востока к этому прямоугольнику примыкает захинганская островная маньчжурская, с запада — "симметричная" ей закарпатская венгерская степь. Также с севера (со стороны тайги) "прямоугольник степей" обрамлен островными степями, особенно частыми в условиях пересеченного рельефа Восточной Евразии (енисейская и ленская страна, Монголия и Забайкалье). Как сказано выше, хинганско-карпатский прямоугольник степей нужно отличать от области абсолютных пустынь в крайне южной части Евразии (в особенности Гоби, Таримский бассейн и Закаспийская область) [274]. Благодаря наличию в этих местах горных массивов, а также в соответствии с различием субстратов, расположение участков абсолютной пустыни имеет в общем "островной" характер. Однако некоторые "острова" абсолютной пустыни весьма обширны, напр. в таримско-гобийских и закаспийских пустынях. Географическому различению травянистых и "абсолютнопустынных" пространств отвечает различие исторических формаций. Географическому единству и целостности "прямоугольника степей" соответствует в историческом смысле — единство и целостность кочевой культуры. В зону абсолютной пустыни кочевой быт проникает преимущественно по предгорным и горным пространствам. В общем же экономически и культурно здесь преобладает формация оазисов. Формация эта живет использованием водных потоков, низвергающихся с горных хребтов (не будь хребтов — не было бы и жизни). Для областей между Каспием и Тянь-Шанем — так же, как для бассейна Тарима, — оседлая жизнь оазисов характернее, чем кочевой быт. В качестве месторазвития кочевой культуры евразийский "прямоугольник степей" может быть сопоставлен с аравийским и северо-африканским месторазвитием. Однако и в Северной Африке, и в Аравии, более чем в Евразии, представлено начало абсолютной пустыни. И потому, как месторазвитие кочевой культуры — евразийская степь, пустыня неповторима и единственна в мире [275].

Нужно при этом заметить, что ядром кочевого месторазвития (может быть, начальной колыбелью и, вероятно, последним убежищем кочевого быта) является, по сказанному, травянистая пустыня, т. е., в грубом охвате, области между 44 и 49° с. ш., к востоку от Ергеней и к западу от Хингана. В основном здесь и поныне невозможен иной уклад, кроме кочевого быта. К северу и западу, т. е. в степи, становится возможным земледелие; на рубежах пустыни — только в некоторых "выборочных" местах; более влажная степь сплошь доступна распашке [276]. Исторически область кочевого быта не ограничивалась травянистой пустыней. Кочевники брали под пастбища также и те пространства, где ныне практикуется земледелие. И бывали моменты, скажем, в скифо-сарматскую (совпадающую с ранней гуннской) или в монгольскую эпоху (ХШ-XIV вв.), когда весь "прямоугольник степей" — от Карпат до Хингана вместе с венгерской и маньчжурской степями являлся месторазвитием кочевой культуры.

III. По отношению к прочим культурным мирам Старого Света кочевой мир является миром срединным. К северу от него располагаются культуры северной зоны. Из них в качестве примеров можем назвать: бронзовую культуру Ангары и среднего Енисея [277], упомянутую выше металлодобывающую культуру Алтая, культуру средневолжскую (связанную с уральской), культуры "треугольника смешанных лесов Доуральской России" (фатьяновская культура, дьяковская культура, первоначальная Русь и др.). К северо-западу, западу и юго-западу от рубежей кочевого мира лежит Европа. Европа сопрягается со средиземноморским миром. К югу от кочевых культур размещаются культуры иранского и индийского круга [278]. С ними нужно сблизить культуру срединно-материковых оазисов (закаспийских, тянь-шанских и таримских). В то же время культура эта находилась в постоянном и особо широком взаимодействии с кочевниками [279]. К югу и юго-востоку от кочевого мира помещается китайская культура. На востоке пустыня-степь упирается в отросток китайского месторазвития, в виде манчжурско-корейской области "третичных" лесов. Этой области отвечает круг оседлых и полуоседлых культур, связанных с китайской, в ряде же признаков являющих своеобразные черты.

Кочевой мир, в самом принципе кочевья, приспособлен к преодолению сухопутных пространств. При этом срединное положение толкало его к выполнению соединительной роли [280]. В историческом смысле "прямоугольник степей" — это как бы Средиземное море континентальных пространств. Античные люди свой orbia terrarum (круг земель) обозревали от Средиземного моря. Подобно этому Геродот в главах о Скифии обозревает прямоугольник степи вместе с северным лесным и южным пустынным и горным его обрамлением. В описании этом, как известно, он держится торговых путей, практикуемых кочевниками. Собственно говоря, понятие евразийского историко-географического мира, как особого мира, в составе лесной, степной и пустынной полосы, к северу от великих нагорий, — понятие это дано уже Геродотом в классификации и конструкции его очерка о Скифии. Вопрос о южном "шелковом" пути, шедшем через таримский бассейн, северную Индию и Иран и соединявшем Китай и Средиземноморье, есть вопрос особый. Путь этот открылся позднее (при Ханьской династии), и не его знал и не о нем говорил Геродот. Путь этот, от "китайско-таримской перемычки" [281], через весь таримский бассейн, идет абсолютной пустыней, преодолеваемой по цепочке оазисов. Это — путь абсолютной пустыни. Мы же говорим о более северном пути степи и травянистой пустыни. Нет возможности сомневаться, что в восточно-гуннские курганы времени Р. X. шерстяные ткани и изделия причерноморских колоний попали именно этим путем. С этим путем связана и другая проблема — проблема питания скифского причерноморского мира бронзовыми изделиями из внутриматерикового металлургического центра. Эта проблема особенно явственно ставится относительно т. н. скифских или "азиатских" котлов (полушария, с полой ножкой, в виде усеченного конуса). "Центр разнообразия" в распространении этих котлов намечается в алтайском металлургическом районе (тут же найдена мастерская этих котлов). Много их и в западноевразийских степях, вплоть до Венгрии. Обломки такого котла найдены в раскопанном экспедицией Козлова раннегуннском кургане Монголии. Алтайскому металлургическому центру свойственны особые зеркала — с пуговкой на обратной стороне. Вместе с сарматами эти зеркала появляются в западноевразийских степях. После походов на северо-запад великих гуннских шаньюев такие зеркала, около 140 г. до Р. X., становятся известны в Китае. Внутриматериковый металлургический центр древности обнимал Алтай, богатые рудой районы восточно-киргизской степи и-б. м. — Саяны. Его изделия и передвигались, между прочим, по евразийской степной магистрали — прообразу Великого Сибирского пути [282]. — Два рубежа особенно важны для этой магистрали. Один из рубежей — это черноморско-степной шов на стыке двух соединительных стихий — морской и степной (сочетание, в географическом смысле, необычайное, т. к. степь, по преимуществу, есть формация внутриконтинентная). На этом стыке создались великие причерноморские колонии древности. Богатство оставленных ими памятников нужно сопоставить с исключительностью их положения. — Другой рубеж — это китайско-степной шов (область Великой Китайской стены). Здесь соприкасались два великих исторических мира древности — конно-кочевой и оседлый китайский. Степной путь и есть историческая магистраль, соединяющая китайско-степной шов с черноморско-степным швом [283].

Всемирную историю, по характеру сообщений, никак нельзя расчленять исключительно на речной, морской и океанический периоды (Л. Мечников). В лице степи, используемой под кочевье, водной соединительной противостоит соразмерная ей сухопутная соединительная стихия. Кочевой мир, в своих внутренних связях и в сношениях с обрамляющими его периферическими культурами, знаменует использование континентальных соседств. В современности на этом принципе строится народное хозяйство России [284]. В этом смысле изучение кочевого мира получает для русских совершенно исключительный интерес.

IV. Как сказано выше, огромной главою всемирной истории является военная история кочевников [285]. История эта примечательна, так сказать, с физической точки зрения. Количественно небольшие группы кочевников добивались величайших политико-милитарных результатов. По слову евнуха, перешедшего от китайцев к шаньюю Киоку, все население гуннского царства не превышало по численности населения нескольких китайских округов (и одной пятой китайских богатств было достаточно, чтобы купить целиком весь гуннский народ). И эта горсточка (организованная на основах кочевого быта) держала в страхе Китайскую империю и временами добивалась политического над ней перевеса. Таковыми же были численные соотношения кочевого и окраинных государств в монгольскую эпоху [286]. Военная история кочевого мира — это как бы взрыв атома. Но за этой чисто "физической" стороной скрывается, конечно, другая.

Ни одна историческая среда не может, пожалуй, дать такого подбора образцов военной годности и доблести, какие дает кочевой мир [287].

V. Кочевой мир опоясан рядами укрепленных линий (соединяем в одно явления разных эпох, сопряженные своей обращенностью к кочевому миру): двухтысячелетняя история Китайской стены; воздвигнутая арабами укрепленная линия к северу от культурной полосы Чирчика, от Сыр-Дарьи до гор; построенные Сасанидами фортификации на южном берегу Каспийского моря, от прибрежья до гор [288]; сооруженные ими же дербентские укрепления, укрепления Дарьяла; ров, ограждающий Керченский полуостров [289]; укрепления Гераклейского полуострова (у Херсонеса) [290]; дунайская линия (на которой соприкасалась с кочевниками Римская империя); польские и главным образом русские противостепные линии, окаймлявшие степь на пространстве от Днепра до Алтая. Так, через историю укрепленных линий проступают очертания срединной степи (хинганско-карпатский прямоугольник). Линии эти показывают, насколько окраинные страны должны были считаться с военной силой степняков. Изучение истории этих линий тесно связано с проблемами кочевниковедения.

VI. Особенно обширное поле для изучения представляет область Великой Китайской стены [291]. Контрасту культур (конно-кочевой и китайской) отвечает географический контраст: "Влажный муссонный умеренно-теплый Китай с мягкой и непродолжительной зимой и сухая… Монголия с невыносимою жарою летом в сильнейшими, сопровождаемыми ветром морозами зимой должны представлять глубочайший контраст и в своем растительном населении" (В. Л.Комаров). Борьба между Китаем и кочевниками велась особенно за нынешние провинции Кан-су, Шен-си н Шан-си. Это — "западная окраина Китая", которая "дает… постепенный переход к Монголии от лесистых гор к безлесным, с сухими склонами, и к сухим же плато с большими участками лессовой, каменистой или песчаной степи". Кочевники проникают за Китайскую стену преимущественно в тех местах, где Китайская стена охватывает участки степной природы.

"Сплошь лесная", в естественном состоянии, собственно китайская ботаническая область окаймляется с северо-запада горными хребтами провинций Чжили, Шан-си. Эти хребты и составляют границу между азиатским и евразийским географическими мирами [292]. Между хребтами и пустыней Гоби лежит "глассис степей" общеевразийского типа (даже на севере Шен-си, к западу от Хуанхэ, "дико растущих деревьев нет вовсе"). Также в этих степях расположены отдельные хребты, отчасти покрытые лесом. Они служили местом охоты и питали деревом здешних кочевников. В китайской литературе 1 века до Р. X. хребет Иншаня (к северу от излучины Хуанхэ), "богатый травой, деревьями, птицами и четвероногими", назван "логовищем шаньюев". В военных операциях Китая против кочевников большим препятствием для китайцев являлось то обстоятельство, что к западу от Кан-су, в охвате степи, им приходилось опираться всего лишь на узкую полоску оазисов у подножия Нань-шаня [293]. На северо-западной своей окраине Китай упирается в область абсолютной пустыни (плато Тибета во многих местах подобно такой пустыне). В охвате степей с юга Китай не имел такой базы, какую, в охвате степей с севера, впоследствии нашла Россия — в виде северной лесной зоны, от Днепра до Великого Океана. Китайская власть в срединно-материковых оазисах не была прочной. Все же она была устойчивее, чем эпизодическая власть Китая в восточноевразийских степях (ср. в особенности историю Ханьской, Танской и Маньчжурской династий). Это положение имеет силу и для настоящего времени. Вот уже около 8 лет, как прекратилась китайская власть во внешней Монголии. В таримском же бассейне, так или иначе, она удержалась до настоящего времени. Отметим военно-топографическое значение (в восточноевразийской истории) района Бор-куля (в восточном Тянь-шане). Здесь бывал обыкновенно опорный пункт воинских сил, действовавших в восточноевразийских просторах. Обстоятельство это интересно сопоставить с отмеченными в современной географической литературе чертами луговой и лесной природы боркульского района (среди окружающих травянисто-пустынных и абсолютно пустынных мест): на боркульской равнине "…превосходные пастбища… у перевала Боркуль-Хами на Тянь-шане… густой лес из лиственницы… зеленые луга" [294]. Переход через Хамийскую пустыню от Хамийского оазиса у подножия Тянь-шаня к оазисам у подножия Нань-шаня (см. выше) облегчается тем обстоятельством, что к югу от Хами в пустыне залегают пески, а "за песками обширная площадь, орошаемая ключами, и китайские деревни" (как известно, у окраины песчаных пространств обыкновенно выходят родники; см. превосходное изложение этого вопроса у Г. Н. Высоцкого: "Наши южные арены и проект их культуры". Харьков, 1927, стр. 10, и сл.). Этими обстоятельствами можно объяснить крупное военно-топографическое и геополитическое значение Хами.

VII. Кочевой мир нужно рассматривать как нечто текучее. В течение долгих, обозримых для нас веков истории кочевые волны хлещут почти исключительно в одном и том же направлении. Несколько народов выходит из Маньчжурии на запад (в восточно-евразийские степи) [295]. Некоторым из них, надолго, на коротко ли, удается объединить эти последние, а также овладеть той или иной частью Китая (Маньчжурская династия в XVII в. стала повелительницей всего Китая). Мы подразумеваем сиенпийцев во II в. после Р. X. (более ранняя попытка выхода на запад племени тунь-ху окончилась неудачей); Китаев в Х в., племя кин в XII и маньчжуров в XVII в. (Маньчжурия выступает здесь как "фабрика народов"). Однако на один из этих народов не проник на запад далее срединно-евразийских степей (до этих степей дошли в XII в. т. наз. кара-китаи). Зато восточноевразийские степи [296] в течение истории, по крайней мере, дважды явились отправною точкой движения, дошедшего до Европы. Разумеем гуннов (вместе с воспроизведшими их движение аварами) и затем монголов. О значении монгольского движения нам приходилось говорить неоднократно [297]. Гуннскую же эпопею, в ее полноте, передает книга Н. П. Толля. Именно этапы этой эпопеи являются стержнем, на который нанизываются отдельные главы этой книги, от II до V. Отметим исключительное богатство содержания и драматическую напряженность гуннской истории. Стоящий в начале образ великого завоевателя Мотуна, объединителя восточноевразийских степей. Судьбы созданной им державы, сначала наполненные успехом, затем все более клонящиеся к упадку. Трагическое метание вождей и масс между подчинением Китаю и борьбой за независимость, часто — в условиях голода и холода, неизбежно — с уходом из родных мест. Не подчинившиеся уходят в срединно-евразийские степи. Видимая или действительная двухвековая передышка. А затем — ошеломляющий удар на запад, занятие в несколько лет западноевразийских степей; несколько позже — Аттиловы походы в Европу. История гуннов знаменует собой историческое единство Старого Света. В IV–V вв. бывали моменты, когда гуннские династии господствовали в северном Китае, гунны-эвталиты повелевали восточным Ираном и северной Индией, западно-гуннская держава охватывала причерноморские степи и значительную часть Европы. Однако гуннское движение II–V вв. нашей эры нужно отличать по характеру от монгольского движения XIII в. Нужно отделять завоевания-расширения от завоеваний-переселений. В первом случае завоеватель не бросает той базы, от которой он первоначально исходит; он расширяет свои владения, не отказываясь от прежних. Во втором случае первоначальная база оставлена завоевателем. Часто самое завоевание производится потому, что завоеватель вытеснен из первоначальной базы. Здесь он не только завоеватель, но также переселенец. Великий вождь сиенпийцев Тань-шихай был завоевателем-присоединителем. В пределы его державы, наряду с завоеваниями, входила и коренная земля сиенпийцев. В более позднее время ряд сиенлийских племен являлся завоевателями-переселенцами. Китаи первоначально были завоевателями-расширителями. Та же их часть, которая, после падения восточной "китайской" державы, ушла в срединно-евразийские степи, дала характерный пример завоевателей-переселенцев [298]. Племя кин и манчжуры были завоевателями-расширителями. Именно как расширение мыслилось и монгольское движение XIII века. И только после распада Великой Монгольской Державы во второй половине XIV века оторвавшиеся монгольские группы (скажем, Джучнева или Джататаева улуса) попали в положение завоевателей-переселенцев. Впрочем, уже и к этому времени они почти совершенно слились с окружавшей их культурно-этнологическою средою. Как-никак монгольское расширение XIII века охватило почти всю Икумену. Гуннское же движение являлось расширением только в пределах восточноев-разийских степей. Завоевателями-расширителями были Мотун и непосредственно следовавшие за ним шаньюи. Гунны, ушедшие в срединно-евразийскне степи, являлись завоевателями-переселенцами. Не беремся определить, в какой мере гуннские цари, утвердившиеся в западноевразийских степях и в Европе, сохраняли власть над степями заволжскими. Как бы то ни было, отправная база гуннского движения была потеряна гуннами уже ко II веку нашей эры. Если в монгольском движении преобладает элемент расширения, то в гуннском — элемент переселения. Нужно, впрочем, заметить, что государства, созданные этими завоевателями-переселенцами, имели временами поистине огромные размеры. Труднее дать геополитическую характеристику турецких (тюркских) миграций (говорим о движениях в пределах евразийской степи). Вопрос затрудняется невыясненностью первоначального положения турок. Во всяком случае положение это имело касательство к восточноевразийским степям. И в лице таких турецких пришельцев в западноевразийскне степи, как хазары и половцы, мы имеем, б. м., племена, проделавшие, подобно гуннам, аварам и монголам, путь из восточной в западную Евразию. Дабы не удлинять изложения, не будем анализировать историю турецких племен с точки зрения понятий "завоевателей-расширителей" и "завоевателей-переселенцев". Здесь были эпизоды и одного, и другого рода. Не будем рассматривать многочисленных удостоверенных миграций из срединноевразийских степей (как исходной базы) в западноевразийские. Здесь можно назвать скифов, сарматов (в их восточной ветви; западная ветвь, по-видимому, развивалась "на месте", в волжско-донских степях), печенегов и другие народы. Для систематики геополитических движений в пределах евразийских степей важно указать еще на одну группу явлений: это случаи расщепления на два, на три, на четыре степных народа. В степном мире все находится в постоянном движении. И наступает момент, когда единое дотоле племя распадается на части, движущиеся в существенно различных направлениях. Таким моментом является иногда военный удар, наносимый противником: рассеяние племени. В других случаях действуют не вполне учитываемые для нас начала выбора: одна часть племени уходит в одну, другая — в другую сторону. Так, напр., кочевые племена, сконцентрировавшиеся за несколько веков до Р. X. в бассейне Аральского моря, затем разделились: одни ушли на юг — в северную Индию (так наз. "индо-скифы"), другие — на запад — в западноевразийские степи (восточно-сарматские племена). Произошла этнографическая "бифуркация" (т. е. раздвоение) "арало-скифов". Происшедшей "бифуркацией" (указывающей на первоначальную общность) объясняется, быть может, значительное сходство древностей индоскифской столицы Таксилы с некоторыми группами памятников Северного Кавказа [299]. В восточноевразийских степях произошла "бифуркация" гуннов: часть их ушла на юг (подчинилась Китаю), часть — на запад (в срединно-евразийские степи). В срединноевразийских степях наблюдается дальнейшее подразделение гуинов: часть уходит на юг (гунны-эвталиты), часть — на запад ("европейские" гунны). Систему этиологических "бифуркаций" можно установить и для северной окраины степной зоны (киргизы, угры, болгары и пр.). Весьма четкую картину последовательного пришествия и вытеснения народов дают западноевразийские степи. Последовательность настолько ярка, что можно говорить о геополитической повторяемости событий. История кочевого мира дает богатый материал для построения теории повторяемости событий. Можно установить систематическую точку зрения на типы вытеснения народов. В западноевразийские степи проникали народы не только с востока, но и с запада (назовем киммерийцев и готов) [300]. Пришельцы с востока следующей волной вытесняются постепенно: так вытеснялись скифы сарматами, сарматы (сначала рассеченные надвое готским нашествием) — гуннскими и турецкими племенами, хазары — мадьярами и печенегами, половцы — монголами (половцы, или "кипчаки", были влиятельны в Золотоордынской державе; можно сказать, пожалуй, что они определили ее этнологический тип). Пришельцы же с запада подвергаются моментальному вытеснению. Примечательную в этом смысле аналогию вытеснению гуннами готов являет вытеснение скифами киммерийцев [301]. Оба народа восточными пришельцами обращены в бегство в буквальном смысле этого слова. В обоих случаях большая группа бежит на юг, за Дунай, и обосновывается па Ближнем Востоке (киммерийцы — в Трое, готы — во Фракии). Киммерийцы — подверглись "квадрифуркации" (делению на четыре): другая их часть через Кавказ бежала в Переднюю Азию, третья — подчинилась скифам, четвертая — осела в Крыму (где дала свое имя Киммерийскому Босфору и долго улаживалась в Пантикапее). С готами было все то же, только группа, отброшенная к Кавказу, была, по-видимому, менее значительна [302]. В Крыму готы удержались, преимущественно, в гористой части, в пределах позднейшей "Готфии". И киммерийской, в готской традициям, сохранившимся в Крыму, хватило каждой приблизительно на тысячелетие [303]. Впрочем, Крым явился приютом не только для киммерийцев и готов. В историк западноевразийских степей Крым играет роль убежища побежденных. К Крыму постепенно стягивались скифы. В Крыму же, после поражений, укрылись хазары [304]. В Крыму на три с лишним столетия (XV-ХVIII вв.) задержался "реликт" (т. е. остаток) Золотоордынской державы в виде Крымского ханства (в настоящее время на западно-доуральском юге единственно в Крыму удерживаются татары). В Крым же, после поражений 1919 г., отступили белые армии. Впрочем, белым армиям Крымский полуостров дал пристанище всего лишь на один год.

VIII. Мы не можем ставить себе задачей дать хотя бы приблизительный список тех разрядов археологического инвентаря, в которых выразилась самобытность кочевого мира. Скифы обладали своеобразной уздечкой. Особой была форма их луков, напоминавшая грекам картографические очертания Черного моря (две неравномерные излучины). Своеобычен скифский горит (т. е. соединение налучья и колчана). Не говорим об особенностях одежды, общих всему кочевому миру [305]. Остановимся в нескольких словах на вопросе т. наз. звериного стиля. Сосредотачиваясь на предметах личного и конского убора, стиль этот воплощает важную отрасль кочевой жизни. Животные формы, представленные на археологических памятниках степного мира, весьма разнообразны. В скифо-сарматской группе, в изображении животных, можно различать, напр., греческий, иранский и собственно степной пошибы. В этом отношении вопрос с классификацией форм звериного орнамента, встречающихся в скифо-сарматском инвентаре, обстоит приблизительно так же, как с различением тканей, найденных в гуннских курганах внешней Монголии (экспедиция П. К. Козлова). И там, и здесь в одних и тех же погребениях сочетаются существенно разнородные вещи (в частности, в гуннских курганах обнаружены греческие, китайские и местные ткани). Для нас наиболее интересен собственно степной, или, точнее, "евразийский", пошиб звериного стиля. В пределах ряда веков пошиб этот является как бы художественным отличием кочевого мира. Вдохновение мастера сосредотачивается преимущественно на фигурах козла и оленя. Можно отметить изображения дикого кабана, зайца и птиц. В более ранний период (представленный для нас главным образом скифскими памятниками и затем стилистически сопряженными с ними памятниками "минусинского" бронзового дела) господствует манера, которую можно назвать "стилистическим реализмом". Позднее приходит к господству "звериный импрессионизм". Частые уже и в предшествующий период сцены нападения хищника на добычу дополняются дающими высшее напряжение сценами борьбы между хищниками. Нужно отметить мотивы "сконструированных зверей". Здесь мы имеем дело не с человекообразными фантастическими существами, обычными в передисазиатском искусстве, но с изображениями животных, как бы составленными (или "сконструированными") из элементов, относящихся к самым различным видам: напр., изображено животное с оленьей мордой, львиными лапами и хвостом, оканчивающимся птичьей головой. В такой "конструкции" распознаваем пафос именно звериного стиля. По сравнению с фауной "стилистического реализма" фауна "звериного импрессионизма" является обогащенной. Обычны мотивы не только льва и тигра (что указывает на влияние южной периферии), но и яка, исконного обитателя срединно-материковых нагорий. Памятники "звериного импрессионизма" особенно характерны для погребений, которые, так или иначе, могут быть сопоставлены с "ранне-гуннской" эпохой (ранее IV века после Р. X.): курганы Монголии, раскопки Талько-Гринцевича около Троицко-Савска, раскопки Радлова на Алтае, западносибирские золотые пластинки. "Звериный импрессионизм" был, по-видимому, стилем гуннской державы, так сказать, "гуннским ампиром". Кочевой мир создал не только примечательный звериный стиль. Обслуживавшие его мастера (в западной Евразии, в большом числе случаев, греческой школы) выработали особый пошиб жанрового искусства. В жанровых сценах, запечатленных в металле, сохранены для нас облик и образы людей тогдашнего степного мира. Существование жанрового искусства засвидетельствовано также для срединно-евразийских степей (жанровые сцены на западносибирских золотых пластинках, фигурка всадника с Алтая и др.).

IX. Нужно отметить специфическую связь между культурами степной и северной лесной зоны (к востоку от черноморско-балтийского и балтийско-студеноморского междуморий). В изложении Н. П. Толля мы подходим к этим проблемам в вопросах воздействия скифской культуры на ананьинскую и сарматской — на пьяноборскую культуру, а также в явлениях взаимодействия между металлодобывающими центрами лесной зоны и степной культурой. Из более ранних фактов сюда же можно отнести связь между древнейшей степною культурой (т. наз. "скорченных и окрашенных костяков") и неолитической фатьяновской культурой нынешней Московской области (в широком смысле этого слова). Культуры степной и лесной зоны (к востоку от междуморий) объединены, между прочим, типом одежды. "Археологии драпировок", характеризующей прошлое западной и южной периферий Старого Света, в мире степной и лесной зоны противостоит "археология кафтана и штанов". Это обстоятельство сопряжено с условиями климата. "Русская зима" отличительна для "прямоугольника степей" вместе с северной лесной зоной (на огромном пространстве средняя январская изотерма ниже — 5 °C, на многих миллионах кв. верст — ниже –15' С).

Также звериный стиль особого пошиба является общим для степной и северно-лесной зоны. Поэтому-то пошиб этот и может быть назван "евразийским" (см. выше). В течение долгих столетий он в равной степени характеризует искусство Доуралья и Зауралья. Есть основания думать, что пошиб этот повлиял на китайское искусство [306]. Впрочем, в китайском искусстве он выступает в существенно преобразованном виде. А в раннем средневековье этот стиль, на несколько столетий, утвердился в Европе. Однако, как устойчивый эстетический уклад, стиль этот отличает, по преимуществу, совокупность евразийской степной и евразийской лесной зоны. — Некоторые черты специфической связи нужно отметить и в соотношении кочевой культуры с культурами срединно-материковых оазисов (см. выше) [307]. В соответствии с этим культурная среда степного мира вместе с культурами северно-лесной зоны, с одной стороны, и срединно-материковых оазисов — с другой, выступает пред вами, в качестве целого, со сравнительно тесной внутренней связью [308]. Судьбы этого культурно-исторического целого и составляют историю Евразии [309].

X. Существенно отметить историософское самопротивопоставление степного мира окраинно-периферическим мирам. В этом отношении показательны слова того же китайца-евнуха, перешедшего к шаньюю Киоку (см. выше). Он отклоняет упреки, делаемые китайцами кочевникам, в плохом уходе за стариками и в переходе жен от умершего к другим представителям рода. Плохой уход он объясняет условиями военной жизни, а переход жен — стремлением поддержать родовое единство. Затем он обличает китайцев: "Ваши обычаи и ваше право таковы, что класс восстанавливается против класса; и одни принуждены быть рабами, чтобы дать другим возможность жить в роскоши". Это, пожалуй, самое раннее, дошедшее до нас противоположение "срединного мира" периферическому, как миру "капитализма и эксплуатации". Обличения евнуха есть как бы слово о "гнилом Китае". Он указывает на раздоры, ссоры и разрушение семей. "Что вы будете рассказывать мне, вы, посаженные в клетку модники!" Основу гуннской мощи он видит в независимости гуннов от Китая по части всех реальных потребностей (так сказать, идея "хозяйственно самодовлеющего мира"). Обращаясь к гуннам, он говорит: "Шелка и ситцы гораздо менее, чем войлок, приспособлены к той суровой жизни, которую вы ведете; и китайские лакомства значительно менее питательны, чем ваши кумыс и сыр". Аналоги этим суждениям можно найти в скифской, поздне-гуннской и турецкой истории. Изучение исторнософской проблемы России и Европы нужно начинать с изучения, в истории кочевого мира, постановки вопросов о срединном и периферических укладах. В постановке этой, за много столетий до нашего времени, мы встречаем мотивы, которые звучат и в XIX и в XX вв.

Рассуждая теоретически, в историческом рассмотрении Старого Света возможны две основные трактовки: степилюбивая и окраинолюбивая трактовка [310]. Каждая из этих трактовок научно плодотворна, поскольку она является стимулом изучений. Важно только, чтобы трактовки эти не приводили к тенденциозности выводов. Нужно сказать, что в науке, имевшей до сих пор дело с кочевым миром, по понятным причинам, преобладали окраинолюбивые мотивы: ведь наука эта создана окраинными народами [311].

Нельзя закрывать глаза на то, что окраинолюбие имело не только плодотворные следствия; оно приводило к тенденциозности выводов. Придавалось преувеличенное значение культурной зависимости степного мира от периферических стран, в особенности западных и южных; без достаточных оснований все и вся в степном укладе возводилось к периферическим влияниям (иными словами, игнорировалось качество кочевой среды как самостоятельного исторического мира). Не будем приводить примеров. Укажем только на необходимость усиления в науке (ради полноты и широты охвата) степилюбивых мотивов, с тем, однако, чтобы плохие примеры не получили подражателей, дабы не повторилось "все то же, только наоборот". Степилюбие не должно приводить к тенденциозности выводов.

XI. В изучении кочевого мира, как оно практиковалось до сих пор, относительно очень большое внимание уделялось исследованию этнографической принадлежности отдельных кочевых народов. Конечно, эти вопросы имеют значение. Не нужно, однако, преувеличивать их удельный вес. Нужно подчеркнуть, что "общность кочевой жизни и культуры была сильнее племенных различий" (Н. П. Толль). — Переходя к частностям, необходимо отметить, насколько неудобно, при сложившемся словоупотреблении, называть те или иные степные народы "иранцами", хотя бы народы эти этнографически были родственниками мидян и персов. Или географическому Ирану ("иранскому плоскогорью" и примыкающим странам) [312] нужно дать новое имя, или же следует придумать особое обозначение для указанных кочевых народов (их можно называть, напр., "степными арийцами"). Сколь бы ни были многочисленны пункты культурного сближения степных и внестепных арийцев, называть "иранским" культурное начало, несомое теми и другими, — это значит практиковать смесительное словоупотребление. Иранский уклад есть определенный оседлый культурный уклад периферического иранского месторазвития, существенно отличный от кочевого уклада, представленного степными арийцами [313]. Степные арийцы принадлежат к культурному миру, отнюдь не тождественному с миром иранским. Все это тем более важно, что в истории замечается постоянное взаимопротивопоставление иранского и степного мира [314]. Противопоставление это можно видеть в борьбе мидийского Киаксара со скифами, персидских Кира и Дария — с массагетами и теми же скифами, затем в борьбе Сасанидов с гуннами-эвталитами (пропускаем несколько промежуточных этапов) [315]. Противопоставление это, на сей раз в парадоксальной форме, сказалось и тогда, когда Иран и евразийские степи оказались одинаково под монгольской властью. В данном случае противопоставление это выразилось в войне между двумя вассальными монгольскими царями — между золотоордынским (степным) царем Беркаем и персидским (иранским) царем Хулагу [316]. Позднее то же противопоставление сказалось в борьбе Тимура с Тохтамышем. В этой борьбе Тимур представлял иранское, а Тохтамыш — степное начало [317].

XII. Самостоятельная политико-милитарная роль кочевого мира сошла на нет в XVIII и XIX вв. (определенное хозяйственно-культурное значение кочевой принцип сохраняет до настоящего времени). По свойствам кочевой тактики кочевая сила не поразима в каком-либо определенном участке степи. Принудить кочевников к подчинению можно только, охватив степь в ее целом. Сама огромность "прямоугольника степей" препятствовала такому охвату. Прямоугольник этот имеет две большие (северную и южную) в две малые стороны (восточную и западную) [318]. Вплоть до XVII века ни одной из боровшихся с кочевниками периферических держав ни разу не удалось осуществить охвата хотя бы одной большой стороны. Китаю и Персии, в моменты наибольшего развития их могущества (Китаю — при Ханьской и Таиской династиях, Персии — при Ахеменидах), удавалось охватить до половины большой (южной) стороны степного прямоугольника: Китаю удавалось охватить ее от восточной оконечности до долгот Памира, Персии — от долгот Памира до западной оконечности (низовья Дуная). И только в XVII веке русское государство, зародившееся около восьми веков перед тем на рубежах Европы, к северо-западу от степи, а отчасти и в примыкающих степных пределах, — русское государство, двигаясь с запада на восток по лесной и тундровой зоне, завершило охват большой северной стороны степного прямоугольника (от Днепра до Великого Океана). Тем самым была создана база для наступления на степь, небывалая в мировой истории. Приблизительно одновременно в Китае утвердилась Маньчжурская династия, организовавшая Китай для энергичного натиска на степь. В результате уже в XVIII в. подчинились Китаю восточноевразийские степи (за исключением некоторых доставшихся России северных островных степей) [319]. Несколько позже Россией было завершено подчинение западноевразийских степей. А во второй половине XIX в. русская власть охватила и срединноевразийские степи. Тогда закончилось начавшееся по крайней мере за 2,5 тысячи лет перед тем самостоятельное политико-милитарное значение кочевников во всемирной истории. Позже монгольская нация восточноевразийских степей стала обнаруживать тяготение к России (начало XX века). Не случайными связями сопряжена со степями Россия [320]. В этом повороте небезынтересно проследить, как распределялось в XIX в. между европейскими и русскими исследователями изучение тогдашней Китайской империи. Мы располагаем данными специально по ботанико-географической отрасли [321]. В степных частях преобладали русские исследователи. В Джунгарии все семь работавших там в XIX веке ботаников были русскими; в китайском, или восточном, Тянь-шане русскими были шесть из семи, в Монголии — тридцать один из тридцати шести, в таримско-китайской перемычке — три из четырех исследователей. Несколько иначе обстоит дело в характерном районе "абсолютной пустыни" — в Восточном Туркестане (также по этому признаку "абсолютная пустыня" выступает как самостоятельная область). Здесь из семи исследователей было только три русских. В направлении собственно Китая русская географическая наука шла по историческим стопам кочевников. В тех китайских провинциях, вдоль Великой стены, где появление кочевников было постоянным явлением, русские исследователи или преобладают, или сильно представлены: в Кан-су из семи исследователей — шесть русских, в Шан-си единственный исследователь — русский, в Шен-си — два русских из общего числа пяти исследователей, в Чжили — семь из двадцати четырех. Далее к юго-востоку лежит "мертвая полоса", где до конца XIX века вообще не было ни одного исследователя (провинция Хэнань). В изучении восточных и южных провинций, т. е. во всем собственно Китае, вне древней степной и полустепной области монголов и гуннов, безусловное преобладание принадлежало европейской науке. Граница русских исследований совпадала приблизительно с границей евразийского мира, как мы наметили ее в предыдущем. На северо-западе русские ученые были еще кое-как представлены (в Хубее — три из одиннадцати, в Сычуане — три из двадцати трех); далее к востоку и югу их не оказывалось совсем. В ботанико-географическом исследовании десяти собственно китайских провинций русские имена не представлены вовсе (европейские ученые упоминаются здесь 157 раз). В одной только южно-приморской провинции Фуцзян на шестнадцать имен, писанных латиницей, имеется одно, писанное кириллицей [322]. Русская наука имеет призвание к исследованию степи. Это сказалось в географической области, отчасти выразилось уже и в изучении кочевого мира. В еще большей степени призвание это должно раскрыться в грядущем развитии "кочевниковедения". По охватываемому материалу и по самостоятельности темы кочевниковедение соразмерно таким дисциплинам, как синология, индианистика, ирановедение. Есть основания думать, что кочевниковедение станет преимущественно русской наукой. Но желанны и другие силы. В частности, необходимо привлечение к кочевниковедной работе культурных сил современных кочевых народов. Народы эти должны найти свое место и свою почетную роль в общем деле России-Евразии.

6 VIII 1928.

МИГРАЦИЯ КУЛЬТУРЫ.

Эволюцию культуры можно, между прочим, рассматривать с точки зрения географического перемещения ее центров, т. е. сосредоточии культурной жизни тех народов, которые в ту или иную эпоху оказывали наибольшее влияние на окружающую историческую среду… И если обратиться к культурной жизни "старого света" и, в частности, той среды, чья историко-культурная традиция запечатлена ныне в культуре Западной Европы, то мы увидим, что процесс географического перемещения руководящих культурных центров отмечен в этой среде определенной тенденцией… Мы остановим наше внимание на культуре той части "старого света", которую будем именовать "западной", в отличие от южных и восточных его частей, Индостана и Дальнего Востока, имевших и имеющих свои особые цивилизации… Та культура, которой ныне, в видоизмененном, конечно, многими тысячелетиями виде, живет Европа, получила свое, осязательное для нас начало в цивилизациях Месопотамии и Египта. Если этот факт перевести на климатически-географический язык и предполагать при том неизменность климатов, что в основных чертах является правильным, ибо наши исторические периоды в процессе космических изменений представляются ничтожно-короткими, то окажется, что в этот период культурные сосредоточия оставались в пределах областей, имеющих среднюю годовую температуру около +20 °C и выше: Ниневия (Моссул) со средней годовой + 20,4 °C, Вавилон (Багдад) +23,3 °C и древнеегипетские Фивы (Коссеир) +24,6 °C. [323]. Поскольку же в эту эпоху имели значение области, лежащие вне передней Азии, и прежде всего области Эгейского мира, то это были области крайнего южного его предела; критская культура существовала на территории со средней годовой, приближающейся к+20 °C (Kanea на северном Крите +18,2 °C). Так обстояло дело приблизительно до 1000 г. до P. X. Можно считать, что около этого времени стали играть крупную роль срединные и северные области Эгейско-эллинского мира.

Эпоха около 1000 г. до Р. X. была эпохой так называемой микено-троянской культуры. Вслед за тем, путем длительного исторического процесса, преобладание культурных влияний с полной уже определенностью перешло от стран древнего Востока к странам греко-италийского Северо-запада, прежде всего к античной Элладе, а впоследствии к Риму. Эволюция эта означала переход культурных центров из областей с более теплым климатом в области с более умеренным. Можно сказать, что начиная с 1000 г. до Р. X. важнейшие культурные средоточия западной части Старого Света лежали в климатах со среднею годовой около +15 °C и выше: древняя Троя + 15 С, Афины + 17,3 °C, Рим + 15,3 °C. …Вскоре после Рождества Христова в указанных культурно-климатических соотношениях произошло дальнейшее видоизменение. На арене культурного творчества стала выдвигаться Галлия, сделавшаяся мало-помалу носительницей латинской культуры и, в качестве таковой, отчасти заместившая Италию-Рим. Этот процесс получил на рубеже VIII и IX веков по Р. X. некоторое политическое оформление фактом восстановления Западной Римской Империи в виде Франкской Державы Карла Великого. Роль Италии в развитии западноевропейской культуры от этого отнюдь не утратила значения, как не теряла его, при возвышении более северных центров, роль Египта (Александрии!) в культуре античного мира. Но само по себе выдвижение Галлии-Франции несомненно знаменовало переход культурных сосредоточий в сферу более сурового климата: ведь климат Галлии-Франции характеризуется средними годовыми ниже +15 °C (Авиньон +14 °C, Париж +10,3 °C, Брюссель + 9,9 °C), хотя бы такое выдвижение и не было связано с упадком культурной роли более южной соседки. Одновременно с нарождением на Западе культурного значения Галлии-Франции на Востоке гегемония культурных влияний перешла от срединных и северных областей Эгейского мира к еще более северной столице, Константинополю, со средней годовой температурой также ниже +15 °C (а именно+14,1° О…

Принимая во внимание, что важнейшим в истории культуры fait nouveau (новым событием) первого тысячелетия по Р. X. было нарождение культурного значения Галлии и возникновение "франкской" культуры, центры которой находились в областях со средними годовыми около + 10 °C, мы думаем, есть основание утверждать, что между эпохой Рождества Христова и 1000 годом по Р. X. руководящие центры интересующей нас культуры были расположены в областях со средней годовой температурой около +1 °C и выше (арабская цивилизация этой эпохи процветала в климатах со средними годовыми около + 20 °C).

В каком же направлении шло перемещение сосредоточий культуры в течение второго тысячелетия по Р. X.? Нам представляется несомненным, что в течение этого периода культура западной части "старого света" продолжала свое, за несколько тысячелетий перед тем наметившееся продвижение к северу или, точнее, в страны с более суровым климатом. Уже в отношении к первому тысячелетию по Р. X. нельзя игнорировать культурного значения народов, населявших и населяющих Британские острова (культура Ирландии! культура англосаксов!), с их средними годовыми в + 10'С и несколько ниже (Лондон + 10,3 °C, Гулль + 8,8 °C, Эдинбург + 8,2 °C). Во втором тысячелетии по Р. X., особенно во второй его половине, это значение возросло в огромной степени. Около 1000 года по Р. X. вырисовалась, в качестве одного из активных факторов культурного бытия Европы, культура нормандская, обитавшая в странах со средними годовыми, немногим превосходящими + 5 С (средняя годовая Бергена + 6,9 °C, Христиании + 5,2 °C). В то же приблизительно время франкская цивилизация каролингской эпохи раскололась на несколько обособленных национальных ветвей; в культурном существовании одной из образовавшихся национальностей, приобретшей крупное значение, — германской — видная роль выпала на долю восточных областей ее территории, "восточных марок", Бранденбургской и иных. Германские "восточные марки", так же как Скандинавия, лежат в пределах термической области с температурами ниже +10 °C, со средними годовыми в+8 °C,+7 °C и даже + 6 °C. (Кенигсберг, прежняя столица Пруссии и родина Канта, + 6,6 С). Мы не станем вдаваться в дальнейшее рассмотрение географически-климатического распределения центров новейшей культуры. Скажем прямо наш вывод: во втором тысячелетии по Р. X. культура западной части "старого света" в руководящих своих средоточиях поднималась к северу вплоть до областей со средними годовыми около + 5 °C.

Краткое рассмотрение вопроса приводит нас к установлению следующей схемы культурно-географических перемещений.

Культурные сосредоточия западной части "старого света" располагались:

До 1000 г. до Р. X.

В областях со средними годовыми температурами.

Около +20 °C и выше.

От 1000 г. до Р. X. до эпохи Р. X.

В областях со средними годовыми температурами.

Около +15 °C и выше.

От эпохи Р. X. до 1000 г. по Р. X.

В областях со средними годовыми температурами.

Около +10 °C и выше.

От 1000 г. по Р. X. и до настоящего времени.

В областях со средними годовыми температурами.

Около +5 °C и выше.

Мы отнюдь не приписываем этой схеме характера безусловной точности. В частности, под обозначением "около" мы подразумеваем возможность отклонений средних годовых вниз от указанных величин в пределах до 2,5 °C, т. е. до половины той термической величины, которая отличает друг от друга соседние историко-климатические группы этой схемы… Совершенно очевидно также, что схема эта устанавливает только нижний термический предел тех областей, в которых располагались, в соответствующие эпохи, руководящие центры культуры. Такой предел с течением времени продвигался в направлении все более суровых климатов, что само по себе означало нарастание относительного значения более холодных стран в деле культуры. Продвижение предела отнюдь не исключает возможности и факта существования в каждую из упомянутых эпох мощной культурной жизни в странах, лежащих хотя бы и значительно южнее этого предела, а также отдельных случаев перемещения культурных сосредоточий из более холодных в более теплые страны… Наша схема стремится установить культурно-климатический fait nouveau каждой из рассматриваемых эпох; и таким fait nouveau неизменно оказывается распространение культуры, в ее руководящих проявлениях, на страны со все более холодным климатом.

Относительно новейшей эпохи мы хотим напомнить о следующем: во второй половине второго тысячелетия по Р. X. культура западной части "старого света" (представленная в этом периоде культурой "западноевропейской"), являющаяся в качестве таковой не более как одной из культур, существующих на планете и во все прежние эпохи действительно сосуществовавшая со множеством иных культур, в полном или почти полном от них обособлении оказалась в состоянии, на долго, на коротко ли, установить, впервые за обозримый период человеческой истории, систему сообщений между народами всего земного шара; в этом процессе она получила преобладание, как военное, так и преобладание культурных влияний, над культурами всех прочих народов и тем обусловила возможность колонизации выходцами из Европы обширных внеевропейских областей (всей Америки и Австралии, части Африки). Этот факт существеннейшим образом расширил географическую сферу, в пределах которой могут происходить перемещения центров нынешней "европейской" культуры. Но это вопрос настоящего и будущего. В отношении же прошлого мы видели, что сосредоточия культуры переходили в процессе исторической эволюции в области со все более суровым климатом… Начав свою миграцию из стран, приближающихся в своей средней годовой температуре к максимальной известной на земном шаре (сред. годовая температура верх. Египта около + 25 °C; максимальн. известная около + 28 С), культура продвигалась в области все более холодные и дошла до стран центральной и северной Европы. Этот процесс мы констатируем исключительно в применении к тому конкретному культурно-историческому миру, который именуем культурным миром "западной части старого света", оставляя открытым вопрос о характере географических тенденций в развитии иных культурно-исторических сфер, существовавших и существующих на земном шаре. Однако придаем отмеченному процессу географически-культурных перемещений некоторое всемирно-историческое значение, и это потому, что, согласно сказанному выше, именно та конкретно-историческая культура, которая явилась носительницей этих перемещении, в определенный момент, во второй половине второго тысячелетия по Р. Х. обрела в себе потенцию расторгнуть узы внутрипланетной разобщенности и подчинила, в большей или меньшей степени, весь мир своему влиянию. Поднимаясь тем самым до всемирно-исторического значения, она осенила, в рефлексе на прошлое, таким значением и ту культурно-историческую эволюцию, которая ее взрастила, между прочим, рассматриваемую эволюцию культурно-географических перемещений… Тенденцию такой эволюции мы устанавливаем всецело эмпирически. Мы не можем ставить и не ставим себе задачи дать причинное ее истолкование. И только в качестве сопоставления, к которому всецело относим пословицу comparaison nest pas raison (сравнение не есть разумение), мы отметим, что в указанном процессе географических перемещений, совершающемся в ничтожно-коротком, в масштабе космического развития, промежутке времени, можно усмотреть некоторый параллелизм процессам органической эволюции мира, развертывающимся в бесконечно более широких рамках времени.

"Середина вторичного периода являлась, как кажется, периодом равномерно теплым и влажным, в течение которого — более или менее — на всем пространстве планеты господствовали климатические условия, аналогичные условиям нынешней экваториальной зоны… Начиная с мелового периода, наметилось обособление полярного мира… Жаркий пояс, с его рифами зоологического происхождения, все более суживался… На континентах рост охлаждения и высыхания сопровождался образованием биологических зон, вымиранием одних биологических групп и нарождением новых. Во вторичном периоде твари с холодной кровью имели гигантские размеры; существовали виды, приспособленные к разнообразнейшим формам существования: амфибии, пресмыкающиеся, бегающие, плавающие, летающие. Охлаждение привело их к вымиранию, и преобладание перешло к тварям с горячей кровью: птицам и млекопитающим…" [324].

С этой эволюцией интересно сопоставить отмеченный, в отношении культурных судеб "старого света", процесс миграции культуры во все более суровые климаты. Как более "поздние" виды живых существ порождены охлаждением планеты, так более "поздние" культуры рождаются во все более холодных странах. Холод — если можно назвать "холодом" то незначительное, в строе мироздания, охлаждение, которое сказывается в климатах земли! — является определяющим фактором эволюции. Он обуславливает видоизменения органического мира. Не увлекает ли он в свои пределы и человеческую культуру, в ее напряженнейших проявлениях? А рано или поздно не прикончит ли ледяным своим прикосновением существование и органического мира, и человеческой культуры?.. Тема, дающая пищу для фантазии…

Никакая тенденция, сколь определенно ни сказывалась она в прошлом, не дает оснований для предсказаний о будущем, и никакое сопоставление не может дать ей этого качества. Но существованием тенденции обуславливается возникновение ожидания…

Истекает второе тысячелетие по Р. X. Если силы, действовавшие в последние тысячелетия в культурном развитии западной части старого мира, будут и впредь действовать в нем, и притом с прежней интенсивностью, то станет законным ожидание, что в третьем тысячелетии по Р. X., продолжая в том же темпе, как в прошлом, свое движение навстречу холоду, культурные сосредоточия мира передвинутся в сторону климатических зон со средними годовыми около О С…

Из числа областей земного шара, отмеченных средними годовыми температурами, спускающимися от +5 °C к 0 С, и доступных в то же время для обитания современного человека, имеют значение единственно области Канады (Виннипег + 0,6°, местности на среднем Саскачеване 0°, форт Chipewayan на оз. Атабаска, все еще в области пшеничной культуры, — 2,5 °C) и примыкающих к ним районов США (сев. Миннесота +3,0' С), а затем области частью северной и центральной — и всецело восточной России, как Европейской, так и Сибири (Москва + 3,9 °C, Казань + 2,9 °C, Екатеринбург + 0,5 °C, Красноярск + 0,3 °C, Иркутск — 0,1 °C), т. е. области, входящие в состав той географической сферы, которую мы именуем "Евразией". Таким образом, продолжение в будущее тенденции географически-культурных перемещений, указанной в предыдущем, приводит как будто к предположению, что культурные средоточия того мира, носителем традиции которого являлась в последние века Западная Европа, будут продвигаться в Россию-Евразию и в Северную Америку.

В пределах этих географических миров культура встречает на своем пути не только области с теми низкими годовыми средними, о которых мы здесь говорим, но и страны гораздо более теплые; ведь Нью-Йорк, не говоря уже о южных штатах, имеет среднюю годовую в+11,0 °C. Культура оседает и утверждается и в этих, более теплых, областях. В строе мыслей излагаемой здесь культурно-географической, или, точнее, культурно-климатической, концепции этот факт можно рассматривать как одно из явлений, сопровождающих процесс миграции культуры в направлении "полюсов холода", находящихся в глубине Северной Америки и "Евразии"… Было бы смешно претендовать на научную достоверность подобной концепции. И с точки зрения принципа свободы философского убеждения, который, по природе вещей, должен господствовать повсюду, где делается попытка предвидеть будущее на основании глазомерных оценок и эмпирических тенденций, совершенно допустимо, напр., мнение, что, дойдя до нынешнего предела, руководящие центры культуры вновь отодвинутся к Югу. Для того же, кто склонен думать, что процессы географически-культурных перемещений грядущего будут протекать в направлении, в каком они протекали в прошлом, открывается поприще к отысканию признаков, что культурные центры современности действительно передвигаются и передвинулись в направлении России-Евразии и Северной Америки, к попытке сомкнуть ожидание, возникающее в результате наблюдений над тенденцией культурно-географических перемещении, с живыми впечатлениями современности. Здесь можно ссылаться на то преимущество, которое в последние годы приобрела Сев. Америка в экономической жизни почти всего земного шара, в значительной мере благодаря напряженной экономической деятельности тех — суровых по климату — областей, развитие которых наиболее показательно с точки зрения устанавливаемой здесь географическо-культурной тенденции; можно указывать на непрерывно растущее политическое значение Соед. Штатов Сев. Америки. С другой стороны, напомним о том центральном, в некотором смысле, положении, которое в последние годы заняла Россия в идеологической жизни мира кипением и борением своей революции, но тем самым, в известной степени, и всей совокупностью своей культуры. Между тем в одном из процессов культурной своей эволюции Россия, и земледельческой колонизацией, и перенесением центров промышленности, уходит с прежней культурной территории своего Центра и Северо-Запада все более на Восток — в безбрежные пространства и степи окраинно-европейских и азиатских земель, в области, где средняя годовая спускается к 0 С:

"О Русь моя. Жена моя. До боли Нам ясен долгий путь. Наш путь стрелой татарской древней воли Пронзил нам грудь. Наш путь степной"…

(А. Блок).

Можно думать, что руководящие центры культуры, наиболее влиятельные ее сосредоточия, находятся уже и теперь не только в Западной Европе, как было недавно, но и в России-Евразии и Сев. Америке; что эти две области или, вернее, два континента становятся рядом с Западной Европой и "сменяют" ее в смысле принятия на себя части дела культурного творчества (что, конечно, само по себе не утверждает культурно-исторического "устранения" ранее действовавшего мира)…

К предвидению такой "смены" мы приходим путем установления некоторой тенденции культурно-географических перемещений, тенденции, существенной, по нашему мнению, для понимания судеб культуры, но определяющей как бы то ни было только внешнюю рамку культурно-исторического процесса. Наша точка зрения есть, в известном смысле, точка зрения формально-географическая. Наметить перспективы, открывающиеся именно с этой точки зрения, — такова непосредственная наша задача… Мы следим за географическими перемещениями культуры и видим, как культура переднеазиатская, средиземноморская и западноевропейская сменяют одна другую. И мы ставим вопрос: не будут ли их преемницами и, в частности, преемницами культуры западноевропейской (или сосуществующими ее "товарками") культура североамериканская, с одной стороны, и культура евразийская — с другой?.. Имя "Евразии" выражает для нас, между прочим, сопряженность русской стихии с некоторыми этнически не русскими элементами окружающей ее среды. Если бы нас спросили, как мы переводим географическую схему культурных перемещении на язык этнографический, то вслед за установлением периодов халдейско-египетского, греко-италийского романо-германского мы обозначили бы культурное существование Северной Америки как продолжение периода романо-германского, а поскольку речь зашла бы о России-Евразии, говорили бы о периоде славяно-монгольском, славяно-туравском или — уже — русско-монгольском, русско-туранском…

Как же обстоит дело в процессе культурно-географической и культурно-этнографической эволюции с изменениями в содержании культуры? Наша концепция подразумевает, конечно, исторические изменения этого содержания: такие изменения соответствуют этапам географических и этнографических перемещений. В этой концепции образы географии и этнографии культуры суть в то же время носители конкретного содержания последней: религии и философии, поэзии и искусства, государственности и хозяйства, техники и быта. Имело бы значение установить градацию интенсивности тех изменений в содержании культур, которыми сопровождаются отдельные этапы культурно-географических и этнографических перемещений. К сожалению, не располагая мерилом, чтобы измерить различия интенсивности, мы принуждены ограничиться эмпирическим констатированием существования последних, — существования различия между таким, напр., перемещением культурных сосредоточий, как перемещение их из Арголиды царя Агамемнона в Аттику Перикла, и таким, как их перемещение из стран древнего Востока в Элладу как совокупность. Возникает вопрос: мыслимый переход культуры из Западной Европы в Россию-Евразию и Северную Америку являет ли подобие перемещению сосредоточий из Арголиды в Аттику или же по своему характеру приближается к перемещению культуры из стран древнего Востока в Элладу?..

Если этот вопрос формулировать, в частности, в отношении России, то его можно поставить так: выдвижение России есть ли это выдвижение одной из "европейских" стран в сфере "европейской" культуры, подобное, например, нарастанию значения Галлии-Франции, наряду со значением Италии, смене мыслимого "италийского" периода французским, или это есть нарождение новой культуры, хотя бы генетически и связанной с западноевропейской, но представляющей собой столь же радикальное изменение ее традиции, как то, напр., которое осуществила Эллада в отношении к "наследству" древнего Востока или новый Мир — в отношении к античному?..

Процесс перемещения культурных сосредоточий из Арголиды в Аттику и процесс перехода их из стран древнего Востока в Элладу — это случаи крайние. История дает примеры культурно-географических перемещений, занимающих по степени радикальности срединное положение: напр., смена эллинского мира миром эллинистическим. Можно задаваться вопросом: не являют ли культуры России-Евразии и Северной Америки, в их отношении к культуре романо-германской Европы, некоторого подобия именно таким соотношениям типа промежуточного?..

К намеченной проблеме примыкает иная. Нарождение руководящей культурной роли "молодых" стран само по себе не означает, что центры "старой" культуры теряют значение. Так и в органическом мире: новорожденные, молодежь, взрослые и старики сосуществуют. Но по общему порядку молодые переживают старых. Подобно этому и в мире культуры более "молодые" центры, хотя и не сразу, но постепенно, устраняют значение "старых" … Бывают исключения. И, напр., культура Древнего Египта пережила много других, более "молодых" культур. Но по общему правилу это так. Как же будет обстоять дело по отношению России-Евразии и Сев. Америки к "Европе"; произойдет ли "declin d'Europe" (закат Европы), "Untergang des Abendlandes" (гибель Запада) или Европа, с тем культурным ферментом, который в ней заключен, окажется в своем культурном значении устойчивее иных, ныне выступающих на историческую арену миров, обоих вместе или какого-либо в отдельности?..

Мы оставим в стороне идеологические бездны возможных расхождений. Ограничимся краткими указаниями на различия в индивидуальном положении Север. Америки, с одной стороны, и России-Евразии — с другой, в их отношении к Западной Европе — как в масштабе географического "прыжка", с которым связывается мыслимая культурно-географическая эволюция, так и в характере культурной традиции, которой обладает одна и другая.

Нарождение могучей культурной жизни в Северной Америке есть некоторый "революционный" факт культурно-географической эволюции. Перенесение за океан центров культуры, являющейся в своем корне культурой "западной части Старого Света", устраняет качество этой культуры как культуры исключительно "старого света", придает ей существенно новую географическую конфигурацию. Столь же новым культурно-географическим фактом является выступление на широкую культурно-историческую арену освоенных русской стихией областей северо-восточной Европы и северной Азии. Но все-таки области эти пребывают в пределах "старого света". Можно сказать, что в смысле внешнегеографическом Северная Америка находится дальше от Западной Европы, чем Россия-Евразия; и потому, если будущее принадлежит не Западной Европе, то в перспективе мыслимой культурно-географической эволюции именно Россия-Евразия есть непосредственная восприемница культурной преемственности "западной части старого света". Иначе обстоит дело в отношении содержания культурной традиции. Северная Америка есть страна, населенная всецело путем иммиграции из Западной Европы, в некотором смысле она есть плоть от плоти и кровь от крови Западной Европы. С течением времени она вырабатывает и выработает, конечно, самостоятельную традицию. Но в истоке своем она несет только ту традицию, которая пребывает в культуре Западной Европы. Русская же культура заключает в себе не только те традиции, которые заимствованы из Западной Европы, но и некоторые иные, напр. культурную традицию, полученную непосредственно от Византии. Если воспринимать Россию в расширенной трактовке, если предвидеть и придавать значение участию в деле русской культуры татар и сартов, грузин и армян, персов и турок, то можно утверждать, что стихия российская, в своем духовном бытии, пребывает на пересечении западноевропейской традиции с традициями старого, "доевропейского" Востока… В то время как культура романо-германской Европы получает неслыханное еще расширение в подъеме Северной Америки, в Старом Свете приходит к культурному влиянию некий новый мир, культурная традиция которого имеет иной и в некотором смысле более сложный состав, чем культурная традиция Северной Америки.

ОЧЕРКИ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ.

1.

Парижская конференция.

Мировая война кончилась. Но все еще в полном разгаре охватывающий все большие пространства пожар мировой революции. Переживаемые потрясения невольно заставляют вспомнить другую эпоху в истории Европы, столь же изобиловавшую революциями и войнами, — эпоху 1789–1815 гг. Эта эпоха, так же как и наше время, с неотвратимой силой выдвинула на пересмотр и перерешение одновременно два ряда вопросов существенно различного характера: 1) вопросы внутреннего политического и социально-экономического уклада народов и государств и 2) вопросы, касающиеся внешних взаимоотношений народов и государств, международного значения каждого из них, распределения территорий в даже факта самостоятельного их существования. При этом нужно заметить, что в ходе событий вопросы обоих порядков были теснейшим образом переплетены между собой. Франция несла Европе "факел революции"; это выражалось в том, что она захватывала Голландию, немецкие земли, Швейцарию, итальянские княжества, свергала в них старые и устанавливала новые, "революционные" правительства и тем самым быстрыми шагами шла к упрочению своей международно-политической гегемонии в Европе. Подобная же связь социально-политических и внешнеполитических условий не может не сказаться и в современности. Русская революция, приобретшая вначале характер смуты и "падения" Российской Державы, грозила уничтожить великодержавность России и отдать ее в национальную кабалу Германии. В этой связи также и все последующие изменения в характере и ходе русских событий находят (или рано или поздно найдут) свое отражение в области международных отношений.

В эпоху 1789–1815 гг. Великая французская революция развернулась в мировую — "наполеоновскую" — войну. И только по окончании этой войны, как совокупный результат войны и революции, выкристаллизовался на Венском конгрессе тот строй мировых внешнеполитических отношений, который вслед за тем продержался по крайней мере треть века, по 1848 год. В современности последовательность событий оказалась обратной: из недр мировой войны выросла "мировая революция". Но как в годы первой Империи, при неустойчивом военном равновесии между Францией, с одной стороны, Англией и Россией — с другой, были возможны, в смысле исторической значительности и устойчивости своих постановлений, исключительно международные "ареопаги", вроде Тильзитского свидания или Эрфуртского съезда монархов 1810–1811 гг., а никак не Венский конгресс, так и сейчас, при длящейся "революции" в целом ряде европейских стран (Россия, Германия, Венгрия) с невыяснившимся еще результатом, каждая международная конференция будет по своему историческому значению Тильзитским свиданием или Эрфуртским съездом, но отнюдь не Венским конгрессом. Именно в таком порядке мыслей и аналогий нужно оценивать возможное историческое значение нынешней Парижской конференции. Мыслимые постановления Парижской конференции, в ее настоящем облике, безусловно должны быть значительны и влиятельны — как некоторое выражение совместной волн тех, в чьих руках наибольшая организованная сила данного момента. Совершенно также были значительны и влиятельны совместные решения императоров Наполеона и Александра I, принятые во время Тильзитского свидания. Но эти решения сохранили свое значение только для нескольких месяцев, в крайнем случае, немногих лет. Может ли быть иначе с постановлениями нынешнего международного ареопага, выносимыми при существовании в области международных отношений таких неопределившихся "икс", как Россия данной минуты и "революционная" Германия? Для устойчивости исторических решений, касающихся внешней политики, необходимо, чтобы эти решения возникали в результате взаимодействия всех действительных сил, могущих в данный исторический момент играть роль на международной арене. В том и заключается заслуга руководителей Венского конгресса, что они для своего времени сумели определить равнодействующую всех таких сил. И так как одной из таких сил была, хотя и побежденная, Франция, ее представителю, Талейрану, с первого же дня конгресса была предоставлена влиятельная роль. Те же, кто ныне в международном судилище захотели бы вынести решения и "разделить мир", не учитывая при этом некоторых весьма реальных сил международного сообщества, только потому, что эти силы были их противниками в войне или находятся сейчас в состоянии внутреннего брожения, и рассчитывали бы при этом на историческую значительность и устойчивость своих постановлений, все они, весьма вероятно, горестно ошибутся в своих ожиданиях и в исторической перспективе уготовят себе несколько смешное положение.

Можно думать, что тем, во вред или в пренебрежение кому могут быть направлены постановления нынешнего международного ареопага, из-за этих постановлений не стоит даже огорчатся, если иметь в виду исторический результат в масштабе годов и десятилетий, а не горести ближайших месяцев (сами по себе имеющие, конечно, для этих месяцев огромное значение). Сила жизни — видоизменить и нарушить эти постановления с легкостью и быстротой, неожиданной для многих.

II.

Германия.

События, развернувшиеся между 1914 г. и настоящим моментом, выдвинули, среди множества прочих, два факта основного международного значения. Один из них касается Германии, а другой — России.

Во время мировой войны выяснилось, что по своей военно-организационной и хозяйственно-организационной мощи германский народ, по крайней мере, не уступает ни одному народу Европы, а скорее превосходит каждого из них, взятого в отдельности. Этот факт стоил России жизни многих лучших ее сынов, павших на полях битв с германцами. Он таит в себе угрозу ее национальному будущему. Но на основании общей оценки событий невозможно, нам кажется, отрицать действительность этого факта и, как с фактом, с ним приходится считаться. Ныне Германия побеждена, побеждена потому, что прежнее ее правительство, обладая многими достоинствами, сумело, однако, устроиться так, что Германии пришлось одновременно вести войну и с Британией и с Россией, а в дополнение — и с прочими великими и малыми державами, кому только было не лень написать объявление войны Германии. Выдержать же такую марку, как борьба одновременно и с Англией и с Россией, а тем более со всем миром, не по силам ни одной нации мира.

При оценке создавшегося положения нужно, однако, отдавать себе ясный отчет в том, что, в какой степени и какими средствами можно изменить в факте германской мощи. Мощь эта опиралась на три важнейших обстоятельства: 1) на личную годность немцев, как организаторов, с одной стороны, и бойцов — с другой, связанную с общим активным, ищущим простора для применения энергии, преисполненным горячего интереса к миру духом современных немцев; 2) на существование у них технически сильной и способной к организации государственной власти и технически совершенного государственного аппарата; 3) на наличие в Германии отлично поставленного сельского хозяйства, горной и обрабатывающей промышленности, между прочим, металлургической, имеющей огромное значение для военного снабжения. Для того чтобы устранить влияние этих обстоятельств, нужно было бы, по пункту первому, добиться, в дополнение к утратам, понесенным Германией на войне, персонального уничтожения значительных кадров немецкого населения, так как годные и энергичные люди, покуда они живы, остаются годными людьми, а угроза голодом и обнищанием, поскольку она идет от чужой воли, только порождает в них еще большее напряжение активной энергии. Что касается пункта второго, то, поскольку Германия не оккупирована иностранными войсками, дело установления в ней сильной государственной власти зависит исключительно от самих немцев. Удастся ли им установить заново годную государственную власть, это вопрос чрезвычайного значения для их национального бытия, но разрешение его в нынешних обстоятельствах не зависит ни от какой посторонней, ненемецкой силы. Наконец, в отношении пункта третьего, хозяйственных ресурсов и военного снабжения, может иметь, конечно, известное значение выдача Германией союзникам запасов боевого снаряжения, транспортных средств и орудий производства, а также предполагаемое отобрание в пользу Франции части продукта германской горной промышленности. Но это значение не является решающим. В области хозяйства, во всех его отраслях, всякий запас и даже то или другое направление готового (наличного) продукта имеет принципиально второстепенное значение в сопоставлении со значением сохранения и поддержания производительных сил. Если производительные силы целы, то в любой момент немцы смогут направить их на цели, прямо противоположные тому, чего добиваются, в отношении Германии, в настоящий момент союзники. Более "верные" результаты могло бы дать исключительно планомерное непосредственно-материальное разрушение германских производительных сил, вроде того, какое те же немцы произвели в северной Франции. Следует признать, что международной Конференции и даже тому или другому правительству Антанты, в отдельности, нелегко решиться и провести подобное разрушение, а тем более персональное истребление той или иной части германского народа. А если это так, то стоит только немцам не утерять своего духа и своей государственной организации, и Германия останется существенным, но при том, в обстоятельствах Парижской конференции, как бы непризнанным фактором международного положения. В указанных условиях не составляет разницы, победит ли в Германии умеренно-буржуазное или спартаковское течение. Недолговременный, но показательный исторический опыт с достаточной определенностью выяснил, что осуществленный коммунизм отнюдь не отменяет и не устраняет вопроса о международных, междунациональных соотношениях. Мы видим, как воинствующий интернационализм российской Советской власти перерождается и неизбежно должен перерождаться в воинствующий российский империализм. Мы видели, как Венгрия стала в свое время под знамена Советской власти, очевидно, с целью прогнать румын из Трансильвании. Венграм показалось, вероятно, что в международном отношении под советскими знаменами можно чувствовать себя более непринужденно, чем под всякими иными, ибо для большевиков законы не писаны. Неудачный исход дела не изменяет основного его характера. Можно быть уверенным, что если наступит подходящий момент, то спартаковцы, победоносные внутри своей страны, не преминут, под предлогом распространения на Францию "пролетарской революции", разрешить в свою пользу нынешнее международно-политическое соперничество Германии с Францией.

Чтобы понять положение современной Германии, нужно знать, какую напряженность имели и, вероятно, имеют для всех классов и слоев германского населения вопросы, связанные со "слишком поздним" появлением Германии на арене международного великодержавия. Выросши в крупную политическую нехозяйственную силу, Германия столкнулась с тем фактом, что мир разделен, без се участия, по кусочкам другими. Ее бывшая колониальная империя представляла не более чем жалкую пародию на ту сферу политико-хозяйственного влияния, которую имеют Англия, США, Япония, которую имела и потенциально имеет Россия. Германскому народу, ставшему "зрелым мужем" современной международной действительности, которому противостояли в Европе "стареющие" нации крайнего Запада и во многом не совсем еще возмужалая Россия, ему мало тех 540 тысяч квадратных километров европейской земли, которые он занимает. И кто чувствовал, с какой настойчивостью немцы стремились завоевать себе более соответствующее их национальной силе "место под солнцем", тот, даже не зная действительной обстановки, как она складывается в Германии данной минуты, будет склонен думать, что и Германское Учредительное Собрание и спартаковцы с равной силой, по-прежнему, стремятся к тому же. В этой обстановке действия союзников по отношению к Германии и тяжелые условия мира, ей предложенные, являются полумерой и, как всякая полумера, едва ли приведут к тому результату, на который рассчитаны.

Весьма вероятно, что в отношении Германии существуют две альтернативные возможности: или нужно пройти Германию огнем и мечом, истребить цвет германской нации, отнять у народа плуги и машины, сжечь фабрики, засыпать рудники, или Германия рано или поздно снова — и хозяйственно и политически — выйдет за свои старые границы и добудет себе более просторное "место под солнцем" — добудет безразлично как: на путях ли национально-буржуазного империализма или во многом тождественного с ним воинствующего социалистического "интернационализма".

III.

Гражданская война.

Относительно России мы хотим отметить следующее: Российская революция, которая началась при Временном правительстве и в первые месяцы большевизма хаосом и смутой, разложением всех социальных связей и падением Российской государственности, в ходе событий переродилась и перешла в Гражданскую войну. Гражданские войны бывают двух типов: одни — "мексиканского" типа, когда какой-либо предприимчивый генерал поднимает Гражданскую войну, стремясь прежде всего к удовлетворению личного честолюбия и к наживе своей и своих сторонников. Такие войны постоянно ведутся в средней и Южной Америке. Другой тип Гражданской войны — это те войны, где превыше личных честолюбии и интересов борющихся сторон стоит какой-либо принцип, где борются между собой не только люда, но также идеи. Едва ли кто станет отрицать, что происходящая в России Гражданская война есть борьба не только узкоэгоистических интересов и личных честолюбии, но также идей и мировоззрений. Это не значит, что в происходящей борьбе нет столкновения подобных интересов и честолюбии. Это означает только, что лично-эгоистический элемент в ней не преобладает.

Нужно сказать определенно: гражданская смута, которой начиналась Российская революция, и Гражданская война, в которую она вылилась впоследствии, суть, в национальном отношении, существенно различные вещи. Тому, кто хочет понять положение России данной минуты, а не остаться в своих взглядах во власти пережитого Ею, но уже не переживаемого, нужно до конца продумать эту разницу. Гражданская смута бесплодна. Она означает полный национальный разброд, отсутствие власти и распадение государства на множество грызущихся между собою территориальных единиц и партий, настоящих злых шавок государственной действительности. Гражданская смута означает погибель национальной силы. Но там, где образуются два больших борющихся лагеря, там уже нет гражданской смуты, там идет Гражданская война. И разве мы не замечаем, как постепенно исчезают с исторической арены шавки Российской революции, непримиримые белорусские и украинские "самостийности" сепаратизмы а 1а Одесский сепаратизм господ Андро и Гутенберга и ублюдочные образования вроде Уфимской Директории. Теперь очередь за образованиями подобного же типа, оставшимися еще кое-где на пространстве "от хладных финских скал до пламенной Колхиды". Им, видимо, недолго доживать свой век. Живые силы былой Российской Империи с непреодолимой последовательностью сосредоточились на двух великих полюсах — у Колчака с Деникиным и у большевиков. Из Российской смуты выросла Гражданская война.

Гражданская война во имя идей, в качестве таковой, есть сама по себе существенный национально-исторический признак. В такой войне выковываются и оттачиваются идеологии, увеличивается самосознание борющихся сторон, создаются кадры идейных и военных борцов, дающие впоследствии победившей стороне, неизбежно в этом случае инкорпорировавшей в себя и большую часть своих противников, возможность совершить великие национальные деяния. После продолжительных, кровавых и опустошительных гражданских войн Древнего Рима, где идеология старой патрицианской знати боролась с идеологией выросшего плебейского Рима, после войн Мария и Суллы, Цезаря и Помпея, Октавиана Августа и Антония Рим, несмотря на пролитую кровь и опустошения, а может быть, именно благодаря им, пришел при императоре Августе к своему международно-политическому апофеозу. Гражданские "идейные" войны времен Кромвеля послужили прелюдией к установлению мирового океанического господства Британии. Междуусобная американская война за освобождение негров стоит в безусловной исторической связи с политическим и хозяйственным ростом Соединен. Штатов С. А.

Тот народ, в душе которого могут возникать и бороться великие идейные противоречия, тем самым, в известной степени, предуказан к великой исторической судьбе. Перерождение Российской смуты в Гражданскую войну не разрешает, конечно, вопроса о будущих судьбах Российского народа и государства. Но если бы оказалось, что противоречие, разделяющее враждующие русские лагеря, имеет всемирно-историческую значительность, что в борьбе возникают и кристаллизуются большие силы, то Российская Гражданская война показалась бы нам многозначительным намеком на исторической удел России в грядущие десятилетия. И в оценке этого намека мы существенно разошлись бы с обычным в настоящее время российским национальным пессимизмом и самоунижением. В этом пессимизме мы признаем правильной и проникновенной только одну черту: глубокую печаль о тех безграничных по своему числу и напряжению человеческих жертвах жизнью и всем, которые приносятся на путях исторического развития России. Но самый этот путь ведет, по нашему мнению, покуда что не к слабости, а к силе.

IV.

Сердце мировой истории.

Российская Гражданская война по своим масштабам есть крупнейшее из происходивших доселе столкновений индивидуалистической и коллективистической психологии. Не следует думать, что Добровольческая Армия, Колчак и Деникин сражаются исключительно во имя лозунга Единой Великой России. Им принадлежит, правда, моральное первенство в поддержании этого лозунга, они ни на минуту его не оставляли, между тем как Советская Власть торжественно от него отреклась в Брестском мире во имя шкурных интересов своего существования. Но как только перестал угрожать бронированный кулак Германской Империи, Советская Власть стала фактически придерживаться того же начала. Как она "воссоединяла" Белоруссию, Литву, Украину, Латвию, так сейчас она "воссоединяет" Бессарабию. Можно сказать с полной уверенностью, что если бы Советская Власть одолела Колчака и Деникина, то она "воссоединила" бы все пространство бывшей РОССИЙСКОЙ Империи и, весьма вероятно, в своих завоеваниях перешла бы прежние ее границы. В этом и заключается существо великодержавия живых народов, что они остаются великодержавными при всех поворотах своей истории. Не следует думать также, что господство большевистских лозунгов могло бы также и в области социально-хозяйственных отношений "отменить" то, что следует рассматривать как присущую этой области историческую необходимость. Если действительно является исторической необходимостью, чтобы в России выработался и достиг социально-политического преобладания класс "крепкого", среднего, собственнического крестьянства, то большевистский режим, если бы он продержался еще несколько времени, неизбежно пришел бы в своем развитии к признанию имущественных прав и политического значения такого среднего, и притом именно собственнического крестьянства, пришел бы, несмотря на всю свою идеологическую ненависть к "праву собственности в орудия производства". Заискивающие фразы Ленина о крестьянах-"середняках" являются, быть может, знаком, что первые шаги по этому пути уже сделаны. В таком случае своим новым направлением Ленин клеймит и выносит обвинительный приговор своей собственной, более равней политике… Наоборот, победа национально-индивидуалистического лагеря не может предотвратить воплощения в жизнь определенных "коллективистических" лозунгов, в форме все нарастающего значения государства, как непосредственного социально-хозяйственного "деятеля", а не только собирателя налогов, в форме нарастающей "национализации" и обобществления производства, стоящих в связи с указанной ролью государства, а также в форме мероприятий, исходящих из идеологических "человеко-центрических" посылок и направленных к "уравнению условий" жизни и деятельности людей.

И все-таки для исторического развития форм русского хозяйственного и — шире — общественного быта имеет огромное значение, кто победит: национальный лагерь или советский. Если победит сторона Колчака-Деникина, пути социально-хозяйственного развития России будут, нужно думать, путями прямыми. Каждый последующий исторический этап будет непосредственно исходить из предыдущего. Если же победили бы большевики, итог исторического развития в конечном счете был бы тот же самый, но только пути к нему были бы не прямые, а окольные. В нарушение принципа экономии исторических национальных сил развитие началось бы как бы с самого первого шага, с первозданного хаоса, и затем, ценою растраты народной энергии, приходило бы к тем же окончательным результатам, к которым пришло бы и в ином случае, но притом приходило бы к ним только в некоторых существеннейших, но далеко не во всех отношениях. Различия основных исходных точек, историко-индивидуалистической, в одном случае, абстрактно-коллективистической — в другом, не могли бы не отразиться на общем укладе хозяйственно-социального быта.

Борьба между национальным и советским лагерями должна решить, от каких начал будет исходить дальнейшее хозяйственно-общественное развитие России: от признания ли собственности, приходящего к сознанию необходимости ее реформы, или от "ненависти к собственности", эволюционирующей к ее признанию. И для России ли только эта борьба разрешит столкновение указанных лозунгов? Не означала ли бы победа большевиков в России чрезвычайную угрозу устойчивости положения национально-буржуазной стороны в Германии, а также во всей средней и юго-восточной Европе? И устояла ли бы в этом случае Франция, а быть может, даже и Англия, со всеми другими странами крайнего Запада Европы, против большевистского нажима с Востока? Ведь и у них, в некоторой степени, уже и теперь замечается в широких массах стремление умножить наслаждения жизнью, при уменьшении количества производимого труда, ненависть к собственности, разложение в войсках и прочие признаки большевизма. Эпизоды Одессы и Севастополя — достаточное тому доказательство. В этих обстоятельствах оказалась ли бы, напр., Франция способной сдержать натиск большевистских русских и спартаковских немецких полчищ, воодушевленных одновременно пафосом "всемирной революции", национальным ожесточением немцев и разбойничьими аппетитами русских профессионалов? И наоборот, победа Колчака и Деникина — разве она не утвердит собой национально-индивидуалистический строй во всей остальной Европе?

Пред лицом подобных исторических перспектив, нам кажется, с полным правом мы можем сказать, что вопрос о том, быть ли историко-индивидуалистическому или абстрактно-коллективистическому принципу основной исходной точкой дальнейшего исторического развития, этот вопрос русский народ в своей гражданской войне разрешает не только за себя, по и за всю Европу, а может быть, и за весь мир. Тем самым русский народ в определенном смысле оказывается впереди Запада и кристаллизует в себе силы как коллективистического, так равно и индивидуалистического лагеря в таких масштабах, в каких Запад их еще не кристаллизовал. Усилия инициаторов национальных мастерских 48 года и создателей Парижской Коммуны 71-го бледнеют в сравнении с организационным и агитационным пафосом российских большевиков. А действия войск, руководимых Кавеньяком и Тьером, по степени героизма не могут идти в сравнение с "ледяным" Корниловским походом. Русский народ проявил в себе великую жизнь. А разве не тому, в ком жизнь, принадлежит будущее?.. Из идеологически-действенной "жизненности" России историческая действительность с железной последовательностью сделает все вытекающие выводы.

Нас спросят: почему же, если изложенное в предыдущих строках действительно приближается к истине, страны Запада, в частности Франция, столь недостаточно интересуются Россией и, видимо, вовсе не думают об ее предполагаемом мировом значении. Не есть ли это знак, что такое ее значение есть плод разгоряченной фантазии? Нам кажется, что указанное равнодушие имеет место потому, что грядущее если не знать, то предчувствовать может только тот народ, в ком семена будущей жизни, кто призван в будущем к активной деятельной роли. Тот же, в ком активность ослабела, кому суждена роль пассивного страдательного объекта, неизбежно к росткам новой жизни будет относиться с недальновидным равнодушием. Поэт уже знает о задуманной им поэме, когда те, кому предстоит ее услышать, еще и не догадываются об ее существовании.

V.

Континентальные гарантии и океаническое равновесие.

Перед 1914 г. в Европе жило более 100 миллионов русских (едва ли в настоящий момент можно сомневаться, что украинско-малорусский народ считает себя русским), около 80 миллионов немцев (считая немецкую Австрию), до 50 миллионов англичан, около 40 миллионов французов и 35 миллионов итальянцев; причем ежегодно народы эти давали прирост: русские –16 человек, немцы –15 человек, англичане –12 человек, итальянцы — 10 человек и французы — 2 человека на каждую тысячу своего народонаселения.

Цифры эти говорят о несколько особом положении в Европе русского и немецкого народов как в отношении создавшегося уже демографического их преобладания, так и способности к особо быстрому размножению. Если принять во внимание не только Европу, но весь мир, то тем укрепится демографическое положение Англии и России, но не Италии и Франции…

Державы, великие и малые, собрались в настоящий момент на Мирную Конференцию и решают на ней "судьбы мира". Все народы имеют там свой голос, кроме побежденных: судьбы последних определяются без их участия. Так определялась судьба Германии… таким же образом определяется судьба России. Представителя России — ни национальной, ни советской — на Мирной Конференции нет; зато на ней уже признана независимость Финляндии, одной из составных частей Империи Российской, и хотя не признана самостоятельность закавказских республик, но решено отторжение от русской территории части Эриванской губернии и присоединение ее к создаваемой вновь независимой республике Армении. Так решают победители. Остается только подождать, что в ходе событий скажут по этому поводу сами "побежденные" страны; при определении важнейшего из того, что будет содержаться в этом "отзыве", не играет роли, будет ли господствовать в них индивидуалистическое или коллективистическое течение.

Если державы-победительницы не пройдут Германию огнем и мечом, в целях уничтожения ее мощи и организации, то Германия, как мы старались показать в предыдущем, несмотря на все, явится "зрелым мужем" современной европейской действительности. Если это так, если Германия действительно переросла пелены своего политического и хозяйственного малолетства и если она жива, то можно думать, что в исторической перспективе является существенно безнадежной попытка начисто воспрепятствовать ее политико-хозяйственному расширению за старые ее границы. За дурное поведение можно наказать ребенка, отняв у него игрушки, но гораздо труднее за дурное поведение наказать целый народ, отняв у него возможность выявлять накопившуюся энергию, как то хочет сделать, в отношении Германии, Парижская Мирная Конференция. Стремление Германии расшириться одновременно по двум направлениям — и на Запад, и на Восток, укрепиться и на берегах океана и в глубине континента, получить преобладание в Антверпене, в северной Франции и одновременно в Константинополе, Багдаде и в России ликвидировано истекшей мировой войной. На основании наглядного и дорого купленного исторического урока Германия ныне должна пойти только по одному из упомянутых путей расширения. Интерес Франции, Голландии, Бельгии, Италии заключается в том, чтобы получить гарантии от подобного расширения на Запад; интерес России — безразлично России Колчака — Деникина или России Ленина — Троцкого — в том, чтобы получить гарантии от подобного расширения на Восток. История решит, кто получит эти гарантии скорее и вернее.

Если положение России в отношении держав-победительниц будет оставаться тем же, каким оно является теперь, и Россия будет по-прежнему находить свое место в разряде "побежденных" стран, то не станет ли соглашение между Россией и Германией грядущим, правда, не очень еще близким этапом развития международных отношений в Европе? Это соглашение ни в коем случае не могло бы оказаться "соглашением сердца"; ибо ни национальная, ни советская Россия не забудет, конечно, той адской, двойной игры, которую вели немцы в отношении большевиков, затем большевиков и украинцев, Ленина и Краснова, поддерживая одновременно каждого из двух врагов, близоруко стремясь к расчленению России… Но в международной политике "соглашения сердца" редки, и можно сомневаться, существуют ли они вообще; зато часты "соглашения расчета".

В том случае, если бы возникла возможность соглашения с германским народом, соглашения, дающего России достаточные гарантии против всякого покушения на нее со стороны Германии и в то же время удовлетворяющего последнюю, и если притом Германии, по внутренней ее живучести и силе, действительно суждено рано или поздно создать себе расширенную сферу политико-хозяйственного влияния, то не следует ли признать опасным для России экспериментом стремление во что бы то ни стало стать в будущем поперек пути германского расширения? В результате этого эксперимента и новой борьбы с Германией Россия, вместо того чтобы являться великодержавной силой, могла бы стать "навозом на германском поле". Однако посреди реальности явлений, пред лицом уже и ранее создавшейся великой русской культуры и обнаружившейся ныне внутри русского народа способности к идейно-милитарному напряжению, удел состоять в иноземной кабале и быть навозом на чужом поле является, в отношении ста двадцатимиллионного русского народа, нелепостью и невозможностью, такой же нелепостью и невозможностью, какой в исторической перспективе представляется вам и стремление предотвратить политико-хозяйственное расширение доросшего до него восьмидесятимиллионного немецкого народа. И не станет ли одним из важнейших совместных последствий Войны и Революции тот факт, что два народа, в наибольшей степени призванные, по-видимому, к строительству жизни новой Европы, народы германский и русский, являвшиеся в начале нынешних потрясений врагами, в результате этих потрясений придут ко взаимному соглашению? Их столкновение создавало парадоксальное, в историческом смысле, положение. Одна живая национальная сила могла остаться победительницей только за счет другой, тоже живой народной силы, а не за счет иных, идущих к упадку и одряхлению национальных цельностей и государственных образований. Создающееся ныне положение может устранить эту коллизию: народы российский и германский совместно оказались побежденными весьма вероятно, только для того, чтобы в следующий момент совместно же оказаться победителями.

В тот момент, когда Россия когда-либо в будущем признала бы, что у нее нет интересов на континенте Европы западнее линии Познань — Богемские горы — Триест, то весьма вероятно, что политико-хозяйственная судьба западной части Европейского континента тем самым была бы решена. Для этого, весьма вероятно, не потребовалось бы новой войны и нового кровопролития, по слишком очевидному преобладанию сил одной из сторон; не потребовалось бы также военной оккупации и политического унижения стран крайнего запада Европы; достаточно было бы согласия этих стран на заключение торговых договоров, кладущих основание "западноевропейскому таможенному союзу", в составе Германии, континентальных стран крайнего Запада и их колоний. Этот союз уничтожил бы систему таможенного промышленного покровительства, существующую теперь в некоторых странах Запада, напр. во Франции, Италии, и открыл бы эти страны совершенно свободному экономическому обороту с Германией. Осуществив создание подобного союза, Германия получила бы непосредственный доступ к прекрасной береговой линии океана, более близкой ко многим центрам ее хозяйственной жизни, чем Гамбург и Любек. Для стран юго-западной Европы, стран, по преимуществу, квалифицированного земледелия, чрезвычайно богато одаренного природой (виноградарство! шелководство!) и издавна высоко развитого, Германия явилась бы в этом случае поставщицею промышленных фабрикатов всех производств, кроме наиболее тонких, требующих вкуса, в которых романские страны обладают безусловным преимуществом перед Германией. К подобной промышленной роли Германия имеет, между прочим, и природные данные, как обладательница крупнейших и в некоторых отношениях единственных на континенте западной и юго-западной Европы железорудных и угольных ресурсов.

Мы очень далеки от того, чтобы желать подобного поворота событий. Но мы не можем не признать, что он становится возможным в развертывающемся ходе событий.

Многое будет зависеть от линии поведения германской власти, которая будет существовать. Мы видели, как представители нынешней Франции во время пребывания французских войск в Одессе были склонны считать Россию "вышедшей из игры" и ориентироваться на государственности, пришедшие в той или иной форме "на смену" России, вроде Румынии, Польши и "Украинской Народной Республики". Может быть, и новая германская власть сочтет за благо искать своего "исторического удела" на востоке Европы, продолжая славные традиции, в стиле украинской политики доктора Рорбаха и барона Мумма, стремясь к насаждению курляндских и литовских "самостийностей" и вновь принимая в свое лоно старого немецкого друга — Петлюру.

В таком случае, в дополнение к своим врагам на западе Европы, Германия закрепила бы враждебность к себе России. Исход исторических судеб ближайших десятилетий вновь стал бы неясен…Подобный поворот событий мог бы привести в скором времени к новым потрясениям и к новому обескровлению Европы, перед которым побледнели бы даже нынешние бедствия. Тем самым была бы предопределена возможность существенного упадка европейской культуры и заколебалась бы мировая гегемония европейско-арийского мира.

Возвращаемся к мыслимому германо-русскому соглашению. С точки зрения интересов России, осуществленное расширение Германии настоятельно требовало бы сохранения в неприкосновенности океанической мощи Англии. Россия и Англия неизбежно по-прежнему опирались бы друг на друга, так как одоление Германии над одной из этих сторон грозило бы повлечь за собой ее победу и над другой и тем самым установление всеевропейской, если не всемирной, гегемонии Германии.

И не менее важным, чем океаническое равновесие, заключающееся в неприкосновенности английской мощи, было бы для России получение достаточных гарантий от континентальных покушений на нее со стороны Германии. Такой континентальной гарантией могло бы послужить укрепление западных и юго-западных славянских государств и союз с ними России. Полное осуществление славянской идеи и связанное с ним положение России в не-немецких областях бывшей Австро-Венгрии и на.

Балканском полуострове могло бы послужить ценою, за которую Германия бескровно добилась бы преобладания на континенте Европы на запад от линии Познань — Богемские горы — Триест.

Лозунг "континентальных гарантий" и "океанического равновесия" — вот те начала, которые подсказываются будущей России складывающимся международным положением и поведением некоторых руководящих кругов нынешних "Держав-Победительниц".

КОНТИНЕНТ-ОКЕАН. (Россия и мировой рынок).

Экономическое знание в изучении хозяйственной действительности обращено, наряду с отношениями "внутреннехозяйственными", т. е. касающимися внутреннего социально-экономического строения общества, также к отношениям "внешнехозяйственным", прежде всего к отношениям товарообмена, в междуобластных и международных масштабах. В аспекте этих отношений каждая страна и — внутри страны — область, округ или меньшее географическое подразделение рассматриваются, независимо от господствующей в них социальной структуры хозяйства, как "единицы "-носители экономического обмена, как неразложимые целые, в их соприкосновениях, па путях обмена, с такими же "единицами" окружающей среды и всего мира. Если приступить к определению факторов, обуславливающих течение такого обмена, то наше внимание остановится, между прочим, на значении того обстоятельства, происходит ли передвижение товаров, захваченных в процессы обмена, по океану или по континенту… Издержки транспорта имеют существенное значение в формировании и междуобластного и международного обмена. Можно сказать даже, что если проблему производства (как отправного пункта всякого обмена) отнести, в ее динамической сущности, к проблемам "внутреннехозяйственного" строения общества, то издержки транспорта окажутся чуть ли не важнейшим фактором, определяющим собой процессы обмена, во всяком случае наименее поддающимся регулированию со стороны государственной власти и — в этом смысле — неизменно действующим, "естественным", как сказал бы экономист классической школы… Государство — и таможенной политикой, и воздействием на ставки железнодорожных тарифов и судовых фрахтов — властно вмешивается и направляет отношения междуобластного и международного обмена… Но даже при самом объемлющем регулировании тарифов и фрахтов только частично оно может устранить влияние издержек перевозки как самостоятельной экономической стихии. Притом государственная политика — будь то таможенная, тарифная, фрахтовая — меняется, а издержки перевозки, при неизменности техники, остаются теми же… И потому, поскольку техника в своем совершенствовании не дотла до состояния, в котором издержки транспорта приблизились бы по своей величине к нулю, эти последние остаются началом, определительным для сферы "внешнехозяйственных" отношений. Между тем издержки перевозки имеют существенно различные размеры, поскольку дело идет о морских перевозках, с одной стороны, и сухопутных — с другой… В расчете на одинаковое расстояние германский железнодорожный тариф перед войной был "приблизительно в пятьдесят раз выше океанского фрахта. Но даже ставки русских и американских железных дорог (которые, прибавим от себя, сплошь и рядом бывали ниже себестоимости) превосходили в 7-10 раз стоимость морского транспорта" [325]… Из разницы в размерах между издержками морских и сухопутных перевозок вытекает следующий вывод: те страны и области, которые по своему положению могут пользоваться преимущественно морским транспортом, в гораздо меньшей степени зависят, в процессах международного и междуобластного обмена, от расстояния, чем страны, обращенные в своей хозяйственной жизни преимущественно к перевозкам континентальным. Первые, в определении путей обмена, которые они избирают, могут, в известной степени, пренебрегать расстоянием. Вторые должны обращаться с перевозками экономно и всячески стремиться сократить расстояние. В силу этого можно сказать, что в качестве господствующих принципов сферы международного и междуобластного обмена "океаническому" принципу не зависящего от расстояний сочетания хозяйственно-взаимодополняющих стран противостоит принцип использования континентальных соседств… Конечно, это противоположение не нужно понимать буквально: ведь и стоимость океанических перевозок не сводится к нулю. Все-таки в области морского транспорта расстояние имеет значение лишь в случаях чрезвычайного различия в протяжении или, наоборот, при перевозках на близкие дистанции. Расстояние играет роль, когда дело идет о выборе между "дальним" и "каботажным" плаванием, ибо плавание у берегов, плавание по портам страны, где повсюду господствует один и тот же язык, те же законы и обычаи, предъявляет к мореплавателю и судну существенно иные — и меньшие — требования, чем "дальнее" плавание. Но поскольку "дальний" характер плавания представляется данным, то расстояние, в известных пределах, теряет значение…

Океан един. Континент раздроблен. И потому единое мировое хозяйство неизбежно воспринимается как хозяйство "океаническое", и в рамки океанического обмена неизбежно поставляется каждая страна и каждая область мирового хозяйства. Между тем отдельные страны и области мира находятся, в отношении к океану, далеко не в одинаковом положении. Одни в каждой своей точке приближены к берегу океана-моря. Для того чтобы примкнуть к океаническому обмену, им достаточно, грубо говоря, нагрузить на суда свои продукты и разгрузить корабли, пришедшие в их порты. Другие же — всецело или на большем или меньшем пространстве — удалены от моря на то или иное расстояние… Чтобы войти в общий строй мирового обмена, этим странам нужно потратить некоторое дополнительное усилие — как на то, чтобы доставить к берегу свои продукты, так и для того, чтобы транспортировать внутрь континента товары, получаемые ими с мирового рынка. Представление о положении отдельных стран с точки зрения интересующего нас вопроса дают карты так называемых "областей равного отстояния" (Zones d'equidistance), на которых пункты, находящиеся в определенном одинаковом расстоянии от берега океана-моря, соединены линией [326]. Таких линий проводится несколько, напр. через пункты, отстоящие от побережья соответственно на 400,800, 1200, 1600, 2000, 2400 километров. Рассмотрение такой карты дает представление о том, насколько различно расположены, в отношении к океану, отдельные области мира. Существуют обширные территории, в пределах которых нет пунктов, которые отстояли бы от моря дальше, чем, скажем, на 600 километров. Такова, напр., Западная Европа, в ее пределах к западу от Пулковского меридиана. В Австралии нет местностей, расположенных далее чем на 800 — 1000 километров от берега океана. Наиболее "континентальные" пункты трех других материков: Африки, Северной Америки и Южной Америки — находятся не более чем в 1600–1700 километрах от морского побережья. И только в пределах Азии имеются места, от которых до берега океана-моря более 2400 километров. Таковы Кульджа и значительная часть русского Семиречья.

На картах "равного отстояния" вечно свободные ото льда побережья южных морей и, например, берега Северного Ледовитого океана у мыса Челюскина, почти никогда не освобождающиеся от льда, трактуются совершенно одинаково. При рассмотрении занимающей нас экономической проблемы следовало бы сделать соответствующую поправку: незамерзание или замерзание моря и продолжительность последнего определяют собой значение для мировой торговли данного водного бассейна. При такой поправке предстали бы еще более удаленными от океана некоторые области Северной Америки и Восточной Европы и значительная часть средней и северной Азии…

В Англии, в обороте чужестранными и отечественными товарами, на континентальные перевозки расходуются суммы, представляющиеся ничтожными в расчете на единицу товара… Но если в строй мирового обмена интенсивно вступило бы Семиречье, то издержки на перевозку товаров от моря и к морю оказались бы значительны…

Предположим существование единой для каждого товара цены мирового рынка. Что же при таком предположении значат для Семиречья издержки по передвижению товаров к берегам и от берегов океана? Раз на мировом рынке все продавцы получают одну и ту же цену, то эту же цену получат и производители Семиречья. И не кто иной, как они, должны будут принять на свой счет расходы по доставке продукта на мировой рынок. Расходы эти составят для них вычет из выручки. В отношении же к товарам, приобретаемым ими на мировом рынке, себестоимость окажется увеличенной на сумму издержек по перевозке этих товаров с мирового рынка в Семиречье. Иными словами, стоимость передвижения товаров от моря и к морю явится для производителей и потребителей Семиречья потерей, которую не несут производители и потребители, чья хозяйственная деятельность протекает невдалеке от берегов океана-моря… В рассуждении нашем отвлечемся покуда от существования в пределах континентов внутренних водных путей, оказывающих, согласно характеру каждого из них, индивидуально-возмущающее влияние на стоимость внутриконтинентных перевозок, а также от других индивидуально-географических и индивидуально-экономических факторов, влияющих на стоимость транспорта; будем считать издержки перевозки — соответственно по континенту и по морю — прямо пропорциональными расстоянию. А "мировой рынок" представим себе в виде некоторого подобия Лондона, то есть пункта на берегу моря, на острове. Мы прибегаем к такой конкретизации понятия мирового рынка для того, чтобы во всех случаях участие в "мировом обмене" связать с признаком преодоления определенного океанического, морского пространства. Такое предположение кажется нам имеющим эмпирические обоснования. При этом предположении мы можем сказать определенно: масштабы отстояния Семиречья от побережий — неслыханные в остальном мире — определят, при вступлении Семиречья в строй мирового обмена, некоторую особую его "обездоленность". За свои товары оно будет получать дешевле, чем все остальные области мира; потребные ему ввозные продукты обойдутся ему дороже, чем всем другим. В области развития промышленного его конкурентоспособность, в отношении к мировому рынку, окажется ничтожной, и можно думать, что даже при благоприятных для промышленного развития естественных условиях Семиречье будет обречено на промышленное "небытие". В отношении же к сельскохозяйственному развитию найдут применение формы запоздалой, не обеспеченной в своем существовании и всецело экстенсивной культуры [327].

Двойная обездоленность, и как производителя, и как потребителя, не может — ceteris paribus — не сделать из Семиречья как бы "задворков мирового хозяйства"…

Семиречье мы привели в качестве примера; рассуждение, к нему примененное, можно применить к любой области, отмеченной среди областей земного шара удаленностью от океана-моря. Для каких областей и стран мира имеет реальное значение изображаемая перспектива быть "задворками мирового хозяйства"? Если взять условный предел отстояния от побережий, например 800 километров, и посмотреть, какие области мира лежат в таком и еще большем расстоянии от моря, то окажется, что такими областями являются: 1) незначительная часть внутренней австралийской пустыни, 2) области внутренней Африки: часть южной Сахары и Судана, земли в верховьях Нила, Конго и Замбези, 3) области по средней Амазонке, плоскогорье Matto grosso в Бразилии, восточная (низменная) часть Боливии и Парагвай. Области эти, при нынешнем строе хозяйственной техники, частью вовсе не способны к экономическому преуспеванию (пустыни!), частью хотя и способны к нему, однако не обнаруживают признаков интенсивного экономического развития, так как их "затирают", в экономическом отношении, хозяйственно однохарактерные им, но более близкие к побережью районы. К тому же все эти области лежат в пределах тропической зоны, которая в современности вообще не дала еще примеров высокой напряженности экономической жизни… Можно предвидеть, что если когда-либо произойдет экономический расцвет некоторых из перечисленных областей, то наверняка произойдет он на основе интенсивного использования тех, иногда превосходных, внутренних водных путей, которые соединяют эти области с океаном (особенно реки Южной Америки: Амазонка, частично доступная для морских судов, ее притоки, затем реки Парана в Парагвай), то есть в порядке всецелого приобщения этих областей к единому мировому, "океаническому" хозяйству…

Большее значение имеют в современности континентальные области Северной Америки: центральная Канада (район Манитобы, Саскачевана и Альберты), северная часть Соединенных Штатов, от истоков Миссури до Великих озер, и некоторые из средних штатов, образующих треугольник между юго-западной оконечностью озера 9ри, городом Санта-Фэ в Новой Мексике и городом Соленого Озера. Районы эти уже и сейчас являются частично районами мощной экономической жизни, и, насколько можно судить, им доступно и дальнейшее развитие. Несмотря на существование внутренних водных путей, ведущих, по большей части, к "незамерзающему" океану (исключение — реки Канады), "континентальность" этих областей является сейчас и должна оказаться в будущем существенной для структуры обмена и вообще хозяйственной жизни в пределах Северной Америки. Но с еще большей определенностью это можно утверждать относительно континентальных областей Восточной Европы в Азии… Здесь на 800 и более километров от берега моря отстоят: 1) срединные и западные части Китайской империи, 2) Кашмир, Пенджаб и примыкающие районы Индии и 3) северо-восточная Персия, весь Туркестан, все доступные экономической культуре части Сибири и Дальнего Востока, кроме Приморской области и Амурской — восточнее Благовещенска, все Приуралье и среднее Поволжье, с хорошей частью срединного чернозема (Тамбовская, Пензенская губернии!). Нужно заметить, что из числа поименованных областей Европы и Азии значительная часть "континентальных" провинций Китая представлена пустыней Гоби и бесплодными плато Тибета; можно думать, что крайне западные части Китая ("внешняя" Монголия, восточный Туркестан, Кульджа), отделенные от метрополии Гоби и Тибетом, предопределены к тому, чтобы экономически примкнуть к России; что же касается северной Индии, то она "прижата" к океану непроходимыми, пока что, хребтами Гиндукуша и Гималаев, отделяющими ее от остального круга континентальных земель…

Континентальные области собственно Китая тяготеют отчасти к водной артерии Янг-тсей-кьянга, которая приводит с собой океан в глубь Небесной Империи к Ханькоу, куда проникают морские суда… Независимо от этого обстоятельства континентальность обширных пространств Китая не может не находить отражение в формах экономической его жизни. Но как естественно-хозяйственная данность, как некий неустранимый факт природы, она в значительной степени ослаблена, в экономическом своем значении, тем, что восточные территории Китая на огромном протяжении глядят: 1) в открытые и 2) в не знающие льда пространства Великого океана. И наоборот, континентальность тех территорий, которые мы будем именовать областями "Российского мира", то есть собственно России, крайнего западного и северо-западного Китая, а также Персии, в огромной мере усиливается тем, что и моря, к которым, преодолевая сотни и тысячи километров континентальных пространств, могли бы тяготеть эти области, являются: 1) во всех случаях — замкнутыми, "континентальными", "средиземными" морями и 2) в большинстве случаев — морями замерзающими, иногда на 6 и более месяцев. "Замкнутость" моря, поскольку она не переходит в "озерность" (исключающую данный водный бассейн из числа пространств океана-моря), является, казалось бы, географическим признаком, не имеющим значения для экономики, так как хотя бы море и было соединено с другими водными бассейнами мира только проливом или "горлом", оно остается открытым для мирового экономического обмена. Но этот географический признак сгущается в экономическую реальность, когда он связывается с фактом политической необеспеченности свободы торгового оборота, поскольку он определяет легкость милитарно пресечь доступ в пределы данного водного бассейна. Указанные политические и милитарные обстоятельства суть реальные факторы русской экономической действительности, поскольку речь идет о таких морях, как Белое, Черное и Балтийское или Японское на Востоке… Даже забавно как-то констатировать, что Россия — даже в перспективе широкого великодержавного расширения — нигде, кроме побережий отдаленной Камчатки, не выходит и не имеет шансов выйти в берегам "открытого" моря, в точном географическом смысле этого слова, т. е. водного бассейна, принимающего участие в гидрографической циркуляции Мирового океана, ибо даже Северный Ледовитый океан, благодаря полосе небольших глубин (менее 600 метров), простирающейся между Гренландией-Исландией-Шотландией (так называемый порог Wyville Thomson), исключен из общей океанической циркуляции и имеет режим даже не берегового моря (вроде "Китайских" морей или Антильского), но замкнутого, "континентального". А на юге, в виде крайнего предела мыслимого русского расширения, выступают Средиземное море и Персидский залив, оба — характерно "континентальные" бассейны [328]… "Континентальность" такого бассейна, как тот, что простирается перед берегами Мурмана, в экономическом смысле является "абстракцией". Но хотя бы и на путях такой, привнесенной из географии "абстракции" имеет некоторую пикантность установить, что, как бы ни тщилась Россия в пределах открытого ее политико-экономическому воздействию географического мира выйти к "открытому" морю, она никогда не увидит перед собой того свободного Мирового океана, который плещет у пристаней Нью-Йорка или Сан-Франциско, у берегов Ирландии или Бретани, почти всей Южной Америки, Австралии, Африки…

Но еще большее экономическое значение имеет замерзаемость огромного большинства морей, на которые "выходит" Россия-Евразия… Некоторым фанатикам океанического обмена, учитывающим хозяйственные возможности Сибири, уже снится, что "современная техника в кратчайший срок создаст… из Карского моря Средиземное, в котором будут встречаться торговые суда всех стран" [329]. В отношении к Карскому морю только и можно делать, что ссылаться на чудеса будущей техники: ныне море это три четверти года недоступно ни для каких судов… Архангельск открыт для судоходства в течение полугода. Петербургский порт замерзает на 4–5 месяцев, и даже порты на нижнем Днепре, Азовское море, Астрахань закрыты для судоходства на один-два-три месяца… Следует понимать, что замерзаемость моря является, в общем строе мировых хозяйственно-географических отношений, феноменом "некоторым образом …исключительным". Кроме России-Евразии, оно знакомо только северо-восточной части Швеции и Канаде. Но как бы ни была одарена северо-восточная Швеция природными ресурсами в железной руде, белом угле и лесе, она является всего лишь небольшим уголком, не имеющим шансов играть в экономической жизни мира определяющей роли. И среди великих экономических целых планеты замерзаемость моря определяется как некоторый — нельзя сказать, чтобы счастливый! — удел "Евразии" и Канады… Как бы ни прислушивался мир к речам о "выходе к незамерзающему морю" российских энтузиастов океанической и "понтической" политики, речи эти — в перспективе мировых экономических отношений — должны звучать как диковинка… 9/10 человечества "замерзающее" море неизвестно вовсе… Даже в Канаде, которая, как мы видели, в данной области приближается к России, не может быть речи о "выходе к незамерзающему морю": таким выходом она "органически" обладает и на своем Атлантическом (Галифакс) и на своем Тихоокеанском побережьях.

Рассмотрение положения отдельных областей мира, в отношении к океану-морю, неизбежно приводит нас к выводу: наиболее "обездоленной" среди стран мира — в смысле данных к участию в океаническом обмене — является та экономически-географическая сфера, которую мы обозначаем именем России-Евразии. Мы бы сказали даже, что сочетанием признака исключительно далекого отстояння ее областей от берега моря с признаком замерзаемости ее морей и их "замкнутости" (увеличивающей риск политико-милитарного пресечения обмена) она поставлена в обстановку, вообще не имеющую подобий в остальном мире и порождающую ряд проблем, вне ее пределов неслыханных. Вслед за Россией-Евразией идут Китай и Северная Америка. Но если оставить в стороне пустыню Гоби, пространства Тибета и области, лежащие к западу от них, то в отношении собственно Китая хозяйственно-географическое значение его "континентальности" умаляется (как было отмечено выше) не только сравнительной незначительностью максимальных отстояний его областей от берега моря (не свыше 1600 километров), но и незамерзаемостью и незакрытостыо тех морей, к которым тяготеют эти области. Такие же обстоятельства оказывают смягчающее "континентальность" влияние также в южной половине Северной Америки; но не в Канаде и не в соприкасающихся частях Соединенных Штатов. Закрытость тех бассейнов, к которым обращены эти области, — Гудзонов залив и залив Святого Лаврентия — в обстановке Нового Света, при меньшей политико-милитарной ее напряженности, покуда что, пожалуй, и не имеет значения для расчетов экономической практики. Но замерзаемость этих бассейнов делает, по нашему мнению, центральную Канаду и примыкающую часть Соединенных Штатов, несмотря на то что "формально" эти области отстоят от Гудзонова залива не более чем на 1000–1200 километров, наиболее "континентальной" — вслед за областями России-Евразии — сферой мира… Россия-Евразия, с одной стороны, и Канада, вместе с примыкающей областью Соединенных Штатов — с другой, являются не только наиболее "континентальными" странами мира, но, взятые каждая как совокупность, также и наиболее холодными, во всяком случае из числа областей, имеющих в современности экономическое значение, точнее, являются странами с наиболее низкой среднегодовой температурой. Здесь вскрывается связь между "континентальностью" и характером климата и, даже более того, намечается некоторый параллелизм— хотя бы только формально-логический — между данностями климатологии и теми экономическими данностями, которыми мы занимаемся в настоящих строках. Как известно, основное различение климатологии есть различение климатов, континентального и морского (Das Land — und Seeklima), исходящее из того, что суша и вода характеризуются неодинаковыми свойствами "в отношении к инсоляции и к излучению теплоты, то есть к двум основным факторам, определяющим температуру воздуха. Специфическая теплоемкость воды больше теплоемкости всякого иного известного нам тела. Если брать равный вес, то теплоемкость единицы твердой земной поверхности выразится 0,2, а если брать равные объемы, то 0,6 теплоемкости воды". Не является ли несколько аналогичным этому противоположению намечающееся в сфере международного и междуобластного экономического обмена противоположение "океаническому" принципу, выраженному в не зависящем от расстояния сочетании хозяйственно-взаимодополняющих стран, принципа использования континентальных соседств? Как климатологическое противоположение исходит из специфической теплоемкости воды и земли, так противоположение экономическое упирается в различие стоимости перевозок, соответственно океанических и сухопутных…

Для стран, выделяющихся среди областей мира своей "континентальностью", перспектива быть "задворками мирового хозяйства" становится — при условии интенсивного вхождения в мировой океанический обмен — основополагающей реальностью… При изолированности от мира — экономическая примитивность, связанная со строем "натурального хозяйства"… При вступлении в "мировое хозяйство" — неизбывная власть хозяйственно-географической "обездоленности"… Для всего "океанического" мира есть полный расчет, чтобы континентальные страны безропотно приняли на себя бремя этой обездоленности; тем самым в распоряжение стран "океанического" круга поступят дополнительные продукты, возникнут дополнительные рынки для сбыта их собственных. Но не открывается ли пред "континентальными" областями возможность — избегая изолированности примитивного натурального хозяйства — устранить, хотя бы отчасти, невыгодные последствия "континентальности"? Путь такого устранения — в расторжении, в пределах континентального мира, полноты господства принципа океанического "мирового" хозяйства, в созидании хозяйственного взаимодополнения отдельных, пространственно соприкасающихся друг с другом областей континентального мира, в их развитии, обусловленном взаимною связью… Если "континентальная" страна, при сбыте того или иного товара на мировом рынке, получает, за вычетом стоимости перевозки, минимальную выручку, то нельзя ли с большей выгодой продать этот товар, не отправляя его на "мировой рынок", т. е. где-либо "поблизу", "по соседству"? Если при покупке того или иного товара на мировом рынке товар этот обходится дороже, чем кому бы то ни было другому, благодаря дополнительной стоимости перевозки, то нельзя ли купить этого товара где-либо, откуда перевозка стоит дешевле, и по цене, которая при данной разнице в издержках транспорта представляла бы выигрыш? Так и со стороны продавца, и со стороны покупателя внутриконтинентного мира возникают побуждения ко взаимному обмену. И этот обмен осуществится при условии, если в данном товаре, производимом в "континентальном" районе, существует потребность в пределах соседних, континентальных же стран и если данный потребный для континентальной области товар производится в пределах соседних, континентальных же районов. Когда такое условие налицо, внутриконтинентному покупателю выгодно делать закупку в пределах континентального мира, поскольку стоимость провоза от внутриконтинентного места производства обходится дешевле, чем доставка с мирового рынка. Это в случае, когда внутриконтинентный продавец сбывает свои товары на месте производства в полной цене мирового рынка; но последнему есть расчет сделать скидку, ведь в случае вывоза сбываемого товара на мировой рынок он не получит в свою пользу всей цены мирового рынка, но удовольствуется той частью названной цены, которая останется за вычетом стоимости перевозки продукта от внутриконтинентного места производства на мировой рынок. Продавцу есть расчет вступать в сделку с внутриконтинентным покупателем во всех случаях, когда последний согласен оставить в его руках хотя бы некоторую часть той суммы, которую пришлось бы израсходовать на провоз товара на мировой рынок. Во всех этих случаях продавец выручит больше, чем выручил бы на мировом рынке… Обозначим стоимость провоза единицы товара от внутриконтинентного места производства к внутриконтинентному месту потребления через "z"; стоимость вывоза такой же единицы товара из континентального места производства на мировой рынок через "x + а", причем "x" будет обозначать стоимость сухопутной перевозки до ближайшего пункта океанского (морского) побережья, "а" же — стоимость морского транспорта от этого пункта до "мирового рынка"; стоимость ввоза единицы данного продукта с мирового рынка во внутриконтинентный центр потребления изобразим через "b + y", причем "b" есть стоимость морской перевозки от "мирового рынка" до ближайшего к континентальному центру порта, а "y" — стоимость сухопутного транспорта от этого порта внутрь континента. Приняв эти обозначения, мы можем сказать, что внутриконтинентное притяжение будет оставаться в силе, то есть будет существовать расчет для внутриконтинентного производителя и потребителя произвести обмен друг с другом, без посредства мирового рынка, пока z < x+а+b+ y, то есть пока стоимость внутриконтинентной перевозки будет меньше, чем стоимость вывоза данного продукта из внутриконтинентного центра производства на "мировой рынок" плюс стоимость привоза этого же товара с мирового рынка во внутриконтинентный пункт потребления. И чем большую величину представит из себя разность: (x+a+b+y)=z, тем более действенным, в экономическом смысле, будет внутриконтинентное притяжение… Эту разность, в той или иной комбинации, могут, к обоюдной пользе, разделить между собой внутриконтивентные продавец и покупатель. В какой именно пропорции они разделят ее между собой — это зависит от конкретных условий внутриконтинентного спроса и предложения… Путем дележа этой разности внутриконтинентные продавец и покупатель могут устранить — хотя бы отчасти — последствия хозяйственно-географической "обездоленности" седалищ их экономической деятельности. Чем меньше "x" и, следовательно, чем больше эта разность, тем меньше, при прочих равных, будет сказываться на уровне внутриконтинентных продажных и покупных цен хозяйственно-географическая "обездоленность".

Как было упомянуто выше, для того, чтобы такой "дележ" мог осуществиться, должны существовать, в пределах континентального мира, соответствующее производство и соответствующая потребность… Становится ясным, в каком смысле экономическое развитие континентальных стран обусловлено их взаимною связью. Выгодные для внутриконтинентных областей последствия внутриконтинентного обмена могут наступать только тогда, когда экономическое состояние этих областей дает простор для такого обмена: чтобы та или иная континентальная область вышла из положения натурального хозяйства, этого требуют, в пределах континентальных миров, интересы не только ее собственного экономического развития, но также интересы окружающих ее континентальных же стран, интересы, обращенные именно к этой внутриконтинентной области, находящейся под такой-то широтой и долготой, а не к какой-либо иной стране мира. Ранее развившиеся страны, лежащие на берегах океана, могут, благодаря свойственному океанической сфере игнорированию расстояний, отыскивать хозяйственное себе "дополнение" на всем пространстве земного шара, и каждая страна мира, независимо от того, в какой части света она находится, будет удовлетворять их требованиям, только бы она производила нужные продукты достаточно дешево! Интересы же достигших определенного преуспевания внутриконтинентных областей упираются в проблему развития не вообще "каких-либо" районов мирового хозяйства, но совершенно определенных — соседних ей областей — в обмене с которыми — и единственно с ними! — она может преодолеть специфически невыгодные последствия "континентальности"… Не случайна, конечно, потребность в международном и междуобластном обмене, сказывающаяся в сфере "океанического" хозяйства; на этом обмене, как выражении "международного разделения труда", покоится экономическое развитие современности; но случайна, в известном смысле, комбинация тех или иных областей "океанической" сферы, удовлетворяющих — на путях обмена — взаимные потребности. Сейчас осуществляется комбинация одних "взаимодополняющих" стран, скажем, мороженое мясо везется в Англию, главным образом, из Новой Зеландии, а через некоторое время с равным успехом будет осуществляться комбинация иных областей: мороженое мясо пойдет в Англию не из Новой Зеландии, но, скажем, из Аргентины. Внутри же континентального мира не случайны не только сама потребность в международном и междуобластном обмене (она и тут есть фактор экономического преуспевания), но и сочетание определенных, хозяйственно взаимодополняющих областей и районов; определенные страны внутриконтинентных сфер накрепко спаяны друг с другом некоторой связью хозяйственной взаимообращенности, исходящей из того, что в силу дороговизны сухопутных перевозок, если не из данной — соседней — страны, то неоткуда больше дешево получить необходимые продукты. Плохо будет Уральскому горнопромышленному району, если ему долгое время придется получать мясо не из Уфимской и Пермской губерний или Западной Сибири, но из Новой Зеландии или из Аргентины.

Не нужно думать, что принцип внутриконтинентных экономических притяжении сказывается в хозяйственной жизни только особо "континентальных" областей. Даже в столь океанических странах, как Англия или Япония, действуют, в известных пределах, упомянутые выше условия: и тут, например, городам выгоднее кормиться произведениями округи (поскольку в ней производятся нужные продукты), чем получать их извне. Наибольшее значение внутриконтинентные притяжения приобретают там, где 1) сфера соприкасающихся континентальных областей имеет наибольшее пространственное протяжение и где 2) области эти являют наибольшее разнообразие экономической природы. Факторы первого рода расширяют пространственную зону, в пределах которой действенны внутриконтинентные притяжения; факторы второго рода умножают число хозяйственных благ (товаров, продуктов!), к которым последние применяются.

Здесь нужно заметить, что внутриконтинентная сфера имеет свойство втягивать в специфический внутриконтинентный обмен не только области, удаленные от океана-моря, но также и те приморские районы, которые лежат между ними и морем. Эти приморские районы находятся на пути внутриконтинентных продуктов к мировому рынку; районы эти ближе к внутриконтинентным странам, чем мировой рынок. И потому, поскольку такие приморские земли являются потребителями, им выгодно покупать те продукты, которые они найдут в странах своего Hinterland'a, именно в последних. Благодаря своей близости к ним, они могут, пользуясь разницей (определяемой, по нашему предположению, стоимостью провоза) между ценой мирового рынка и ценой данного континентального "медвежьего угла", получить товар дешевле, чем если бы они привезли его для себя с мирового рынка. Поскольку они являются производителями, им есть расчет сбыть свои товары внутриконтинентным покупателям, так как те предъявляют на них спрос. Даже продав продукт на месте производства в полной цене мирового рынка (случай, в другой обстановке немыслимый), они все-таки доставят его внутриконтинентным покупателям по цене, более дешевой, чем та, в которую обошелся бы последним товар, привезенный с мирового рынка… Чем обширнее Hinterland, чем разнообразнее в экономическом отношении составляющая его области, тем определительнее такая связь приморских районов со своим Нintеrlаnd'ом, ибо тем значительнее число продуктов, которые приморская страна может найти во внутриконтинентных районах, тем большее количество своих произведений может она в них сбыть…

Стоит установить простейшие эти положения, и мы поймем, сколь грандиозными, утвержденными в себе экономическими сферами являются такие политико-хозяйственные образования, как Китай, Северная Америка или Россия… Беря только восточные части Китая, мы видим, как вслед за областями, доступными всего лишь "северным" зерновым культурам, областями со средними годовыми ниже нуля (районы Маньчжурии, по среднему Амуру), идут, в континентальной непрерывности, провинции, где процветают все сельскохозяйственные культуры, свойственные умеренному поясу (средняя и южная Маньчжурия), сменяясь затем странами хлопка и риса, все более теплыми, субтропическими и, наконец, тропическими, у южного предела Китая. Области эти перемежаются районами богатейших промышленных ресурсов, прежде всего железа и угля, где отчасти уже существует (в будущем же может развиться) самая мощная горнодобывающая и металлургическая промышленность, — столь мощная, что на основе природных данных с ней, по нынешним представлениям, в силах состязаться только промышленность Северной Америки… Китай по своим природным условиям вообще довольно близко подходит к восточной (наиболее производительной и важной) полосе Северной Америки (что имеет свое климатологическое основание в том, что обе географические сферы сходно расположены на восточной стороне континента!). Но в Северной Америке суровые (и в то же время благодатные для человеческого развития!) области пшеничной культуры представлены сильнее (черноземы Миннесоты, Манитобы, Саскачевана, Альберты!) и еще теснее сближены как с умеренными по климату областями средних Штатов и Новой Англии, так и с хлопковыми районами Юга, с обладателями полноты тропических ресурсов — штатами Флорида и Техас… И, наконец, Россия.

Правда, гамма климатического разнообразия сельскохозяйственных областей не имеет в ней такой полноты, как в Китае или — Северной Америке. Если Китай включает в свои пределы земледельческие области со средними годовыми от-2 °C до +21,1 °C (Кантон) и даже выше, а Северная Америка (как совокупность Соединенных Штатов и Канады) — от наиболее суровых, в которых может жить человек, до южной Флориды, со средней годовой в +25 °C, то в России климатическая гамма, начинаясь с наиболее холодных климатов, обрывается на средней годовой в +16 °C (Батумская область), и никакое доступное России в ее ближайших перспективах расширение не может этого существенно изменить: северная Персия (наиболее теплое ее место — Каспийское побережье) и Афганский Туркестан дополнили бы Российский мир областями со средними годовыми в +17°,+18 °C. Только выход на Персидский залив мог бы дать России области, приближающиеся, по средней годовой температуре, к тропическим (Бушир + 23,1 °C), но и то имеющие значительно более низкую, чем в тропиках, температуру зимних месяцев (январь в Бушире + 13,0 °C… Независимо от указанного климатического "изъяна", Россия заключает в себе удивительное богатство и разнообразие районов умеренно-холодного пояса (лесной и земледельческий нечерноземный Север, черноземный "Центр", Юг, Восток), дополняемых областями умеренно-теплыми (Северный Кавказ, Крым) и частью субтропическими (Закавказье, Туркестан). В пределах этих областей встречаются районы, предопределенные природой исключительно к лесному хозяйству (тайга!), богато одаренные для земледелия (чернозем!), предуказанные в качестве областей "чистого скотоводства" (Прикаспийские, Киргизские степи!). И в эту сферу вкраплены области, обладающие ресурсами для развития промышленности (прежде всего Донецкий бассейн, Урал, Алтай, Семиречье, затем, как область "белого угля", — Беломорско-Ладожский район). На основании того, что мы знаем к настоящему моменту, приходится думать, что ресурсы эти — поскольку они относятся к железу и углю — не могут, в их совокупности, равняться с ресурсами Китая и Северной Америки. Но они вполне на уровне ресурсов великих промышленных стран Запада: Англии и Германии, в их европейских пределах, и превосходят все, что, по нашим сведениям, имеется в этом отношении в остальном мире (т. е. во всей Западной Европе, за исключением Англии и Германии, во всей Африке, Австралии, Южной Америке и Южной Азии)…

К какому же выводу приведут нас наблюдения над разнообразием экономической природы областей, составляющих соответственно Китай, Северную Америку и Россию, если сопоставить эти наблюдения с приведенными выше указаниями о положении данных географических миров относительно океана, а также о возникающих в "континентальных" сферах внутриконтинентных экономических "притяжениях"? Означает ли такое разнообразие, что сферы эти в процессах экономического своего развития могут приблизиться в состоянию "хозяйственного самодовления"? Такое предположение абсурдно, поскольку "самодовление" мыслится как нечто абсолютное, как некая "китайская стена"… Весьма вероятно, что в ближайшем будущем даже Китаю непосильно воздвигнуть такую экономическую "стену"… Но в отрицании идеи утопического "самодовления" нельзя закрывать глаза на то существенно различное положение, которое занимают в современности и неизбежно сохранят в будущем различные политико-экономические цельности мирового хозяйства, в их отношении к "мировому рынку". Для одних из них общение с мировым рынком осуществляет самые основные процессы хозяйственного обмена, процессы "уравнения" промышленности добывающей и обрабатывающей, "промышленности" и сельского хозяйства, а также процессы экономического "дополнения" как промышленных, так и земледельческих областей умеренного пояса земледельческими странами теплого пояса (ввоз хлопка, риса, чая, кофе, пряностей и т. д.). Такой порядок явлений господствует в политико-экономических цельностях, в которых таможенно-географическая граница охватывает сравнительно узкий круг земель и где области, охваченные этой границей, относительно однородны в своей экономической природе; например, явно предопределены, в своей совокупности, к преобладанию в их пределах "промышленности", что вызывает необходимость ввоза продуктов сельского хозяйства; а поскольку являются областями сельскохозяйственными, лежат в пределах одного и того же климатического пояса. Таковы главные промышленные страны Западной Европы: Англия и Германия. Будучи, в осуществлении и потенции, странами по преимуществу "промышленными", они обращены к мировому рынку в своей потребности в продуктах питания, а также в сырье как умеренного, так и теплого пояса. Иначе обстоит дело там, где в таможенно и пространственно единое целое сопряжены страны, и существенно промышленные, и существенно сельскохозяйственные, и страны умеренного, и страны теплого пояса. Здесь процессы "уравнения" промышленности и сельского хозяйства и взаимодополнения стран различных климатических поясов в гораздо большей степени, чем в политико-экономических образованиях первого рода, протекают в пределах данной географической сферы без посредства "мирового рынка". Вместо того чтобы отображать течение основоположных процессов промышленно-сельскохозяйственного и междуклиматического обмена (как это происходило и происходит в отношении внешней торговли Германии или Англии), статьи внешней торговли таких хозяйственно-географических сфер приобретают характер как бы отдельных коррективов, вносимых к осуществляющимся внутри этих сфер явлениям взаимодополнения и взаимоуравновешения основных отраслей хозяйственной жизни. Эти коррективы будут тем незначительнее и число их будет тем меньше, чем большего экономического преуспевания достигнут — в соответствии с данностями экономического своего одарения — страны внутриконтинентного мира и чем больше препятствий поставят естественно-географические условия данной сферы вступлению ее в мировое хозяйство, то есть чем "обездоленнее", чем "континентальнее" данная сфера в смысле возможностей океанического обмена.

Эти два условия влияют в двух противоположных направлениях на структуру мыслимых отношений современной России к "мировому хозяйству". Было бы безумием проповедовать в истощенной и разоренной стране принципы хозяйственного "самодовления"; какие могут быть внутриконтинентные притяжения, когда "притягиваться" нечему! Но было бы неправильно думать, что состояние интенсивного ввоза иностранных товаров, и прежде всего фабрикатов, оплачиваемых, в лучшем случае, вывозом сырья, которое наступит вслед за тем, как Россия вновь откроется для международного обмена, — что это состояние есть нормальное и длительное… Из всех великих цельностей мирового хозяйства Россия есть наиболее "обездоленная" в смысле возможностей океанического обмена. И Россия, обнаружившая в последние века своего существования, в частности в последние годы, великие потенции мощи политической и культурной и великую напряженность искания, — Россия не удовольствуется, конечно, диктуемой этой обездоленностью ролью "задворков мирового хозяйства". И в своем экономическом устремлении она неизбежно придет к интенсификации своего сельского хозяйства в пределах умеренно-холодных и умеренно-теплых областей, к расширению используемой (что во многих случаях значит орошаемой) площади примыкающих к ней областей субтропических и отчасти к реконструкции, отчасти к созданию наново мощной, удовлетворяющей внутренние потребности промышленности — там, где к тому имеются естественные данные, т. е. прежде всего в некоторых южных и восточных окраинно-европейских и азиатских провинциях, и затем в Центре и на Северо-западе…

Транспортная обездоленность огромного круга се областей (связанная с нарочитой их "континентальностью") побудит не рассчитывать на мировой рынок и призовет к жизни центры производства многих — доселе ввозных — продуктов в собственных пределах; создание таких центров в свою очередь расширит базу и усугубит действенность внутриконтинентных притяжений. Можно быть уверенным, что в интенсивном использовании принципа континентальных соседств географический мир России-Евразии действительно представит собою образ некоторого хозяйственного "самодовления", не буквального, конечно, но в смысле завершения в пределах этого мира основных явлений взаимоуравнения и взаимоуравновешения главнейших географически-экономических стихий современного хозяйства. В среде политико-экономических цельностей мира Россия-Евразия явится сферой самодовления по преимуществу — и притом в сочетании областей, определяемом нс прихотью политических судеб, как это мы видим на примере нынешних "колониальных", "океанических" империй, но необходимым, неустранимым, при неизменности техники, взаимотяготением стран, обращенных друг к другу силой "океанической" своей "обездоленности". Такое взаимотяготение определяется объективным географически-техническим фактором. Государственная политика, направленная к созиданию "самодовления", может лишь дополнить и усилить влияние этого фактора…

С точки зрения этих положений и категорий нужно оценивать господствовавшую в России долгое время политику искания "выхода к незамерзающему морю". Нельзя, конечно, отрицать обоснованности стремлений Hinterland'a обладать морским побережьем. Но не только это стремление двигало наших теоретиков океанически-понтической политики. Так как выход русского Hinterland'a к побережью сплошь и рядом не дает выхода к "незамерзающему", а тем более к "открытому" морю, то такой выход стремились найти хотя бы в стороне от основного круга земель Российского мира; обретали его на Квантунском полуострове. Но воздвигаемый здесь Дальний поистине оказывался лишним. Те, кто приказали его строить, не понимали, что в таком искании "выхода к морю" океан, как путь осуществления основного промышленно-сельскохозяйственного и междуклиматического обмена, был не перед ними, но за их спиной, т. е. не океан-море, но континент-океан. Ибо то, что в экономическом смысле дает океан, соединяя, напр., Англию с Канадой, как страной пшеницы, Австралией, как страной шерсти, Индией, как областью хлопка и риса, то в пределах Российского мира дано континентальным сопряжением русских промышленных областей (Московской, Донецкой, Уральской, а в потенции также Алтайско-Семиреченской), с русскими черноземными губерниями (пшеница!), русскими скотоводческими степями (шерсть!) и "русскими субтропиками": Закавказьем, Персией, Русским Туркестаном, а в потенции также Туркестаном Афганским, Китайским и Кульджей (хлопок и рис!)… И в отношении к действительному и мыслимому хозяйственному самоутверждению этих областей, созидающему взаимную экономическую их связь и "самодовление", выход к океану через Дальний был подлинно выходом в пустоту…

Нельзя ни на минуту забывать трагической бедности, убожества современного хозяйства Российского. Но даже помимо горестей момента, даже в перспективе на будущее, в результате успеха и творчества, оно всегда, в известной степени, пребудет незавершенным, и не только в том смысле, что оно не может в своих недрах удовлетворить, напр., своих потребностей в специфически тропических продуктах, но и во многих других смыслах. И поэтому, в определенной степени, море, как связь с "мировым рынком", нужно и останется нужным России; но необходимо понять ту существенно ограниченную роль, которая выпадает на долю "океанического", "морского" принципа в построении хозяйства Российского… Следует добиваться реальной гарантии, что флот противника не будет пропущен через проливы и не придет громить берега Черноморья. Полезно приобрести выход на Персидский залив (хотя бы с точки зрения возможности организовать, при помощи этого "выхода", наиболее дешевым и удобным способом ввоз во внутреннюю Россию тропических продуктов). Но нужно помнить, что в деле хозяйственного становления России и та, и другая задачи являются, в известном смысле, принципиально второстепенными. Какой бы выход в Средиземное море или к Индийскому океану ни нашла бы Россия, морской прибой не принесет своей пены к Симбирскому "Обрыву". И Симбирску, вместе с необозримым кругом других областей и мест России-Евразии, придется все так же ориентироваться не на обретенный выход к "теплому" морю, но на присущую им континентальность… Не в обезьяньем копировании "океанической" политики других, во многом к России неприложимой, но в осознании "континентальности" и в приспособлении к ней — экономическое будущее России.

B.B. БАРТОЛЬД КАК ИСТОРИК.

В лице скончавшегося в августе 1930 г. Василия Владимировича Бартольда понесло тяжелую, невосполнимую потерю не только русское востоковедение, как таковое, но и русская историческая наука. В. В. был не только знатоком восточных языков. Он был и крупным историком.

Свою научную деятельность он начал в первой половине 1890-х годов [330]. В 1893–1894 гг. он произвел поездку с научною целью в Среднюю Азию (отчет о ней появился в 1897 г.). Уже тогда определился интерес Василия Владимировича к истории кочевых народов. Но этот интерес, и в силу индивидуальных черт его научного облика, и по природе предмета, отнюдь не приводил к сужению его исторического горизонта. Больше всего В. В. поработал над историей народов турецкого корня. Между тем, по собственному его выражению, "для изучения истории турецких народностей недостаточно быть туркологом; необходимо быть также, смотря по тому, какой эпохой интересуешься, синологом, арабистом или иранистом". Бартольд был арабистом и иранистом и широко использовал данные синологии. Если к этому прибавить, что В. В. был большим знатоком как европейской (включая античную), так и русской исторической литературы, то станет ясен объем его эрудиции. В этой связи нельзя признать случайной тему его диссертации, появившейся в 1898–1900 гг.: "Туркестан в эпоху монгольского нашествия" (две части). Эпоха монгольского расширения и монгольского владычества интересовала В. В. в течение всей его научной деятельности [331]. И о нем самом можно сказать, что он был ученым с "монгольскими горизонтами". Монголы основали ведь "самую обширную империю, когда-либо существовавшую". И знания В. В. были столь же обширны, как область монгольского владычества. Они обнимали историю всех тех земель, "до которых доходили копыта монгольских коней", и в некоторых случаях даже выходили за эти пределы.

Памятником ирановедной эрудиции В. В. является "Историко-географический обзор Ирана" (С.-Петербург, 1903), возникший в связи с чтением лекций на факультете восточных языков С.-Петербургского университета. Эта книга заключает в себе огромное количество разнообразных сведений. При этом написана она настолько просто и образно, что читатель не только не утомлен обилием собранного материала, но, наоборот, увлечен им и как бы собственными глазами созерцает описываемые автором области. Особое внимание уделено сохранившимся в Иране памятникам старины. Редко какая страна была описана, с этой стороны, так удачно, как это сделано В. В. в его сравнительно кратком обзоре. В исторической части обзора центральное место занимает повествование об эпохе владычества в Персии монголов (вторая половина ХIII — первая половина XIV века). Краткими, но выразительными чертами охарактеризовано правление ильханов Аргуна (1284–1291 гг.) и Газана (1295–1304 гг.). При них расцвет культуры на территории Персии достиг особенной высоты. В этой книге, несмотря на географический и археологический характер темы, В. В. проявляет чутье и к остальной стороне явлений. Так, он описывает "демократическое движение", возникшее в Гиляне во второй половине IX века. Оно было вызвано попыткой местной династии "захватить в свою пользу участки необработанной земли, находившиеся до того в общем пользовании и никому не принадлежавшие" [332]. Показателен в этом смысле и целый ряд других характеристик. Эта черта в творчестве В. В. наметилась уже во второй части "Туркестана в эпоху монгольского нашествия" (см. выше) [333]. В ней относительно "первого устроителя Хорасана — Абдаллаха б. Тахира (830–844)" он извлекает, напр., у мусульманского историка указание, что правитель этот "владел Хорасаном так, как еще не владел им никто… заботился об интересах крестьян, как кормильцев остального населения, велел составить свод правил о пользовании водой для искусственного орошения и далеко опередил свое время своими взглядами на значение науки, к которой, по его мнению, надо было открыть широкий доступ всем желающим и предоставить ей самой отличить достойного от недостойного" [334].

Именно В. В. Бартольд дал понимание борьбы Темучина с одним из его соперников — Джамугою, как борьбы аристократического начала с демократическим [335]. Немалое внимание уделял В. В. социальным вопросам и в позднейших своих работах. В монографии, посвященной Улугбеку (о ней см. ниже), он отмечал, что этот государь держал сторону "аристократических слоев населения". При нем "именно дервиши отстаивали шариат и обличали в нарушении его правил как представителей верховной власти, так и официального главу мусульманского духовенства. Все это делалось во имя интересов народных масс; как в Европе последовательные коммунисты отвергали науку и искусство, недоступные для народных масс, так в Туркестане XV в. представители дервишизма были противниками всякой книжной учености, не исключая и богословия" [336]. В полном согласии с этой характеристикой очерчивается облик ходжи Ахрара, фактически правившего в Самарканде в течение 40 лет (с 1451 г.) 3[337]: "своим богатством и влиянием он старался пользоваться на благо народа. Жизнь и интересы высших классов, лучшим представителем которых был Улугбек, были для него непонятны; как последовательные европейские коммунисты, он, по-видимому, отрицал всякую культуру, недоступную народным массам" [338]. В "Истории культурной жизни Туркестана", вышедшей в свет в 1927 г., собран значительный материал по социальной истории этой страны при русском владычестве. Рассмотрена политика, направленная против "прежней служебной аристократии" среднеазиатских ханств. Представители ее были лишены принадлежавших им земельных имуществ " [339]. Намечен процесс зарождения крупной туземной буржуазии [340]. Данные по социальной истории имеются и в работе В. В. по истории киргизов [341].

Эти факты позволяют утверждать, что одной из сторон своего творчества В. В. примыкал к тому "социальному" направлению в историографии, которое получило широкое развитие в России. В области европейской истории эта струя представлена именами М. М. Ковалевского, Н. И. Кареева, П. Г. Виноградова, И. В. Лучицкого, в сфере византиноведения — В. Г. Васильевским и Ф. И. Успенским, в истории античного мира — М. И. Ростовцевым (называем только крупнейшие имена).

Но эта сторона отнюдь не была единственной, не была она и преобладающей в научном творчестве В. В. Бартольда. Не подлежит сомнению его интерес к проблемам географического истолкования истории. Правда, В. В. не считал себя специалистом в тех отделах так наз. "доисторической" археологии, которые дают возможность с особенной ясностью установить связь между общественной жизнью людей и географическими условиями [342]. "Конечно, — отмечал он, — и письменной истории достаточно, чтобы убедиться в том, как часто под влиянием действий человека изменялось… "лицо земли" и соответственно изменялись хозяйственные возможности… хорошо известен факт, что юг нынешней Европейской России имел значение для международной хлебной торговли в IV в. до н. э. и снова получил такое значение только в XIX в. н. э. В 1918 г. достаточно было кратковременного запущения Петербурга, чтобы лес в черте города снова проявлял свою деятельность, и ботаники в самом городе могли собирать соответствующие растения" [343]. В этих словах интерес к географической стороне явлений сочетается с вниманием к экономической истории, в частности к истории торговли. Эти предметы также входили в круг ведения В. В. Чуть ли не в каждом его труде мы встречаемся с данными по истории земледелия и промышленности [344]. Но пристальнее всего он изучал именно историю торговли. Первые главы "Истории культурной жизни Туркестана" в значительной степени посвящены рассмотрению торговых сношений в пределах евразийской "великой степи". "Распространение арамейских шрифтов среди иранцев и турок Средней Азии, как некогда распространение финикийского шрифта вдоль берегов Средиземного моря и Индийского океана, было, конечно, связано с развитием тортовых сношений". Культурная деятельность согдийцев и "их мусульманских потомков — сартов вдоль караванных путей Средней Азии мало уступает культурной деятельности финикиян вдоль путей морской торговли" [345].

Специальное внимание к истории торговых путей сказывается и в "Очерке истории туркменского народа", появившемся в 1929 г. Здесь довольно подробно прослеживается история торгового пути "из России через устье Волги и полуостров Мангышлак в Хорезм" [346]. Волжскому пути, в его значении для раннего периода русской истории, В. В. Бартольд посвящает ценные замечания в своей "Истории изучения Востока в Европе и России". Там же он говорит о походе Святослава на хазар и последовавшем уходе его из хазарских земель: "Для истории России этот факт имел большое значение; если бы русские тогда остались на Волге, они, наверное, подчинились бы мусульманской культуре; Святослав пожертвовал бы Киевом для Итиля, как потом хотел пожертвовать им для Переяславца" [347]. Та же мысль повторена в статье В. В. "Кавказ, Туркестан и Волга" [348]. Вообще же статья эта в значительной мере посвящена истории торговых путей, проходивших чрез указанные в ее заглавии страны. Вместе с тем В. В. прослеживает в ней миграцию культурных средоточий. При Ахеменидах западный Кавказ "по уровню культурного развития" стоял выше восточного. В эпоху арабских географов Х века, "в противоположность древности, прикаспийская часть Кавказа в культурном отношении стояла гораздо выше черноморской". В современности восточные кавказцы — азербайджанцы "отстали от грузин и армян". Здесь намечается своеобразная "периодическая ритмичность" в миграции культурных средоточий [349].

Весьма интересно замечание В. В. об изменениях в пролегании торговых путей в глубине континента: "В истории Средней Азии наблюдается постепенное передвижение главных торговых путей с юга на север, от пути мимо Лоб-Нора на Хотан, Яркенд и через горы в Авганистан, открытого китайцами во II веке до нашей эры (до тех пор китайские товары проникали в Среднюю Азию через Индию), до современной сибирской железной дороги. Соответственно с этим изменялась и степень участия в этой торговле отдельных народностей" [350].

С одним мнением В. В" касающимся современности, мы не согласны. Совершенно правильно он отмечает, что "для более широкого использования богатств какой-либо страны теперь необходимо включение ее в мировую железнодорожную сеть". В частности, относительно Восточного Туркестана он утверждает, что здесь это "по географическим причинам едва ли возможно. Поэтому Восточный Туркестан является только страной прошлого, но не страной будущего"[351]. С этим последним заключением никак нельзя согласиться. Современная техника дает полную возможность провести железную дорогу в Восточный Туркестан и в направлении перевала Терек-даван (по пути из Оша в Кашгар), и в обход с востока основных хребтов Тянь-Шаня, скажем, через Урумчи — Турфан. Это дело скорее легче, чем труднее, напр., проведения Амурской железной дороги. И нет никакого сомнения, что при расцвете русского народного хозяйства основное значение в снабжении евразийского мира рисом и хлопком будет иметь именно "единство трех Туркестанов", т. е. Русского, Авганского и Восточного.

Возвращаемся к отношению В. В. к вопросам о связи исторических проблем с географией. В предисловии к "Историко-географическому обзору Ирана" В. В. говорил о себе: "В своих курсах, посвященных Персии и Средней Азии, я стараюсь дать студентам понятие о географических условиях этих стран, выяснить, насколько возможно, зависимость исторической жизни от этих условий". Впоследствии взгляды В. В. на эти вопросы расширились и видоизменились. И та концепция, которую он дает в "Истории изучения Востока в Европе и России" (издание 1925 г.), значительно сложнее, чем только что изложенная. В. В. говорит о Риттере, немецком географе XIX века: "Как для Страбона образование Римской империи было естественным последствием географического положения Италии, как, по мнению арабов, культурное первенство мусульманского мира было естественным последствием климатических преимуществ того пояса, в котором находятся Багдад и Исфахан, так и для Риттера культурное первенство Европы было естественным последствием географических особенностей этой части света. Ни одно из этих обобщений не считалось с фактом, что физико-географические причины оказывали то или другое влияние на судьбу страны только в определенный момент ее исторического существования, в зависимости от хода исторической эволюции… Риттер был убежден, что Англия своим географическим положением с самого начала (von Anfang an) была предназначена к господству над морями, хотя это господство началось, как известно, только с XVII века. Как в Африке, так и в Европе побережье Атлантического океана, вследствие большей отдаленности от культурных центров, восприняло культуру значительно позже, чем многие области внутри материка" [352]. Этот взгляд далеко отстоит от того элементарного констатирования зависимости исторической жизни от географических условий, которое мы привели в предыдущем. Нам кажется, что мысль В. В. можно было бы формулировать еще так: нет односторонней зависимости исторических явлений от географической обстановки. Историческая эволюция и здесь играет роль активного начала: она берет из географической среды то, что наиболее соответствует ее требованиям на данной стадии развития. Если необходимых географических предисловий не оказывается — историческая эволюция в данной стране и в данном направлении замирает. Если они налицо — возникает законченное и яркое историческое явление, выражающее собою соответствие географических условий требованиям исторической эволюции. Но каждое такое явление преходяще. И многое из того, что имело значение в прошлом, теряет его в настоящем, но в измененном виде может снова приобрести его в будущем. Пафос изменчивости исторических явлений был едва ли не основным пафосом Бартольда в его исторических построениях. Именно об изменчивости отношений и связей говорится в письме В. В. к автору этих строк: "Последствия континентальности, которым посвящена Ваша статья "Континент-океан", тоже были совершенно различны в эпоху первенства караванного пути из западной Азии в Китай и в эпоху созданного европейцами океанического мореплавания. В первый период Семиречье не было такой "обездоленной" страной, как потом; в Семиречье тогда было довольно большое число городов, хотя от этого блеска осталась только башня Бурана. По аналогичным причинам (направление торговых путей) в Персии культурная жизнь всегда сосредоточивалась в городах северных областей, далеких от океана, а не в береговой полосе".

В. В. Бартольду обязана многим история русской географии. Вторая часть его курса по истории востоковедения, озаглавленная "Обзор русских трудов по изучению Востока", содержит в себе историю русских географических открытий и вообще экспансии русской географической науки, т. е. расширения поля ее деятельности. В этом качестве работа В. В. может быть поставлена рядом с лучшими новейшими трудами по истории русской географии, в частности с книгами Л. С. Берга и покойного Г. И. Танфильева. Но "обзор" В. В. Бартольда заключает в себе и нечто большее. По существу дела — это "взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока", по полноте соперничающий со всеми подобными опытами последних лет, а по времени им предшествующий. Тот обзор культурных связей Руси с Востоком и ее дипломатических с ним сношений, который дал В. В., не мог пройти — и не прошел — бесследно для русской историографии. Он явился фактором расширения тех рамок, в которых рассматриваются факты русской истории.

Как было сказано выше, "монгольскому" периоду в истории Старого Света В. В. уделял самое пристальное внимание. Общее значение его он характеризует, напр., в книге об Улугбеке [353]: "В короткое время возникает не только сильная государственная власть, но и представление о великодержавном могуществе, при благоприятных условиях переходящее в представление о мировом владычестве". Здесь же он дает исключительную по яркости параллельную характеристику Чингисхана и Тимура [354]. К теме о значении монголов в истории он возвращается и в брошюре 1926 г. [355]. В "Истории изучения Востока в Европе и России" он рассматривает это значение применительно к проблемам русской истории: "Несмотря на опустошения, произведенные монгольскими войсками, несмотря на все поборы баскаков, в период монгольского владычества было положено начало не только политическому возрождению России, но и дальнейшим успехам русской культуры… Татарские традиции больше всего отразились на русской внешней политике и на посольском церемониале. После исчезновения или ослабления татарских ханств на русского царя отчасти была перенесена татарская государственная идея; его стали называть "великим беком, белым ханом" [356]. В. В. характеризует фигуру Касимова, одного из эмиссаров русского правительства, побывавшего в XVII в. в среднеазиатских ханствах. При исполнении своей миссии Касимов держал себя с большой твердостью и достоинством. По словам Бартольда, "Касимов был одним из тех деятелей татарского происхождения, которые в XVII и XVIII вв. оказали России большие услуги при сношениях с переднеазиатскими и даже с восточноазиатскими государствами" [357].

Вопрос о роли монголов В. В. ставил не только исторически, но также историософски. Именно так он трактовал вопрос в словах, обращенных к пишущему эти строки: "В связи с монгольской империей можно до некоторой степени говорить о единстве (конечно, тоже временном) степной полосы от Венгрии до Хингана как об особом историческом мире; но, несмотря на большое число кочевых политических образований, только монголы на короткое время объединили под своей властью культурные страны восточной и западной Азии; может ли это совершиться еще раз, этого никто не знает. Монгольское владычество всем странам, где оно было, оставило в наследство большую политическую устойчивость, но в остальном его последствия были неодинаковы. До сих пор не могу объяснить себе факт, что из Китая только в эпоху монгольского владычества отправлялись большие морские экспедиции, тогда как персидское мореплавание в эпоху монгольского владычества потеряло всякое значение (сказанное в моем "Историко-географическом обзоре Ирана", как у моих предшественников, будто "среднеазиатские арийцы вообще никогда не могли преодолеть страха перед морем", как я с тех пор убедился, совершенно неверно"). Здесь В. В. оперирует с понятием "степной полосы от Венгрии до Хингана", как с представлением об особом историческом мире. В том же письме он анализирует понятие Европы, как особого культурного мира. Он говорит: "И это для меня только временное явление; такого мира не было в древности, и он образовался под влиянием таких поздних явлений, как латинская колонизация и распространение католичества, — и, конечно, останется не навсегда". В связи с этим В. В. был решительным противником европоцентризма в исторических построениях. Он критикует выводы европейской социологии: по его мнению, они "основаны почти исключительно на фактах истории Европы, между тем, даже если принимать во внимание только народы, входящие или входившие в круг всемирно-исторического общения, то и среди этих народов народы Европы составляют только незначительное меньшинство… Этим определяется необходимость изучения истории Востока для понимания "всемирной" истории, под которой уже нельзя понимать только историю Европы, и для создания науки "социологии", положения которой не могут считаться установленными, пока они опираются только на факты истории европейских народов" [358].

Из числа работ Бартольда наиболее насыщенной в историософском отношении является именно "История изучения Востока в Европе и России". В письме к автору этих строк В. В. так разъясняет само название этого труда: "Давая заглавие своей книге, я не имел в виду какой-либо исторической доктрины. Если бы я начал свое изложение хотя бы со средних веков, я, может быть, употребил бы термин "Западная Европа"; но в моей книге довольно много места занимает античный период, когда Западной Европы, как особого культурного мира, еще не было. Поэтому я счел себя вправе рассматривать европейскую науку о Востоке как одно целое, не смущаясь тем, что эта наука получила начало на западном берегу Малой Азии, что главным местом се процветания был некоторое время африканской город (Александрия), что несколько веков призванная в Европе научная работа продолжалась в Багдаде и других центрах мусульманской культуры. Изучение Востока в России я рассматривал отдельно совершенно независимо от вопроса, причислять ли Россию к Европе или нет. Я руководствовался только тем, что в России отношение к Востоку и связанное с ним изучение Востока развивались особыми путями, не утратившими своего значения даже после подчинения русской науки влиянию западноевропейской. Мне и теперь кажется, что изучение Востока в России в гораздо большей степени, чем "русская географическая наука", представляет "особый научный мир" во всей той мере, какая мыслима” [359].

Многие русские географы не согласились бы с последним суждением В. В. в его отрицательной части. Для некоторых из них "русская географическая наука" есть "особый научный мир" во всей той мере, какая мыслима. Но нужно заметить, что собственно естествоведные данные географии были не так близки В. В., как другие ее части. Зато характеристику русского востоковедения, как "особого научного мира", можно считать сделанной лучшим специалистом эпохи. Нельзя не поразиться яркости и сжатости данного в немногих строках общего обзора судеб востоковедных изучений. Повторяем, В. В. Бартольду были в одинаково полной мере доступны выводы античного, мусульманского, европейского и русского востоковедения. И работы его составлены с привлечением всей совокупности этих данных, в частности с широким и постоянным обращением к арабским, персидским и турецким источникам, используемым всегда в оригинале, а сплошь и рядом — по неизданной рукописи. В. В. не ограничивается всем этим и к "истории изучения Востока в Европе и России" присоединяет краткий очерк китайского западоведения [360]. Эрудиция В. В. была действительно беспримерна. А раз осуществившись, она указывает русской науке новые пути — пути трактовки Старого Света, как единства. В этих перспективах Восток и Запад видны одинаково хорошо. До сих пор это было не так. Восток в русском самосознании чувствовался мало и слабо. Но отныне это должно стать именно так. Рассматриваемый вопрос В. В. Бартольд трактует не только в общекультурной, но также в экономической плоскости: "Меры отдельных правительств к открытию и закрытию рынков, в том числе и завоевательные походы, были только бессознательными шагами на пути к осуществлению все более выяснявшегося исторического призвания России быть посредницей в сухопутных сношениях, торговых и культурных, между Европой и Азией… мрачными страницами прошлого… не закрывается путь для более светлого будущего" [361]. Одной из центральных, постоянно им выдвигаемых историософских идей Бартольда была идея передвижения культурных средоточий. Наблюдения этого рода составляют основной стержень целого ряда работ В. В. Он характеризует эпоху Сасанидов: "Римская империя была оттеснена от берегов Каспийского моря, что не могло не отразиться на ее участии в караванной торговле; на море прекратились непосредственные сношения между гаванями империи и Индии, и вся морская торговля между Индией и Китаем перешла в руки персов. Всем этим было положено начало переходу культурного первенства от европейских народов к передне-азиатским, окончательно определившемуся в мусульманский период" [362]. В. В. описывает эпоху расцвета мусульманской культуры. Но уже в XV веке начинается обратное движение. Иосафат Барбаро, итальянский путешественник XV в., "едва ли не первый из средневековых путешественников говорит о возвращении в Европу, как о возвращении в более культурные условия жизни, хотя процесс перехода культурного первенства от Передней Азии к Западной Европе в то время только начинался" [363]. В середине XVII века, "благодаря иезуитам, европейская астрономия вытеснила из Китая мусульманскую, что является одним из наглядных признаков окончательного перехода первенства к европейской науке и вообще к европейской культуре" [364]. "XVIII век был критическим для всего мусульманского мира… В Европе XVIII век был, напротив, веком прогресса и реформ, положивших начало господству европейцев на всем земном шаре" [365]. Даже в небольшой заметке В. В.: "Посольство из Рима в Багдад в начале Х века" — проглядывает та же мысль о миграции культурных центров. Х век есть для него "одна из первых страниц в истории непосредственных, помимо Византии, сношений Западной Европы с мусульманским миром, подготовивших будущее экономическое и культурное первенство западноевропейских стран" [366].

Говоря об этих вопросах, нельзя забывать, что никакое данное состояние В. В. не считал вечным (см. выше). И, несомненно, пред ним вставал вопрос о том, в каком направлении пойдет дальнейшая миграция культурных средоточий…

Рассматривая работы В. В. [367], нужно отметить еще одну их черту. В. В. умел писать увлекательно. Правда, не все работы его доступны читателю. И даже первые главы "Истории культурной жизни Туркестана", насыщенные разнообразным историческим материалом, создают впечатление некоторой калейдоскопичности. Но уже последующие главы, излагающие историю Туркестана от времени русского завоевания по 1917 г., производят существенно иное впечатление. Здесь достигнута яркость и целостность изложения. Было бы желательно, чтобы такие истории были написаны применительно и к другим областям и районам России. Этим было бы значительно облегчено дело грядущего Момзена Российской империи [368]. Захватывающей по интересу является книга В. В. Бартольда об Улугбеке. Перед читателем проходит ряд выразительных образов, насыщенных то глубоким, проникающим все, религиозным чувством, то трагическим напряжением, то конвульсией злодейства. Упомянутая книга В. В. является ярким показателем того, как много поучительного и в высокой степени занимательного для каждого образованного читателя может извлечь ученый-востоковед из истории мусульманского и истории кочевого мира.

Еще в 1928 г. В. В. был полон сил и планов. Летом этого года он побывал в Туркестане, где перед тем был в 1920 и 1925 гг. Ближайшее бытовое знакомство с Туркестаном, имевшее к этому времени уже 35-летнюю давность, несомненно в огромной степени помогло В. В. в написании заключительных глав "Истории культурной жизни Туркестана": многие учреждения, которые он описывал, и многих людей, которых он упоминал, он знал в свое время по личному опыту. В. В. был не только ученым-специалистом по истории Туркестана. Он был и несравненным бытовым его знатоком. — В начале 1928 г. скончалась его жена — долголетняя спутница его жизни (дочь востоковеда В. А. Жуковского). В том же году В. В. стал директором основанного тогда Академией наук туркологического кабинета, для которого он "отвел часть своей квартиры и в который передал часть своей библиотеки". Осенью того же года В. В. писал: "Главная задача, — стоящая у меня на очереди, — издание рукописи Туманского, с подробным введением: это — долг русской науки, который давно следовало бы исполнить, но ввиду массы текущей работы все не хватает времени". Тогда же В. В. собирался в Москву — он был приглашен читать курс истории Средней Азии на этнологическом факультете Московского университета. В. В. продолжал энергично работать и в 1929 г. Но к концу этого года силы его стали заметно слабеть. Он писал 28 декабря 1929 г.: "С каждым годом работы больше, работоспособности меньше; кажется, несколько ослабевает и память; чаще прежнего случается упускать свои обязанности просто по забывчивости, и несколько дней тому назад один из моих русских корреспондентов в мягкой форме выразил свое удивление, что я, вопреки своему обычаю, не поблагодарил его за присланную книжку". Через несколько месяцев после того, как были написаны эти строки, В. В. не стало.

Русской науке он открыл новые пути как по части истории Востока, так и в области собственно русской истории, но и более всего — по установлению связи между одной и другой.

А. Дугин. ЕВРАЗИЙСКИЙ ТРИУМФ. Послесловие.

1. Понять не понимаемое умом…

Панорама русской мысли, русской культуры в целом отличается главным и фундаментальным качеством — парадоксальностью. Эта парадоксальность сопряжена с отсутствием законченной и полной концептуальной картины, изложенной в спектре рациональных дискурсов. Грани русских теорий и учений всегда размыты… Основные вектора мысли перемешены и заслонены множеством случайных и необязательных замечаний, отступлений, деталей, импрессий. Русская мысль — даже научная или политическая — всегда литературна.

Это ведет к тому, что строго разметить пространство русского интеллектуализма на основании собственных, имманентных русской культуре, критериев практически невозможно. Складывается странная картина полемики или исторических споров, в которых сплошь и рядом ставятся совершенно невозможные в западной культуре вопросы (например, существовала ли русская литература до Ломоносова? Есть ли такое явление как “русское богословие” или это лишь инерциальное воспроизведение поздневизантийских клише? и т. д.) Иными словами, под вопрос ставятся сплошь и рядом не частности, но сам факт существования того или иного явления, а это придает всему дискурсу несколько лунатичный характер, как будто кто-то силится проснуться ото сна, отличить фантомы сновидений от прорезающейся яви, восстановить картину прошлого, как оно было, а не как шепчут о нем неразвеявшиеся грезы, силится, но … не может, снова срывается в полудрему.

Это обстоятельство вполне применимо ко всей русской культуре. В равной (а может, и в большей) степени применимо оно и к евразийству, особому и крайне интересному явлению в русской мысли. Это явление, на первый взгляд, размыто и неопределенно, противоречиво и парадоксально. Но вместе с тем, оно исключительно тем, что не просто представляет собой одну из разновидностей русской мысли, а пытается концептуализировать саму специфику этой мысли, дать самый общий контур того. что является основной и главной чертой “русского субъекта”, понятого в самом широком смысле — как народ, государство, религиозный тип, геополитический организм, конкретная национальная личность. Евразийство пытается не просто мыслить в полусне, как все русские, но стремится концептуализировать это состояние, предлагает систему, учитывающую всю серию парадоксов, которая составляет характерную атмосферу национального мировоззрения в его общем виде.

Уже постановка такой задачи делает евразийство уникальным и беспрецедентным явлением в русской истории. Ведь речь идет о систематизации того, что, по выражению Фета, “нельзя понять умом”.

В евразийстве мы сталкиваемся с двойной степенью неопределенности — неопределенностью, свойственной самой русской мысли, и попыткой широкой систематизации этой неопределенности в новую неопределенную, но обладающую своей собственной логикой, концепцию. Если принять во внимание еще обстоятельство, что в нашем положении мы также имеем дело с чрезвычайно запутанной идеологической ситуацией, в которой сосуществуют на равных основаниях взаимоисключающие друг друга философско-идеологические установки — как продукты духовного смятения нашей неясной эпохи, то выносить суждение о евразийстве и оценивать успех или неудачу этого начинания становится в высшей степени трудно.

Но мы, сознавая всю рискованность этого предприятия, все же попытаемся это сделать.

2. Петр Савицкий — идеолог Великой Евразии.

Отцами-основателями евразийства могут считаться два человека Николай Сергеевич Трубецкой (1890–1938) и Петр Николаевич Савицкий (1895–1968). На определенном этапе к ним примыкали такие известные люди как Г.В. Вернадский, Г.В.Флоровский, П.М.Бицилли, А.В.Карташев, Н.Н.Алексеев и т. д. Евразийцами второго порядка могут быть названы П.П.Сувчинский, П.С. Арапов, П.Н. Малевский-Малевич, В.Н.Ильин (не путать с крайне правым монархистом И.А.Ильиным — злостным противником евразийства), Н.П.Рклицкий, В.П.Никитин, А.Я.Бромберг, кн. Д.Святополк-Мирский, М.В.Шахматов, И.В.Степанов и т. д.

Если первый интеллектуальный толчок движению дал основополагающий труд Н.Трубецкого “Европа и человечество”, то главным идеологом евразийства, его вождем следует назвать именно Петра Савицкого. Конечно, евразийство было сугубо коллективным движением, в общей сложности на протяжении всей его истории оно объединяло вокруг себя множество людей — евразийские митинги и конференции собирали тысячи участников, а влияние их идей распространялось на широкие круги русской эмиграции и даже на значительные секторы спецов и попутчиков. оставшихся в Советской России и принявших советскую власть со значительными оговорками. Но все же в центре всего движения стоял один человек Петр Савицкий, именно он был душой евразийства, его бесспорным лидером, его лицом. Другие видные евразийцы — Н.С. Трубецкой, Г.В.Флоровский, Г.В.Вернадский, Л.П. Карсавин утвердились как авторитеты в какой-то конкретной области — Трубецкой как лингвист, Флоровский как богослов, Вернадский как историк, Карсавин как философ, а к евразийству они примыкали в качестве признанных авторитетов в иных сферах. Савицкий же — несмотря на профессиональную подготовку в географической науке, правоведении, теории международных отношений и т. д. — был собственно евразийцам по преимуществу, евразийцем номер 1, подобно тому как Ленин, являвшийся философом и публицистом, был, в первую очередь, большевиком, а потом уже всем остальным.

Петр Николаевич Савицкий родился на Черниговщине в дворянской семье. Позже в своих статьях он будет подчеркивать свое малороссийское происхождения в полемике с украинскими самостийниками, упрекавшими евразийцев в узко-великоросской идее.

Образование Савицкого было техническим. Он окончил Петроградский политехнический институт по специальности экономист-географ. Блестящее знание иностранных языков и компетентность в области международных отношений способствовали тому, что уже в ранней юности он занимает в Русской миссии в Норвегии должность секратаря-посланника.

Его политические взгляды изначально сформировались под влиянием партии кадетов, т. е. он был умеренным национально ориентированным либералом. Идеологи кадетов — П.Струве и знаменитый ученый В.И.Вернадский — были для него основными учителями. В полном соответствии с кадетской логикой Савицкий не принимает Октябрьской революции, и становится на сторону белых. Он участвует в правительстве Врангеля, где занимает важную должность — первого помощника-секретаря Петра Струве, министра иностранных дел в этом правительстве.

После поражения белых он оказывается в Галлиполе, а позже в Праге, традиционном пристанище для белой эмиграции. Здесь в Праге и начинается история евразийства.

Савицкий знакомится с трудами Трубецкого, а также с ним самим и предлагает ему учредить новое идеологическое движение на основании тех идей, которые Трубецкой наметил в своей книге.

Так появляется первый евразийский сборник “Исход к Востоку. предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев” (София, 1921). В нем в сжатой форме излагаются основные принципы нового движения, новизна и смелость которых потрясла все русскую интеллектуальную элиту того времени. На этот сборник откликнулись практически все крупные фигуры того времени — Струве, Бердяев, Милюков, Ильин, Краснов, Гиппиус и т. д. Отныне именно отношение к евразийцам и их тезисам будет отличительной чертой для самоопределения идеологической позиции русской эмиграции. Те, кто отнесутся сочувственно и положительно к их программе составят фракцию Третьего Пути (ни большевизма, ни царизма). Те, кто отвергнут ее, однозначно отождествятся с антикоммунистической консервативной или либеральной реакцией. “Исход к Востоку” — первая законченная и последовательная декларации русской Консервативной Революции, того парадоксального движения, которое было чрезвычайно популярно в эту эпоху в Европе и дало жизнь некоторым известным тоталитарным режимам.

В центре сборника стоят Савицкий и Трубецкой. Причем Савицкий формулирует основные принципы резче, яснее, дерзновеннее, чем его коллеги. В некотором смысле, это произведение Савицкого, его яркий, гениальный и до конца не понятый ни тогда, ни сейчас вклад в русскую культуру. в становление русского мировоззрения.

Евразийство захватило умы, и в результате инициатива получила свое развитие. В 1922 году последовал второй сборник — “На путях. Утверждение евразийцев”. Позднее стали выходить отдельные номера “Евразийского временника”, а в 1926 году программный документ “Евразийство. Опыт систематического изложения.”, большая часть которого написана Савицким. Кроме того, спорадически появлялись выпуски “Евразийской хроники”.

За всеми этими инициативами всегда ясно проступает личность Савицкого — он пишет большинство манифестов, определяет планы и темы изданий, редактирует материалы, организует симпозиумы и конференции. При этом надо учитывать. что все это происходит в тяжелейших моральных условиях, в эмиграции, при полной оторванности от горячо любимой, обожествляемой евразийцами России. А кроме того, двусмысленность евразийского Третьего Пути, его принципиальный и декларируемый разрыв и с правыми (рыночниками, царистами, консерваторами) и с левыми (большевиками), автоматически создает врагов в обоих секторах расколотого Революцией и Гражданской войной русского общества.

Савицкий является истинным вождем евразийства, уступая руководящие роли в официальных евразийских структурах Н.Трубецкому лишь по соображениям старшинства. На самом деле, Трубецкой — чистый интеллектуал, не склонный к политическому активизму. В Вене, где Трубецкой жил, так никогда и не было создано полноценной евразийской ячейки, тогда как в Праге, Белграде и Софии Савицкому лично удалось создать многочисленные и прекрасно организованные структуры.

Один участник евразийского движения так описывал психологический портрет Савицкого: “Савицкий, конечно, лидер… Он является крестным отцом евразийской идеологии… Он хорошо и всесторонне образован. Кроме того, он в высшей степени одаренный человек, способный мыслить логически. Диалектически его способности развиты великолепно. Ко всем его интеллигентским дарованиям надо прибавить основной стержень — бешеное честолюбие, которое нельзя понимать вульгарно. Его привлекает не министерский портфель. Его идеал — Ленин, вождь и пророк масс…”.

В середине 20-х годов евразийское движение входит в полосу затяжного кризиса. Намечается раскол между правой и левой версиями самого Третьего Пути. Это вполне логично — долго выдерживать напряжение этого новаторского, парадоксального синтеза, да еще при попытках придать ему идеолого-политическую нагруженность, невероятно трудно. Это драма всего евразийства и личная драма Савицкого, его главного идеолога.

В Париже в 1926 году начинает выходит газета “Евразия”, в которой все яснее проявляется откровенная пробольшевистская направленность движения. С другой стороны, Пражский кружок, объединяющий отцов-основателей (в частности самого Савицкого, Алексеева, Карташова и т. д.), все более тяготеет к консервативным позициям. Дело усугубляет выход из движения Флоровского и Бицилли, которые не в силах выдержать новаторство и авангардность евразийской идеологии, выбирают социальную пассивность, отрекаются от мировоззренческой борьбы и углубляются в архивно-историческую работу, махнув рукой на бросаемый историей вызов.

Итак, евразийство раскалывается, а к середине 30-х годов практически затухает. Левые евразийцы фактически становятся послушными инструментами Москвы, отказываясь от изначальной оригинальности движения, а правые сосредотачивают свое внимание на узкоспециальных областях — истории, геополитике, экономике и т. д.

Сам Савицкий преподает в пражской гимназии вплоть до 1945 года, когда его арестовывают советские войска. За антисоветскую деятельность он получает 10 лет лагерей, где он пребывает вплоть до 1956 года. В заключении он знакомится с молодым талантливым историком — сыном гениального русского поэта и не менее гениальной поэтессы — Львом Николаевичем Гумилевым. Гумилев становится прилежным учеником Савицкого, и позже именно он станет главным теоретиком и вдохновителем евразийского подхода в советской историографии. Позже они снова встретятся, но уже в Праге, на научном симпозиуме. Именно у Савицкого Гумилев заимствует все основные положения своей собственной теории этногенеза, именно Савицкий заражает его интересом к Евразии, Турану, культурным циклам и т. д. Без Савицкого Гумилева не было бы… Так даже мрачные условия ссылки становятся для не сломленного евразийского интеллектуала способом распространения своих идей. И история показала, что это дало свои результаты — несравненный успех воззрений Гумилева, невероятная популярность его книг и теорий в наше время, свидетельствуют о том, что, в конечном счете, главное дело жизни Савицкого не пропало даром — в евразийские исследования включились сотни русских историков, интеллектуалов, географов, даже часто не осознававших, что через Гумилева и его идеи они напрямую выходят к полноте евразийского мировоззрения, чреватого многими имплицитными выводами, которые сам Гумилев по вполне понятным причинам не делал.

В 1956 году Савицкого освобождают и даже реабилитируют. Он возвращается в Прагу к семье. В 1961 году он публикует в эмигрантской прессе под псевдонимом “Востоков” тексты, описывающие его пребывание в лагере, за что снова попадает в заключение. Только вмешательство известного философа Бертрана Рассела позволяет ему выйти на свободу.

Савицкий умер в 1968 году всеми забытый, никому не нужный, гонимый, усталый, с полным ощущением того, что все дело его жизни окончилось совершенным провалом.

Мы позволим себе опровергнуть это. Нет, именно он оказался прав, именно его дело имеет реальные шансы на великое будущее, именно его Россия, Россия-Евразия окажется финальной и триумфальной реальностью, которой суждено воплотить в себе все мистические, духовные, философские и религиозные поиски уникальной и загадочной русской души.

3 Tertium datur.

Евразийство — мировоззрение, которое ставит своей целью объяснит все несуразности, трагические и страстные порывы русской истории в таком же парадоксальном ключе, подобрав к уникальной и парадоксальной стихии такую же уникальную и парадоксальную концепцию. Евразийцы отказываются становится на привычные позиции, признавать банальные клише во всех историко-философских, мировоззренческих, политических, правовых и религиозных вопросах, которые они затрагивают. Им свойственен сугубо диалектический метод, напоминающий удивительную индусскую формулу, которая призвана описать высшую трансцендентную реальность Божества — “ни это, ни иное”. Это запечатлено уже в самоназвании всего движения — евразийцы, сторонники России, понятой как Евразия.

Евразия — концепция парадоксальная. Это ни Европа, ни Азия. В такой перспективе сама проблема адекватной интерпретации России, ее истории, ее религиозности, ее этно-социальной и экономико-политической реальности может решаться только в рамках новаторского, авангардного подхода, отвергающего традиционно принятые в этой сфере нормативы. Западническая линия в русской интеллигенции рассматривала Россию как “отсталый сектор Запада”, а следовательно, применяла сугубо западные романо-германские критерии к оценке основных вех ее истории. Европейские же историки вообще относили Россию к темным, азиатским, деспотически-авторитарным государствам.

Евразийцы вслед за славянофилами утверждали, что обе точки зрения на Россию (и как на “отсталую часть Европы” и как на “развивающуюся часть Азии”) не достаточны, что Россия представляет собой самостоятельную категорию, особое “месторазвитие” (по терминологии Савицкого). Но в отличие от славянофилов евразийцы смотрели не в прошлое, а в будущее, не идеализировали старину (часто понятую довольно лубочно), но стремились выдвинуть проект творимой истории, не романтизировали крестьянскую общину и официальную триаду (православие, монархия, народность”), а разрабатывали теории жесткой идеократической власти, основанной на активной циркуляции элит.

Евразийцев называли поэтому “славянофильскими футуристами” или “православными большевиками”. Еще точнее подходило к ним определение “консервативные революционеры”.

“Ни это, ни иное”, tertium datur — вот общая формула евразийского метода. Отсюда вытекает и их отношение к большинству важнейших вопросов. В политике это означало — “ни за белых, ни за красных” или “ни царизм, ни большевизм”. В религии — “ни петербургское синодальное официозное православие, ни марксистский атеизм”. В экономике — “ни социализм, ни капитализм”. В философии — “ни абстрактный идеализм, ни грубый материализм”. И так далее.

Повсюду и во всех вопросах это заветное евразийское tertium datur.

Более частный вопрос — отношение к Революции. Здесь евразийцы применяют все тот же принцип. Они рассматривают революцию как зло. Это естественно, если учесть общее для всех них белое прошлое и традиционное национал-патриотическое воспитание (а также дворянское происхождение). Это отличает их от левых, сменовеховцев и самих большевиков. Но в то же время они рассматривают ее как зло неизбежное, совершенно не случайное, вытекающее из всей логики русской истории, а следовательно, чреватое — как кульминация болезни — новым выздоровлением, новым преображением, пробуждением.

Евразийцы считали, что большевики явились закономерным следствием всего петербургского периода, в котором доминировали западнические, светские, отчужденные тенденции, а православно-монархические и народнические лозунги лишь стыдливо прикрывали самодурство чиновничьей бюрократии и ориентированного на Европу дворянства. Особенно клеймили евразийцы элементы западного капиталистического хозяйствования, внедрявшиеся в Россию с середины ХIХ века и глубоко чуждые национальным традициям. Октябрьская революция положила конец петербургскому периоду — в крови и насилии, в экстатике бунта и неистовстве восстания, но отчужденная. светская, петровская почти “протестантская” Россия исчезла. После переходного периода евразийцы ожидали нового национального возрождения, перерождения марксизма в нечто иное, возврат на новом диалектическом уровне к высоким идеалам Православной Империи, под древним допетровским лозунгом — “За Веру и Правду!”.

Евразийцы говорили о “новом строе” и “новом человеке”, черты которых ясно различимы в коммунистических революционных преобразованиях, но как искажение, гротеск, экстравагантная пародия. Жесткость, модернизм, новые люди у власти, укрепление центральной власти, модернизация всех сторон жизни — все это евразийцы у большевиков приветствовали. Но в то же время они настаивали на духовной ориентации общества, доминации православной религиозности, жесткой иерархии, основанной на меритократии, мистическом, а отнюдь не экономическом понимании сути истории.

Из всего этого складывалось уникальное идейное образование, представляющее собой некий сверхрадикальный консерватизм с одной стороны, и логичный и авангардный модернизм с другой.

В общей логике своего парадоксалистского мышления евразийцы по новому посмотрели на этнически-расовый состав России. Ключом к пониманию специфики русского народа для них была, развитая Трубецким идея о синтетической периоде русских, состоящих из двух принципиальных компонентов — арийского славянства и туранских (тюркских) этносов. Из двух противоположных полюсов — арийского и туранского — родилось нечто третье, новый уникальный синтез, представляющий собой нечто особое, ни на что не похожее, оригинальное и мессиански выделенное.

Русские это не славяне и не тюрки, не арийцы и не азиаты. Они особая общность, наделенная великой миссией и глубоко своеобразной культурой, не подчиняющейся логике ни европейских, ни азиатских культурных интерпретаций.

Этой расовой диалектике точно соответствовала ландшафтный дуализм — Леса и Степи. Оседлый, северный, населенный преимущественно славянами Лес был одной составляющей русского государства. Кочевая, южная, преимущественно тюркская Степь была второй составляющей. Из этих двух элементов и сложилась Россия-Евразия и этнически, и географически, и культурно, и мировоззренчески синтезировавшая в себе пары противоположностей, приведя их к высшему синтезу, имеющему отнюдь не локальное, но абсолютно универсальное значение.

Такой подход, специфически евразийский метод объяснял практически все несообразности, все парадоксы и противоречия русского пути, отметая европоцентристскую трактовку русской истории, но вместе с тем корректируя в значительное степени и славянофильскую линию.

В вопросах философии, культуры, религии евразийцы также имели свои особые воззрения. Безусловно, все они были православными, но вместе с тем их явно не удовлетворяло казенное петербургское вероисповедание, почти чиновничий морализм клира и аллегорическая интерпретация таинств, бытовавшее в Церкви. Они искали основ и глубин, стремились к новой (или, наоборот, древнейшей, изначальной) религиозности, “бытовому исповедничеству”, что могло бы распространить религиозный опыт на всю полноту космической Среды. Поэтому у евразийцев столь важный акцент делается на идее “стихий”, космических “элементов”. Мир, природу, историю, общество — все это они понимали как грани латентной Божественности, как аспекты световой теофании, тотально и повсеместно связывающей низшее с высшим, имманентное с трансцендентным, посюстороннее с потусторонним. Для них был неприемлем классический дуализм романской теологии — идея о “двух Градах”, ставшая основой романо-германской религиозности и государственности. Напротив, как нельзя близок и внятен им был допетровский глубинно русско-православный, а ранее византийский идеал “Православного Царства”, в котором высшее и низшее слиты воедино в общей социально-религиозной литургии, “общем делании”, “святого народа” (ieros laos), аристократической элиты, монарха-василевса, государя-предстоятеля и созерцательного, мистического, исиахстского Православия — афонского, святоотеческого, восточного, аскетического, светового. Такая особая религиозность, в которой вновь как и повсюду у евразийцев явно обнаруживается та же тринитарная логика, — “не мир сей, не мир иной, но нечто третье”, — резко контрастировала с общими настроениями в церкви, особенно в эмигрантских кругах, где нормой было крайне замкнутый, угрюмый, антисоветский. гиперконсервативный настрой. Евразийцы же, отправляясь от своего идеала, напротив, значительно расширяли тему религиозности, положительно относясь не только к самому Православию, но и к иным евразийским концепциям — исламу, буддизму, индуизму, ламаизму и т. д. Более того, евразийцы огромное внимание уделяли сектам и в первую очередь русским сектам, вышедшим из старообрядчества, так как и в этом случае они считали, что полноты истины нет ни у никониан, ни у сторонников древлего благочестия (или сектантов), и что в данном случае снова следует искать пути для нового синтеза и духовного преодоления противоположностей. В той же перспективе они рассматривали и большевизм — он представлялся им глубоко религиозным, духовным, народным, мистическим и национальным импульсом, облекшимся в искаженные формы заимствованного с Запада, материалистически-экономического учения. В конечном итоге, часть левых евразийцев выдвинуло совсем уже парадоксальную формулу — “необходим синтез между Православием и марксистским атеизмом”! Но даже такой парадокс, отвергнутый впрочем более умеренным (пражским) крылом вполне вписывался в логику “евразийской ревизии” [369].

Все эти тринитарные парадоксы воплощаются и оживают только в одном уникальном пространстве мира — в России-Евразии. Россия сама по себе — всегда нечто Третье, выходящее за рамки дуалистической оценки. Это объясняет и наш темперамент, и нашу культуру, и нашу удивительную литературу, и нашу страстную религиозность, совмещаемую подчас с предельным нравственным падением, и нашу азиатскость, и нашу европейскость, и нашу чуткость ко всему новому, и нашу глубоко консервативную психологию, наш монархизм, и нашу демократичность, нашу покорность и наше бунтарство…

Россия — особый мир, континент, несхватываемый в нормальных категориях, уникальные земли, избранные Божественным проведением для какой-то невероятной важной всечеловеческой миссии…

Евразийцы вплотную подошли к интуированию какой-то величайшей тайны, к прозрению в некую трансцендентальную сферу, обнаружение которой связано с определенными пиковыми точками мировой истории… Они заглянули по ту сторону вуали, скрывающей от людей таинство космического замысла.

4 Геополитика евразийства.

Пожалуй, никто из исследователей евразийства не обратил внимание на то обстоятельство, что именно евразийцы были первыми русскими авторами, которые начали употреблять термин “геополитика”.

И тем не менее это факт. Более того, именно лидера евразийцев Петра Савицкого следует назвать первым русским геополитиком в полном смысле этого слова. Для того, чтобы во всей мере оценить уникальность роли Савицкого. Предпримем кратчайший экскурс в историю этой явно недооценивавшейся до самого последнего времени науки.

Базовые принципы геополитики были сформулированы немецким географом Ратцелем (он называл новую науку “политической географией”), шведом Рудольфом Челленом, англичанином Хэлфордом Макиндером, американцем Мэхэном, французом Видалем де ля Блашем и немцем Карлом Хаусхофером. Все эти авторы, не смотря на глубокие расхождения в своих идеологических и политических симпатиях, были согласны относительно базовой, основополагающей картины мира, вытекающей из данных этой уникальной науки. В основе ее лежит противостояние двух типов цивилизаций, предопределенных географическими категориями. С одной стороны, речь идет о “талассократических”, морских цивилизациях, связанных с островным или береговым типом существования, мореходством и торговым строем. Пример этого типа — Карфаген, Афины, Португалия, Британская Империя, в современном мире — США. В первой половине 20-го века в понятие талассократии включались страны Антанты (за исключением России), т. е. западные республиканско-демократические режимы. После 1945 года эта геополитическая категория отождествилась с либерально-демократическим лагерем и странами НАТО.

Вторым полюсом является теллурокартическая цивилизация — континентальная, авторитарная, сухопутная. Ее древнейшими примерами могут служить Рим, Спарта, Византия, позже Россия. Теллурократическая зона — это земли, довольно удаленные от теплых морей, удобных для торговли береговых зон. Это внутренние пространства континентов. Эта территория называется также Heartland или “сердечная земля”. Макиндер [370] считает, что в настоящее время heartland’ом являются земли, прилегающие к центру евроазиатского материка, т. е. территория России [371].

Между “сердечной землей” и морской цивилизацией расположены береговые зоны, rimland. За контроль над ними ведется стратегическая борьба континенталистов и талассократов.

Такова в самых общих чертах картина геополитического видения основных факторов государственного, цивилизационного, идеологического и политического хода истории. В основе таких воззрений лежит принцип “географии как судьбы”.

Англосаксонские геополитики применяя научные данные к конкретной политической действительности, делали на этом основании вывод о принципиальной и структурной противоположности собственных интересов интересам континентальных держав — в первую очередь России и Германии. На основании этого самой большой опасностью представлялась перспектива русско-германского геополитического и стратегического альянса, так как он мог бы укрепить беспрецедентным образом мощь двух континентальных, теллурократических держав.

Германские геополитики внимательно рассматривали выводы англосаксов и приходили к аналогичным выводам, только с обратным знаком. Так Карл Хаусхофер глава немецкой геополитической школы выступал за создание “континентального блока” по оси Берлин-Москва-Токио [372]. Это представлялось ему адекватным ответом на англосаксонский вызов.

Обычно историки геополитики, говоря о континентализме, заканчивают свой разбор школой Хаусхофера, считая ее прямым антиподом англосаксонской линии. Но в этом-то и состоит самое удивительное. Одновременно с Карлом Хаусхофером развивалась полноценная и самостоятельная геополитическая доктрина, еще более последовательная и законченная нежели германская модель, так как в отличие от двойственного положения Германии, здесь континентальный выбор был органичным, естественным и единственно возможным. Речь идет о теориях Петра Савицкого.

Савицкий является фигурой ничуть не уступающей по масштабу Хаусхоферу или Макиндеру. Он представляет собой голос той реальности, которую именуют heartland, “сердечная земля”. И именно эта сугубо геополитическая категория, учитывающая и принимающая весь объем уникального геополитического подхода, всю колоссальную теорию “исторической функции пространства”, стоит в самом центре мировоззрения Савицкого и его сподвижников. Это и есть Россия-Евразия. Россия-Heartland, Россия-Срединная земля… Именно Савицкий является той личностью, которая наиболее адекватно и последовательно дала осмысленный и полноценный ответ на проблему, поставленную геополитикой как наукой. Если американец Мэхэн (а позже Спикмен) выразил основной вектор американской геополитики — как магистральный путь к принятия полноты ответственности за мировою талассократию, к превращению в “главный остров” мира; если англичанин Макиндер рассматривал талассократию как стратегическую судьбу Англии и всего англосаксонского мира; если француз Видаль де ля Блаш полагал, что геополитическое будущее Западной Европы (в частности Франции) лежит в тесной солидарности с Англией и Америкой; если немец Хаусхофер полагал, что будущее Германии зависит от эффективного противостояния на планетарном уровне западному талассократическому блоку, то от лица геополитических интересов России последовательно и ответственно выступал один единственный человек — Петр Николаевич Савицкий [373], разработавший полноценную и развитую теорию специфически русской геополитики, осознающей свою континентальную миссию, радикально противостоящую талассократическим тенденциям и принимающую свою материковую, сухопутную, и поэтому универсальную судьбу.

То досадное обстоятельство, что этот великий человек был незаслуженно забыт, что его имя в контексте геополитической науки практически не упоминается. является глубокой несправедливостью. Без него и его идей геополитический дуализм представляется неравномерным. Талассократический полюс и противостоящий ему германский континентализм считаются классическими позициями, породившими собственные школы и теории, а русский полюс рассматривается как бессловесный, исполняющий свою геополитическую миссию по инерции, бездумно и не рефлекторно. Это абсолютное заблуждение, и тексты Петра Савицкого являются прекрасным и выразительным опровержением такого мнения.

Теллурократия в ее самой радикальной и последовательной форме имеет свое выражение, свое школу, своих выдающихся теоретиков. Оппозиция Востока и Запада, буржуазного меркантилизма и либерализма с одно стороны, и идеократических форм с другой, прекрасно осознавалась и осмыслялась евразийцами, которые — в их левом крыле — довели логику этого дуализма до самых последних выводов и … признали правоту большевизма, выполнявшего, с геополитической точки зрения явно континенталистскую функцию.

Макиндер называл русские земли “географической осью истории”. Евразийская геополитика представляет собой концептуализацию стратегических, культурных и духовных интересов этой оси. В евразийцах ось истории обретает свой голос, пронзительно и однозначно заявляет о себе.

5. Великоконтинентальная утопия.

Все упоминания о евразийцах и их истории постоянно сопровождается указанием на утопичность их воззрений, на их идеализм, абстрактность. Именно в этой утопичности и романтизме принято видеть причину их исторического краха. Но приглядимся к этой проблеме внимательней. Большевики тоже были утопистами, и их взгляды даже в общем контексте хаотических настроений предреволюционной поры казались верхом экстравагантности и мечтательности. И тем не менее, эта небольшая секта фанатиков смогла перевернуть устои гигантской, консервативной, довольно пассивной страны. И после всех экспериментов, даже закончившихся крахом спустя более 70 лет, вряд ли найдется кто-то, кто осмелился бы утверждать, что коммунистический утопизм помешал большевикам создать на определенный и довольно период времени уникальное новаторское авангардное и сносно функционирующее государственное образование. Тот или иной утопический проект реализуется или не реализуется отнюдь не из-за того, что он слишком абстрактен или далек от суровой реальности. Причины гораздо глубже. Кстати, наряду с теми же большевиками, в России существовало множество иных и мощных и решительных и довольно фанатичных партий (левые эсеры или анархисты, к примеру), но они растворились в истории, почти ничего не оставив после себя.

Утопизм, безусловно, присущ евразийскому мировоззрению. Но он присущ вообще любому проекту, ведь сущность проекта как раз и заключается в том, чтобы изменить актуальное состояние реального положения вещей, а не концептуализировать постфактум статус кво. Заметим, что наиболее последовательный “антиутопизм” привел самых радикальных либеральных авторов (например, фон Хайека) к отрицанию и дискредитации самого понятия “проект”, распознанного как нечто “аморальное” [374] (так как осуществление проекта сопряжено с насилием над существующим де факто положением вещей).

Поэтому указание на “утопизм”, будучи справедливым, еще ничего не объясняет. Да, многие евразийские предвиденья оказались либо не точными, либо слишком поспешными. Так евразийцы предвидели быстрый крах марксизма в России, и перерождение правящего режима под давлением внутренних энергий в идеократическое государство Третьего Пути с доминирующей консервативно-революционной идеологией. Они полагали, что Православие и религиозный дух в скором времени вытеснят марксистскую ортодоксию, и на место большевизма придет идеология евразийства и его партийное выражение. Когда к концу двадцатых годов стало очевидно, что такой поворот событий маловероятен, евразийцы подошли к важнейшей для движения черте — либо надо было признать (как Устрялов и национал-большевики), что евразийский идеал в большевиках и воплотился, либо надо было оказаться от основной идеи, признав правоту реакционного и радикально антисоветского крыла эмиграции, утверждавшего, что “Россия кончилась”, что “весь народ впал в сатанизм” и “продался дьяволу” и что только “интервенция Запада и оккупация им России может изменить ситуацию к лучшему”.

Это была самая драматическая эпоха для всего евразийского движения. Бесконечная ностальгия по оставленной родине, усталость от сирого эмигрантского существования, нарастающая неприязнь к безразличному, эгоистическому Западу и его культуре, моральный надлом и внутри эмигрантские склоки — все это постепенно разрушило изначальный авангардный пафос, обессилило вождей, внушило скепсис и сомнения рядовым активистам.

Георгий Флоровский, разочаровавшись во всем, выбрал крайне правый путь, замкнулся в богословской тематике, переехал в США и, начав с отстаивания абсолютной чистоты Православия [375],окончил тем, что стал лидером эйкуменического движения, которое, по всем параметром, глубоко чуждо православном духу.

Но оставим Флоровского и других критиков евразийства справа. Гораздо важнее понять смысл евразийского замысла, основанного на особой диалектике, самостоятельной и оригинальной геополитической доктрине, уникальном духовном синтезе.

Евразийцы сформулировали в общих чертах модель Русской Утопии, причем сочетающей в себе как резюме консервативных славянофильских и народнических чаяний, так и футуристические и мобилизационные, авангардные мотивы. Эта евразийская Утопия, объединяла в себе критический реализм, строгое знание об экономико-технической и промышленной стороне реальности с предельным идеалистическим, духовным напряжением. Интуиции Достоевского о всечеловеческой миссии русского народа, традиционное учение о Москве-Третьем Риме, о Святой Руси, ковчеге спасения и даже коммунистический хилиастичсекий мессианизм большевиков (Третьего Интернационала) все эти важнейшие тенденции русской истории, аспекты уникальной и не имеющей аналогии Русской Судьбы переводились евразийцами в форму законченного мировоззрения, одновременно и непротиворечивого, и открытого для всех возможных форм уточнений и нюансировок [376].

Россия — особый континент, утверждали евразийцы. Этот континент по меньшей мере равен по своему значению не просто какой-то одной европейской или азиатской стране, но такой крупной цивилизационно-географической формации как Европа или Азия (взятые в целом). Полновесное и всеобъемлющее утверждения такой самобытности. вписанной в географию, культуру, этническую психологию, цивилизацию, исторический путь Русского Народа и Русского Государства является для евразийцев осью их Проекта. Но и эта довольно сильная мысль не является пределом дерзновенного мировоззрения евразийцев. В далекой перспективе Русская Правда видится как высшая и уникальная форма духовно-культурного, религиозно-исторического синтеза, способного вместить в себя все высшие, световые, богоявленческие аспекты и Европы и Азии, и Востока и Запада, чтобы слить и утвердить их в эсхатологической благодати нового Русского Рая, предчувствия которого пронизывают всю русскую культуру, историю, литературу, поэзию, даже политику.

Евразийцы иногда применяли к самим себе название “третий максимализм”. Имелось в виду, что это — движение столь же радикальное, экстремистское, утопическое и предельное, как правые и левые “максималисты” (монархисты и большевики). Но “третий максимализм” представлял собой не абсолютизацию, доведение до крайности одной из полярных тенденций (радикальный модернизм или радикальный архаизм), за счет полного отрицания другой. Евразийская Утопия предполагала особый своеобразный синтез, некое обобщение обоих максимализмом в головокружительной, рискованной и сверхнапряженной модели. Можно считать это “соблазном”, как свойственно поступать более умеренным темпераментам, более чиновничьим и обывательским натурам… Но все великое требует невероятного напряжения сил, творчества и созидания не бывает без риска.

Евразийцы не смогли приступить к реализации своего проекта. Эмигрантская среда была бессильна и раздираема внутренними противоречиями, а вожди СССР считали, что марксизм является самодостаточным учением, и даже если в Революции участвовали национал-мессианские элементы, осознавшие большевизм в мистико-религиозных терминах, то это следовало использовать в прагматических целях. Но все же постепенно начав с принципа “прав народов и наций на самоопределение”, сами большевики пришли к подлинному имперостроительству, и реализовали на практике некоторые существенные аспекты евразийского плана (хотя и в усеченном, искаженном виде). Конечно, евразийцы оказались прозорливей антисоветских сред в эмиграции, постоянно заявлявших о скором конце большевиков. Конечно, только евразийский анализ позволяет понять перерождение в патриотическом, этатистском духе марксизма в СССР. Конечно, только евразийская геополитика объясняет поведение Сталина и позже Брежнева на международной арене. И в этом смысле, левые евразийцы и национал-большевики были абсолютно правы. а их анализ событий той эпохи совершенно не потерял актуальности (в отличие от полностью опровергнутых историей “предвидений” реакционеров и антисоветчиков).

Но все же очевидно, что СССР так и не стала той Великой Евразийской Империей, Русским Раем, о которых грезили евразийцы. Полной и совершенной трансформации не произошло, каких-то важнейших компонентов не хватило для эсхатологического синтеза.

И в этом свете трагическое свидетельство судьбы Петра Савицкого приобретает значение символа. Его отказ от левого уклона парижского отделения “Евразии”(хотя самого себя он и называет в письме Струве в 1921 г. “национал-большевиком” [377]!) имеет огромное значение. Духовный вектор, солнечный православный ориентир даже понятый максимально широко, парадоксально и новаторски не просто один из компонентов евразийской утопии, которым можно пренебречь по прагматическим соображениям. Савицкий настаивает на том, что необходимо “различать духов”. Что “третий максимализм” — это все же не одна из версий “максимализма красного”, но нечто самостоятельное, требующее своего собственного воплощения, своей собственной истории, своей собственной партии, своего собственного пути.

И снова Савицкий оказывается прозорливее других. Тот зазор, который существовал между советской идеологией, советской государственной практикой с одной стороны, и евразийским проектом, с другой, и явился, в конечном счете, рычагом, с помощью которого развалилось Великое Государство, потерпело крах великое начинание. Лишенная идеологической гибкости евразийцев, парадоксализма их философии истории, особой мистической интегрирующей религиозности, их ясного геополитического анализа советская государственно-идеологическая конструкция, в конце концов, разлетелась вдребезги, не в силах противостоять агрессивному давлению извне и не в состоянии удовлетворить адекватным образом культурно-духовных запросов изнутри.

Утопия, как показал, в частности, наш век, вполне реализуема. Но пока осуществлялись лишь ее промежуточные, приближенные, искаженные версии, в которые уже изначально были заложены подвох, порча, роковые элементы подделки, недодуманности, несовершенства.

Евразийская Утопия (как и проекты Консервативной Революции в широком смысле) — самая совершенная, логичная, последовательная, непротиворечивая, жизненная, страстная, световая и солнечная, а самое главное — так резонирующая с высшими уровнями нашего национального духа, нашего исторического пути.

Евразийский проект, в отличие от большевистского, не знает печальных результатов поражения, а что еще хуже — вырождения, превращения в самопародию, внутреннего разложения. Он просто отложен на некоторое время. Видимо, сроки рождения Великой Евразийской Империи еще не подошли. Но строго говоря, кроме этого проекта никакого иного на данный момент не существует — кроме него либо полная капитуляция перед Западом, либо страусиная политика беззубого, архаичного, безответственного, “археологического” консерватизма.

Пусть Савицкому (как и Устрялову, Артуру Мюллеру ван ден Бруку, Тириару, Никишу [378]) не суждено было стать “Лениным евразийской революции”. Что ж, значит он будет “евразийским Марксом” или даже “евразийским Фурье”.

Солнечная мечта о мире справедливости и братства, о Государстве Духа и нового человека, о полной победе светлого разума над мраком материи никогда не исчезнет из человечества или по меньшей мере из русского народа. В противном случае от этого человечества останется лишь кишащая масса эгоистических мертвецов, последних людей, о которых пессимистически пророчествовал Ницше. Но этого не будет, не должно быть…

А раз так, то евразийская мечта, высокий идеал Последнего Царства, спасительной, богоносной России-Евразии обязательно воплотится в жизнь. И исходя из высшей трансцендентной логики мы уже сегодня с полным основанием и правом можем сказать — Евразийство просто обречено на триумф, на то. чтобы стать главным духовным орудием Русской Борьбы и Русской Победы — победы над хаотической, фатально дуальной, безысходно гравитационной и энтропийной роковой логикой “мира сего”, тщетно пытающегося сегодня порвать последние связи с “миром Иным”.

Примечания составителя.

Европа и Евразия. Написано 8 января 1921 года на хуторе Нарли на "азиатском берегу Босфора". Опубликовано в "Русской мысли", 1921, №№ 1\2.

Первый собственно евразийский текст, в котором в сжатом виде намечаются все те темы, которые составят идеологию всего движения. Здесь же впервые вводится и сам термин "Евразия" как центральная духовная и геополитическая категория.

Поворот к Востоку. "Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев", кн. 1. София, 1921.

Этот текст является первым манифестом евразийского движения. С него начинается история евразийства как мировоззренческого феномена и политической идеологии.

Евразийство. "Евразийский временник", кн. 4. Берлин, 1925.

(1) Такое впечатление, что эти строки написаны не в 1925-м, а в России 1992 или 1997 годов! (Прим. сост.).

(2) Четкая формулировка основного принципа Консервативной Революции. Немецкая версия этого уникального мировоззренческого движения хорошо изучена и подробно описана. Исчерпывающие сведения о нем можно получить в книге Armin Mohler "Die Konservative Revolution in Deutschland 1918–1932. Ein Handbuch", Darmstadt, 1994. Там же полная библиография. На русском языке см. А. Дугин "Консервативная Революция".

М., 1994 и "Тамплиеры пролетариата". М., 1997, а также ж-л "Элементы. Евразийское обозрение", №№ 1–7 (1992–1997). (Прим. сост.).

(3) Здесь утверждается евразийский идеал духовного преодоления коммунизма и национального преображения. К великому сожалению, конец советского этапа советской истории имел не просто иной, но прямо противоположный смысл. (Прим. сост.).

Евразийство как исторический замысел. Русский оригинал статьи, хранящийся в ГАРФ, ф. 5783, ед. хр. 33. Статья была опубликована в 1933 году в №№ 135–136 в польском журнале "Rrzeglad Spo'idzieiczy".

Два мира. "На путях. Утверждение евразийцев", кн. 2. Берлин, 1922.

Евразийская концепция русской истории. Содержание доклада Савицкого на международном съезде историков летом 1933 года в Варшаве. Печатается по русскому тексту из ГАРФ, ф. 5783, ед. хр. 28.

Подданство идеи. "Евразийский временник", кн. 3. Берлин, 1925.

Сила традиций и сила творчества. 1932 г. Печатается по рукописи из ГАРФ, ф. 5783, ед. хр. 146.

Реформа, Реформация и исполнение Церкви. Предисловие к статье А. В. Карташева. "На путях. Утверждение евразийцев", кн. 2, Берлин, 1922.

Единство мироздания. 1928 г. Печатается по рукописи из ГАРФ, ф. 5783, ед. хр. 37.

Хозяин и хозяйство. "Евразийский временник", кн. 4, Берлин, 1925.

В данной статье проводится важнейшее различие между центральной фигурой социально-политического учения Третьего Пути — евразийского "хозяина" — и главными экономическими субъектами двух других идеологий — "предприниматель" в капитализме и "пролетарий" в марксизме. Следует указать, что фигура "евразийского хозяина" у Савицкого является прямым аналогом "труженика" (der Arbeiter), который стоял в центре воззрений немецкой консервативной революции. Крайне любопытно сопоставить этот текст Савицкого с книгой Эрнста Юнгера "Der Arbeiter" и брошюрой вождя немецких национал-большевиков Эрнста Никита "Das dritte imperiale Figur".

К вопросу об экономической доктрине евразийства. "Евразийская хроника", Париж, 1926.

Евразийство(опыт систематического изложения), 1926 г. Печатается по сборнику "Мир России — Евразия". М., Высшая школа, 1995.

Произведение Петра Николаевича Савицкого — это коллективное произведение, в котором принимали участие все вожди евразийства. Однако ряд соображений и некоторые материалы архива Савицкого указывают на то, что основная часть авторства принадлежит именно ему. В любом случае нет сомнений, что он принимал в редакции данного документа самое активное участие. Как бы то ни было, эта монография довольно подробно излагает суть евразийства как мировоззрения, а это имеет самое прямое отношение к делу всей жизни Савицкого.

В борьбе за евразийство. Из сборника "Тридцатые годы. Утверждение евразийцев", кн. 7. Прага, 1931.

Письмо к Струве "Еще о национал-большевизме". Печатается по "Элементы. Евразийское обозрение", 1993, № 4. стр. 20–21.

Очерки международных отношений. Екатеринодар, 1919.

Данный текст, изданный в разгар Гражданской войны, причем ближайшим помощником Петра Струве, который являлся министром иностранных дел в правительстве "белых", предшествует вызреванию евразийской идеологии. Но вместе с тем уже здесь угадываются важнейшие темы евразийства — стремление к синтезу "белого" и "красного", "индивидуального" и "коллективного", "консервативного" и "революционного". Удивляют.

Также весьма спокойное отношение автора к большевизму и уверенность в его грядущем национальном перерождении, особенно если учесть принадлежность Савицкого к руководству белого движения.

Географический обзор России-Евразии, 1926 г. Печатается по сборнику "Мир России — Евразия". М., Высшая школа, 1995.

Географические и геополитические основы евразийства. 1933 г. Статья написана для публикации на немецком языке в журнале "Orient und Occident". Печатается по ГАРФ, ф. 5783, ед. хр. 37.

В данной статье ясно просматривается сугубо геополитический подход, и термин "геополитика" вынесен в название совсем не случайно. В конце двадцатых годов евразийцы активно сотрудничают с геополитическими кругами в Австрии и Германии,

И несколько подробных статей о евразийстве появляются в "Zeitschrift fuer Geopolitik" Карла Хаусхофера. Для истории русской геополитической школы в целом этот текст является основополагающим.

Геополитические заметки по русской истории. Приложение к книге Г. В. Вернадского "Начертание русской истории". Прага, 1927.

Миграция культуры. "Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев", кн. 1. София, 1921.

Степь и оседлость. "На путях. Утверждение евразийцев", кн. 2. Берлин, 1922.

О задачах кочевниковедевия. Прага, Евразийское книгоиздательство, 1928.

Континент-океан. "Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев", кн. 1, София, 1921.

В.В. Бартольд как историк. "Сборник статей по археологии и византиноведению", Прага, 1931.

Библиография.

Монографии.

В борьбе за евразийство. Прага, 1931.

Географические особенности России. Ч. 1. Прага, 1927.

Геополитические заметки по русской истории. Прага, 1927.

Гибель и воссоздание неоценимых сокровищ (Разгром русского зодческого наследия и необходимость его восстановления). Берлин, 1937.

За творческое понимание природы русского мира. Прага, 1940.

Местодействие в русской литературе (Географическая сторона русской литературы). Прага, 1931.

Месторазвитие русской промышленности. Берлин, 1932.

О задачах кочевниковедения (Почему скифы и гунны должны быть интересны для русского). Б. м., 1928.

"Подъем" и "депрессия" в древнерусской истории. Прага, 1925.

Россия — особый географический мир. Прага, 1927.

Самобытность и независимость Отечества — превыше всего. Б. м., 1936.

Статьи.

К познанию русских степей (географический очерк). "Версты", 1928, Jfc 3.

К проблеме индустриализации. Евразийская хроника, 1928, № 10.

Месторазвитие русской промышленности. "Новый Град", 1933, № 6.

По Доуралью и Сибири. "Евразийская хроника", 1928, № 10.

Пятилетний план и хозяйственное развитие страны. "Новый Град", 1932, № 5.

Россия и эмиграция. "Новый Град", 1938, № 13.

Хозяйственное строительство. "Новый Град", 1936, Н 11.

Русь снежная. "Вестник РСХД", 1966, № 81.

Тридцать лет. "Вестник РСХД", 1966, № 81. Европа и Евразия. "Русская мысль", 1921, №№ 1–2. Великороссия и Украина в русской культуре. "Родное слово", 1926, № 8.

О евразийской литературе. "Славянская книга", 1926, №№ 4–5, стр. 202–206.

Производительные силы России. 1923, "Евразийский временник", Берлин.

Россия и латинство. Берлин, 1923.

К вопросу об экономической проблеме евразийства. "Евразийская хроника", 1926, № 6.

К вопросу о государственном и частном начале промышленности. "Евразийский временник", Париж, 1927, № 5. Россия — особый географический мир. Прага, 1927.

Рукописи статей в ГАРФ.

Географические и геополитические основы евразийства. Движущие силы русской истории. Другая Россия.

Евразийская концепция русской истории. Евразийство.

Идеократическое перерождение марксизма (из русской историографии Запада).

К вопросу о русско-немецком научном сотрудничестве. К обоснованию евразийства.

Коммунистический интернационал шш евразийский национализм? (О происходящем в России).

Национальные и интернациональные мотивы 5-летнего плана.

О национал-социалистической партии. О правящем отборе. Основы геополитики России. Русское среди народов Евразии.

Примечания.

1.

От имени "Азия" как в русском, так и в некоторых романо-германских языках произведено два прилагательных: "азийский" и "азиатский". Первое, в историческом его значении, относится по преимуществу к той, обнимавшей западную часть нынешней Малой Азии римской провинции, а затем диоцезу, от которых получил впоследствии свое имя основной материк Старого Света. В первоначальном, более узком смысле, термины "Асия", "асийский", "асийцы" употреблены, например, в "Деяниях Апостолов" (главы 19 и 20). — Прилагательное "азиатский" имеет касательство ко всему материку. Корневой основой слов "Евразия", "евразийский", "евразийцы" служит первое, более древнее обозначение; однако не потому, чтобы "азийство", в этом случае, возводилось исключительно к римским провинции и диоцезу. наоборот, евразийцы обращаются в данном случае к гораздо более широкому историческому и географическому миру. Но слово "азиатский", в силу ряда недоразумений, приобрело в устах европейцев огульно-одиозный оттенок. Снять эту, свидетельствующую только о невежестве, печать одиозности можно путем обращения к более древнему имени, что и осуществлено в обозначении "евразийства". "Азийским" в этом обозначении именуется культурный круг не только Малой, но и "большой" Азии… В частности же ту культуру, которая обитала в "Асии" времен апостольских и последующих веков (культуру эллинистическую и византийскую), евразийцы оценивают высоко и в некоторых отраслях именно в ней ищут прообразов для современного духовного и культурного творчества. Об этом см. ниже.

2.

С точки зрения причастности к основным историософским концепциям, "евразийство", конечно, лежит в общей со славянофилами сфере. Однако проблема взаимоотношения обоих течений не может быть сведена к простому преемству. Перспективы, раскрывающиеся перед евразийством, обусловлены, с одной стороны, размерами совершившейся катастрофы, а с другой — появлением и проявлением совершенно новых культурно-исторических и социальных факторов, которые, естественно, не участвовали в построениях славянофильского миросозерцания. Кроме того, многое, что считалось славянофилами основоположным и непререкаемым, за истекшие десятилетия частью изжило себя или же показало свою существенную несостоятельность. Славянофильство в каком-то смысле было течением провинциальным и "домашним". Ныне, в связи с раскрывающимися перед Россией реальными возможностями стать средоточием новой европейско-азиатской (евразийской) культуры величайшего исторического значения, замысел и осуществление целостного творчески-охранительного миросозерцания (каковым и считает себя евразийство) должны найти для себя соответственные и небывалые образы и масштабы.

3.

Последнее определение может претендовать на значительную историческую точность. Сущность византийской культуры определяется сочетанием многоразличнейших элементов. Токи религиозных, художественных и других импульсов, шедших с Востока, из Палестины, Сирии, Армении, Персии, Малой Азии, а также из некоторых частей Африки сопрягались здесь с восприятием западной государственной и правовой традиции (бытие и развитие в Византии римского права). Также соприкосновение со степными культурами, столь определительное для образа русской культуры, не прошло в свое время бесследно для Византии. И многое в византийских модах и нравах восходит к заимствованию у степных "варваров", последовательными волнами набегавших на границы империи…

4.

Это же положение приложимо к области искусства, в особенности к некоторым отраслям изобразительного искусства (художественное зодчество, ваяние, живопись), где недостаточность новейших "европейских" осуществлений, по сравнению с достигнутым более древними эпохами и другими народами, особенно явственна.

5.

"Воинствующий экономизм" как инстинктивно-стихийное начало человеческого бытия существовал и существует, конечно, везде и повсюду. Существенно, что в новой Европе этот принцип возведен в идеологическое начало.

6.

Церковь Восточная, отклоняя на Никейском Соборе 325 года предположение об издании запрета заемного процента, тем самым признала властное вмешательство в экономическую жизнь не приличествующим Церкви. На этом положении Церковь Восточная стояла во все последующие века, стоит и ныне… Практика Западной Церкви была иной. В ней запрет взимания заемного процента держался тысячелетие, и еще, например, Тюрго в XVIII веке был принужден считаться с ним как с жизненной реальностью.

7.

Эта двойственность, этот спор не тускнеют, не ослабевают и теперь — в начале второго десятилетия XX века. Вдумайтесь в сочетание проповеди безверия, определенней и ясней, чем когда-либо, ведомой большевистскими верхами и теми, кто к ним примкнул, с явлениями религиозного подъема, охватившего не только интеллигенцию… Сожительство форм ранних и поздних, открывающих и завершающих с большой ясностью сказывается, например, в области поэзии: с одной стороны, элементы подлинного религиозного мироощущения (Ахматова, некоторые стихотворения Гумилева в сборнике "Огненный Столп", 1921, Вячеслав Иванов в "Переписке из двух углов"); с другой — расцвет "разработки поэтики," в смысле словесной техники стихосложения, "разработки", в значительной мере пренебрегающей смысловым началом поэзии и относящейся, в исторической аналогии, к формам действительного "александрийства…".

(Ср. стиховые ухищрения латинской и греческой поэзии IV–V веков по Р. X.).

8.

То же понятие можно выразить обозначением "идеоправство". Термины "идеоправство" и "идеалоправство" указывают, в нашем понимании, на одну и ту же реальную сущность.

9.

Кончается церковная и начинается клерикальная история тогда, когда церковное общество превращается или приближается к превращению в политическую партию.

10.

Кн. Н. С. Трубецкой. "Европа и Человечество". Российско-Болгарское книгоиздательство, София, 1920, 82 стр.

11.

№ 21.4 сентября 1921 г.

12.

"Руль". № 243,4 сентября 1921 г.

13.

Такого же характера рецензию В. Т. поместил в № 166 берлинской газеты "Время" от 5 сентября 1921 г. К этому же циклу относится рецензия В. Воути в гельсингфорской газете "Новая Русская Жизнь" от 9 октября 1921 г. и т. д.

14.

"Руль". № 255,18 сентября 1921 г.

15.

Статья "Без вех", "Последние Новости", № 439, 21 сентября 1921 г.

16.

Статья под заглавием "Будущая культура России" в газете "Общее Дело" (Париж), № 436, 26 сентября 1921 г.

17.

Газета "Воля России" (Прага), № 318, 29 сентября 1921 г.

18.

Статья "Евразийцы", "Последние Новости", № 474, 1 ноября 1921 г.

19.

Газета "Голос России" (Берлин), № 796, 23 октября 1921 г.

20.

Статья "Европа и Евразия", "Еврейская Трибуна", № 98, 10 ноября 1921 г.

21.

Евразийский Сборник, кн. VI, 1929 стр. 46.

22.

№ 103,15 декабря 1921 г.

23.

По тону несколько похожа на выступление С. Полякова-Литовцева статья Л. Неманова: Новый мессианизм (газ. Время, № 819, ноябрь 1921 г.). В ней говорится: "Надо действительно понять, что Россия не совсем Европа и не совсем Азия, что у России имеются свои особенности". Тут же утверждается: "Формы политической жизни, выработанные мировой политической мыслью и мировым политическим опытом, могут быть общими для всех… Русской интеллигенции придется отказаться б. м. от многих романо-германских представлений, но не от идей материальной и политической культуры". Если под “материальной" культурой подразумевать технику, то относительно нее это положение бесспорно. В области же социального и политического строя евразийцы отстаивают необходимость своих путей.

24.

Статья "Утверждение евразийцев" за подписью Т., "Везни", год III, № 2.

25.

Другая болгарская статья о евразийстве принадлежит проф. Ст. Младенову (Национализм, культура и човещина, журнал Современник, 1922, январь-февраль, стр. 290–299). Большая ее часть посвящена изложению статьи Н. С. Трубецкого "Об истинном и ложном национализме", применительно к условиям жизни балканских народов.

26.

"Венков" (Прага), № 14, 17 января 1922 г.

27.

Трибуна" (Прага), №№ от 11,16, 23 февраля и 8 марта 1922 г.

28.

Однако хотим подчеркнуть уже здесь, что и мы отнюдь не понимаем государственного начала как всеохватывающего и всеопределяющего принципа.

29.

Статья "Евразийство", (Прага), 1930.

30.

"Rijec", №№ от 18,25 февраля 1922 г. и сл.

31.

A review of facts and documents relating to the russian situation, N 6, February-March 1922.

32.

Так, напр., мысли, высказанные Н. С. Трубецким в "Исходе к Востоку", отнесены здесь к "Европе и человечеству" (1920); термин Евразия неправильно приписан Ламанскому и т. д.

33.

В. Nikitine. L’emigration russe. Revue des sciences politiques.Avril-Juin 1922, p. 209–212.

34.

Статья "Евразийство", Руль, № 1247, 10 января 1925 г.

35.

Статья "Задачи Всероссийской Научной Ассоциации Востоковедения", "Новый Восток", книга 1. Москва, 1922, стр. 10–11.

36.

Культурно-исторические основы, русской государственности. Харбин, 1926, стр. XIII–XV.

37.

Культурно-исторический очерк Монгольской империи XII–XIV веков. Белград, 1929, стр. 3, 198 и др.

38.

Кроме того, нам известно до полдесятка книг и брошюр, специально посвященных этой теме. Одна из них написана на украинском языке (см. выше). Все остальные — на языках иностранных.

39.

Статья "Евразийство", Русский Экономический Сборник, III. Прага, 1925, стр. 56–57.

40.

Стр. 13; статья автора этих строк.

41.

Статья "Вавилонская башня и смешение языков". Евразийский Временник, книга III. Берлин, 1923, стр. 122.

42.

Цит. соч., стр. 53.

43.

Интересный методологический разбор возражений А. А. Кизеветтера против евразийства дан в статье А. Неельского. Русский Военный Вестник (Белград), № 133, 26 февраля 1928 г.

44.

№ от 15 октября 1925 г.

45.

Статья Е. Спекторского "Западноевропейские источники евразийства", газ. "Возрождение" (Париж), № от 27 мая 1927 г.

46.

Выступлению Е. В. Спекторского в Белграде "Против евразийства" посвящена обстоятельная статья А. Н. в "Русском Военном Вестнике", № 149, 17 июня 1928 г.

47.

Статья "Шуйца и десница евразийцев", "Последние Новости", № от 4 марта 1927 г.

48.

Статья "Евразийство", Евразийский Временник, кн. IV. Берлин, 1925, стр. 19.

49.

Газета "Дни". № 796, 23 июня 1925 г.

50.

Слова Митрополита Антония в статье "В защиту евразийства", "Русский Военный Вестник", № 26, 31 января 1926 г.

51.

Передовая газ. "Возрождение", № от 12 февраля 1927 г.

52.

Газ. "Россия" (Париж). № 6, 1 октября 1927 г.

53.

"Возрождение". № от 19 октября 1925 г.

54.

Статья "Евразийцы и белое движение", "Возрождение", № от 22 июня 1925 г.

55.

"Возрождение", № от 23 июня 1925 г.

56.

Пять статей в "Новом Времени" (Белград), под общим заглавием "Идейный оползень", №№ от 7, 8, 9, II и 12 августа 1925 г.

57.

"Новое Время", № от 8 августа 1925 г.

58.

Рассмотрению, с евразийской точки зрения, полемики этого рода посвящена превосходная статья Г. В. Флоровского "Окамененное нечувствие" (журнал "Путь"(Париж), № 2, январь 1926 г., стр. 128–133). С возражениями Г. В. Флоровскому выступил Б. Мирский (статья "Мнимые западники". "Последние Новости", 14 апреля 1926 г.).

59.

Цит. статья: "Возрождение", № от 22 июня 1925 г.

60.

"Второй кошмар", "Последние Новости", 2 марта 1927 г.

61.

Евразийство (формулировка 1927 г.). Евразийская Хроника, вып. IX. Париж, 1927, стр. 7.

62.

Статья Лоллия Львова "А. В. Карташев об евразийстве". Возрождение, 6 июля 1927 г.

63.

См., напр., книгу Б. Я. Владимирцова. Чингисхан. Берлин-Петербург-Москва, 1922, стр. 30, 36.

64.

Руль, № 353, 14 января 1922 г.

65.

Статья "Бегущие Запада", газета "Звено" (Париж). № от 3 февраля 1924 г.

66.

"Новое Время", № от 8 августа 1925 г.

67.

Статья "Народное и человеческое", журнал "Современные Записки", XXV. Париж, 1925, стр. 485.

68.

Marjan Uzdowshi. Eurazjanizm, Nowa idea w rosyjskim ruchuprzeciw-komunlstycznym. Warszawa, 1928, стр. 33; перевод С. Л. Войцеховского.

69.

Glos Prawdy (Варшава), 4 марта 1928 г.

70.

"Последние Новости", № от 2 мая 1925 г.

71.

Русский Экономический Сборник, III, стр. 58.

72.

Статья "Злость", "Возрождение", № от 16 декабря 1926 г.

73.

Отчет А. С. Изгоева о выступлении П. Н. Милюкова в Праге: Об основах евразийства. Руль, № от 8 января 1927 г.

74.

Статья "Впечатления", "Возрождение", № от 16 февраля 1927 г.

75.

Отчет Д. М. о выступлении П. Н. Милюкова в Праге: Евразийство, Последние Новости, 11 января 1927 г.

76.

Отчет о выступлении в Праге Б. Н. Одинцова: Евразийская география, "Возрождение", 19 января 1928 г.

77.

"Русская Мысль" (Прага), под редакцией Петра Струве, 1922, январь-февраль, стр. 380–382.

78.

Евразийский Временник, книга IV, 1925, стр. 19–20 (статья автора этих строк).

79.

Статья А. С. Изгоева "Молодое растет", "Последние Известия" (Ревель).

80.

Рецензии: И. А. Ильина в "Русской Мысли", 1923, кн. III–V, стр. 402–406; Л. в "Руле". № 744 от 13 мая 1923 г.; в греческом журнале "Теология". Афины, 1923, стр. 210–234: изложение отдельных статей сборника дано в журнале "Воскресное Чтение" (Варшава), 1924, № 8, 10, 12. 14,17, 18.

81.

Статья "Россия и латинство", "Новое Время", 1 февраля 1924 г.

82.

"Последние Новости", № от 4 марта 1927 г.

83.

"Возрождение", № от 24 октября 1929 г.

84.

"Наша газета" (Рига), апрель 1930 г.

85.

"На путях", газета "Дни". № 13 от 12 ноября 1922 г.

86.

Maxim Gorki und Eurasien, van W. Korostovetz, Welt u.Werk, Deutsche Allgemeine Zeitung, Sonntagsbellage, 17 мая 1925 г.

87.

"За свободу", № 2155,1 июня 1927 г.

88.

Russische Geschichtsphllosophie nach dem Kriege, von Prof. Em. Radl, PragerPresse.Abend-Ausgabe, 4 и 5 мая 1923 г.

89.

Статьи и рецензии в "Прагер Прессе": Heinrtch Block. Eurasien, 31 января 1924 г.: изложение статьи Н. С. Трубецкого о туранском элементе в русской культуре в № от 11 сентября 1926 г.; рецензия на книгу Н. П. Толль "Скифы и гунны" в № от 17 августа 1928 г.; статья "Die kampfenden Eurasiaten" в № от 19 июня 1929 г.: рецензия на "Евразийский Сборник", книга VI, в № от 20 июля 1929 г. Не перечисляем здесь статей и заметок 1931 г. — они выходят за пределы рассматриваемого нами периода.

90.

Hans von Rimscha. Russland jenseits der Grenzen, 1921–1926. Ein Beltrag zur russischen Nachknegsgeschichte, Jena.

91.

Статья говорит о возможном "общем деле" эмиграции с большевиками и заканчивается следующими словами: "общее дело" с большевизмом может найтись, очевидно, лишь тогда, когда эмигрантский "фашизм" отбросит надежду на "катастрофу" и на армию. Куда денется при этом "duce" и эмигрантский монархизм, не совсем ясно, если только, конечно, обе диктатуры не сольются в одну под знаменем евразийства". "Последние Новости", 18 августа 1927 г.

92.

V. К. Stahlin. Russland und Europa, Historlsche Zeitschrift, Band 132. Heft 2. стр. 197–246.

93.

Историк-Марксист, журнал, том III, 1927, стр. 212.

94.

Статья: Le probleme musulman selon les chefs de l'emigration russe. Revue du monde musulman, Decembre 1922, стр. 43–45.

95.

Charles Bourgeois. L'heritage de Gengis-Khan, les Eurasiens, "Etudes", 5 aout 1927, стр. 1-25.

96.

Georges Chklaver. La doctrine "Eurasienne", Politica, juillet-aout 1928, стр. 227–238.

97.

См. статью Н. С. Трубецкого "О государственном строе и форме правления". Евразийская Хроника, вып. VIII. Париж, 1927, стр. 7.

98.

См. предисловие Г. В. Вернадского к его "Начертанию русской истории", ч. 1. Прага, 1927, стр. 14.

99.

Статья "La Doctrine Eurasienne", Pax, journal hebdomadaire, Paris-Geneve, 3 марта 1929 г.

100.

Т. е. ярко выраженного северного типа.

101.

См. "Карту ботанических областей Российской Империи" С. Коржинского: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, том XXVII а. СПб… 1899.

102.

Ettore Lo Gatto. Pagine di atoria e dl letteratura russa. Рим, 1928.

103.

Эта последняя была первоначально опубликована в виде статьи в журнале L'Europa orlentale (Рим).

104.

См., напр., цит. соч., стр. 43–44.

105.

Цит. соч… стр. 31.32,43,47.

106.

Sciti ed Unni, журнал L'Europa orientate, marzo-aprile 1929. стр. 157–159.

107.

Dall'epica alla cronaca nella Russia soviettista. Рим. 1929, стр. 10–13.

108.

Russia in resurrection. A summary of the views and of the aims of a new Party in Russia, by An English Europasian. London, 1928, стр. 266.

109.

Цит. соч., стр. 95–96.

110.

Цит. соч., стр. 260–264.

111.

А new party in Russia, by P. Malevsky-Malevitch. Лондон, 1928, стр. 119.

112.

D. S. Mirsky. The Eurasian movement, Slavonic Review, December 1927, стр. 311–320.

113.

E. J. Harrison, A New Russian School, The Evening Standard, 4 ноября 1925 г.

114.

"Europaslans", The Living Age. 31 июля 1926 г.

115.

The Syntetic Civilisation of Tomorrow, by Lancelot Lawton, The Sphere. 30 апреля 1927 г.

116.

Цит. соч., стр. 7.

117.

Prof. Marjan Zdziechowskl. Europa, Rosja,Azla — Szkice Polityczno-Literachie, Wilno,1923.

118.

Рецензия Н. А. на книгу Здзеховского, Русская Мысль (Прага). 1923, книги VI–VIII.

119.

Польша и евразийство, напечатано по-польски в "Дроге". Краткое изложение этой статьи в заметке А. Д-ина, газ. "Сегодня" (Рига), № 113,28 апреля 1928 г.

120.

Eurazyjstwo. Rzecz Pospolita. 12 listopada 1924.

121.

Wrota do raju Eurazjl (статья no поводу советско-японского договора), KurjerPolski, 28 stycznla 1925.

122.

Spor rosyjsko-ukrainski о odrebnosc Ukralny, Kurjer Polski, 28 мая 1926 г., в нескольких местах.

123.

Заметка: Nowe rosyjskie prady urnyslowe, Kurjer Wаrsгаlvsкi, 28 lipca 1927; Gazeta Warszawska Poranna, 30 lipca.

124.

Nowa latorosl ideologjl rosyjskiej, Rzecz Pospolita, 8 grudnia 1927.

125.

9 grudnia l927.

126.

Сергей Рагозин: Евразийство, журнал "Пржерод". №№ от 22 и 29 апреля 1927 (ввиду отсутствия чешского шрифта в типографии мы принуждены транскрибировать чешские заглавия русскими буквами).

127.

В. В. Зеньковский: Патржи Руско Европе небо Азии, журнал "Пржитомность", 21 мая 1925 г. Первоначально статья появилась в журнале "Нова Европа" (Загреб) 21 мая 1922 г.

128.

Др. Альфред Фукс: Еуразие, "Лидове Листи", 29 мая 1925 г.

129.

Я. Славик, рецензия на "Евразийский Временник", кн. IV, "Словански Пржеглед", № 5–6, октябрь 1925 г.

130.

Др. Валерий Вилинский: Евразийстви, "Пржитомность", 15 августа 1929 г.

131.

Мр. В. Богач.: Шести дил света, журнал "Нова Прага", 24 февраля 1927 г.

132.

Григорий Радченко: Политицке смери в руске емиграци, "Славански Пржеглед", ноябрь 1928 г.

133.

В силу того, что сами коммунисты не ощущают идеи как самостоятельной действующей силы.

134.

"Венков". 23 июля 1929 г.

135.

Ева Юрчинова: Евразийстви, "Ческословевска Република", 4 апреля 1930 г.

136.

Valrjan Markov. Evrazljci (Nove struje и ruzkoj filozofskoj misli). Jugoslauenska Njiua, 16 марта 1924.

137.

К. Rimartc-Vollnski: Evrazijci I Shitl — dvlje novije struje и ruskojpubllcistici, Hrvatska Prosvjeta, 25 llstopada 1924.

138.

Kn. Evrazijski Pokret. газ. ОЬгог (Загреб), 16 kolovoza 1924. — Evrazijstuo, ОЬгог, 19 мая 1930 г.

139.

Nova Hrvatska, 1924, №№ 2 и 4.

140.

Nova Hrvatska, 1924. № 1. стр. 30.

141.

№ 42. 31 октября 1926 г.

142.

См.стр.12–13.

143.

Воля России, журнал политики и культуры, № 14, 1 сентября 1923 г. Прага, стр. 47.

144.

Статья: "Без путей". Накануне, 24 июня 1922 г.

145.

Статья: "Евразийцы", Воля России, № 2(30), 1 октября 1922 г., стр. 20.

146.

Статья "Закат Европы", Современные Записки, общественно-политический и литературный журнал, 30 сентября 1922 г., стр. 339–348.

147.

Русская Мысль (Берлин), 1922, книга VIII–XII, стр. 83-101.

148.

Письмо к редактору "Русской Мысли", Русская Мысль, Прага-Берлин, 1923, кн. 1-II, стр. 298–306.

149.

Michel d'Herbigny, S. 1., Les Russes "Eurasiens" et ie catholicisme, Orientalia Christiana, сентябрь-ноябрь 1924, стр. 70–78.

150.

Напр., неправильно понят смысл слов о "соединении церквей" на первой странице текста в сборнике.

151.

Hieromoine Lev de la laure d'Univ (Galicie orientale). Les orientations de lapensee religieuse russe contemporaine, Prieure d'Amay. 1927, стр. 15–17.

152.

Статья "Соблазны единения" кн. Н. С. Трубецкого, Вера и Родина (Лион), № 7, июль 1924, стр. 133–142.

153.

Автор делает вид, что не понимает, или же не понимает действительно, что латинское "Filioque" — и не только оно! — противоречит православной догматике.

154.

Статья "Культурный путь России", Русский Военный Вестник, № 44,6 июня 1926 г.

155.

См. также книгу Н.А. Клепинина "Святый и благоверный великий князь Александр Невский". Париж, 1927.

156.

Программа лекции Н. Е. Маркова 21 июня 1925 г. в Париже, напечатана в "Возрождении".

157.

Статья "Божественная мера". За Свободу. 8 июня 1925 г.

158.

Статья "Около Евразии", Руль, № 1310, 25 марта 1925 г.

159.

В. Л. Наивная, но вредная книга. Возрождение, 4 ноября 1929 г.

160.

Н. К-г: Чингисхан, "Последние Новости", ноябрь 1929 г.

161.

Другие рецензии и упоминания о книге Э.Д. Хара-Давана появились: в "Возрождении" 20 ноября 1929 г., в "Последних Новостях" 3 декабря, в "Правде" (Москва) 10 декабря, в "Новом Времени" 13 декабря того же года, в журнале "Родная Старина" (Рига), № 8. См. также рецензию Кус-Николаева в "Orientalistische Literaturzeltung", 1931, № 2.

162.

Статья "Евразийство", Возрождение, № 9, 11 июня 1925 г.

163.

Руль, 10 января 1925 г.

164.

Руль, 25 марта 1925 г.

165.

Статья "Вправление мозгов", газета "Дни", 20 декабря 1924 г., № 646. Написана по поводу выступления в Праге И. С. Белецкого.

166.

Мы оставляем в стороне, как известную читателям евразийских изданий, весьма интересную полемику, которая велась на страницах "Евразийской Хроники" (выпуск X. Париж, 1928, стр. 41–59) между Д. И.Дорошенком и Н. С. Трубецким.

167.

Дм. Андрiевський. Евразiйство, тижневик Тризуб, 15 серпня 1926 г. Цитуем текст по-украински, считая, что украинский язык понятен каждому образованному русскому. Не понимать по-русски — это печальная привилегия некоторых украинских кругов, которая, видимо, и побудила украинских авторов перевести на украинский язык добрый десяток страниц евразийских текстов.

168.

См. статью В. Т. Понятие Евразии по антропологическому признаку. Евразийская Хроника, вып. VIII, стр. 29.

169.

См. брошюру P. О. Якобсона: К характеристике евразийского языкового союза, Париж, 1931.

170.

Евразiйство. Прага. 1930, стр. 4.

171.

Цит. соч., стр. 17.

172.

Цит. соч., стр. 27.

173.

Наиболее крупная статья А. Салтыкова, имеющая отношение к евразийству "Евразийцы и украинцы", напечатана в журнале "Карпатский Свет" (Ужгород), 1929,7-8-9, 10-11-12, 1930, 3–4. Из этой последней книжки заимствована и приведенная цитата, стр. 930–931. Статья вышла также отдельной брошюрой. Той же основной теме посвящена статья А. Салтыкова: Евразийство и Московская Русь, Возрождение, № 1325, 17 января 1929.

174.

Статья: Идеократия, Последние Новости, 22 сентября 1927 г.

175.

Передовая в номере от 3 декабря 1927 г. по поводу выступления Н. Н.Алексеева в Праге.

176.

Рецензия на брошюру Н. Н.Алексеева "Современные Записки", XXXII. Париж. 1927, стр. 490–491.

177.

Статья "Евразия и советы", "Последние Новости", 6 января 1927 г.

178.

Статья "Евразийско-большевистские мелодии". Руль, № 1975, 30 мая 1927 г.

179.

Статья "Утопический этатизм евразийцев", журнал "Путь", № 8. август 1927, стр. 141–144. Нерассматриваем здесь более ранней статьи Н.Ача "Евразийцы" (Путь, № 1, сентябрь 1925, стр. 134–139), на которую дал в свое время обстоятельный ответ от имени евразийцев Л. П. Карсавин ("Путь", № 2, январь 1926. стр. 124–127).

180.

Статья "Социализм и собственность", "Современные Записки", XXXVI. Париж 1928, стр. 352.

181.

Цит. соч., стр. 348.382.

182.

Цит. соч., стр. 348, 354,356 и т. д.

183.

Н. Н. Алексеев "Собственность и социализм. Опыт обоснования социально-экономической программы евразийства". Париж, 1928, стр. 78.

184.

Статья "Цели евразийства", "Голос верноподданного", № № от 24 и 27 ноября 1927 г.

185.

Статья "Евразийство, как новый вид русского империализма", "Глос Правды". Варшава, 4 марта 1928 г., перевод с польского С. Л. Войцеховского.

186.

Автаркия — самодовление.

187.

Статья "Московские евразийцы", "Последние Новости", 1 мая 1927 г.

188.

П.Н. Савицкий "Континент-океан", "Исход к востоку". София, 1921, стр. 121–122.

189.

Об этой тенденции см. статью Е.А. Чхеидзе: Лига Наций и государства-материки. Евразийская Хроника, вып. VIII. стр. 32–35.

190.

Начертание русской истории, часть 1. Прага, 1927.

191.

Географические особенности России, часть 1. Прага, 1927.

192.

Современные Записки, XXXIV. Париж, 1928, стр. 516–517.

193.

Статья "Русская история по-евразийски", "Руль", 27 ноября 1927 г.

194.

См., напр., его статьи: О движении русского племени на Восток, Научный Исторический Журнал, т. 1, вып. 2, 1914; Против солнца. Русская Мысль, 1914, январь.

195.

Такой же характер имеет и статья А. А. Кизеветтера в журнале "Славия" (Прага. 1928, стр. 426–430) "Евразийство и наука", поскольку она касается книги Г. В. Вернадского.

196.

С возражениями против "Географических особенностей России" 4 января 1927 г. в Праге выступил П. Н. Милюков. Об этом см. статьи: А. С. Изгоева в Руле, 8 января того же года, С. Варшавского, Возрождение, 10 января, Д. М., Последние Новости, 11 января. В феврале того же года П. Н. Милюков повторил доклад, в переработанном виде, в Париже, а затем (в 1929 г.) в ряде английских городов (по-английски). Он послужил основой для очерка: Eurasianism and Europeanism in Russian History, by Paul Miliukov, Festschrift Th. G. Masaryh zum 80 Geburtstage, Erster Teil, Бонн, 1930. С возражениями чисто географического характера выступал в Праге же Б. Н. Одинцов (о его выступлении см. отчет С. Варшавского: Евразийская география. Возрождение, 19 января 1928 г.). Доклад Б. Н. Одинцова напечатан в "Научных Трудах Русского Народного Университета в Праге", том II. Прага, 1929, стр. 152–164, под заглавием "Пределы Евразии". Нам известны еще следующие статьи и рецензии о "Географических особенностях": Н. М. Могилянского в Руле, № 1901, 2 марта 1927 г., его же в журнале "Версты" (Париж), № 3, 1928, стр. 243–250, Е. В. Вульфа в журнале "Природа" (Ленинград), 1927, № 5, Б. Одинцова в сборнике "Вольная Сибирь" (Прага), III, 1928, стр. 191–193. Связано с географическими проблемами выступление В. П. Полетики: Против евразийства. Руль, 14 сентября 1927 г. Также в советской России появился довольно длинный ряд отзывов. — Брошюру "Россия — особый географический мир" рецензировал М. А. Циммерман в "Загранични политика". Прага, март 1927 г., стр. 343–345.

197.

Из числа отзывов о книге Н. П. Толля "Скифы и гунны" (1928) упомянем статью В. Мякотина: Опыт истории Евразии в "Последних Новостях", 8 ноября 1928 г.

198.

Во избежание недоразумений нужно всячески подчеркнуть, что та особая "принципиальная соотносительность", на которой построено различение, должна быть отличаема и от соотносительности иерархической, и от соотносительности фактической. В отношении каждого из этих двух мыслимых родов "соотносительности" вопрос ставится по-особому. Нахождение ценности в той или иной иерархической лестнице отнюдь не делает эту ценность "принципиально соотносительной", хотя она иерархически и соотнесена, конечно, к тому, что выше и что ниже ее; здесь нет той особой неутвержденности в себе, специфической "подвижности", постоянного перехода в другие бытия того же мира и мыслимой ими замены, т. е. всех тех признаков, в которых единственно и утверждено понятие "принципиальной соотносительности". Наоборот, в иерархии абсолютных ценностей каждая из них, хотя иерархически и "соотнесена" с другими, однако же, утверждена в себе, специфически неподвижна, непереходяща, незаменима… Касательно же фактической "соотносительности" нужно заметить следующее: область фактически-психологически "соотносительного" шире, чем область принципиально соотносительного… Во время кораблекрушения, имея возможность спасти одного только из двух гибнущих близких людей, приходится иногда, в краткое мгновение, фактически-психологически "соотнести" ценность жизни одного и другого — и выбрать… И когда два ваших друга в такой мере не мирят друг с другом, что нет возможности продолжать общение и с одним и с другим, приходится "соотнести" ценность двух дружб — и выбрать, с кем из них будете продолжать общение и с кем прервете… Но за этими явлениями выбора (именно выбора, а не замены — ибо утраченного близкого человека, друга вам никто и ничто заменить не может) не стоит "принципиальная соотносительность" — наоборот, самое "соотношение" производится здесь как бы "с надрывом", вопреки принципиальной установке. Потому-то и можно утверждать, что признак соотносительности "фактической" сам по себе не составляет отличия, определяющего экономический характер явления.

199.

На существовании таких "одноаспектных" ценностей необходимо поставить ударение. В экономической литературе утверждается иногда, что, получив цену, все может стать экономическим благом и тем самым — объектом экономической деятельности; что "экономическое клеймо цены может быть поставлено решительно на все. Ибо все может получить цену, другими словами — может стать "продажным". Это мы видим на проституции" (П. Б. Струве). Нам представляется очевидным, что в проституции продаются некоторые проявления междуполовых отношений, а отнюдь, например, не "любовь"; и только такие проявления могут быть названы, по нашей терминологии, ценностями "двуаспектными"; "любовь" же, став "продажной", тем самым перестает существовать. Также перестает существовать, став продажным, убеждение как таковое. Выявление (исповедание) убеждения есть ценность "двуаспектная"; но убеждение в нем самом "одноаспектно" по существу… Иными словами, "экономическое клеймо цены может быть поставлено" далеко не на все. Есть ценности, которые принципиально изъяты из такого клеймления. Даже в пределах взятых нами примеров достаточно материала для утверждения, что область таких ценностей отнюдь не мала; стоит вспомнить, сколь разнообразны возможные виды убеждения и любви; убеждение религиозное и научное, любовь междуполовая и дружба равно не поддаются клеймлению экономическим штампом цены, не поддаются перенесению в сферу хотя бы мыслимой социальной "соотносительности". Чувства, как и убеждения, не сравнимы, не сопоставимы, принципиально не "соотносительны" — даже в сфере мыслительных представлений… Следовательно, все то, на что может быть поставлено "экономическое клеймо цены", есть всего лишь совокупность внешне, социально обозначенных феноменов человеческого мира. Многие же ценности: внутренние, психические, "субъективные" — экономическому клеймлению не поддаются и к явлению цены отношения не имеют вовсе.

200.

Нельзя закрывать глаза на то, что применительно к хозяйскому ценению вопрос встает не только о разграничении между ним и "экономическим принципом" (собственнически-предпринимательским импульсом), но также о разграничении в пределах самого хозяйского ценения между целями удовольнения людей и принципом упорядочения — окачествления вещей. Несомненно, мыслимы и бывают случаи принесения интересов работающих в хозяйстве людей в жертву "абсолютно" ценимому упорядочению — окачествлению вещей, как мыслимы и бывают обратные случаи хозяйственно-разрушительного небрежения к вещам ради удовольнения людей. В хозяйском ценении как таковом, в хозяйском ценении как "идеальном типе" также принципы удовольнения людей и упорядочения — окачествления вещей — сопряжены и разграничены по началу меры.

201.

Совершенно не входя в филологической или исторической анализ слов "экономический", "хозяйственный", "экономика", "хозяйство", можно, однако же, заметить следующее: иногда в обычном словоупотреблении в каждое из этих слов вкладывается особый смысл. Таков случай трактовки "экономики" (или "экономии") сельского хозяйства. Совершенно ясно, что под "экономикой" или "экономией" подразумевается здесь абстрактно-приобретательская, если можно так выразиться — спекулятивно-счетная сторона дела, под сельским же хозяйством — натуральный производственный процесс. Подобные же оттенки заметны и в такой, например, постановке задач сельскохозяйственного районирования: "необходимо… наметить ряд районов по признакам сельскохозяйственным или, точнее говоря, сельскохозяйственно-экономическим" (А. И. Скворцов). Экономический — это относящийся по преимуществу к абстрактному бытию данного рода отношений, к сфере отвлеченно-денежных оценок, к абстрактной соотносительно-ценностной "спекуляции". Хозяйственный субстрат — это натуральная плоть хозяйства, оно не как отвлеченно-спекулятивная схема, но как система людей и благ во всей их конкретности.

202.

Здесь уместно охарактеризовать, с точки зрения устанавливаемых категорий, третьего возможного "хозяина", а именно хозяика-юридическое лицо. Поскольку под таковым мы подразумеваем юридическое лицо гражданского права, оно, как таковое, подобно хозяину-личности, не подвержено "формальной заданности" хозяйского ценения. В то же время именно в современном капиталистическом хозяйстве есть тенденция к тому, чтобы фактическим осуществителем функций хозяйской воли и хозяйского глаза юридического лица был бы принципиально хозяин, т. е., говоря языком быта, тенденция к тому, чтобы "директор-распорядитель" предприятия являлся по меньшей мере одним из собственников его. В этих двух смыслах "хозяин-юридическое лицо" есть лишь особое выражение хозяина-личности, хотя бы первый и назывался акционерным или иным "обществом". Но хозяйству юридического лица присуща большая, чем хозяйству личности, возможность "бюрократизации". Кроме того, и это чрезвычайно важно, в формах акционерных обществ сам хозяин-личность становится анонимом.

203.

Впрочем, русские частицы "до" и "за" не равнозначны, например, латинским cis и trans, в смысле: по ею и по ту сторону. Обозначения Доуральской и Зауральской России, в указанном их приурочении, можно сохранить, ведя счет и от стран к востоку от Урала; и в этом случае можно говорить, что часть России лежит еще до Урала, в смысле "по ту сторону", часть — уже за Уралом, в значении "по ею сторону".

204.

Термины "материк" и "континент" научному уточнению не подвергаем и прилагаем равно к "географическому миру" и "части света"…

205.

Монгольская держава зародилась в областях, лежащих на стыке лесной, степной и пустынной зон: в Забайкалье и нынешней "внешней Монголии". Евразию в виде России русский собирательный центр объединил, действуя из лесу.

206.

Нам известны случаи применения к почвам (в русской терминологии) термина "местообитание". Это словоупотребление кажется нам еще менее удачным, чем то, которое говорит о "местообитании" растений: согласно обозначениям, принятым в современном почвоведении, почвы не "обитают", но "формуются"…

207.

Здесь и в дальнейшем пользуемся выражениями В. В.Докучаева и Г. Ф. Морозова. Ответственность за применение их мыслей к понятию "месторазвития" остается на авторе этих строк.

208.

Геология — учение о горных породах, слагающих земной лик. Гидрологические особенности — особенности в распределении и циркуляции вод, т. е. так называемого "водного режима". Морфология — учение о формах; в частности, геоморфология — учение о формах поверхности.

209.

Всячески хотим подчеркнуть, что понятие месторазвития устанавливает "связи явлений" и что вопрос о направлении и природе причинных зависимостей с этой точки зрения не является существенным. Понятие "месторазвития" останется в силе, будем ли мы считать, что географическая обстановка односторонне влияет на социально-историческую среду или, наоборот, что эта последняя односторонне создает внешнюю обстановку: или же будем признавать наличие процессов обоих родов. Мы считаем, что научной является только эта последняя концепция. По нашему мнению, процесс, связывающий социально-историческую среду с географической обстановкой, есть процесс двусторонний. Убеждение это мы выразили в тексте. Однако в принципе основное содержание понятия "месторазвитие" не должно зависеть и не зависит от этого убеждения. Активное отношение социально-исторической среды к внешней обстановке выражают в форме утверждения, что среда "выбирает" для себя обстановку; философы истории и этнологи нередко говорят о "выборе" определенным народом среды местожительства. Так, например, Н. Я. Марр (Племенной состав населения Кавказа. Петроград, 1920) упоминает "о выборе на Кавказе местожительства в приморской области одной группой иммигрировавших сюда яфетических народов". Также и эта концепция умещается в рамках и согласуема с концепцией "месторазвития". Если социально-историческая среда и "выбирает" для себя внешнюю обстановку, вступив в нее, вместе с ней она составляет "географический индивидуум". Категория месторазвития, повторяем, нейтральна в отношении к возможным метафизически-научным разногласиям о том, что логически и причинно-следственно обладает первенством: социально-историческая среда или географическая обстановка… И в том и в другом случае социально-историческая среда и ее территория "должны, слиться для нас в единое целое, в географический индивидуум или ландшафт". И в том и в другом случае необходимо умение сразу смотреть на социально-историческую среду и на занятую ею территорию….

210.

Характеристику России как географически своеобразного мира можно и нужно сомкнуть с указаниями на прошлые и современные своеобразия русской жизни, заключающимися в работах евразийцев.

211.

Каждый, кто работал в области русской географии и русской историософии, знает, сколь мощную и насыщенную традицию являет каждая из них. И потому, нужно думать, в русской географии и русской историософии легче создается и новое — ибо новое бывает традиционным, составляет новое звено идущей в глубину цели… Какой контраст с состоянием, например, русской политико-экономической отрасли! Несмотря на существование огромного количества книг на русском языке, посвященных политико-экономическим предметам, в вопросах теоретической политической экономии до сих пор нет русской науки… Основные теоретические проблемы хозяйства еще не продуманы по-русски. И каждому, кто подошел бы к хозяйственно-экономическим вопросам России-Евразии с задачей самостоятельной мысли, пришлось бы и приходится быть самому себе отцом. Но нужно!.. Великая евразийская культура не может обходиться без самостоятельной и творческой политико-экономической отрасли, которая определяющим образом повлияла бы и на действительное хозяйственное устроение мира… В отраслях же географии и историософии (основах чаемой "геософии") процесс становления в значительной мере уже произошел.

212.

Точнее, "полиморфные ряды".

213.

Как показывают этнографические наблюдения, пришельцы в тундру также, независимо от расового смешения с исконными обитателями ее, приобретают культурный тип, близкий к культурному типу этих последних. "Степизация" и "тундризация" — два разных, но весьма характерных явления, приуроченных к меньшим "месторазвитиям", составляющим Россию-Евразию…

214.

Здесь перед нами такое же общее начало, как начало жизни, сущее и могущее существовать во всех "месторазвитиях".

215.

В Ливонии и Литве татары действовали в XVI в. в виде особых отрядов служилых татар в составе московской рати.

216.

Деятели империи придавали большое значение положению России в Прибалтике. Вспомним хотя бы политику Петра 1 или Семилетнюю войну (которая сопровождалась занятием Россией ряда прибалтийских провинций Пруссии).

217.

Также на Черном море Россия XVIII–XIX вв. играла до некоторой степени роль одновременно Золотой Орды и генуэзцев XIII–XIV веков. Что же касается русского Тихоокеанского флота, то судьба этого флота пока что представляется сходной с судьбой тихоокеанского флота Кубилая. Нужно заметить только, что в силу геополитического сложения Великой Монгольской державы Кубилай, опираясь на значительное протяжение населенных и богатых китайских и корейских берегов, имел значительно большие шансы морской победы над Японией, чем те, на которые могла рассчитывать Россия начала XX века. В войне с Японией русские силы висели буквально на ниточке железной дороги, среди почти совершенной хозяйственной и демографической пустоты. Этим сопоставлением рельефно выявляется легкомыслие руководителей русской внешней политики начала XX века.

218.

Горная страна в восточной части нынешней Киргизской степи, от р. Имиля на востоке до р. Катала на юго-западе и Нуры на западе, была занята в XIV в. "казацкими" (киргизскими) племенами, входившими в состав Джагатаева улуса (обнимавшего нынешний Туркестан).

219.

Историю Монгольской державы сближает с историей Российской империи геополитическая сторона некоторых военных операций и походов, соответственно золотоордынских и русских (в последующем перечислении руководствуемся исключительно признаком общего географического расположения театра военных действий и направлением движения воинских сил, не вдаваясь в детальное географическое сопоставление и оставляя в стороне все прочие признаки). I. Польским походам монголов соответствуют польские походы Империи. При этом русские походы в Польшу (например, 1794 или 1831 г.) представляют собою более замечательные образцы военного искусства, чем польские походы монголов. II. Венгерскому походу Батыя отвечает венгерский поход Паскевича (1849 г.). Венгерский поход Батыя, выступавшего всецело на свой страх и риск, милитарно значительнее, чем поход Паскевича (1849 г.), который действовал как усмиритель во имя поддержания Габсбургской монархии. Батый и Паскевич одинаково шли из-за Карпат. III. Балканские походы монголов — в геополитическом смысле — повторены задунайскими и забалканскими походами русских. IV. Аналогом кавказских походов золотоордынских царей являются Кавказские войны, которые велись русским правительством. Однако русские операции на Кавказе шире, чем кавказские операции золотоордынских царей. Таким образом, и Золотая Орда, и Россия вели войны на Кавказе и на Балканах, в Венгрии и Польше. Для каждой из этих держав названные области образовывали как бы "полосу военных действий", окаймлявшую их основные владения. Важнейшие из упомянутых золотоордынских походов относятся к XIII столетию: перечисленные русские походы принадлежат XVIII–XIX вв. Военная история Московского государства в этой области дает меньше материала для сопоставления с военной историей монголов. Итальянскому походу Суворова (в 1799 г.) и походам 1813–1815 гг. нельзя найти аналога в истории монгольских походов. Чтобы отыскать соответствующие явления, нужно углубиться в историю кочевых империй. Кони всадников, пивших воду в Дону и уральских реках, впервые со времен Аттилы, испили воду итальянских и галльских рек в русских походах XVIII–XIX вв. (в походах 1813–1815 гг. участвовали, в числе других, донские казаки и башкирская кавалерия образованного перед тем "иррегулярного" башкирского войска). Походы Аттилы милитарно существеннее, чем русские походы 1799 и 1813–1815 годов. Аттила действовал как самостоятельный фактор. Россия выступала в рядах сложной европейской коалиции. С этим ограничением названные русские походы нужно признать геополитическим аналогом походов Аттилы (в смысле движения организованных воинских сил из глубин Евразии в глубь Европы).

220.

Интересно, что Сарай (мы подразумеваем тот татарский город, развалины которого расположены около позднейшего Царева; остатки другого значительного поселения находятся у с. Селитренного, верст на 200 ниже по Ахтубе) принадлежит к числу исторических средоточий вех, отмечающих основные "растительно-почвенные" рубежи доуральской России; как Киев и Великие Болгары помещены на границе леса и степи, так Сарай расположен на рубеже между степью и пустыней, отмечает крайний, в направлении северо-запада, угол распространения внутриконтинентальной пустыни. Подобное географическое расположение столицы Золотой Орды вполне объяснимо: именно зона пустынь являлась основной линией сношений в пределах Великой Монгольской державы, связывала непрерывной сухопутной, относительно удобной магистралью Хан-Балык (столицу Кубилая, нынешний Пекин), недалеко от восточной окраины пустыни, с низовьями Волги. Сарай и поместился в крайне западном конце этой оси, и притом на берегу водной артерии (Ахтубы), связанной с Волгой. Волга, в сочетании с притоками, соединяла Сарай с болгарскими прусскими областями. Близость к месту, где Дон подходит к Волге (Волжско-Донской перешеек), давала Сараю удобные сообщения с юго-западом (Приазовскими, Причерноморскими и более южными землями); в сочетании с прочими упомянутыми обстоятельствами близость эта делала Сарай важным узлом путей… В своем расположении, на западной окраине евразийской пустыни. Сарай "симметричен" Хан-Балыку (помещенному на ее восточной окраине). И как из Хан-Балыка монгольская власть повелевала странами к востоку и юго-востоку от пределов пустыни, так из Сарая золотоордынская власть управляла землями к западу и северо-западу от этих пределов…. Вполне понятно также, почему важнейшие татарские средоточия расположены на Ахтубе (протоке более восточном, чем Волга) и притом на восточном берегу: именно отсюда уводит к востоку непрерывное сухопутное пространство, являвшееся, согласно сказанному выше, основной линией сношений Монгольской державы… Несколько изменяя термины, предложенные автором "Наследия Чингисхана" (И. Р. [Трубецкой Н. С.] Наследие Чингисхана. Берлин. 1922. — Прим. ред.). Можно выразиться так: Сарай расположен у западного предела имеющей широтное простирание внутренне-евразийской "системы пустынь": расположен в том месте, где к пределам пустыни подходят две из числа важнейших водных артерий Евразии, протекающих, как все почти крупные реки Евразии, в меридиональном направлении; мы подразумеваем Волгу и Дон. Беря картину в ее более детальных чертах, можно заметить следующее: течение каждой из названных рек, сначала как бы стремящихся к слиянию, поворачивает здесь под прямым углом. Получается четыре отрезка водных путей, ведущих, почти с полной точностью, на четыре стороны света (вверх по Дону — на северо-запад, вверх по Волге — на северо-восток (до Жигулей), вниз по Волге — на юго-восток, вниз по Дону — на юго-запад).

221.

Ведя переговоры с Персией (после русско-персидской войны начала XIX в.), Ермолов называл себя потомком Чингисхана. Такое происхождение увеличило почтение к нему со стороны персидского шаха.

222.

Роль цариц-регентш великой монгольской ставки (Туракина, 1241–1246, Огул-Гаймиш, 1248–1251) можно сопоставить с ролью царевны Софьи и русских императриц XVIII века.

223.

Небезынтересны сведения о жизни и быте золотоордынских столиц (пользуемся сводкой Ф. В. Баллада, "Старый и Новый Сарай", 1923, внося некоторые свои замечания). Город у с. Селитренного являлся, видимо. Старым Сараем (основан Батыем), город около Царева — Новым Сараем (построен Узбеком). Видимо, это были мировые города, в подлинном смысле слова. Замечательны гидротехнические и оросительные сооружения Нового Сарая. Город был пересечен каналами и орошен прудами (вода была проведена также в отдельные дома и мастерские). Одна из систем бассейнов располагалась по склону сырта. Падение воды использовалось заводами, устроенными около дамб. Старый Сарай во времена Узбека являлся, преимущественно, промышленным центром (развалины горнов, кирпичный завод, поташные печи, целые городки керамических мастерских). Однако и в Новом Сарае открыты остатки монетного двора, ювелирных, придворных сапожных, портновских и др. мастерских). В торговом квартале обнаружены остатки товаров происхождением со всех концов ойкумены, в том числе, например, кофе. В деревянных конструкциях встречаются еловые бревна (ближайшие еловые леса отстоят от Сараев на несколько сот верст). В обоих городах были районы, состоявшие сплошь (или почти исключительно) из кирпичных достроек. "Технически хорошо оборудованы и благоустроены были жилые дома золотоордынского города; прекрасные полы и любопытная система отопления свидетельствуют о чистоте, тепле и уюте". В окрестностях располагались дворцы, окруженные садами. В предместьях размещались шатры прикочевавших к городу степняков. В Новом Сарае обнаружено немало христианских погребений. Там же развалины, приурочиваемые к древней русской церкви. В Сарае существовал особый "русский квартал". Он располагался, по-видимому, "вблизи от тех учреждений, куда надлежало обращаться по делам русских областей". От себя сделаем нижеследующие наблюдения. За последние века мы знаем четыре столицы, каждая из которых администрировала в свое время все (или почти все) пространство евразийских низменностей-равнин; это два Сарая, Москва и Петербург. Все четыре города на географической карте располагаются на одной прямой, а именно по линии, соединяющей устье Волги с устьем Невы. Эта линия есть как бы "ось развертывания" почвенно-ботанических зон доуральской России (основные почвенно-биологические рубежи, границы пустынной, степной и лесной зоны) она пересекает под прямым углом. От XIII к XVIII в. административный центр евразийских низменностей-равнин перемещался по этой линии с юго-востока к северо-западу; каждая более поздняя столица расположена на северо-запад от более ранней: Новый Сарай — на северо-запад от Старого, Москва — на северо-запад от Нового Сарая, С.-Петербург — на северо-запад от Москвы. В XX в. процесс пошел в противоположном направлении (столица вернулась в Москву). Возможно, что процесс на этом не остановится. В широкой исторической перспективе представляется вероятным дальнейшее перемещение столицы на юг и восток (может быть, в среднее или нижнее Поволжье)…

224.

Совершенно исключительное значение в смысле ликвидации объединительных (в отношении евразийского мира) попыток Литвы имела битва на Ворскле 1399 года.

225.

Польша и собственно Литва, историческая жизнь которых определяется началом латинства, принадлежат, следовательно, не евразийскому, но европейскому историческому миру.

226.

Преемственность развития выразилась, например, особенно ярко в уставных грамотах, которые Витает дал Полоцку, Смоленску и Витебску. Грамоты эти воспроизводят и утверждают в упорядоченном виде тот политический, социальный и правовой строй, который вырабатывался в названных землях в течение предшествовавших веков. Здесь сохраняется вече в виде собрания "добрых и малых людей", являющегося верховным органом в делах местного управления. В то же время обеспечивается (выражаясь современным термином) "неприкосновенность личности", свобода передвижения и т. п. Ничто подобное не было возможно в то время в Московской Руси при суровости тамошних государственно-политических условий.

227.

В Галицкой Руси (бывшей под властью Польши с XIV в.) именно в конце XVII и первом десятилетии XVIII в. перешли из православия в унию епископы львовский, перемышльский, теребовльский, ставропигиальное братство во Львове и пр. Иными словами, именно в конце XVII и начале XVIII в. православие в Галицкой Руси понесло наиболее тяжелые потери.

228.

Вторичную попытку принять на себя эту роль, столь же безуспешно, как и в XV в., произвела на этот раз польская государственность в первой половине XVII в. (агрессивная политика в годы московской смуты, колонизационная и организационная деятельность И. Вишневецкого на Полтавщине и пр.).

229.

По Днестру сплавляли хлеб из Подолии. В 1415 г. несколько кораблей с хлебом из Гаджибея (позднейшей Одессы) спасли от голода Константинополь, окрестности которого были опустошены турками. В связи с этим указанием интересно отметить устойчивость некоторых "геокультурных" и хозяйственно-географических конъюнктур. В XIX в., уже при русской власти, Одесса была портовым городом польских (нередко литовско-русского корня) помещиков "юго-западного края".

230.

Наряду с обращением членов царского дома в ислам происходили обращения в православие (крещение митрополитом Кириллом царевича Петра в середине XIII в.).

231.

В XV–XVI вв. башкирские земли нижеследующим образом распределялись между "царствами-наследниками" Золотой Орды: башкиры, жившие по рекам Белой и Ику, плати ли ясак царям казанским, башкиры, кочевавшие по р. Узен (в позднейшей Самарской губ.) — царям астраханским, башкиры горного и лесного Урала — сибирскому царю.

232.

В начальный период существования Крымского ханства (до воцарения Менгли-Гирея) Польско-Литовское государство пользовалось в Крыму влиянием, аналогичным позднейшему влиянию Москвы в Казанском царстве. Однако в дальнейшем параллелизм перерождается в противоположность. Казань была завоевана Москвой, а Крымское ханство отбросило Польско-Литовское государство от Черного моря.

233.

Влияние это проникало и в области к востоку от Азовского моря: в степи между нижним Доном и Кубанью, в предгорные и горные страны северо-западного Кавказа.

234.

Крымские татары в 1503–1506 гг. были, например, под таким внутреннелитовским (белорусским) центром, как Новогрудок, а в 1571 г., как известно, были под Москвой; в 1577 г. разорили Волынь и Подолию (в пределах тогдашней Польши) и т. д. и т. п.

235.

Заложена в 1754 году. Этот набег стоял в связи с объявлением Турцией войны с Россией.

236.

Военная техника крымских набегов в некоторых отношениях была близка к технике более ранних монголо-татарских походов.

237.

В некоторые моменты "крымский царь" претендовал на все наследство Золотой Орды, в том числе на прямое господство над Московской Русью. В этом отношении характерны, между прочим, показания Генриха Штадена (немца-опричника при Иване Грозном, записки которого недавно изданы).

238.

В XV–XVI вв. также зауральские (сибирские) владетели своим вмешательством в казанские и башкирские дела претендовали на роль собирателей улусов бывшей Золотой Орды и в этом качестве конкурировали с Москвой (боролись с нею в Башкирии и Казани).

239.

Московский Кремль вместе с прилегающими к нему укреплениями находился как бы на смычке западной и южной линий укреплений. Он в равной степени обращен и против запада, и против юга.

240.

Отсутствием укреплений со стороны севера предлагал воспользоваться Генрих Штаден в своем, предоставленном "римско"-германскому императору плане завоевания Московского государства со стороны Ледовитого океана. (Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. — Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1865, кн. IV; 1866, кн. 1, II, III; 1867, кн. II. — Прим. ред.).

241.

Укрепления некоторых монастырей создавались в том же порядке, в каком создавались пограничные кремли. Здесь в особенности нужно упомянуть стены Соловецкого монастыря (воздвигнуты в 1584 г. по плану инока Трифона на северо-западной окраине) и стены Печорского монастыря (к западу от Пскова) на западной границе. Оба укрепленных пункта неоднократно видели противника перед своими стенами. Целыми системами монастырей — опорных пунктов — были окаймлены укрепления таких городов, как Москва, Можайск, Коломна…

242.

Не случайно, нужно думать, то обстоятельство, что XVII столетие, век "великих государей" — патриархов Филарета и Никона, — был веком сооружения фундаментальных монастырско-крепостных оград: массивных стен Кирилло-Белозерского монастыря (1663–1666), отрады Прилуцкого монастыря (около Вологды), стен Спасо-Евфимьевского монастыря в Суздале и других величественных памятников монастырского стеностроительства.

243.

Период между Ништадтским миром и третьим разделом Польши был временем относительно малой укрепленности западной границы. Военная слабость тогдашней Польши позволяла уделять меньшее внимание укреплению польской границы. Серьезней, в качестве военного противника, была в то время Швеция, Это отражалось, между прочим, на состоянии "финляндских крепостей" (Суворов, как известно из его биографии, был посылаем для производства инспекции этих крепостей). Положение изменилось, когда нашими соседями стали Австрия и Пруссия. Положение это привело к возникновению сплошной "огненной стены" от Балтийского моря до Черного, той стены, которую мы знаем из истории войны 1914–1917 годов.

244.

Отметим, однако, оборонительные мероприятия хазар, направленные против печенегов. Этими усилиями хазар предварялись аналогичные мероприятия русских князей.

245.

На юго-восток от Киева.

246.

Видимо, направленные против степи.

247.

Приблизительно одновременно со срытием Галицких крепостей князь Довмонт укрепил каменной стеной Псков для защиты от немцев (1266 г.). Этим сопоставлением характеризуется отличительное для эпохи уничтожение внутриевразийских линий при длящейся укрепленности западно-русского рубежа.

248.

Так, например, еще в 1589 г. был построен Царицын (на Волге) в пределах ковыльно-полынной степи. В 1620-1630-х гг. строятся Черный Яр (на Волге) и Красный Яр (на Ахтубе) — в пределах пустыни. В тех местах нижнего Поволжья, где возможно степное земледелие, жители городов еще при Петре I "ничего сеять в полях и степях не смели" за опасением внезапных набегов кочевников.

249.

Иртышская линия была усилена в 1745 и затем снова в 1764 г. Ранее устройства Иртышской в Донском бассейне значение важного укрепленного центра на южной окраине сплошного русского заселения перешло от Воронежа (который играл эту роль в конце XVII в.), расположенного в лесостепи, к "крепости на Осереде" 1708 г. (места впадения р. Осереда в Дон), в пределах степи ковыльной. В данном случае переход от XVII к XVIII в. весьма близко отвечает рубежу между периодами строительства укреплений: 1) в лесостепи и 2) в степи ковыльной.

250.

Эпохам несуществования внутриевразийских укрепленных линий отвечает, с большим или меньшим приближением, состояние таможенного единства Евразии. Эпохам существования этих линий соответствует таможенная раздробленность. Предваряя последующие работы, хотим отметить, что рассматриваемые на этих страницах факторы имеют значение и в экономической жизни.

251.

Приведенному наблюдению не противоречит подвижность западной русской, границы. Не бывает "абсолютных" и неподвижных границ.

252.

На основании всего вышеизложенного на предыдущих страницах отношение Руси-России к истории монголо-татарских держав можно свести к нижеследующим моментам: 1) в течение двух веков значительная часть русского племени находится под властью Золотоордынской державы; 2) в следующие века Русское государство представляет собою одно из царств-наследников Золотой Орды и принадлежит по преимуществу к той системе государств, которая образовалась в результате распадения Золотоордынской державы; 3) к XIX в. Россия воспроизводит и восстанавливает (в геополитическом смысле) Золотоордынскую державу XIII–XIV вв. (а отчасти и Великую Монгольскую державу этого времени). Так принадлежность к золотоордынской геополитической системе и сопряженность с нею красной нитью проходит в русской истории последних столетий. В этом смысле значение Золотоордынской державы в русской истории не меньше значения империи Карла Великого в истории европейской.

253.

При рассмотрении этой схемы нужно иметь в виду указанные выше случаи "запаздывания" и "предварения" эволюции.

254.

Как известно, картофель привезен в Европу из Америки. Но именно в Европе возделывание его развилось до значения важнейшей сельскохозяйственной культуры.

255.

См. выпуск, посвященный древностям времен переселения народов, в исследовании Н. П. Кондакова о "Русских древностях" (изд. гр. И. Толстого, С-Петербург).

256.

Может ставится вопрос о распространении искусственного орошения также в степной земледельческой полосе, в частности в низовьях Волги и Днепра. Сколь ни важно и плодотворно для будущего такое распространение, возможную значительность его не нужно преувеличивать. По условиям рельефа и дебета вод речь может идти об орошении (главным образом в северной Таврии, в Самарской и Астраханской губ.) никак не более миллиона десятин (нынешняя ирригационная площадь русского Туркестана около 2 млн. десятин). Орошенное пространство явилось бы, в экономическом отношении, величиною чрезвычайно ценной, но все-таки небольшой, в сопоставлении с десятками миллионов десятин степной пашни…

257.

Ссылки на страницы, без указания автора, относятся к книге Н. П. Толля "Скифы и гунны". Важнейшие из упоминаемых ниже географических названий могут быть найдены на приложенных к этой книге географических картах.

258.

Некоторые авторы (напр., Б. Н. Городков: Работы Гыданской экспедиции А. Н. по пути к истокам р. Гыды, Доклады Академии Наук СССР, 1928) называют "кочевниками" обитателей тундры. Рассматриваемую нами конно-кочевую культуру нужно резко отличать от тундровой оленеводной культуры. Этой последней, в предлежащем очерке, мы не касаемся вовсе.

259.

А. М. Tallgren. La Pontide prescytihque apres l' introduction des metaux. Helsinki, 1926; в особенности стр. 144 и сл… а также заключение.

260.

Передвижение по водоразделам дает возможность избегнуть затруднительных для кочевников переправ через реки. В кочевом мире именно водораздельные центры являлись узлами путей. В этом отношении характерна, между прочим, география позднейших (т. наз. "татарских") сакм и шляхов. Ее особенно легко проследить по материалам Центральночерноземной области (В. П. Семенов. Россия, том II. СПб., 1902, стр. 127, 132; В. Н. Хитрово. Растительность Орловской губ. Орел, 1925, стр. 281 и карта). Соединения шляхов в один и разветвления шляхов приурочены, по преимуществу, к водоразделам. Шляхи эти, по слову В. Н. Хитрово, идут по водоразделам "полянами и диким полем", избегают мелких переправ и топких мест, пересекают крупные реки надежными бродами и переправами.

261.

Tallgren, ibid., стр. 25 и сл.

262.

Б. В. Лунин. Археологические раскопки и разведки на Северном Кавказе в 1926 г. в "Бюллетене" Сев. Кавказского Бюро Краеведенья, 1927, № 1–6, стр. 21.

263.

W. Radloff. Aus Sibiren, II Band. Leipzig, 1884, стр. 68 и сл.

264.

Растительность травянистой пустыни отличается от растительности степи выпадением злаковой основы (т. е. исчезновением ковылей и типчака), а также постоянным наличием участков голого субстрата между кустами растительности (см. книгу "Географические особенности России," ч. 1. Сводка данных о растительности степи и травянистой пустыни имеется в работе Б. А. Келлера: Растительный мир русских степей, полупустынь и пустынь, в. 1. Воронеж, 1923. См. также английский очерк того же автора: Distribution of vegetation on the plains of European Russia в "The Journal of Ecology", August 1927). Для травянистой пустыни характерно присутствие сухолюбивых полукустарничков, вроде полыни и изена. "Абсолютная" пустыня тяготеет в пределе к полному отсутствию органической жизни (что и отмечается, напр., относительно Хамийской пустыни и затем Такла-Макан в Таримском бассейне). Понятие абсолютной (так же, как и травянистой) пустыни вводимо в периодическую систему зон (Г. О. P., стр. 148). В частности, в абсолютной пустыне нужно ожидать средней годовой относительной влажности в 1 ч. дня ниже 44 % и ср. температуры июля выше +29 С. На этих вопросах надеемся остановиться подробнее в другом месте. Здесь хотим подчеркнуть только то, что различение травянистой и абсолютной пустыни поддается обоснованию с географической точки зрения.

265.

Так, напр., после китайских походов около 120 г. до Р.Х. к югу от пустыни больше не было гуннов. Сюда вернулся Хохан-ша I, а затем снова откочевал к северу от пустыни. Перечисление "перебросок" можно было бы продолжить и дальше. История этих перебросок свидетельствует, между прочим, о неизменности, в основных чертах, географической природы "монгольского ядра" за последние 20 столетий. Для защиты от кочевников применялся прием сожжения степи. Этим травянистое пространство временно переводилось как бы на положение "абсолютной пустыни".

266.

Вполне вероятно, что кочевой быт, в точном смысле этого слова (т. е. конно-кочевой уклад), представляет явление, возникшее позже оседлости. Тем самым отпадает представление о кочевом быте как об особой "стадии" в развитии человечества (и притом стадии более ранней, чем оседлость). Кочевой быт представляет не "стадию", но месторазвитие (см. ниже). В связи с этим нужно указать на необоснованность ходячих суждений о том, что кочевая культура принципиально "ниже" оседлой. В чисто научной сфере понятие "лестницы культур" надлежит заменить представлением о разных культурах (ср. брошюру кн. Н. С. Трубецкого "Европа и человечество". София, 1920).

267.

См. очерк А.А. Спицына "Татарские курганы" в "Известиях Таврического Общества истории, археологии и этнографии". Симферополь, 1927.

268.

В предлагаемом кратком обзоре автор сознательно оставил в стороне вопросы, касающиеся религиозных представлений кочевых народов. Даже постановка этих вопросов требовала бы такого овладения материалом, на которое не претендует автор этой статьи. По данному вопросу см. только что появившийся в свет в посмертном издании труд Н. П. Кондакова "Древности восточных кочевников и Южной России". О характере религиозного мировоззрения кочевников-туранцев см. работу кн. И. С. Трубецкого "О туранском элементе в русской культуре" ("Евразийский Временник", кн. IV. Берлин, 1925; перепечатана в сборнике "К проблеме русского самопознания. Париж, 1927).

269.

Переходим здесь от более новых к более древним явлениям.

270.

Ср., напр., у Паркера /Е. Н. Parker. A Thousand Years of the Tartars, 2 ed. London, 1924/рассказ о погребении взятого китайцами в плен турецкого хакана Ghert (634 г. после Р.X.).

271.

А. А. Захаров. Раскопки акад. В. В. Радлова в 1865 г. в "Трудах Государственного Исторического музея". Вып. 1. Разряд археологический. Москва, 1926, стр. 81 и 99-100.

272.

В восточной Евразии (иначе — "монгольском ядре") вероятно нахождение островных участков пустыни также к северу от этой линии.

273.

Под горным обрамлением Евразии подразумеваем, в данном случае, иранские и тибетские нагорья (ср. брошюру "Россия — особый географический мир". Прага, 1927, стр. 47).

274.

В качестве примера назовем также пески Адам-крылган (место, где погиб человек), к северу от Аму-Дарьи, т. е. в Кызыл-кумах.

275.

В Новом Свете кочевая культура, в точном смысле слова, не могла создаться, ввиду того что до появления европейцев там не было лошади. Позднейший же быт в американских травянистых пространствах, и в частности быт "ковбоев", представляет, по-видимому, некоторый аналог конно-кочевому быту.

276.

Наилучшее представление о современном распространении земледелия дает "Карта земледелия СССР" И. Ф. Макарова (под общей редакцией и с предисловием Н. И. Вавилова: издание Всесоюзного Института Прикладной Ботаники и Новых Культур. Ленинград, 1926).

277.

Gero b. Merhardt, Bronzezeit om Jenissel. Wien, 1926, стр. 40 и сл.

278.

К иранскому кругу причисляем также оседлые культуры Кавказа (западное Закавказье может быть отнесено к средиземноморскому кругу).

279.

Ср. замечания В. В. Бартольда в его "Истории культурной жизни Туркестана" (Ленинград, 1927), стр. 2, 6 и др.

280.

Ср. статью П. М. Бицилли ""Восток" и "Запад" в истории Старого Света", сборник "На путях", 1922, стр. 321.

281.

Назовем так страну "между бассейном Тарима на западе, Тянь-шанем на севере, Куэн-лунем и Нань-шанем на юге и Монголией на востоке".

282.

О возможном значении этого северного или степного пути для шелковой торговли Н. П. Толль говорит в своем очерке "Заметки о китайском шелке на юге России" (Сборник статей по археологии и византиноведению, издаваемый семинарием имени Н. П. Кондакова. Прага, 1927).

283.

Топографии одинаково китайско-степного и черноморско-степного шва посвящено немало внимания: первой — в китайской, второй — в античной, русской и европейской литературе. Некоторые китайские описания области Великой Китайской стены насыщены поэтическим чувством. Видимо, область эта являлась для китайских авторов источником вдохновения, подобно тому как в первой половине XIX в. источником вдохновения для русских поэтов являлся Кавказ.

284.

См. наш очерк "Континент — океан (Россия и мировой рынок)" в сборнике "Исход к Востоку". София, 1921. Очерк этот перепечатан в брошюре "Россия — особый географический мир". Прага, 1927.

285.

С этим связан вопрос о значении кочевников в кавалерийском деле. В частности, также в европейской терминологии кавалерийского дела обнаруживается немало элементов, восходящих к кочевникам.

286.

Ср. хотя бы замечания Г. В. Вернадского: "Начертание русской истории" (Прага, 1927), стр. II.

287.

Когда китайский император (один из первых императоров Таньской династии) проявляет исключительное личное мужество, европейский исследователь (Е. Паркер) считает своим долгом отметить, что в жилах этого императора текла кочевничья (турецкая) кровь. Укажем, что одна из лучших воинских сил средневекового Средиземноморья, а именно мамлюкское войско Египта, составлялась из половцев-куманов, уроженцев южнорусских степей. Нужно заметить, что кочевой мир придавал большое значение личной (телесной) сноровке и выправке. В этом — одна из основ военного могущества кочевников. Можно думать, что личная сноровка и выправка кочевников способствовали возникновению "моды на все кочевническое", которая не раз охватывала периферические страны. Так и в современной американской, а отчасти и в европейской среде существует мода на "ковбоев", но это уже ослабленное подобие кочевого быта. Не нужно забывать, однако, что кочевники имели огромную военную традицию, самостоятельную, временами великую государственность и значительное искусство (см. ниже). Применительно к "ковбоям" обо всем этом едва ли возможно и говорить.

288.

В. В. Бартольд. История культурной жизни Туркестана.

289.

Во время гражданской войны 1919 г. эта линия снова получила значение под именем Акманайских позиций.

290.

Гр. И. Толстой и Н. Кондаков: Русские древности в памятниках искусства, вып. 1. СПб., 1889, стр. 17.

291.

О. F. van Mollendorf. Die grosse Mauer van China ("Zeitschrlft der Deutachen Morgenlandischen Gesellschaft", XXXV Band. Leipzig, 1881).

292.

Ср. наши "Геополитические заметки по русской истории" в приложении к книге Г. В. Вернадского "Начертание русской истории" (Прага, 1927), стр. 253.

293.

Здесь и в настоящее время простирается т. наз. Та-лу ("большая дорога"), усаженная китайскими деревнями. См. Г. Н. Потанин: Тангутско-тибетская окраина Китая и центральная Монголия. СПб., 1895 и сл.

294.

Маршруты Н. М. Пржевальского, "Труды Главного Ботанического Сада", т. XXXIV", вып. 1, под редакцией Б. А. Федченко. Петроград, 1920.

295.

Здесь и в последующем, подобно Н. П. Толлю, исходим из подразделения евразийских степей на: восточно-евразийские, от Большого Хингана до Алтая; срединно-евразийские, от Алтая до Волги (или Дона): западно-евразийские — к западу от долгот волжско-донской перемычки (ср. "Географические особенности России", ч. 1, стр. 44).

296.

Подразумеваем дохинганские степи "монгольского ядра”.

297.

См., напр., нашу статью "Степь и оседлость" в сборнике "На путях". Берлин, 1922.

298.

Название Китая (в русской терминологии) происходит от имени манчжурского племени, около двух веков (X–XII вв.) владевшего Северным Китаем. Чтобы не смешивать это племя с собственно китайским историческим миром, было бы правильнее этот народ называть катаями (cathayans).

299.

М. И. Ростовцев. Сарматские и индоскифские древности; особенно стр. 251–252 (сборник статей, посвященных памяти Н. П. Кондакова. Прага, 1926).

300.

По некоторым предположениям, киммерийцы — фракийское племя (Iranians and Greeks in south Russia by М. Bostovtzeff. Oxford, 1922, p. 18), проникшее в причерноморские степи с запада. Этому проникновению отвечает упоминаемое Н. П. Толлем влияние в причерноморских степях "самостоятельной бронзовой культуры Венгрии, доходившее до Днепра" (стр. 5).

301.

Первое событие отделено от второго промежутком приблизительно в одиннадцать веков (VIII в. до Р. X.-IV в. после Р. X.).

302.

Есть основания думать, что по результатам вытеснение скифов также свелось к их расщеплению на несколько групп.

303.

Еще в XVII столетии в Крыму существовали люди, знавшие готский язык.

304.

См. статью Ю. В. Готье о хазарах в "Новом Востоке", № 8–9. Москва, 1925.

305.

Ср. по этому поводу замечания Н. М. Беляева в статье "Украшения позднеантичной и ранневизантийской одежды" (Сборник статей, посвященных памяти Н.П. Кондакова. Прага, 1926; в особенности см. стр. 202 и карту).

306.

Ср. Г. И. Боровка: Культурно-историческое значение археологических находок экспедиции в сборнике: Краткие отчеты экспедиций по исследованию Северной Монголии в связи с Монголо-тибетской экспедицией П. К. Козлова. Ленинград, 1925, стр. 35–36.

307.

В обширном археологическом материале по Таримскому бассейну, изданном в фолиантах "Serindta" A. Stein'a, можно, напр., отыскать подобия степного звериного стиля (ср. мотив вепря). Хотим указать, что один из народов, игравших значительную роль в истории кочевого мира, — турки-уйгуры (стр. 43; расцвет образованной ими кочевой державы относится к VIII веку) — стали впоследствии "оазисным" народом "китайско-таримской перемычки". В XIII веке именно их культуру (из числа культур оседлых народов) Чингис-хан считал наиболее подходящей к потребностям кочевого монгольского народа.

308.

Именно эту совокупность описывает Геродот в главах о Скифии (см. выше). В чисто географическом смысле все три названные области, по климату своему, "контрастны," т. е. имеют жаркое лето и суровую зиму. Между прочим, в этом их отличие от умеренных и теплых, по климату, южных и западных периферий Старого Света. Наиболее резко выражена контрастность в прямоугольнике степей, в особенности в срединной и восточной части. В северной лесной зоне — прохладнее лето, в области срединно-материковых оазисов — теплее зима.

309.

Ср. "Начертание русской истории" Г. В. Вернадского.

310.

В отношении к степному миру все прочие исторические миры Старого Света, как сказано, являются окраинными.

311.

Впрочем, в греческой литературе имелась, как известно, скифолюбивая струя (об этом см. М. И. Ростовцев. Скифия и Боспор, 1925). В. В. Бартольд отмечает степилюбивые мотивы в персидской литературе (очерк "Отец Едигея" в "Известиях Таврич. О-ва истории, археологии и этнографии". Симферополь, 1927, стр. 20).

312.

Т. е. Ирану, в смысле, напр., "Историко-географического обзора Ирана" В. Бартольда (СПб., 1903).

313.

Это не исключает присутствия в горных хребтах Ирана нескольких обособленных кочевых групп.

314.

См. статью В. П. Никитина "Иран, Туран и Россия" ("Евразийский Временник", кн. V. Париж, 1927), а также "редакционное примечание" к этой статье.

315.

Скифы, вероятно, были арийцами, гунны-эвталиты — "туранцами". Это изменение не повлияло на основное геополитическое соотношение степи и Ирана.

316.

Г. В. Вернадский. Золотая Орда, Египет и Византия в их взаимоотношениях в царствование Михаила Палеолога (Сборник статей…, издаваемый семинарием имени Н. П. Кондакова. Прага, 1927), в особенности стр. 75.

317.

Борьба между Тимуром и Тохтамышем была одной из тех, которые запечатлелись в памяти и судьбах евразийских народов. На северном Кавказе до сих пор указывают место, где произошла битва между этими полководцами. Тимур подверг разорению столицу Золотой Орды — Новый Сарай на Ахтубе: "Терещенко нашел среди развалин "один остов безрук, а ноги поперек туловища…, другой без черепа, все кости, за исключением рук, как бы изрублены в мелкие куски… вдали от них несколько других остатков, иные без черепов, другие без рук и ног…" Так действовала безжалостная рука победителя, "обратившего Сарай в пепел", "погнавшего жителей перед собой, как стадо баранов" (Ф. В. Баллад. Старый и Новый Сарай. Казань, 1923, стр. 11–12). — Все же это разорение не пресекло степной традиции. И уже при Тимуре, под управлением Едигея, Золотая Орда окрепла в значительной степени.

318.

Иначе их можно называть длинными и короткими сторонами.

319.

Степи по Енисею, Ангаре, в Забайкалье и в донском крае.

320.

В рассматриваемых явлениях по новому обнаруживается та специфическая связь между историческими формациями степной и северно-лесной зоны (к востоку от междуморий), о которой мы говорили в предыдущем.

321.

Е. Bretschneider. History of European Botanical Discoveries in China. London, 1896 (Parts I–II, p. 1–1168).

322.

В. Л. Комаров. Введение к флорам Китая и Монголии. СПб., 1908, стр. 20 ("Труды И. СПб. Ботан. Сада", том XXIX. вып. 1).

323.

Здесь и повсюду данные о средних годовых температурах заимствуем из работы: Dr. Julius Наnn, Handbuch der Klimatologie, Stuttgart, 1883.

324.

Em. de Martonne. Traite de Geographe Physique, 3-me edition. Paris, 1920,p. 741–743.

325.

Carl Ballad. Grundias der Statistik. enthaltend Bevolkerungs, — Wlrtschafta, — Flnanz — und Handels — Statistik. Berlin, 1913,8.115 (курсив наш).

326.

Моря-озера, вроде Каспийского, в расчет не принимаются.

327.

В данном случае найдут себе применение те формы сельскохозяйственного развития, которые в рассуждениях о земельной "дифференциальной" ренте изображаются как удел земельного участка, поставленного в наименее благоприятные условия, а в Тюненовской схеме всецело континентального "изолированного государства", располагающегося концентрическими кругами вокруг своего промышленного центра, выпадают на долю крайней, наиболее далеко отстоящей от центра полосы…

328.

Персидский залив соединяется с другими водными пространствами мира проливом, имеющим менее 100 километров ширины, и притом прегражденным островами и мелким, как и весь Персидской залив: менее 200 метров глубины, что в масштабах океанических глубин представляется совершенно ничтожным.

329.

D-r A. Petermanns Mitteilungen, 1920. Dezember — Heft. Priv. — Doz Schultz. Die Verteilung des Landbesitzes in Sibirien, S.254.

330.

Первая печатная его работа появилась в 1892 г.

331.

Его пробная лекция на соискание звания приват-доцента была посвящена "образованию империи Чингисхана" (прочтена в С.-Петербургском университете 8 апреля 1896 г.).

332.

Историко-географический обзор Ирана, с. 156.

333.

Необходимость изучения аграрной истории Средней Азии В. В. подчеркивал еще ранее в статье в "Средне-Азиатском Вестнике" (Ташкент, 1898, ноябрь).

334.

Туркестан в эпоху монгольского нашествия, часть II, с. 219.

335.

О возражениях, выдвинутых по этому поводу Г. Е. Грум-Гржимайло и В. Л. Котвичем, см. книгу Эренжена Хара-Давана: Чингисхан, как полководец, и его наследие. Белград, 1929, с. 26–28.

336.

Улугбек и его время. Петроград, 1918, с. 95.

337.

Улугбек правил там же с 1410 по 1449 г.

338.

Цит. соч., с. 139–140.

339.

История культурной жизни Туркестана, 1927, с. 190, 193 и др.

340.

Цит. соч., с. 142 и др.

341.

Киргизы (исторический очерк). Фрунзе, 1927, в особенности с. 49–50 и 57.

342.

Все-таки слова В. В. в письме к автору этих строк о "крайней скудости" его познаний "в области так называемой доистории" нужно считать преувеличением. Они должны быть отнесены за счет личной скромности знаменитого ученого. В. В. продолжал: "Я всегда считал своим исключительным призванием изучение письменных источников, хотя, конечно, и в этой области сделал гораздо меньше, чем мне бы хотелось" (письмо от 28 дек. 1929 г.).

343.

Эта выдержка, как и несколько последующих, заимствована из писем В. В. к автору этих строк и публикуется здесь впервые.

344.

Особую работу В. В. посвятил "Истории орошения Туркестана" (С.-Петербург, 1914).

345.

История культурной жизни Туркестана, с. 12–13. Ср. также: Очерк истории туркменского народа, сборник "Туркмения", том 1. Ленинград, 1929, с. 7.

346.

Цит. соч., с. 38 и др.

347.

Цитуем по второму изданию "Истории". Ленинград, 1925, с. 167.

348.

Известия Кавказского Историко-Археологического Института в Тифлисе. Тифлис, 1926, с.6.

349.

Понятие "периодической ритмичности" исторического процесса выдвинуто Г. В. Вернадским (Начертание русской истории, часть 1. Прага, 1927, с. 16).

350.

История культурной жизни Туркестана, с. 13.

351.

История изучения Востока в Европе и России, с. 140. Ср. также "Историю культурной жизни Туркестана", с. 253.

352.

Цит. соч., с. 159–160.

353.

Улугбек и его время, с. 3–6.

354.

Цит. соч., с. 33–35.

355.

Современное состояние и ближайшие задачи изучения истории турецких народностей. Баку, 1926, с. 12.

356.

История. — , с. 171–172.

357.

Цит. соч., с. 182.

358.

История изучения Востока в Европе и России, с. 16 и 34.

359.

Сошлемся, напр., на соответствующие концепции В. В. Алехина, В. П. Семенова Тянь-Шанского и Г. И. Танфильева.

360.

Цит. соч., с. 57–60.

361.

История культурной жизни Туркестана, 1927, с. 253–254.

362.

Цит. соч., с. 16.

363.

История изучения Востока в Европе и России, с. 83.

364.

Цит. соч., с. 97.

365.

История культурной жизни Туркестана, с. 103.

366.

Сборник статей по археологии и византиноведению, издаваемый Семинарием имени Н. П. Кондакова, II. Прага, 1928, с. 88–89.

367.

Перечисление их имеется в брошюре И. И. Умнякова: В. В. Бартольд. По поводу 30-летия профессорской деятельности (отдельный оттиск из "Бюллетеня Средне-Азиатского Государственного Университета", № 14). Ташкент, 1926. Ср. также "Библиографию по Средней Азии" Н. Я. Виткинда (Москва, 1929), с. 18–20,98-100.

368.

Как известно, один из лучших томов римской истории Момзена посвящен истории отдельных провинций.

369.

До окончательного логического вывода данный тезис довел представитель родственного евразийцам направления — национал-большевик Николай Устрялов.

370.

Кстати, сам Макиндер, один из классиков геополитиков и автор самой базовой концепции геополитического дуализма был представителем Великобритании в белой армии, консультируя Колчака и Врангеля. Не исключено, что Савицкий, занимавший высокий чин в правительстве Врангеля, был с ним лично знаком (хотя документально подтверждающих это сведений нет).

371.

См. Ж-л “Элементы. Евразийское обозрение”, Москва. 1995, номер 7. Хэлфорд Джордж Макиндер “Географическая ось истории” стр. 26–31.

372.

Там же. Карл Хаусхофер “Континентальный Блок: Берлин — Москва — Токио” стр.32–36.

373.

Подробно о соотношении геополитических доктрин Макиндера, Хауфхофера, Мэхэна, и Савицкого см. книге А.Дугин “Основы Геополитики. Геополитическое будущее России”, Москва, 1997.

374.

См. “Элементы”, 1995, номер 5. Ален де Бенуа “Хайек: Закон Джунглей” стр.43–47.

375.

Как будто в нашей Церкви все так ясно, и нет никаких проблем и парадоксов; у Флоровского постоянно повторяется выражение “смутился”, такой-то смутился об одном богословском вопросе, такой-то о другом, и складывается впечатление, что задача заключается не в том, чтобы найти истину, а чтобы паче чаяния “не смутиться”, даже ценой выспреннего повторения витиеватых, но бессодержательных банальностей.

376.

См. на эту тему также “Элементы”, 1996, номер 8. “Геополитика Православия” ЦСМИ, стр.38–42 и А.Дугин “Тамплиеры Пролетариата”, Москва, Арктогея, 1997.

377.

Цит. по ГАРФ, ф.5783, оп. 1, д.358, л.110.

378.

Об идеях и судьбах этих мыслителей и политических деятелей см. ж-л “Элементы”, номера 1 (1992), 3 (1993), 8 (1997), а также А.Дугин “Консевративная Революция”, Москва, Арктогея, 1994 и он же “Тамплиеры Пролетариата”, op.cit.