Когда Ницше плакал.

Некоторые не могут ослабить свои оковы — как не могут и спасти друзей своих. Ты должен быть готов сжечь сам себя: как ты сможешь обновиться, не став сначала пеплом? «Так говорил Заратустра»

ГЛАВА 1.

ПЕРЕЗВОН КОЛОКОЛОВ НА САН САЛЬВАТОРЕ ворвался в раздумья Йозефа Брейера. Он вытащил из жилетного кармана массивные золотые часы. Девять утра. Он снова перечитал маленькую открытку с серебряной каймой, которую получил днем ранее.

21 октября 1882 года. Доктор Брейер, Мне нужно встретиться с вами по неотложному делу. Будущее немецкой философии под угрозой. Давайте встретимся завтра в девять утра в кафе Сорренто. ЛУ САЛОМЕ.

Какая наглая записка! Уже давно он не помнит такого нахального обращения. Он не знает никакой Лу Саломе. На конверте нет адреса. Невозможно сообщить этому человеку, что ему неудобно встречаться с ним в девять часов, что фрау Брейер не понравится завтракать в одиночестве, что доктор Брейер в отпуске и что его совсем не интересуют «неотложные дела»; ведь в самом деле — доктор Брейер приехал в Венецию именно для того, чтобы спрятаться ото всех неотложных дел.

Но он был там, в кафе Сорренто, в девять утра и всматривался в лица посетителей, размышляя, кто из них эта дерзкая Лу Саломе.[1].

— Еще кофе, сэр?

Брейер кивнул официанту, парнишке лет тринадцати-четырнадцати с влажными, гладко зачесанными назад черными волосами. Сколько же времени он провел в раздумьях? Он опять посмотрел на часы. Потрачено еще десять минут жизни. И на что потрачено? Он, как обычно, мечтал о Берте, красавице Берте, которая была его пациенткой последние два года. Он вспоминал ее дразнящий голос: «Доктор Брейер, почему вы так боитесь меня?» Он вспоминал, как сказал ей, что больше не будет лечить ее, а она тогда ответила: «Я подожду. Вы навсегда останетесь моим единственным мужчиной».

Он оборвал себя: «Прекрати, ради бога! Прекрати думать об этом! Открой глаза! Оглянись вокруг! Вернись в реальность!».

Брейер поднес к губам чашку, наслаждаясь ароматом крепкого кофе и вдыхая полной грудью морозный октябрьский воздух Венеции. Он поднял голову и оглянулся. За остальными столиками кафе завтракали мужчины и женщины, в основном туристы и в основном пожилые. Некоторые в одной руке держали газету, а в другой — чашку кофе. Там, где кончались столики кафе, синевато-стальные голубиные стаи парили в воздухе и пикировали на землю. Неподвижную гладь Большого канала, в мерцании которого отражались прекрасные дворцы, стоящие по обеим его сторонам, нарушала лишь гондола, плывущая у берега. Остальные гондолы еще спали, привязанные к покосившимся столбам, криво торчащим из вод канала, словно копья, небрежно брошенные чьей-то гигантской рукой.

«Да, вот именно, оглянись вокруг, дурачина ты эдакий! — говорил себе Брейер. — Люди приезжают в Венецию со всего мира — люди не хотят умирать, не будучи осененными этой божественной красотой. Сколько я упустил в своей жизни, — думал он, — из-за того, что просто не смотрел? Или смотрел, но не видел?».

Вчера он прогуливался в одиночестве по острову Мурано. Прошел целый час, но он так ничего и не увидел, ничего не заметил. Ни один образ не перешел с его сетчатки в зрительный центр мозга. Все его внимание поглощали мысли о Берте: ее обманчивая улыбка, обожание, светящееся в ее глазах, тепло ее доверчивого тела, ее учащенное дыхание, которое он слышал, когда осматривал ее или делал ей массаж. Эти образы обладали силой и жили своей собственной жизнью: стоило ему потерять бдительность, как они заполоняли его мозг и узурпировали власть над воображением. «Неужели таков мой вечный удел? — думал он. — Неужели мне суждено быть лишь сценой, на которой разыгрывается нескончаемая драма воспоминаний о Берте?».

Кто-то поднялся из-за соседнего столика. Резкий скрежет металлических ножек стула по кирпичу заставил его поднять голову, и он еще раз огляделся в поисках Лу Саломе.

А вот и она! Женщина, идущая по Рива дель Карбон и входящая в кафе. Только она могла написать эту записку, эта красивая женщина, высокая и стройная, закутанная в меха, властно шагающая прямо к нему, минуя стоящие вплотную столики. Когда она подошла ближе, Брейер увидел, что она была очень молода, кажется, еще моложе Берты, может быть, школьница. Но этот властный облик — это что-то невероятное! Она далеко пойдет!

Лу Саломе направлялась прямо к нему без тени сомнения. Как она могла быть настолько уверена, что ей нужен именно он? Он поднял руку и поспешно отряхнул свою рыжеватую бороду, в которой могли запутаться крошки булочки, которую он ел на завтрак. Его правая рука одернула полу черного пиджака, чтобы он не топорщился вокруг шеи. Когда между ними осталось несколько шагов, она на мгновение остановилась и смело посмотрела в его глаза.

В этот момент Брейер перестал думать обо всем. Теперь для того, чтобы смотреть, ему не нужно было сосредоточиваться. Теперь сетчатка и зрительный центр функционировали просто замечательно, не мешая образу Лу Саломе свободно проникать в его мозг. Она была женщиной необычайной красоты: высокий лоб, сильный, хорошо очерченный подбородок, яркие синие глаза, полные чувственные губы и небрежно расчесанные, отливающие серебром светлые волосы, собранные в сентиментальный высокий пучок, открывающий уши и длинную изящную шею. Особенно ему понравилось то, что некоторые пряди выбились из прически и беспорядочно торчали в разные стороны.

Еще три шага, и она стояла у его стола. «Доктор Брейер, я Лу Саломе. Можно?» — Она показала на стул и села так быстро, что Брейер даже не успел оказать ей должный прием: встать, поклониться, поцеловать руку или предложить стул.

«Официант! Официант! — Брейер щелкнул пальцами. — Кофе для леди. Cafe latte?» Он взглянул на фройлен Саломе.

Она кивнула и, несмотря на утренний морозец, сняла свои меха: «Да, cafe latte».

Брейер и его гостья мгновение сидели молча. Затем Лу Саломе посмотрела ему прямо в глаза и произнесла: «Мой друг в отчаянии. Боюсь, он может убить себя в самое ближайшее время. Для меня это будет не только огромной потерей, но и сильнейшей личной трагедией, так как я в некоторой степени несу за это ответственность. Я могу вынести это, справиться с этим. Но, — она наклонилась к нему, и ее голос стал мягче, — эта потеря станет потерей не только для меня: смерть этого человека будет иметь самые серьезные последствия — это отразится на вас, на европейской культуре, на всех нас. Поверьте мне».

«Фройлен, вы, конечно же, преувеличиваете, — начал было говорить Брейер, но не смог произнести ни слова. Если бы перед ним сидела другая женщина, все это казалось бы подростковым максимализмом, но сейчас все было иначе, и слова эти стоило принять в расчет. Перед ее искренностью, перед исходящей от нее убежденностью нельзя было устоять. — Кто этот человек, ваш друг? Я знаю его?».

«Пока нет! Но в свое время мы все узнаем его. Его зовут Фридрих Ницше. Может быть, письмо Рихарда Вагнера, адресованное профессору Ницше, сможет послужить рекомендацией для него. — Она достала письмо из сумочки, развернула его и протянула Брейеру: — Должна вам сказать, что Ницше не знает ни о том, что я здесь, ни о том, что это письмо у меня».

Последняя фраза фройлен Саломе заставила Брейера задуматься. «Следует ли мне читать это письмо? Этот профессор Ницше не знает, что она показывает его мне — он даже не знает, что это письмо у нее!».

Брейер гордился многими своими качествами. Он был лоялен и благороден. Его диагностический талант стал легендой: в Вене он был личным терапевтом таких великих ученых, художников и философов, как Брамс, Брюкке и Брентано. Ему было всего лишь сорок, а его имя гремело по всей Европе, и именитые люди Запада преодолевали долгий путь для того, чтобы получить его консультацию. Но более всего он гордился своей честностью: ни разу в жизни он не совершил ни одного нелицеприятного поступка. Он достоин порицания лишь за плотские мысли о Берте, которые должны были достаться его жене, Матильде.

Так что он сомневался, стоит ли брать письмо из протянутой руки Лу Саломе. Но лишь мгновение. Еще один взгляд в ее чистейшие синие глаза — и он взял письмо. Оно было датировано 10 января 1872 и начиналось со слов «Мой друг Фридрих». Некоторые параграфы были обведены.

Вы подарили миру несравненную книгу. В ней звучит та абсолютная убежденность, которая говорит об истинной оригинальности. Как бы еще мы с женой смогли осознать, что же было самой горячей мечтой всей нашей жизни. А заключалась эта мечта в том, что в один прекрасный день придет кто-то извне и получит полную власть над нашими сердцами и душами! Каждый из нас прочитал эту книгу дважды: один раз днем, в одиночестве, а потом вслух вечером. Мы просто дрались за обладание единственным экземпляром и очень жалеем, что так и не получили обещанную вторую копию. Но ты болен! И ты сломлен? Если это так, с какой радостью я сделал бы что-нибудь, что смогло бы разрушить чары безнадежности! С чего мне начать? Мне ничего не остается, кроме как расточать признания в своем безоговорочном восхищении тобой. Прими, по крайней мере, мое послание с дружеским расположением, хотя это и не принесет тебе удовлетворения. С наилучшими пожеланиями твой. РИХАРД ВАГНЕР.

Рихард Вагнер! При всей своей венской светскости, будучи хорошим знакомым этого величайшего человека своего времени, Брейер был ошеломлен. Письмо — и какое письмо! — написанное рукой гения! Но он быстро взял себя в руки.

«Очень интересно, моя милая фройлен, но теперь, будьте так добры, скажите мне, что именно я могу для Вас сделать?».

Снова наклонившись вперед, Лу Саломе легонько накрыла своей затянутой в перчатку рукой руку Брейера: «Ницше болен. Очень болен. Ему нужна ваша помощь».

«Но что у него за болезнь? Каковы ее симптомы?» Брейер, разгоряченный прикосновением ее руки, был рад получить возможность сесть на своего любимого конька.

«Головные боли. Самое главное — мучительные головные боли. Длительные приступы тошноты. Угроза слепоты — его зрение постепенно ухудшается. И проблемы с желудком — иногда он не может есть несколько дней. И бессонница — ни одно лекарство не может подарить ему сон, поэтому он принимает опасные дозы морфия. И головокружения — иногда у него начиналась морская болезнь на твердой почве, и это продолжается несколько дней».

Брейер не первый раз слышал длинные списки симптомов, и это не представляло для него особого интереса, ведь каждый день через его руки проходило от двадцати пяти до тридцати пациентов, и в Венецию он приехал именно для того, чтобы отдохнуть от всего этого. Но Лу Саломе была так настойчива, что он чувствовал себя обязанным отнестись к этому случаю более внимательно.

«На ваш вопрос я могу дать лишь один ответ: да, конечно, я осмотрю вашего друга. Это само собой разумеется. Я же, в конце концов, терапевт. Но, пожалуйста, позвольте теперь мне задать вопрос. Почему ваш друг не связался со мной напрямую? Почему он просто не отправил запрос о консультации в мой офис в Вене?» — сказав это, Брейер оглянулся по сторонам в поисках официанта, чтобы попросить его принести счет, думая о том, как рада будет Матильда его скорому возвращению в отель.

Но отделаться от этой дерзкой женщины было не так-то просто. «Доктор Брейер, будьте добры, уделите мне еще несколько минут. Я не могу преувеличивать серьезность состояния Ницше, глубину его отчаяния».

«В этом я не сомневаюсь. Но я повторяю свой вопрос, фройлен Саломе: почему ваш друг не пришел на консультацию в мой венский офис? Или не посетил терапевта в Италии? Откуда он родом? Хотите, я дам ему направление к терапевту в его родном городе? И почему именно я? Кстати, как вы узнали, что я в Венеции? И что я покровительствую опере и восхищаюсь Вагнером?».

Лу Саломе невозмутимо улыбалась, пока Брейер забрасывал ее вопросами. Эта улыбка становилась все более озорной, пока Брейер вел свой обстрел.

«Фройлен, вы улыбаетесь так, словно что-то скрываете от меня. Полагаю, такая юная леди, как вы, должна любить тайны!».

«Как много вопросов, доктор Брейер. Удивительно: мы разговариваем всего несколько минут, а возникло столько сложных вопросов. Это — верный повод для дальнейшего дискутирования. Давайте я расскажу вам поподробнее о нашем пациенте».

О нашем пациенте! Пока Брейер продолжал восхищаться ее смелостью, Лу Саломе продолжала: «Ницше исчерпал медицинские возможности Германии, Швейцарии и Италии. Ни один терапевт не смог понять, что с ним, или облегчить страдания. Он говорит, что за последние двадцать четыре месяца он встретился с двадцатью четырьмя лучшими терапевтами Европы. Он покинул свой дом, покинул своих друзей, отказался от профессорского звания в институте. Он стал странником в поисках климата, который он мог бы вынести, в поисках одного или двух дней без боли».

Молодая женщина замолчала, чтобы отхлебнуть кофе, продолжая пристально смотреть на Брейера.

«Фройлен, я практикующий консультант и в своей практике я часто встречался с пациентами, чье состояние было нетипичным или непонятным. Но давайте говорить начистоту: я не умею творить чудеса. В ситуации, подобной описанной вами, — слепота, головные боли, бессонница, головокружение, гастрит, слабость, — когда пациент уже консультировался с множеством великолепных терапевтов и этого оказалось недостаточно, маловероятно, что я смогу стать больше, чем очередным высокопоставленным терапевтом».

Брейер откинулся на стуле, достал сигару и закурил ее. Он выпустил тонкую голубую струйку дыма, подождал, пока он рассеется, и продолжил: «Однако, как бы то ни было, я предлагаю даже обследовать герра профессора Ницше в моем офисе. Но вполне может оказаться, что причина его болезни, которая кажется столь трудноизлечимой, и лекарство для ее лечения могут выходить за пределы возможностей медицины как науки образца 1882 года. Возможно, ваш друг родился на несколько поколений раньше, чем следовало бы».

«Родился на несколько поколений раньше! — засмеялась она. — Какое точное замечание, доктор Брейер. Как часто я слышала, как Ницше бурчит под нос именно эту фразу. Теперь я уверена, что именно вы должны стать его терапевтом».

Доктор Брейер собирался уходить, а перед его глазами стоял образ Матильды, полностью одетой и нетерпеливо меряющей шагами гостиничный номер, но эта фраза вызвала его интерес: «Почему?».

«Он часто называет себя „посмертным философом“ — философом, которого мир еще не готов принять. И новая книга, которую он сейчас вынашивает, начинается именно с этой темы: философ, Заратустра, преисполненный мудростью, решает просветить людей. Но никто не понимает его слов. Они не готовы к его появлению, и пророк, понимая, что пришел слишком рано, возвращается в свое уединение».

«Фройлен, вы меня заинтриговали — я страстный поклонник философии. Но сегодня я располагаю лишь ограниченным количеством времени, которого как раз хватит мне на то, чтобы услышать от вас прямой ответ на вопрос, почему ваш друг не может записаться ко мне на консультацию в Вене».

«Доктор Брейер, — Лу Саломе взглянула прямо в его глаза, — простите меня за неконкретность. Наверное, я слишком часто говорю обиняками. Мне всегда нравилось наслаждаться обществом великих умов мира сего, может, мне просто нравится коллекционировать их. Но я точно знаю, что я обладаю привилегией на общение с человеком вашего уровня, таким глубоким, как вы».

Брейер почувствовал, как его заливает краска гордости. Он больше не мог выдерживать ее взгляд и отвел глаза, как только она продолжила говорить:

«Я хочу сказать, моя вина в том, что я постоянно хожу вокруг да около только для того, чтобы провести с вами больше времени».

«Еще кофе, фройлен? — Брейер подал знак официанту: — И еще этих забавных круглых булочек. Вы когда-нибудь замечали разницу между немецкой и итальянской выпечкой? Позвольте мне изложить вам мою теорию о взаимосвязи хлеба и национального характера».

Итак, Брейер не спешил возвращаться к Матильде. Неспешно завтракая с Лу Саломе, он размышлял над иронией ситуации, в которой ему довелось оказаться. Удивительно: он приехал в Венецию, чтобы залечить раны, нанесенные прекрасной женщиной, а сейчас он сидит tete-a-tete с другой женщиной, еще более прекрасной. Он также отметил, что впервые за много месяцев одержимость Бертой покинула его разум.

«Похоже, — думал он, — я еще могу надеяться. Возможно, я могу воспользоваться этой женщиной для того, чтобы вытеснить из своей головы мысли о Берте. Не открыл ли я психологический эквивалент фармакологической терапии замещения? Легкое, неопасное лекарство вроде валерианы может заменить более опасное, например морфий. Точно так же, может, замена Берты на Лу Саломе окажет благотворное воздействие! В конце концов, эта женщина более утонченная, более разумная. Берта — как бы это сказать? — предсексуальна, это несостоявшаяся женщина, ребенок, неуклюже ворочающийся в женском теле».

При этом Брейер понимал, что именно предсексуальная невинность Берты влекла его к ней. Обе женщины восхищали его: мысли о них согревали его чресла. И обе женщины пугали его: каждая несла в себе опасность, каждая по-своему. Лу Саломе пугала его своей силой, тем, что она могла сделать с ним. Берта пугала его своим подчинением, тем, что он мог сделать с ней. Он трепетал при мысли о том, как рисковал с Бертой, как близко он подошел к тому, чтобы попрать основополагающее правило врачебной этики, разрушить себя, свою семью, всю свою жизнь.

Тем временем он был полностью поглощен разговором и совершенно очарован этой молодой особой, которая составляла ему компанию во время завтрака, так что в конце концов именно она, а не он, вернулась к теме болезни ее друга, а именно — к замечанию Брейера о чудесах медицины.

«Мне двадцать один год, доктор Брейер, и я больше не верю в чудеса. Я прекрасно понимаю, что безуспешность усилий двадцати четырех прекрасных терапевтов может свидетельствовать только о том, что этим современное медицинское знание ограничивается. Но не поймите меня неправильно! Я не тешу себя иллюзиями о том, что вы можете улучшить состояние здоровья Ницше. Не это заставило меня обратиться к вам за помощью».

Брейер поставил чашку с кофе на стол и промокнул усы и бороду салфеткой. «Простите, фройлен, но теперь я совсем ничего не понимаю. Вы начали — разве не так? — с того, что сообщили мне о том, что моя помощь нужна вам для друга, который очень болен».

«Нет, доктор Брейер, я сказала, что мой друг в отчаянии, что существует серьезная опасность того, что он может наложить на себя руки. И именно отчаяние профессора Ницше, а не его тело, я прошу вас вылечить».

«Но, фройлен, если физическое здоровье вашего друга приводит его в отчаяние, а у меня нет для него никаких медицинских средств, что мы можем сделать? Я не могу помочь душой больному».

Брейер заметил, что Лу Саломе кивнула, показывая, что узнала слова врача Макбета, и продолжил: «Фройлен Саломе, не существует лекарства от отчаяния, нет докторов для души. Я могу лишь порекомендовать один или несколько прекрасных лечебных курортов с минеральными источниками в Австрии или Италии. Или, может быть, обратиться к священнику или кому-либо еще, связанному с религией, к родственнику или, скажем, хорошему другу».

«Доктор Брейер, я знаю, вы можете больше. У меня есть шпион. Это мой брат Женя, он изучает медицину, и он посещал вашу клинику в начале этого года в Вене».

Женя Саломе! Брейер силился вспомнить это имя. Студентов было слишком много.

«От него я узнала, что вы любите Вагнера, что эту неделю вы будете в отпуске и проведете его в Венеции, в отеле „Амали“, и как вы выглядите. Но, что самое важное, от него я узнала, что вы самый настоящий лекарь отчаяния. Прошлым летом он посетил неофициальную конференцию, во время которой вы рассказывали о том, как лечили молодую женщину, по имени Анна О., — женщину, которая была в отчаянии и которую вы вылечили при помощи новой техники, „лечения словом“, — терапии, основанной на разуме, на распутывании сложных психических связей. Женя говорит, что вы единственный терапевт в Европе, который может предложить самое настоящее психологическое лечение».

Анна О.! Услышав это имя, Брейер вздрогнул и пролил кофе из чашки, которую он подносил к губам. Он вытер руки салфеткой, надеясь, что фройлен Саломе ничего не заметила. Анна О., Анна О.! Это невероятно! Куда ни глянь, везде он натыкался на Анну О. — тайное кодовое имя для Берты Паппенгейм. Преувеличенно осторожный, Брейер никогда не называл имена своих пациентов, обсуждая их со студентами. Вместо настоящего имени он использовал псевдоним, который состоял из букв, предшествующих в алфавите инициалам пациента. Так, Б. П. (Берта Паппенгейм) превратилась в А. О., или Анну О.

«Вы произвели на Женю неотразимое впечатление, доктор Брейер. Говоря о вашей учебной конференции и лечении Анны О., он заметил, что ему досталась великая честь — находиться в свете сияния гения. Знаете, Женя не такой уж впечатлительный парень. Я никогда раньше не слышала, чтобы он говорил так. Тогда я поняла, что однажды я должна встретиться с вами, познакомиться с вами, может быть, учиться у вас. Но мое „однажды“ приобрело более четкие очертания, когда за последние два месяца состояние Ницше ухудшилось».

Брейер оглянулся. Большинство посетителей уже поели и ушли, но он сидел здесь, далеко-далеко от Берты, общаясь с ошеломляющей женщиной, которая появилась в его жизни благодаря Берте. Дрожь, ледяной озноб пронизал его. Неужели ему негде спрятаться от Берты?

«Фройлен, — Брейер прочистил горло и заставил себя продолжать разговор, — случай, о котором говорил ваш брат, был всего лишь единичной попыткой использования пока только экспериментальной методики. Нет никаких причин полагать, что именно эта методика принесет пользу вашему другу. Но нет никаких причин утверждать и обратное».

«Почему вы так думаете, доктор Брейер?».

«Боюсь, время не позволяет мне дать вам пространный ответ. Так что сейчас я только скажу, что болезни Анны О. и вашего друга не имеют ничего общего. Она страдала истерией, и ее мучили конкретные симптомы, как, наверное, брат вам уже говорил. Мой подход заключался в систематическом устранении симптомов посредством того, что я помогал пациенту под гипнозом вспомнить забытую психическую травму, которая знаменует собой появление симптома. Если обнаружен конкретный источник, симптом исчезает».

«Предположим, доктор Брейер, что отчаяние — это симптом. Разве вы не можете вылечить его таким же образом?».

«Отчаяние — это не медицинский симптом, фройлен; это неконкретное понятие, абстракция. Все симптомы Анны О. относились к той или иной конкретной части тела; каждый из них являлся результатом нарушения процессов интрацеребрального возбуждения и торможения, возникшего на нервной почве. Насколько я понял, отчаяние вашего друга относится исключительно к сфере мышления. Для лечения этого состояния лекарство еще не изобретено».

Впервые Лу Саломе засомневалась. «Но, доктор Брейер, — она снова накрыла его руку своей, — до того, как вы начали работать с Анной О., истерию нельзя было лечить психологическими средствами. Насколько я знаю, терапевты использовали только ванны и это ужасное лечение электрическими разрядами. Я уверена, что вы и только вы сможете создать новый вид терапии для Ницше».

Брейер вдруг заметил, сколько времени. Он должен был возвращаться к Матильде. «Фройлен, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему другу. Позвольте вручить вам мою визитную карточку. Я встречусь с вашим другом в Вене».

Она бросила быстрый взгляд на карточку, прежде чем убрать ее в кошелек.

«Доктор, боюсь, это будет не так-то просто. Ницше, скажем так, не будет склонным к сотрудничеству пациентом. На самом деле он даже не знает, что я говорю с вами. Это очень замкнутый и очень гордый человек. Он никогда не сможет признать, что ему требуется помощь».

«Но вы говорите, что он открыто заявляет о суициде».

«В каждом разговоре, в каждом письме. Но он не просит помощи. Если он узнает о нашем разговоре, он никогда мне этого не простит, и я уверена, что он откажется консультироваться с вами. Даже если мне каким-то образом удастся убедить его обратиться к вам за консультацией, он ограничится своим физическим нездоровьем. Никогда, ни за что на свете, он не позволит себе просить вас облегчить его отчаяние. У него сложились четкие представления о силе и слабости».

Разочарованный, Брейер начал ощущать нетерпение. «Итак, фройлен, драма становится все более запутанной. Вы хотите, чтобы я встретился с неким профессором Ницше, которого вы считаете одним из величайших философов нашего века, и убедил его в том, что жизнь — или, по крайней мере, его жизнь — стоит того, чтобы жить. И более того — все это я должен устроить таким образом, чтобы наш философ ни о чем не догадался».

Лу Саломе кивнула головой, глубоко вздохнула и откинулась на спинку стула.

«Но как это можно сделать? — продолжал он. — Даже достичь первой цели — вылечить отчаяние, медицинскими средствами не представляется возможным. Но это второе условие, чтобы я лечил пациента тайком, переводит наше предприятие в область фантастики. Может, есть и другие препятствия, которые вы не успели назвать? Может, профессор Ницше говорит только на санскрите? Или отказывается покидать свою келью в Тибете?».

Брейера забавляла нелепость ситуации, но он заметил задумчивый вид Лу Саломе и быстро взял себя в руки. «Серьезно, фройлен, как я могу сделать это?».

«Теперь вы видите, доктор Брейер! Теперь вы видите, почему я выбрала вас, а не кого-нибудь менее известного!».

Колокола Сан Сальваторе отзвонили новый час. Десять утра. Матильда будет волноваться. Ах, если бы не она… Брейер снова подозвал официанта. Пока они ждали счет, Лу Саломе выдвинула необычное предложение.

«Доктор Брейер, позвольте пригласить вас завтра на обед. Как я уже говорила, я несу определенную личную ответственность за отчаяние профессора Ницше. Мне еще столько нужно вам рассказать!».

«Я сожалею, но завтра это будет невозможно. Не каждый день прекрасная женщина приглашает меня на обед, фройлен, но я не могу принять ваше приглашение. Я здесь с женой, так что было бы нежелательно оставлять ее одну снова».

«Давайте я предложу другой план. Я пообещала брату, что приеду навестить его в этом месяце. На самом деле, до последнего времени я планировала отправиться туда с Ницше. Позвольте мне сообщить вам дополнительную информацию, когда я буду в Вене. Помимо этого, я постараюсь убедить Ницше обратиться к вам по поводу ухудшения его физического здоровья».

Они вместе вышли из кафе. Официанты убирали со столов, в кафе появилось всего несколько посетителей. Только Брейер собрался удалиться, как Лу Саломе взяла его за руку и пошла с ним рядом.

«Доктор Брейер, этот час прошел слишком быстро. Я жадная, и я хочу провести с вами больше времени. Можно мне дойти с вами до вашего отеля?».

Эта смелая фраза, мужская, поразила Брейера; но в устах этой женщины все казалось верным, искренним — именно так люди должны говорить и жить. Если женщине нравится общество мужчины, то почему бы ей не взять его за руку и не предложить прогуляться с ней? Но какая бы женщина из тех, кого он знал, смогла бы произнести эти слова? Это была женщина совершенно другого сорта. Эта женщина была свободна!

«Никогда не было мне настолько жаль отклонять приглашение, — сказал Брейер, чуть сильнее прижимая ее руку. — Но мне пора возвращаться, и вернуться мне лучше одному. Моя любящая, но обеспокоенная жена будет ждать меня у окна, и мой долг — уважать ее чувства».

«Разумеется, но, — она освободила свою руку, чтобы встать с ним лицом к лицу — замкнувшаяся в себе, по-мужски сильная, — но мне слово „должен“ кажется тяжелым и тягостным. Из всех своих обязанностей я оставила только одну — всегда оставаться свободной. Брак и весь этот антураж обладания и ревности порабощает дух. Я никогда не попаду под эту власть. Я надеюсь, доктор Брейер, что наступит время, когда мужчины и женщины не будут тиранизировать друг друга своими слабостями». Она развернулась с полной уверенностью в своем скором возвращении. «Auf Wiedersehen. До следующей встречи — в Вене».

ГЛАВА 2.

ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ Брейер сидел за своим столом в офисе на Бекерштрассе, 7. Было четыре часа дня, и он с нетерпением ждал встречи с фройлен Лу Саломе.

Ему редко случалось сидеть без дела в течение рабочего дня, но ему так хотелось увидеть ее, что он очень быстро разобрался с тремя последними пациентами. Их болезни не представляли особой сложности и не требовали значительных усилий с его стороны.

Первые двое — мужчины после шестидесяти — обратились к нему с совершенно одинаковыми жалобами: сильно затрудненное дыхание, сухой резкий бронхиальный кашель. Брейер уже несколько лет боролся с их хронической эмфиземой, которая в холодном и влажном воздухе осложнялась острым бронхитом, приводя в результате к угрозе для легких. Обоим пациентам он выписал морфин от кашля (доверов порошок, пять гранул три раза в день), небольшие дозы отхаркивающего (ипекакуаны, рвотного корня), паровые ингаляции и горчичники на грудь. Хотя некоторые терапевты презрительно относились к горчичникам, Брейер считал их эффективными и часто назначал своим пациентам — особенно в этом году, когда чуть ли не половина населения Вены слегла с заболеваниями дыхательных путей. Солнце уже три недели не заглядывало в город, где хозяйничала безжалостная ледяная изморось.

Третий пациент, слуга кронпринца Рудольфа, был возбужденным рябым молодым человеком с больным горлом, причем настолько стеснительным, что Брейеру пришлось в приказном тоне предложить ему раздеться для осмотра. Диагноз — фолликулярная ангина. Брейер прекрасно расправлялся с миндалинами при помощи ножниц и щипцов, но этот случай, по его мнению, не требовал немедленного удаления миндалин. Вместо этого он прописал молодому человеку холодные компрессы на горло, полоскание бертолетовой солью и аэрозольные ингаляции карбонированной воды. Так как горло у пациента воспалялось уже третий раз, Брейер также посоветовал ему укреплять свою кожу и повышать сопротивляемость организма при помощи ежедневных холодных ванн.

Теперь же, в ожидании фройлен Саломе, он снова взял в руки ее письмо, полученное им три дня назад. Не менее дерзко, чем в первом письме, она сообщала ему, что сегодня в четыре приедет к нему в офис за консультацией. Ноздри Брейера затрепетали: «И это она сообщает мне, во сколько она приедет ко мне в офис. Она издает указ. Она оказывает мне честь…».

Но он немедленно оборвал себя: «Не принимай себя слишком серьезно, Йозеф. Какая разница? Даже если учесть, что фройлен Саломе не могла этого знать, вечер четверга оказался самым удобным временем для нашей встречи. Как бы то ни было, какая разница?».

«Она сообщает мне…» Брейер с осуждением вспоминал тон своего голоса: в нем звучало то гипертрофированное самомнение, которое так раздражало его в его коллегах-медиках вроде Бильрота и старшего Шницлера и во многих его знаменитых пациентах вроде Брамса и Витгенштейна. Что его больше всего привлекало в его хороших знакомых, большинство которых были и его пациентами, так это их скромность. Вот почему его тянуло к Антону Брукнеру. Может, Антону никогда не стать композитором такого же уровня, как Брамс, но он по крайней мере не превозносил себя до небес.

Больше всего Брейера привлекали непочтительные молодые сыновья некоторых его знакомых — молодые Хьюго Вульф, Густав Малер, Тедди Херцл и совершенно невероятный студент-медик Артур Шницлер. Он вливался в их компанию и, когда другие взрослые не слышали, развлекал их язвительными остротами о правящем классе. Например, на прошлой неделе, на балу в поликлинике он развеселил группу молодых людей, обступивших его, словами: «Да, да, истинная правда, Вену населяют религиозные люди, а бог их — этикет».

Брейер, ни на миг не перестававший быть ученым, вспомнил, с какой легкостью он буквально за несколько минут перешел из одного состояния в другое — от высокомерия к интерпретациям. Какое интересное явление! Сможет ли он это повторить?

Он сразу же провел эксперимент. Для начала он вошел в образ венца со всей его помпезностью, которую он так сильно возненавидел. Накручивая себя и беззвучно повторяя: «Как она могла!», прищуривая глаза и скрипя передними долями головного мозга, он вновь пережил раздражение и негодование, под которыми обычно скрывается человек, который слишком серьезно к себе относится. Потом он выдохнул, расслабился, позволил всему этому исчезнуть и вернулся в себя, в разум, который мог смеяться над самим собой, над собственным нелепым позерством.

Он отметил, что каждое состояние имело специфическую эмоциональную окраску: у напыщенности были острые углы — недоброжелательность и раздражение, а также надменность и одиночество. В другом состоянии, наоборот, он чувствовал себя искренним, мягким и принимающим.

Это были конкретные, вполне различимые эмоции, думал Брейер, но это были и честные эмоции. А что насчет сильных эмоций и состояний сознания, которые вызывают их? Должен же быть способ контролировать сильные переживания! Разве не будет это шагом к эффективной психологической терапии?

Он анализировал собственный опыт. Его наиболее неустойчивое состояние психики вызывали женщины. Иногда, например сегодня, под защитой, в крепости собственного кабинета, когда он казался себе сильным и чувствовал себя в безопасности. В такие моменты он видел женщин такими, как они есть на самом деле: честолюбивые борцы, пытающиеся справиться с бесконечными угнетающими проблемами повседневной жизни; и он видел их груди такими, как они есть: группы клеток молочной железы, плавающих в озерах жира. Он знал об их выделениях, дисменореях, радикулитах и разнообразных эпизодических неприятностях вроде опущения мочевого пузыря или выпадения матки, вздувшихся голубых геморроях и варикозных венах.

Но было и иначе — было очарование, он становился пленником женщин, которые были больше, чем сама жизнь, их груди становились для него могущественными волшебными шарами — и тогда его охватывало непреодолимое желание слиться с этим телом, дать ему поглотить себя, питаться молоком, текущим из этих сосков, скользнуть в это влажное тепло. Это состояние может быть всепоглощающим, может перевернуть всю жизнь — и могло, как в случае с Бертой, лишить его всего, что было ему дорого.

Все зависело от перспективы, от смены образа мышления. Если бы он мог учить пациентов делать это сознательно, он и в самом деле стал бы тем, кто нужен фройлен Саломе, — специалистом по отчаянию.

Его размышления были прерваны звуком открывающейся и закрывающейся двери в приемной. Брейер подождал пару мгновений, чтобы не показаться слишком взволнованным, после чего отправился в приемную поприветствовать Лу Саломе. Она намокла — венская изморось превратилась в ливень, но не успел Брейер помочь ей снять мокрое пальто, как она уже скинула его с себя и вручила фрау Бекер, которая выполняла в офисе функции медсестры и регистратора.

Проводив фройлен Саломе в офис и предложив ей массивное кресло, обитое черной кожей, Брейер сел на стул рядом с ней. Он не мог удержаться от замечания: «Как я вижу, вы предпочитаете делать все сами. Не кажется ли вам, что вы лишаете мужчин удовольствия поухаживать за вами?».

«Мы оба знаем, что некоторые услуги мужчин не самым лучшим образом сказываются на здоровье женщины!».

«Вашему будущему мужу потребуется курс интенсивного перевоспитания. От приобретенных за всю жизнь привычек не так-то уж легко избавиться».

«Брак? О нет, не для меня. Я вам уже говорила. Может быть, „частичный“ брак, но ничего более обязывающего».

Наблюдая за этой дерзкой красавицей — своей посетительницей, Брейер подумал, что идея частичного брака не так уж плоха. Он все время забывал, что она в два раза моложе его самого. Она была в скромном длинном черном платье, застегнутом на все пуговицы до самой шеи, плечи были покрыты меховым боа с крошечной лисьей мордочкой и лапками. «Странно, — подумал Брейер, — в холодной Венеции она снимает меха, однако в моем жарком офисе остается в них». Как бы то ни было, пора было переходить к делу.

«Итак, фройлен, — начал он, — давайте займемся болезнью вашего друга».

«Отчаяние — это не болезнь. У меня есть кое-какие рекомендации. Можно, я расскажу вам?».

«Где предел ее самонадеянности? — с негодованием подумал он. — Она говорит так, словно она мой коллега — директор клиники, терапевт с тридцатилетним стажем — а не неопытная школьница!.. Успокойся, Йозеф! — приказал он себе. — Она еще очень молода, она не поклоняется венскому божеству, Этикету. Она явно умна, так что может сказать что-то дельное. Видит бог: я вообще не представляю, как лечить отчаяние: я и со своим-то не могу справиться».

«Разумеется, фройлен, — спокойно ответил он. — Будьте добры, продолжайте».

«Мой брат Женя, с которым я встречалась сегодня утром, говорил, что вы использовали гипноз для того, чтобы помочь Анне О. вспомнить первоначальную психологическую причину каждого ее симптома. Я помню, как в Венеции вы говорили мне, что это определение источника каждого симптома каким-то образом устраняло его. Именно „каким“ из „каким-то“ меня и интересует больше всего. Когда-нибудь, когда у нас будет больше времени, я бы хотела, чтобы вы разъяснили мне, как именно это происходит: как получение информации о причине устраняет симптом».

Брейер замотал головой и замахал руками, открыв ладони Лу Саломе: «Это пока только эмпирическое наблюдение. Даже если бы мы с вами могли проговорить вечно, и тогда, боюсь, я не смог бы объяснить вам все в подробностях. Но вернемся к нашим рекомендациям, фройлен».

«Во-первых, я хочу посоветовать вам не использовать гипноз с Ницше. Вам просто не удастся. Его разум, его интеллект — это чудо, одно из чудес света, как вы сами убедитесь. Но он, как часто говорит он сам, всего лишь человек, даже слишком человек, и у него есть свои „белые пятна“».

Лу Саломе сняла свои меха, медленно поднялась и дошла до кушетки, чтобы положить их туда. Она на секунду задержала взгляд на дипломах, висящих в рамках на стене, поправила один из них, висящий немного неровно, затем села и, скрестив ноги, продолжила:

«Ницше исключительно чувствителен к проблемам власти. Он откажется участвовать в том, что он воспринимает как подчинение своей силы чужой. Его кумиры в философии — греки досократического периода, особенно он любит концепцию Адониса — веру в то, что человек может развить свои врожденные способности только в соревновании, и с полным недоверием относится к мотивам каждого, кто забывает про соревнование и утверждает, что он альтруист. В этом смысле его наставником был Шопенгауэр. Он уверен, что никто не собирается помогать другим, как раз наоборот, люди хотят только доминировать и усиливать собственную мощь. В те редкие моменты, когда он подчинял свою волю другому, он начинал чувствовать себя полностью опустошенным и приходил в бешенство. Так произошло с Рихардом Вагнером. Я полагаю, так происходит сейчас со мной».

«Что вы имеете в виду: так происходит сейчас с вами? Это правда, что вы несете определенную личную ответственность за великое отчаяние профессора Ницше?».

«Он уверен, что это так. Это моя вторая рекомендация: не становитесь на мою сторону. Судя по всему, вы не поняли меня… Чтобы было понятнее, я должна рассказать вам все о наших отношениях с Ницше. Я ничего не буду скрывать и отвечу на любой ваш вопрос. Это будет непросто. Я полностью доверяюсь вам, но все, что я вам скажу, должно остаться между нами».

«Вне всякого сомнения, фройлен, вы можете рассчитывать на это», — ответил он, восхищаясь ее прямотой и тем, насколько приятно говорить с таким открытым человеком.

«Ну, тогда… Впервые я встретила Ницше около восьми месяцев назад, в апреле».

Фрау Бекер постучалась и внесла кофе. Если она и была удивлена, увидев Брейера рядом с Лу Саломе, а не на его привычном месте за столом, она ничем своего удивления не выдала. Не говоря ни слова, она поставила поднос с фарфором, ложечками и блестящей серебряной банкой с кофе и ушла. Лу Саломе продолжила рассказ, Брейер налил им кофе.

«Я уехала из России в прошлом году из-за проблем с дыхательной системой — теперь мое состояние значительно улучшилось. Сначала я жила в Цюрихе, изучала теологию у Бидермана и работала с поэтом Готтфридом Кинкелем, — кажется, я не говорила, что я начинающая поэтесса. Когда мы с матерью переехали в Рим в начале этого года, Кинкель написал мне рекомендательное письмо для Мальвиды фон Мейзенбуг. Вы слышали о ней — она написала „Воспоминания идеалистки“».

Брейер кивнул. Он был знаком с работой Мальвиды фон Мейзенбуг, особенно ему запомнились ее крестовые походы в защиту прав женщин, требования радикальных политических реформ и внесения разнообразных изменений в образовательный процесс. Ему меньше понравились ее последние антиматериалистические трактаты, которые, по его мнению, были основаны на псевдонаучных утверждениях.

Лу Саломе продолжала: «Итак, я пришла в литературный салон к Мальвиде и там встретила очаровательного и потрясающего философа, Поля Рэ, с которым мы стали довольно хорошими друзьями. Герр Рэ посещал занятия Ницше в Базеле несколько лет назад, после чего они крепко подружились. Я видела, как герр Рэ восхищается Ницше, ставит его выше остальных. Вскоре он решил, что если я была его другом, то и мы с Ницше должны подружиться. Поль — герр Рэ — но, доктор, — она вспыхнула на долю секунды, но и это не укрылось от Брейера, а она поняла, что он это заметил, — можно, я буду называть его Полем, ведь я его называю именно так, а у нас с вами сегодня нет времени на все эти общественные условности. Мы с Полем очень близки, хотя я никогда не принесу себя в жертву на алтарь брака — ни с ним, ни с кем бы то ни было! Но, — нетерпеливо продолжила она, — кажется, я достаточно времени потратила на то, чтобы объяснить, почему на моем лице на мгновение появилась непроизвольная краска. Но разве мы не просто животные, которые краснеют?».

Брейер, потеряв дар речи, смог лишь изобразить кивок. На какое-то время среди медицинской атрибутики он почувствовал себя более уверенно, чем во время их последнего разговора. Но теперь, попавший под ее обаяние, он чувствовал, как уходят его силы. Насколько удивителен был ее комментарий по поводу вспышки краски: никогда за всю свою жизнь он не слышал, чтобы женщина или кто бы то ни было настолько откровенно говорил о сексуальных отношениях. И ей был всего лишь двадцать один год!

«Поль был уверен, что мы с Ницше легко подружимся, — продолжила Лу Саломе, — что мы прекрасно подходим друг другу. Он хотел, чтобы я стала для Ницше ученицей, протеже и противником в спорах. Он хотел, чтобы Ницше стал моим учителем, моим мирским священником».

Их прервал негромкий стук в дверь. Брейер открыл, и фрау Бекер громким шепотом сообщила ему, что пришел еще один пациент. Брейер вернулся на свое место и пообещал Лу, что у них еще много времени, так как пациенты, которые приходят не по записи, знают, что им наверняка придется довольно долго подождать, и попросил ее продолжать.

«Итак, Поль организовал встречу в Базилике Святого Петра — трудно найти более неподходящее место для встреч нашей дьявольской троицы — так мы стали потом именовать себя, хотя Ницше часто называл наши отношения „пифагорейскими“».

Брейер поймал себя на том, что смотрит не на лицо девушки, а на ее грудь. «Интересно, как долго я смотрю туда, — подумал он. — Заметила ли она? Замечали ли это за мной другие женщины?» Он взял в руки воображаемую метлу и вымел все мысли о сексе. Он сильнее сконцентрировался на ее глазах и ее словах.

«Ницше понравился мне с первого взгляда. Внешне он не представляет собой ничего особенного: среднего роста с мягким голосом и немигающими глазами, которые скорее заглядывали внутрь него, нежели вовне; казалось, он оберегал бесценное внутреннее сокровище. Тогда я еще не знала, что он на три четверти слеп. В нем было что-то невыразимо привлекательное. Первое, что я от него услышала, были слова: „С каких звезд мы упали сюда, чтобы быть вместе?“.

Потом мы втроем начали разговаривать. И что это был за разговор! Тогда оказалось, что надежды Поля на то, что Ницше станет моим другом и наставником, оправдаются. Мы прекрасно подходили друг другу в интеллектуальном плане. Наши мысли совпадали: он говорил, что наш мозг — это мозг близнецов, сестры и брата. О, он декламировал жемчужины из своей последней книги, он клал мои стихи на музыку, он рассказал мне, что собирается предложить миру в течение последующих десяти лет, — он думал, что с его здоровьем вряд ли проживет больше, чем десять лет.

Вскоре Поль, Ницше и я решили, что будем жить вместе в menageatrois, жилище на троих. Мы начали строить планы, как мы проведем зиму в Вене или, например, в Париже».

Жилище на троих! Брейер прочистил горло и смущенно поерзал на стуле. Он заметил, как она улыбнулась, увидев его расстроенное лицо. «Ничто не укрывается от нее! Каким бы диагностом могла стать эта женщина! Интересно, она задумывалась о медицинской карьере? Могла бы она стать моей ученицей? Моей протеже? Моей коллегой, работающей со мной в кабинете, в лаборатории?» Эта фантазия захватила его, действительно захватила, но ее голос вернул Брейера к реальности.

«Да, я прекрасно понимаю, что этот мир не будет с благосклонностью взирать на целомудренное сожительство двух мужчин и женщины, — слово „целомудренное“ она выделила особо — достаточно жестко для того, чтобы внести полную ясность, однако достаточно мягко, чтобы это не выглядело как упрек. — Мы верили в то, что сможем создать свою собственную мораль».

Брейер не ответил, и его посетительница впервые не знала, что говорить дальше.

«Мне продолжать? У нас есть еще время? Я вас обидела?».

«Пожалуйста, продолжайте, дорогая фройлен. Во-первых, я специально выделил время для вас. — Он перегнулся через стол, взял свой ежедневник и показал на две большие буквы Л. С., нацарапанные в разделе „Среда, 22 ноября 1882 года“. — Видите, я никого не жду сегодня днем. И во-вторых, я не обижаюсь на вас. Наоборот, я восхищаюсь вашей прямотой и откровенностью. Если бы все наши друзья были настолько честны! Жизнь стала бы богаче, она стала бы настоящей».

Выслушав эту фразу без комментариев, фройлен Саломе налила себе еще кофе и продолжила свой рассказ: «Для начала должна сказать о том, что мое общение с Ницше, хотя и очень тесное, было недолгим. Мы встречались всего четыре раза и почти всегда с нами был кто-то еще — моя мать, Поль, сестра Ницше. На самом деле, нам с Ницше редко удавалось поговорить или погулять наедине.

Это был интеллектуальный медовый месяц нашей дьявольской троицы, но он тоже оказался быстротечным. Начался раскол. Затем романтические чувства и страсть. Возможно, они возникли с самого начала. Возможно, это я виновата в том, что не смогла это заметить». Она вздрогнула, словно хотела сбросить с себя эту ответственность, и продолжила описывать цепь критических событий.

«К концу нашей первой встречи моя идея целомудренного сожительства троих стала вызывать сомнения у Ницше, так как он думал, что мир к этому еще не готов, и попросил меня держать наш план в секрете. Особенно его волновало мнение его семьи: ни его сестра, ни его мать ни в коем случае не должны были знать об этом. Какие условности! Я была удивлена и разочарована. Как его смелые речи и вольнодумные прокламации могли ввести меня в заблуждение, удивлялась я.

Вскоре после этого Ницше занял еще более уверенную позицию: он решил, что такой образ жизни будет социально опасен для меня, это могло даже разрушить мою жизнь. И для того, чтобы защитить меня, он решил, по его словам, предложить мне выйти за него замуж и попросил Поля сообщить мне это. Только представьте себе, в какое положение он ставил Поля! Но Поль, безгранично преданный своему другу, сообщил мне о предложении Ницше, пусть и несколько флегматично».

«Это удивило вас?» — спросил Брейер.

«Очень — особенно потому, что оно поступило вскоре после нашей первой встречи. Ницше — великий человек, в нем есть нежность, в нем чувствуется сила, он настолько необычно выглядит; я не отрицаю, доктор Брейер, что меня очень влекло к нему, но не как к любовнику. Может, он чувствовал мою симпатию и не поверил моим словам о том, что я не думаю ни о браке, ни о романтических отношениях».

Внезапный порыв ветра заставил задребезжать стекла, и это на мгновение отвлекло внимание Брейера. Он тотчас почувствовал, что его шея и плечи как деревянные. Он некоторое время так напряженно слушал, что не мог даже пошевелиться. Иногда пациенты рассказывали ему о своих личных проблемах, но такого на его памяти не было. Никогда не случалось такого, чтобы с глазу на глаз, без тени смущения Берта рассказала многое, только когда она была «не в себе». Лу Саломе была «в себе»; даже когда она описывала события давно минувших дней, это было настолько интимно, что Брейеру казалось, что они разговаривают, словно два любовника. Он прекрасно понимал Ницше, который сделал ей предложение руки и сердца, встретившись с ней лишь однажды.

«А что было потом, фройлен?».

«Потом я решила быть честнее, когда мы встретимся снова. Но это было необязательно. Ницше быстро понял, что перспектива заключения брака пугает его не меньше, чем меня. Когда мы увиделись в следующий раз, две недели спустя на озере Орт, первое, что я услышала от него, так это что я не должна принимать всерьез его предложение. Вместо этого он уговаривал меня присоединиться к нему в поиске идеальных взаимоотношений — страстных, целомудренных, интеллектуальных и не предполагающих брак.

Наша троица воссоединилась. Ницше так увлекся идеей сожительства троих, что одним утром в Люцерне он настоял, чтобы мы позировали для этой фотографии — единственного изображения нашей дьявольской троицы».

На фотоснимке, протянутом ею Брейеру, двое мужчин стояли перед повозкой, Лу Саломе преклонила колени в ней, помахивая небольшим кнутиком. «Мужчина с усами, который стоит впереди и смотрит куда-то ввысь, это Ницше, — тепло сказала она, — а это Поль».

Брейер тщательно рассмотрел фотографию. Ему становилось не по себе, когда он видел этих мужчин — трогательных плененных гигантов, запряженных в повозку этой красавицей с ее крошечным кнутиком.

«Как вам моя конюшня, доктор Брейер?».

Впервые один из ее веселых комментариев показался неостроумным, и Брейер внезапно вспомнил о том, что рядом с ним сидит всего лишь девушка двадцати одного года от роду. Ему было неприятно видеть недостатки в этом совершенном создании. Его сердце всецело завоевали эти двое мужчин в заточении — его братья. У него был прекрасный шанс стать одним из них.

Его посетительница не могла не почувствовать свою оплошность, подумалось Брейеру, когда та поспешно продолжила свой рассказ:

«Мы встретились еще два раза, в Таутенциге, около трех месяцев назад, в компании сестры Ницше, а потом в Лейпциге с мамой Поля. Но Ницше не переставал мне писать. Вот письмо, ответ на мои восхищенные рецензии на его книгу „Утренняя заря“».

Брейер пробежал глазами поданное ему письмо.

Моя дорогая Лу, У меня тоже бывают восходы, но бесцветные! Я уже разуверился найти себе друга, который разделил бы со мной без остатка горе и радости, но, кажется, это возможно, и на горизонте моего будущего появилась прекрасная возможность. Ничто так не трогает меня, как мысли о смелой и богатой душе моей милой Лу. Ф. Н.

Брейер не произнес ни слова. Теперь он чувствовал, что эмпатийная связь между ним и Ницше становится все крепче. Всем, хотя бы раз в жизни, думал он, нужно встречать восходы и искать прекрасные возможности, любить смелость и богатство души — нужно каждому хотя бы раз в жизни.

«Тем временем, — продолжала Лу, — Поль начал писать мне столь же пылкие послания. Я изо всех сил старалась исполнять функции посредника, но напряжение внутри нашей дьявольской троицы постепенно нарастало. Дружеские отношения между Полем и Ницше быстро сходили на нет. В конце концов в своих письмах мне они оба начали поливать друг друга грязью».

«Но, — вмешался Брейер, — вас же это не удивляет? Двое страстных мужчин в интимных отношениях с одной женщиной».

«Возможно, я была слишком наивной. Я верила в то, что мы втроем могли бы жить в единстве разума, что мы сможем провести серьезную философскую работу вместе».

Явно расстроенная вопросом Брейера, она встала, слегка потянулась и подошла к окну, остановившись, чтобы рассмотреть стоящие на столе безделушки: бронзовые ступку и пестик времен Ренессанса, небольшую погребальную статуэтку из Египта, замысловатую деревянную модель полукружных каналов внутреннего уха.

«Может, я упряма, — сказала она, выглядывая в окно, — но я до сих пор не верю в то, что наше сожительство троих было невозможно! Это сработало бы, если бы не вмешалась эта гнусная сестричка Ницше. Ницше пригласил меня провести с ним и Элизабет лето в Таутенберге, небольшой деревеньке в Терингене. Мы подхватили ее в Бейруте, где встретили Вагнера и посмотрели „Персифаля“. Затем все вместе мы отправились в Таутенберг».

«Почему вы назвали ее гнусной, фройлен?».

«Элизабет — это вздорная, подлая, бесчестная гусыня-антисемитка. Однажды я допустила оплошность, сказав ей, что Поль еврей, так она из кожи вон лезла, чтобы друзья Вагнера узнали об этом, только для того, чтобы Бейрут был закрыт для Поля».

Брейер поставил свою чашку с кофе на стол. Поначалу Лу Саломе убаюкала его сладкими сказками о любви, искусстве и философии, но теперь ее слова вернули его с небес на землю, в гнусную реальность мира антисемитов. Этим утром он читал в Neue Freie Presse статью о том, как группировки молодчиков слонялись по университету, врывались в аудитории с криками «Judenhinaus!»[2] и силой выгоняли евреев из лекционных залов, причем если кто-то сопротивлялся, его попросту выволакивали наружу.

«Фройлен, я тоже еврей, так что должен поинтересоваться, разделяет ли профессор Ницше антисемитские взгляды своей сестры».

«Я знаю, что вы еврей. Женя сказал мне. Вы должны знать, что для Ницше значение имеет одна лишь истина. Он ненавидит ложь и предрассудки — какими бы они ни были. Антисемитизм сестры вызывает у него ненависть. Он содрогается от отвращения, когда Бернард Фостер, самый откровенный и злобный антисемит во всей Германии, заходит к его сестре. Элизабет, его сестра…».

Слова лились быстрее, голос стал на октаву выше. Брейер видел, что она отклоняется от заготовленного плана рассказа, но ничего не может с собой поделать.

«Элизабет, доктор Брейер, — это воплощение зла. Она называла меня проституткой. Она лгала Ницше, она говорила ему, что я всем показываю эту фотографию и похваляюсь тем, как он любит попробовать мой хлыст. Она постоянно лжет! Эта женщина опасна. Запомните мои слова: придет день, когда она принесет Ницше огромное зло!».

Все это время она стояла, вцепившись в спинку стула. Садясь, она добавила более спокойно: «Как вы можете себе представить, три недели, проведенные мной в Таутенберге с Ницше и его сестрой, были очень сложными. Когда нам удавалось остаться наедине, это было божественно. Прекрасные прогулки и глубокие беседы обо всем на свете: иногда его здоровье позволяло ему разговаривать по шесть часов в день! Вряд ли когда-нибудь между двумя людьми существовала столь же полная философская откровенность. Мы обсуждали относительность добра и зла, необходимость освободиться от общественной морали с тем, чтобы жить по законам нравственности, говорили о религии вольнодумцев. Слова Ницше казались абсолютной правдой: мы действительно были интеллектуальными близнецами — мы практически все понимали с полуслова, нам не нужно было договаривать предложения до конца, мы могли общаться одними лишь жестами. Но в этой бочке меда была своя ложка дегтя, ведь постоянно нас преследовало недремлющее око его коварной сестры — я знала, что она подслушивает нас, перевирает наши слова, плетет интриги».

«Скажите, зачем Элизабет было возводить на вас поклеп?».

«Затем, что она сражалась за свою жизнь. Это ведь ограниченная, духовно бедная женщина. Она не может позволить себе уступить своего брата другой женщине. Она отдает себе отчет в том, что Ницше был и всегда останется единственным, за что ее можно ценить».

Она бросила взгляд на часы, а затем на закрытую дверь.

«Меня беспокоит, что я занимаю ваше время, так что окончание истории будет кратким. Всего месяц назад, невзирая на возражения Элизабет, Ницше, Поль и я провели три недели в Лейпциге с матерью Поля, где мы опять посвящали свое время серьезным философским беседам, по большей части — о развитии религиозных верований. Мы расстались лишь две недели назад. Ницше был еще уверен, что мы проведем весну все вместе в Париже. Но этого никогда не случится, теперь я знаю точно. Его сестрице все же удалось настроить его против меня, и недавно Поль и я начали получать от него полные ненависти и отчаяния письма».

«А как обстоят дела сейчас, на данный момент, фройлен Саломе?».

«Все разрушено. Поль и Ницше стали врагами. Поль впадает в бешенство всякий раз, когда читает письма, которые Ницше пишет мне, когда слышит о том, что я испытываю к Ницше нежные чувства».

«Поль читает вашу переписку?».

«Да, почему нет? Наша дружба стала более тесной. Мне кажется, мы всегда останемся близкими друзьями. У нас нет секретов друг от друга: я даже разрешаю ему читать мой дневник, а он мне — свой. Поль умолял меня порвать отношения с Ницше. В конце концов я не выдержала и написала Ницше письмо, в котором говорилось, что я всегда буду дорожить нашей дружбой, но сожительство троих больше продолжаться не может. Я написала, что это было слишком мучительно, что пришлось испытывать слишком сильное разрушительное влияние — со стороны его сестры, его матери, его с Полем ссор».

«И какова была его реакция?».

«Дикая! Пугающая! Он засыпал меня безумными письмами, в которых оскорбления и угрозы уступали место глубокому отчаянию. Вот, посмотрите, что я получила на прошлой неделе!».

Она протянула ему два письма, одного взгляда на которые хватило для того, чтобы понять, в каком смятении находился человек, писавший их: неровный почерк, многие слова сокращены или подчеркнуты несколько раз. Брейер попытался вчитаться в обведенные Лу Саломе абзацы, но не смог разобрать и пары слов и вернул ей письма.

«Я забыла, — сказала она, — насколько трудно разбирать его почерк. Давайте, я расшифрую вам одно, адресованное нам с Полем: „Пусть мои приступы мании величия или оскорбленного тщеславия вас не особенно беспокоят, и если я однажды в состоянии аффекта наложу на себя руки, переживать будет не о чем. Что для вас мои фантазии!.. Я смог трезво взглянуть на вещи, приняв — в отчаянии — огромную дозу опиума…“».

Она замолчала. «Этого достаточно, чтобы понять, в каком отчаянии он пребывает. Я уже несколько недель живу в имении Поля в Баварии, так что вся моя корреспонденция приходит туда. Поль уничтожает самые жестокие письма, стараясь огородить меня от боли, так что я смогла получить только это: „Я отлучаю вас от себя, я выношу обвинительный приговор самому вашему существованию… Вы причинили вред, вы принесли зло — и не только мне, но и всем, кто любил меня: этот меч висит над вами“».

Она посмотрела на Брейера: «Теперь, доктор, вы понимаете, почему я так настойчиво советую вам не становиться на мою сторону?».

Брейер глубоко вдохнул дым своей сигары. Лу Саломе заинтриговала его, он был увлечен трагической историей, рассказанной ею, но сомнения не отступали. Разумно ли было с его стороны ввязываться в это? В эти джунгли? Какие примитивные и мощные взаимоотношения: дьявольская троица, разрушенная дружба Ницше и Поля, тесная связь Ницше с сестрой. И злоба, царящая между ней и Лу Саломе. «Я должен приложить все усилия, — сказал он себе, — чтобы не оказаться на линии огня». Самую разрушительную силу, несомненно, несла в себе отчаянная любовь Ницше к Лу Саломе, теперь превратившаяся в ненависть. Но пути назад не было. Он связал себя обязательствами своим беспечным заявлением в Венеции: «Я никогда не отказываю больному в помощи».

Он повернулся к Лу Саломе: «Эти письма помогли мне понять вашу тревогу, фройлен Саломе. Я разделяю вашу обеспокоенность состоянием вашего друга: его непоколебимость внушает опасения, нельзя исключать вероятность самоубийства. Но ведь теперь вы вряд ли обладаете влиянием на профессора Ницше — как же вы сможете убедить его обратиться ко мне?».

«Вы правы, проблема именно в этом — я уже долго бьюсь над этим. Одно мое имя для него теперь — нож по сердцу, и мне придется действовать через посредников. Это, разумеется, значит, что он никогда, никогда не должен узнать о том, что я с вами встречалась. Вы ни в коем случае не должны рассказывать ему об этом! Но теперь я знаю, что вы хотите с ним встретиться…».

Она поставила чашку на стол и так пристально посмотрела на Брейера, что он был вынужден быстро ответить: «Разумеется, фройлен. Как я уже говорил вам в Венеции, я никогда не отказываю больному в помощи».

Эти слова заставили Лу Саломе расплыться в широкой улыбке. О, ей пришлось пережить больше, чем он думал.

«С этого заявления, доктор Брейер, я начинаю нашу кампанию, цель которой доставить Ницше в ваш кабинет так, чтобы он не мог заподозрить мое участие в этом. Он находится сейчас в таком бедственном положении, что, я уверена, все его друзья встревожены и будут только рады оказать содействие любому разумному плану оказания помощи. Завтра я возвращаюсь в Берлин и задержусь в Базеле, чтобы посвятить в наш план Франца Овербека, давнишнего друга Ницше. Ваша репутация прекрасного диагноста должна сыграть нам на руку. Я уверена, что профессор Овербек сможет убедить Ницше проконсультироваться с вами по поводу состояния своего здоровья. Если у меня все получится, я дам вам знать письмом».

Она торопливо убрала письма Ницше обратно в ридикюль, вскочила, подхватила свою длинную плиссированную юбку, лисий палантин с кушетки и протянула доктору Брейеру руку. «А теперь, мой дорогой доктор Брейер…».

Когда она накрыла его руку своей, сердце Брейера заколотилось. «Не будь старым идиотом», — сказал он себе, но позволил себе раствориться в тепле ее рук. Он хотел рассказать ей, какое удовольствие доставляли ему ее прикосновения. Возможно, она знала об этом, так как она не отпускала его руку, пока говорила: «Я надеюсь, мы будем поддерживать тесный контакт. Не только из-за моих глубоких чувств к Ницше и моего страха, что я стала невольной виновницей его страданий. Здесь есть кое-что еще. Я также надеюсь, что мы с вами станем друзьями. Как вы заметили, у меня множество недостатков: я импульсивна, я вас шокирую, мне чужды условности. Но у меня есть и сильные стороны: я обладаю безошибочным чутьем на людей с благородством духа. И когда мне доводится встретить такого человека, я стараюсь его не терять. Так что, мы будем переписываться?».

Она отпустила его руку, направилась к двери, но внезапно остановилась. Она достала из сумки два небольших томика.

«Ой, доктор Брейер, совсем забыла. Думаю, вам стоит иметь две последние книги Ницше. Они помогут вам понять его. Но он не должен знать, что вы их видели. Это наведет его на подозрения, ведь таких книг было продано слишком мало».

Она снова коснулась руки Брейера. «И еще кое-что. Хотя сейчас у Ницше так мало читателей, он уверен, что к нему придет слава. Он сказал мне, что послезавтрашний день принадлежит ему. Так что не говорите никому о том, что помогаете ему. Не называйте никому его имя. Если вы это сделаете, а он узнает, он будет рассматривать это как великое предательство. Ваша пациентка, Анна О., — это ведь не настоящее ее имя? Вы используете псевдоним?».

Брейер кивнул.

«Я советую вам поступать так и с Ницше. Auf Wiedersehen, доктор Брейер», — и она протянула руку.

«Auf Wiedersehen, фройлен», — сказал Брейер, кланяясь и прижимая ее руку к губам.

Закрывая за ней дверь, он бросил взгляд на две тоненькие книги в мягком переплете, отметив их странные названия: «Die Frohliche Wissenschaft» («Веселая наука»), «Menschliches, Allzumenschliches» («Человеческое, слишком человеческое»), прежде чем положить их на стол. Он подошел к окну, чтобы еще раз напоследок посмотреть на Лу Саломе. Она раскрыла зонтик, сбежала по ступенькам и, не оглядываясь, села в ожидающий фиакр.

ГЛАВА 3.

ОТВЕРНУВШИСЬ ОТ ОКНА, Брейер потряс головой, отгоняя образ Лу Саломе. Затем он дернул висящий над его столом шнурок, давая фрау Бекер сигнал приглашать пациента, ожидающего в приемной. Герр Перлрот, сутулый человек с длинной бородой еврея-ортодокса, неуверенно вошел в кабинет. Как вскоре узнал Брейер, пять лет назад герр Перлрот перенес травму — тонзиллэктомию, ему удалили миндалины. Память об этой операции была столь ужасной, что он до сих пор не хотел обращаться к врачам. Даже в сложившейся ситуации он откладывал визит до тех пор, пока «безнадежное состояние», как он выразился, не оставило ему иного выхода. Брейер немедленно отбросил все свои врачебные замашки, вышел из-за стола и сел на стул рядом, как только что с Лу Саломе, чтобы просто поболтать со своим новым пациентом. Они поговорили о погоде, о новой волне еврейских иммигрантов из Галиции, о подстрекательстве антисемитских настроений Австрийским Союзом Реформаторов, об их общих корнях. Герр Перлрот, как и почти все члены еврейской общины, знал и уважал Леопольда Брейера, отца Йозефа, и через несколько минут доверие к отцу перешло и на сына.

«Итак, герр Перлрот, — начал Брейер, — чем я могу вам помочь?».

«Я не могу мочиться, доктор. Весь день и всю ночь. Мне нужно в туалет. Я бегу туда, но ничего не получается. Я стою, стою, в конце концов падает несколько капель. Через двадцать минут — опять. Мне опять хочется в туалет, но…».

Задав еще несколько вопросов, Брейер уже точно знал, в чем причина мучений герра Перлорта. Судя по всему, предстательная железа пациента перекрыла уретру. Оставалось выяснить только одно: было ли это доброкачественное увеличение простаты или же это был рак. При ректальном пальпировании Брейер не обнаружил твердых раковых узелков, вместо этого он нащупал рыхлое доброкачественное увеличение.

Услышав, что признаков рака нет, герр Перлрот расплылся в ликующей улыбке, схватил руку Брейера и впился в нее поцелуем. Но его настроение вновь омрачилось, когда Брейер объяснил, какой курс лечения ему придется проходить, стараясь, насколько это возможно, обнадежить своего пациента: мочеиспускательный канал следовало расширить посредством введения в пенис калиброванных металлических стержней, «зондов». Сам Брейер не занимался такими процедурами, поэтому он направил герра Перлрота к своему шурину Максу, урологу.

Когда герр Перлрот ушел, было шесть с небольшим. В это время Брейер выезжал к пациентам на дом. Он собрал свой вместительный черный кожаный докторский саквояж, надел отороченное мехом пальто и цилиндр и вышел на улицу, где его ждал кучер в запряженном двумя лошадьми экипаже. (Пока он обследовал герра Перлрота, фрау Бекер подозвала с ближайшего перекрестка Dienstmann'а — красноглазого, красноносого посыльного, который носил огромную форменную бляху, остроконечную шляпу и армейское пальто цвета хаки с эполетами, которое было ему явно велико, — и дала ему крейцер, чтобы он сбегал за Фишманом. Брейер, который был богаче большинства венских терапевтов, предпочитал арендовать экипаж на год, нежели нанимать его каждый раз по необходимости.).

Как обычно, он дал Фишману список пациентов, которых надо было объехать. Брейер обслуживал пациентов на дому два раза в день: сначала рано утром, после легкого завтрака, состоящего из кофе и хрустящих треугольничков Kaisersemmel,[3] а потом в конце рабочего дня, после приема пациентов в кабинете, как было и сегодня. Как и большинство венских терапевтов, Брейер направлял пациентов в больницу только в самых экстренных случаях. Не только потому, что дома больные получали лучший уход, но и потому, что так они не рисковали подхватить инфекционные заболевания, которые так часто свирепствовали в общественных больницах.

Как следствие, запряженный двумя лошадьми экипаж Брейера редко простаивал без дела; на самом деле это был передвижной кабинет, набитый специализированными журналами и справочниками. Несколько недель назад он пригласил своего знакомого молодого терапевта Зигмунда Фрейда провести с ним весь свой рабочий день. Возможно, это было ошибкой! Молодой человек пытался определиться с выбором специализации, и этот день мог отпугнуть его от общетерапевтической практики. По той простой причине, что, по подсчетам Фрейда, Брейер провел в своем экипаже шесть часов!

Итак, посетив семь пациентов, три из которых были неизлечимо больны, Брейер завершил свой трудовой день. Фишман повернул к кафе Гринстейдл, где Брейер обычно пил кофе с компанией терапевтов и ученых, которые на протяжении пятнадцати лет каждый вечер встречались в одном и том же заведении, где для них был зарезервирован столик в самом уютном уголке кафе.

Но сегодня Брейер изменил своей привычке: «Отвези меня домой, Фишман. Я слишком устал, да и промок, чтобы сидеть в кафе».

Откинувшись на черную кожу спинки сиденья, он закрыл глаза. Этот изматывающий день начался плохо: разбуженный кошмаром, он не мог уснуть до четырех часов утра. Утреннее расписание было насыщенным: десять вызовов и девять пациентов на прием. Еще несколько пациентов днем, а потом увлекательная, но потребовавшая много сил беседа с Лу Саломе.

Даже сейчас он не был властен над своим разумом. Его вероломно захватили мечты о Берте: завладеть ее рукой, прогуливаться с ней по теплому солнцу, далеко от ледяной серой венской слякоти. Однако вскоре и в них ворвался нестройный поток образов: его брак разрушен, дети становятся недостижимыми, а сам он навсегда покидает эти берега, уплывая с Бертой навстречу новой жизни в Америке. Эти мысли преследовали его. Он ненавидел их: они крали его мирное существование, они были чужды ему — сколь неосуществимы, столь и нежеланны. Однако он впускал их: единственная альтернатива — изгнание Берты из его разума — казалась немыслимой.

Экипаж с грохотом пересекал дощатый мост над рекой Веной. Брейер наблюдал за пешеходами, спешившими домой с работы. В большинстве своем это были мужчины, каждый из которых держал черный зонт и был одет почти так же, как и он сам: черное пальто, отороченное мехом, белые перчатки и черный цилиндр. Вдруг он заметил знакомую фигуру. Невысокий мужчина с непокрытой головой и аккуратной бородкой обгонял идущих, словно пытаясь выиграть гонку. Эта энергичная походка — ее ни с чем не спутаешь! Сколько раз в венских лесах он старался не отставать от этих стремительных ног, которые замедляли шаг лишь в поиске Herrenpilze — крупных грибов с треугольной шляпкой, растущих среди корней черных елей.

Попросив Фишмана подъехать к тротуару, Брейер открыл окно и крикнул: «Зиг, куда путь держишь?».

Его молодой друг, в грубом, но качественном синем пальто, закрыл зонт и обернулся к фиакру; затем, узнав Брейера, ухмыльнулся и ответил: «Я иду на Бекерштрассе, 7. Самая очаровательная женщина в мире пригласила меня отужинать с ней».

«Ах! У меня ужасные новости! — рассмеялся в ответ Брейер. — Ее самый очаровательный муж как раз сейчас направляется домой! Залезай, Зиг, поехали со мной. Я закончил все на сегодня и слишком устал, чтобы ехать в Гринстейдл. У нас будет время поболтать до ужина».

Фрейд отряхнул свой зонт, раздавил окурок и запрыгнул в экипаж. Внутри было темно, свеча, горящая в салоне, давала больше тени, чем света. Помолчав секунду, он заглянул другу в лицо: «У тебя усталый вид, Йозеф. Длинный день?».

«Трудный день. Он начался и закончился с визита к Адольфу Фиферу. Знаешь его?».

«Нет, но я читал отрывки некоторых его работ в Neue Freie Presse. Прекрасный писатель».

«Детьми мы играли вместе. Мы вместе ходили в школу. Он был моим пациентом с самого начала моей практики. В общем, около трех месяцев назад я поставил ему диагноз: рак печени. Он разрастается, словно пожар в джунглях, и теперь у него прогрессирующая обструктивная желтуха. Знаешь, что будет потом, Зиг?».

«Ну, если произойдет закупорка желчного протока, его желчь будет впитываться в кровь до тех пор, пока он не умрет от отравления желчью. Однако до этого он впадет в желчную кому, так ведь?».

«Именно так. Это произойдет со дня на день. Но я не могу сказать ему об этом. Я продолжаю улыбаться этой обнадеживающей лживой улыбкой, хотя мне бы лучше попрощаться со своим добрым другом. Я никогда не смогу привыкнуть к тому, что мои пациенты умирают».

«Надеюсь, никто не привыкнет, — вздохнул Фрейд. — Надежда жизненно необходима, а кто, кроме нас, может дарить ее? По мне, это самое сложное в работе врача. Иногда меня одолевают серьезные сомнения: а способен ли я вообще на это? Смерть настолько могущественна. Наши лекарства ничтожны, особенно в неврологии. Хвала господу, я почти завязал с этой практикой. Мне противна их одержимость установлением очага поражения. Слышал бы ты, как Вестфол и Мейер сцепились на обходе по поводу того, где же именно в мозгу обосновалась раковая опухоль, — и это прямо на глазах у пациента! Но, — на секунду замолчал он. — Кто бы говорил… Только шесть месяцев назад, когда я работал в невропатологической лаборатории, я был счастлив, как дитя, получив мозг младенца и определив точное местонахождение патологии — это был мой триумф! Может, я становлюсь слишком циничным, но я все сильнее убеждаюсь в том, что наши диспуты о локализации очагов поражения заглушают истинную правду: что наши пациенты умирают, а мы, доктора, раз за разом расписываемся в своем бессилии».

«И еще, Зиг, очень жаль, что студенты таких терапевтов, как Вестфол, никогда не научатся облегчать страдания умирающим».

Мужчины какое-то время ехали в тишине, их фиакр раскачивался на сильном ветру. Дождь снова усилился, и капли его стучали по крыше экипажа. Брейер хотел дать своему юному другу какой-нибудь совет, но не спешил с этим, зная о чувствительности Фрейда, и тщательно подбирал слова.

«Зиг, позволь мне сказать тебе кое-что. Я знаю, как расстраивает тебя необходимость заниматься практической медициной. Это, наверное, воспринимается как поражение, как необходимость довольствоваться меньшим. Вчера в кафе я не мог не услышать, как ты ругаешь Брюкке как за отказ в поддержке, так и за совет отказаться от амбиций по поводу научной карьеры в университете. Но не вини его за это! Я знаю, какого он высокого мнения о тебе. Он сам говорил о том, что ты лучший из всех студентов, кого ему доводилось учить».

«Но почему он тогда не хочет помочь мне пробиться?».

«Пробиться куда, Зиг? Занять место Экснера или Фляйшля, если они когда-нибудь уйдут на покой? За сотню гульденов в год? Исследовательская работа — это дело для богатых. Ты не сможешь прожить на такую стипендию. А как ты собираешься помогать родителям? Ты еще лет десять не сможешь позволить себе жениться. Может, Брюкке не был особо сдержан в выражениях, но он был прав, когда говорил тебе, что твой единственный шанс продолжить заниматься исследованиями — это женитьба ради большого приданого. Когда шесть месяцев назад ты сделал предложение Марте, зная, что за ней приданого нет, ты — а не Брюкке — определил свое будущее».

Прежде чем ответить, Фрейд на мгновение прикрыл глаза.

«Мне больно слышать тебя, Йозеф. Я всегда чувствовал, что ты не одобряешь мой выбор».

Брейер знал, как трудно было Фрейду говорить с ним откровенно, — с ним, с человеком на шестнадцать лет старше, который был ему не только другом, но и его учителем, его отцом, его старшим братом. Он дотянулся до руки Фрейда.

«Это не так, Зиг! Совсем не так! Мы не сошлись во взглядах лишь в вопросе времени. Я знал, что у тебя и так впереди еще много тяжелых лет учебы, чтобы взваливать на себя еще и заботы о невесте. Но что касается самой Марты, я видел ее лишь раз, на вечеринке перед отъездом ее семьи в Гамбург, и она мне сразу понравилась. Она напомнила мне Матильду в ее возрасте».

«Это не удивительно. — Голос Фрейда стал тише. — Твоя жена всегда была для меня идеалом. С тех пор как я познакомился с Матильдой, я начал искать себе жену, похожую на нее. Йозеф, скажи мне правду — всю правду, — а если бы Матильда была бедна, взял бы ты ее в жены?».

«Правда, Зиг, заключается в том, — и не стоит ненавидеть меня за этот ответ, ведь это было четырнадцать лет назад, времена меняются, — что тогда я сделал бы все, что потребовал бы отец».

Фрейд, не произнеся ни слова, достал одну из своих дешевых сигар и предложил ее Брейеру, который, как обычно, отказался.

Когда Фрейд закурил, Брейер продолжил: «Зиг, мне знакомы твои чувства. Ты — это я. Ты — это я десять, одиннадцать лет назад. После того как Опползер, декан кафедры медицины, скоропостижно скончался от тифа, моя университетская карьера закончилась так же внезапно, так же жестоко, как и твоя. Я тоже считал себя парнем, подающим большие надежды. Я ожидал, что стану его преемником. Я должен был стать его преемником. Все это знали. Но вместо меня выбрали человека, который не был евреем. И, как и тебя, меня заставили довольствоваться меньшим».

«Тогда ты должен знать, каким раздавленным я себя чувствую, Йозеф. Это нечестно! Посмотри, кто властвует на кафедре медицины — Нотнагель, эта скотина! А кафедра психиатрии — Мейнерт! Разве я глупее их? Я мог бы совершить великие открытия!».

«И ты сделаешь это, Зиг. Одиннадцать лет назад я перенес свою лабораторию, своих голубей к себе на дом и продолжил заниматься исследованиями. Это вполне возможно. Но этим никогда нельзя будет заниматься в университете. И мы оба знаем, что дело не только в деньгах. Антисемиты с каждым днем бесчинствуют все сильнее. Ты читал статью в утреннем выпуске Neue Freie Presse о том, как банды неевреев врывались на лекции и вышвыривали евреев из аудиторий? Теперь они грозятся срывать занятия, которые ведут профессора-евреи. А статью о том, как в Галиции судили еврея, обвиняемого в ритуальном убийстве ребенка-христианина? Они всерьез утверждали, что кровь христианина требовалась ему для того, чтобы приготовить тесто для мацы. Ты можешь в это поверить? Тысяча восемьсот восемьдесят второй год, а это никак не кончится! Это пещерные люди, дикари, прикрывающиеся тонюсенькими шкурами христианства. Вот почему у тебя не может быть будущего в университете! Брюкке, разумеется, отрицает, что он подвержен этому предрассудку, но кто знает, что он думает на самом деле. Я-то знаю: в частной беседе он заявил мне, что в конце концов антисемитизм разрушит твою научную карьеру».

«Но я рожден для исследовательской работы, Йозеф. Я, в отличие от тебя, не способен к занятиям практической медициной. Твоя интуиция на диагнозы известна на всю Вену. Я лишен этого дара. До конца дней своих я останусь лекарем-подмастерьем, Пегас, вынужденный тянуть плуг».

«Зиг, нет тех умений, которые я не мог бы передать тебе».

Фрейд откинулся назад, где свет не мог достать его, и он был благодарен охватившей его темноте. Никогда не был он так откровенен ни с Йозефом, ни с кем-либо еще, кроме Марты, которой он каждый день отправлял письма с самыми сокровенными своими мыслями и чувствами.

«Но, Зиг, не стоит возводить поклеп на медицину. Ты действительно циничен. Посмотри, насколько мы продвинулись вперед за последние двадцать лет — хотя бы в области неврологии. Вспомни паралич, вызванный отравлением свинцом, или бромидный психоз, или церебральный трихинеллез. Двадцать лет назад это были тайны, покрытые мраком. Наука развивается медленно, но каждые десять лет мы побеждаем очередную болезнь».

Повисла долгая пауза, которую первым нарушил Брейер:

«Давай сменим тему. Я хочу кое-что у тебя спросить. У тебя сейчас много студентов. Тебе когда-нибудь приходилось слышать о студенте из России по имени Женя Саломе?».

«Женя Саломе? Не думаю. А в чем дело?».

«Сегодня ко мне приходила его сестра. Странная была встреча». Фиакр въехал в небольшие въездные ворота на Бекерштрассе, 7 и закачался на рессорах от резкой остановки. «Вот мы и приехали. Я расскажу тебе об этом дома».

Они оказались во внушительном, мощенном булыжником внутреннем дворике шестнадцатого века, окруженном высокими, увитыми плющом стенами. На каждой стороне над открытыми арками на уровне земли, поддерживаемыми величественными пилястрами, поднимались в пять рядов большие сводчатые окна, разделенные деревянными рамами на дюжину мелких окошек. Когда двое мужчин приблизились к главному входу, портье, неусыпный страж, выглянул в стеклянный глазок в двери своего обиталища и бросился отпирать дверь, приветствуя пришедших поклоном.

Они поднялись по ступенькам, минуя кабинет Брейера на втором этаже, в просторные семейные апартаменты на третьем, где их ждала Матильда. В свои тридцать шесть она оставалась поразительно красивой женщиной с шелковистой светящейся кожей, прекрасно вылепленным носом, серо-голубыми глазами и густыми каштановыми волосами, которые она заплетала в длинную косу и укладывала в высокую прическу. Белая блузка и длинная серая юбка подчеркивали ее талию, фигура ее не потеряла изящества, несмотря на то что она разрешилась своим пятым ребенком всего несколько месяцев назад.

Забирая у Йозефа шляпу, она откинула назад его волосы, помогла ему снять пальто и отдала его служанке, Алоисии, которую они называли Луизой с тех самых пор, когда четырнадцать лет назад она переступила порог их дома. Затем она повернулась к Фрейду:

«Зиги, ты совершенно промок и заледенел. В ванну, немедленно! Я уже погрела воду, а свежее белье Йозефа ждет тебя на полке. Как удобно, что у вас с ним одинаковый размер! Мне никогда не оказать такого гостеприимства Максу».

Макс, муж ее сестры Ракели, был огромным человеком, весящим больше двухсот шестидесяти фунтов.

«Не беспокойся о Максе, — сказал Брейер. — Я отъемся до его размеров и скажу, что он во всем виноват». Обращаясь к Фрейду, он добавил: «Сегодня отправил к Максу еще одну увеличенную простату. Это уже четвертая за неделю. Вот для тебя работенка!».

«Нет, — вмешалась Матильда, беря Фрейда за руку и ведя его в ванную. — Урология не для Зиги. Прочищать мочевые пузыри и водопроводные трубы с утра до вечера! Да он с ума сойдет за неделю!».

У двери она остановилась. «Йозеф, дети ужинают. Загляни к ним, но только на минутку. Мне хотелось бы, чтобы ты вздремнул до ужина. Я слышала, как ты всю ночь ворочался. Ты плохо спал».

Не говоря ни слова, Брейер направился к спальне, но передумал и решил вместо этого помочь Фрейду приготовить ванну. Оборачиваясь, он заметил, как Матильда наклонилась к Фрейду, и услышал ее шепот: «Вот видишь, о чем я говорила, Зиги, он почти не разговаривает со мной!».

В ванной Брейер приладил насадки бензинового насоса к канистрам с горячей водой, которые Луиза и Фрейд тащили с кухни. Массивная белая ванна, чудом держащаяся на изящных медных треножниках, быстро наполнялась. Когда Брейер вышел из ванной в коридор, он услышал блаженное мурлыкание Фрейда, которым сопровождалось его погружение в горячую воду.

Лежа на кровати, Брейер никак не мог заснуть: ему не давала покоя мысль о том, какими близкими и доверительными были отношения Матильды и Фрейда. Фрейд постепенно становился фактически членом семьи, теперь он даже обедал с ними несколько раз в неделю. Сначала тесно общались лишь Брейер и Фрейд. Возможно, Зиг занял место Адольфа, его младшего брата, который умер несколько лет назад. Но за последний год Матильда и Фрейд сильно сблизились. Десятилетняя разница в возрасте позволяла Матильде испытывать по отношению к Фрейду материнские чувства; она часто говорила, что он напоминает ей Брейера, каким он был, когда они только встретились.

«Так что с того, — спросил себя Брейер, — что Матильда рассказывает Фрейду о моей холодности? Какое это имеет значение?» Вероятнее всего, Фрейд уже все знает: он замечает все, что происходит в их доме. Он не обладает проницательностью медика-диагноста, но от его внимания не укрывается ни одна деталь, связанная с человеческими отношениями. И он наверняка заметил, насколько изголодались дети по отцовской любви: Роберт, Берта, Маргарита и Йохан окружали его с восторженными воплями «Дядя Зиги!», и даже маленькая Дора улыбалась, заметив его. Вне всякого сомнения, присутствие Фрейда в их доме приносило только пользу; Брейер отдавал себе отчет в том, что сам он пребывал в полном смятении чувств, а потому и не мог дать своей семье то, в чем они нуждались. Да, Фрейд делал это вместо него, а он, вместо того чтобы стыдиться этого, был скорее благодарен своему молодому другу.

И Брейер понимал, что не может обижаться на Матильду из-за того, что она жаловалась на свою жизнь в браке. У нее был все основания жаловаться! Почти каждый вечер он работал в лаборатории до полуночи. Утром в воскресенье он занимался подготовкой к лекциям, которые он в воскресенье днем читал студентам-медикам. Несколько вечеров в неделю он засиживался в кафе до восьми-девяти часов, и теперь он играл в тарок не один раз в неделю, а два. Начались даже посягательства на обеденный перерыв в середине дня, который всегда был неприкосновенным семейным временем. По крайней мере раз в неделю Брейер загружал себя работой настолько, что работал и в обеденный перерыв. И, разумеется, когда приходил Макс, они запирались в кабинете и часами играли в шахматы.

Оставив попытки уснуть, Брейер отправился на кухню попросить подать ужин. Он знал, что Фрейд любит понежиться в горячей ванне, но торопился разделаться с едой, чтобы сэкономить время для работы в лаборатории. Он постучался в дверь ванной комнаты: «Зиг, когда закончишь, приходи в кабинет. Матильда согласилась сервировать нам ужин без церемоний».

Фрейд быстро прошелся по телу полотенцем, натянул белье Брейера, бросил свои промокшие вещи в корзину для стирки и поспешил помочь Брейеру и Матильде поставить их ужин на подносы. (Брейеры, как и большинство жителей Вены, плотно ели днем, довольствуясь вечером холодными остатками.) Стеклянная дверь кухни запотела от пара. Распахнув ее, Фрейд был атакован восхитительным теплым ароматом перлового супа с морковкой и сельдереем.

Матильда помахала ему половником: «Зиги, на улице так холодно, я приготовила горячего супа — это то, что нужно вам обоим».

Фрейд забрал у нее поднос. «Только две тарелки? Ты не будешь есть?».

«Когда Йозеф говорит, что хочет есть в кабинете, это обычно означает, что он хочет пообщаться с тобой наедине».

«Матильда, — возразил Брейер, — я этого не говорил. Зиг больше не будет приходить сюда, если ты не будешь составлять ему компанию за ужином».

«Нет, я устала, да и вы всю неделю не были наедине».

Когда они шли по длинному коридору, Фрейд заскочил в спальни детей, чтобы поцеловать их на ночь. Он не внял их мольбам рассказать им сказку, пообещав в следующий раз рассказать две. Он нашел Брейера в кабинете, обитой темными панелями комнате с большим центральным окном, задрапированным плотными шторами из темно-бордового бархата. В нижней части окна, между внешними и внутренними створками лежали несколько подушечек, выполнявших роль изоляции. На страже окна стоял массивный ореховый стол, заваленный грудами открытых книг. Пол был покрыт толстым кашанским ковром в синих и слоновой кости цветах, а три стены от пола до самого потолка занимали книжные полки, битком набитые книгами в тяжелых переплетах черной кожи. В дальнем углу комнаты на бидермейерском карточном столике на тонких конических черно-золотых ножках Луиза уже поставила холодного жареного цыпленка, салат из капусты, семян тмина и сметаны, Seltstangeri[4] и Giesshubler.[5] Матильда сняла тарелки с супом с подноса, который нес Фрейд, поставила их на стол и собралась уходить.

Брейер, зная, что Фрейд был рядом, коснулся ее руки:

«Останься с нами. Мне и Зигу нечего от тебя скрывать».

«Я уже перекусила с детьми. Вы двое справитесь и без меня».

«Матильда, — Брейер попробовал подкупить ее нежностью, — ты говоришь, что редко меня видишь. Вот он я, здесь, а ты покидаешь меня».

Но она покачала головой: «Я вернусь через минуту со штруделем».

Брейер бросил умоляющий взгляд на Фрейда, словно говоря: «Ну что мне еще сделать?» Через мгновение, когда Матильда закрывала за собой дверь, он перехватил ее взгляд, адресованный Фрейду, который словно говорил:

«Видишь, во что превратилась наша совместная жизнь?» И тут впервые Брейер осознал, в какое неловкое и деликатное положение попал его молодой друг, став доверенным лицом обеих сторон охладевшей друг к другу пары.

Мужчины молча ели, когда Брейер заметил, как взгляд Фрейда скользит по книжным полкам.

«Мне стоит завести полку для твоих будущих книг, Зиг?».

«Хотелось бы! Но не в этом десятилетии, Йозеф. Единственное, что удалось написать аспиранту-клиницисту при Главной больнице Вены, так это почтовую открытку. Нет, я думал не о том, чтобы написать, а чтобы прочитать все эти книги. О, безграничная работа мозга — все эти книги проникают в мозг через трехмиллиметровое отверстие в радужной оболочке».

Брейер улыбнулся: «Великолепный образ: сконденсированные выжимки из Шопенгауэра и Спинозы по воронке зрачка, по зрительному нерву попадают прямо в затылочные доли. Мне бы понравилось есть глазами — я всегда оказываюсь слишком уставшим для чтения серьезной литературы».

«А как твой сон? — спросил Фрейд. — Что случилось? Ты же собирался прилечь до ужина».

«Я больше не могу спать. Думаю, я слишком устал для сна. Все тот же кошмар разбудил меня посреди ночи — тот самый, где я падаю».

«Йозеф, расскажи мне еще раз, поподробнее, как это происходит?».

«Каждый раз одно и то же. — Брейер опустил полный стакан сельтерской, положил на стол вилку и откинулся назад, чтобы дать пище улечься. — Сон очень реальный — в этом году я видел его раз десять. Сначала я чувствую, как дрожит земля. Я пугаюсь и иду на улицу искать…».

Он на мгновение задумался, пытаясь вспомнить, что он рассказывал до этого. В этом сне он всегда искал Берту, но далеко не все он хотел рассказывать Фрейду. Его не только смущало безрассудное влечение к Берте, он еще и не хотел усложнять отношения Фрейда и Матильды, доверяя ему вещи, которые ему придется держать от нее в секрете.

«…искать кого-то. Почва начинает расползаться под моими ногами, словно зыбучие пески. Меня медленно засасывает в землю, и я падаю на сорок футов вниз — ровно на сорок футов. Затем я оказываюсь на огромной плите. На этой плите есть какая-то надпись, но прочитать, что там написано, я не могу».

«Какой увлекательный сон, Йозеф. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что ключом к разгадке его смысла является та неразборчивая надпись на плите».

«Если, конечно, этот сон вообще несет в себе хоть какой-нибудь смысл».

«Должен нести, Йозеф. Один и тот же сон десяток раз? Ты бы вряд ли позволил чему-то банальному нарушать твой сон! Еще одна интересная деталь — сорок футов. Откуда ты знаешь, что это именно эта цифра?».

«Я знаю, но откуда — понятия не имею».

Фрейд, который, как обычно, мгновенно расправился с содержимым своей тарелки, торопливо проглотил последний глоток и сказал: «Я уверен, что цифра точная. Как бы то ни было, этот сон придумал ты! Знаешь, Йозеф, я же до сих пор коллекционирую сны и все больше и больше убеждаюсь в том, что конкретные цифры в снах всегда имеют фактическое значение. У меня появился свежий пример, не думаю, что я успел рассказать тебе о нем. На прошлой неделе был обед в честь Исаака Шенберга, друга моего отца…».

«Я его знаю. Это его сын, Игназ, интересуется сестрой твоей невесты?».

«Да, это он, и он не просто „интересуется“ Минной. В общем, это было шестидесятилетие Исаака, и он рассказал нам сон, который приснился ему предыдущей ночью. Он шел по длинной темной дороге, в его кармане лежали шестьдесят золотых монет. Как и ты, он был совершенно уверен, что монет было именно столько. Он пытался удержать свои монеты, но они продолжали выпадать из дырки в кармане, и было слишком темно, чтобы пытаться их найти. Так что я не верю, что это было простым совпадением: увидеть во сне шестьдесят монет накануне своего шестидесятилетия. Я уверен — а как же иначе? — что эти шестьдесят монет обозначают его шестьдесят лет».

«А что за дыра в кармане?» — поинтересовался Брейер, кладя себе вторую ножку цыпленка.

«Сон может быть выражением желания потерять все эти годы и стать моложе», — ответил Фрейд и тоже потянулся за второй порцией цыпленка.

«Или, Зиг, сон мог стать выражением страха — страха того, что годы твои уходят и скоро все закончится. Вспомни, он же был один на длинной темной дороге и пытался собрать что-то, растерянное им».

«Да, можно сказать и так. Вероятно, в снах могут проявляться либо желания, либо страхи. Или все сразу. Но, Йозеф, скажи мне, когда тебе впервые приснился этот сон?».

«Дай вспомнить». — Брейер вспомнил, что первый раз это было вскоре после того, как он начал сомневаться, сможет ли его лечение помочь Берте, и в разговоре с фрау Паппенгейм обозначил возможность перевода Берты в санаторий Бельвью в Швейцарии. Это было где-то в начале 1882 года, около года назад, о чем он и сказал Фрейду.

«А не в этом ли январе я приходил на вечеринку по поводу твоего сорокалетия? — поинтересовался Фрейд. — Там еще была вся семья Олтманов. Итак, если этот сон преследует тебя с тех самых пор, не означает ли это, что сорок футов — это твои сорок лет».

«Ну, через несколько месяцев мне стукнет сорок один. Если ты прав, то со следующего января мне придется падать во сне на сорок один фут?».

Фрейд развел руками: «А вот с этого момента нам нужен консультант. На этом моя теория сновидений обрывается. Будет ли уже виденный сон изменяться в соответствии с переменами в жизни спящего? Интереснейший вопрос! Почему вообще годы предстают в образе футов? Зачем это маленькому создателю снов, живущему в нашей голове, идти на все эти сложности, чтобы скрыть истину. Сдается мне, что во сне не появится лишний фут. Я полагаю, создатель снов испугается, что если лишний фут появится, когда ты станешь старше, это будет слишком очевидно, выдаст ключ ко сну».

«Зиг, — ухмыльнулся Брейер, вытирая усы салфеткой. — Вот здесь мы с тобой всегда расходимся во мнениях. Когда ты начинаешь говорить об ином, самостоятельном разуме, живущем внутри нас „чувствующем эльфе“, придумывающем запутанные сны и маскирующем их суть от нашего сознания, — мне это кажется нелепым».

«Согласен, это кажется нелепым, — но посмотри на доказательства, вспомни всех ученых и математиков, которые говорили о том, что решения сложных проблем приходили к ним во сне! К тому же, Йозеф, окончательного объяснения не существует. Какой бы нелепицей это ни казалось, самостоятельный, подсознательный разум должен существовать! Я уверен…».

Вошла Матильда с большим кувшином кофе и двумя кусками яблочного штруделя с изюмом, покрытого Schlag.[6] «В чем ты так уверен, Зиги?».

«Единственное, в чем я уверен, так это в том, что мы хотим, чтобы ты присела и составила нам компанию. Йозеф как раз собирался рассказывать о пациенте, который был у него сегодня».

«Зиги, я не могу. Йохан плачет, и, если я не подойду к нему сейчас, он перебудит других детей».

Когда она ушла, Фрейд повернулся к Брейеру: «Ну а теперь, Йозеф, что у тебя была за странная встреча с сестрой студента-медика?».

Брейер не торопился отвечать, собираясь с мыслями. Он хотел обсудить с Фрейдом предложение Лу Саломе, но боялся, что ему в итоге придется слишком много рассказывать о том, как он лечил Берту.

«Ну, брат рассказал ей о том, как я лечил Берту Паппенгейм. Теперь она хочет, чтобы я тем же методом вылечил ее друга, который страдает эмоциональным расстройством».

«Но как этот студент-медик, этот Женя Саломе, смог узнать о Берте Паппенгейм? Ты даже мне почти ничего не рассказывал об этой пациентке, Йозеф. Я ничего об этом не знаю, кроме того, что ты использовал гипноз».

Брейеру показалось, что в голосе Фрейда промелькнула тень зависти.

«Да, Зиг, я не особенно распространялся по поводу Берты. Ее семья слишком известна в обществе. А с тобой я не хотел обсуждать этот случай после того как узнал, что Берта — близкая подруга твоей невесты. Но несколько месяцев назад, дав ей псевдоним Анна О., я описал этот случай группе студентов на медицинской конференции по историям болезни».

Фрейд с жадностью подался к нему: «Ты даже не представляешь, как мне хотелось бы знать подробности о твоем новом способе лечения, Йозеф. Можешь же ты, по крайней мере, рассказать мне то, что уже говорил студентам? Ты же знаешь, я способен хранить профессиональные секреты — даже от Марты».

Брейер колебался. Что он может рассказать? Разумеется, Фрейд уже знал довольно многое. Разумеется, Матильда несколько месяцев не делала секрета из того, что ее раздражает, сколько времени ее муж проводит с Бертой. И Фрейд присутствовал при том, когда Матильда в конце концов дала волю своему гневу и запретила Брейеру впредь упоминать имя его молодой пациентки в ее присутствии.

К счастью, Фрейд не был свидетелем катастрофы — финальной сцены его терапевтических усилий. Брейер никогда не забудет, как в тот ужасный день он пришел домой к Берте и нашел ее корчащейся в схватках ложной беременности и провозглашающей во всеуслышание:

«Это ребенок доктора Брейера!» Когда Матильда об этом услышала — а такие новости быстро расходятся стараниями еврейских домохозяек, — она потребовала, чтобы Брейер немедленно передал эту пациентку другому терапевту.

Рассказывала ли Матильда об этом Фрейду? Брейеру не хотелось спрашивать. Не сейчас. Может, потом, когда все успокоится. Соответственно, он тщательно выбирал слова: «Ну, знаешь ли, у Берты присутствовали все типичные симптомы истерии: сенсорные и двигательные нарушения, мышечные спазмы, глухота, галлюцинации, амнезия, афония, фобии — наряду с другими нетипичными проявлениями. Например, у нее были удивительные речевые расстройства, когда она неделями не могла говорить по-немецки, особенно по утрам. Мы общались по-английски. Еще более удивительной была двойственность ее психики: часть ее жила в настоящем; вторая часть эмоционально реагировала на события, произошедшие ровно год назад, — это мы выяснили, сверившись с дневником ее матери за предыдущий год. Она также страдала жестокой лицевой невралгией, с которой мог справляться только морфий — и, разумеется, у нее началось привыкание к морфию».

«И ты лечил ее при помощи гипноза?» — спросил Фрейд.

«Я собирался. Я планировал использовать метод Либолта — способ устранения симптомов посредством гипнотического внушения. Но — спасибо Берте — это удивительно творческая женщина! — я обнаружил принципиально новый терапевтический принцип. В течение первых нескольких недель я навещал ее каждый день, неизменно находя ее в столь возбужденном состоянии, что работа с ней вряд ли была эффективной. Но потом мы выяснили, что она может снизить возбуждение, подробно описав мне все происшедшие за день события, которые вызвали ее раздражение».

Брейер замолчал и прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Он знал, что это был важный момент, и старался не упустить ни одного значимого факта.

«Этот процесс занимал много времени. Часто Берта требовала посвятить целый час с утра „прочистке дымоходов“, как она это называла, чтобы только избавиться от снов и неприятных мыслей, а потом, когда я возвращался днем, в дымоходах успевали накопиться новые причины раздражения. Только когда нам удавалось вытряхнуть из ее головы все осколки дня, мы могли переходить к облегчению самых устойчивых ее симптомов. И именно на этом этапе, Зиг, мы наткнулись на совершенно поразительное открытие!».

Брейер заговорил таким торжественным тоном, что Фрейд, который прикуривал сигару, застыл в нетерпении, горя желанием услышать, что же скажет дальше Брейер, забыв о горячей спичке в своей руке. «Ach, mein Gott! — воскликнул он, отбрасывая горящую спичку и зализывая больной палец. — Продолжай, Иозеф, поразительное открытие заключалось в том, что…».

«В общем, мы обнаружили, что, когда она возвращалась к причине симптома и рассказывала о ней мне, симптом исчезал сам по себе — не было необходимости ни в каких гипнотических внушениях».

«Причина? — спросил Фрейд, который пришел в такое восхищение, что бросил свою сигару в пепельницу, где она, забытая, теперь тлела. — Что ты имеешь в виду под причиной симптома, Йозеф?».

«Исходный раздражитель, вызвавший его».

«Пожалуйста, — взмолился Фрейд, — пример!».

«Возьмем ее гидрофобию. Берта не могла или не хотела пить воду в течение нескольких недель. Ее мучила сильнейшая жажда, но когда он брала стакан воды, она не могла заставить себя пить и была вынуждена утолять жажду дынями и другими фруктами. Однажды, в состоянии транса — она была способна к самогипнозу и автоматически во время каждого сеанса входила в транс — она вспомнила, как несколько недель назад вошла в комнату своей сиделки и увидела, как ее собака лакает воду из ее стакана. Как только она рассказала мне о том, что ей удалось вспомнить, она не только избавилась от гнева и отвращения, но и попросила стакан воды, который без труда опустошила. Симптом больше не возвращался».

«Поразительно, просто поразительно! — воскликнул Фрейд. — А что было потом?».

«Вскоре мы начали подходить к лечению каждого симптома таким же образом. Некоторые симптомы, например паралич руки и галлюцинаторные видения человеческих черепов и змей, были связаны с перенесенным ею шоком, вызванным смертью отца. Когда она описала в подробностях все детали и свои переживания, связанные с этой ситуацией, — чтобы помочь ей вспомнить, я даже предложил ей расставить мебель в комнате так, как она стояла, когда он умер, — все эти симптомы немедленно пропали».

«Это превосходно! — Фрейд вскочил и начал от возбуждения мерить шагами комнату. — Теоретический смысл ошеломляющ! И совершенно не противоречит теории Гельмгольца. При устранении избыточного церебрального электрического напряжения, являющегося причиной симптома, посредством эмоционального катарсиса симптомы реагируют соответствующим образом и быстро исчезают! Но ты такой спокойный, Йозеф. Это грандиозное открытие! Ты должен опубликовать информацию об этом случае».

Брейер глубоко вздохнул.

«Может быть, когда-нибудь я это сделаю. Но сейчас не время. Слишком много сложностей личного характера. Я должен щадить чувства Матильды. Теперь. Теперь, когда я описал тебе мой терапевтический метод, ты можешь представить, сколько времени мне приходилось проводить с Бертой. Скажем так, Матильда просто не сможет оценить всю научную значимость этого случая — или не станет. Как тебе известно, она обиделась на меня из-за того, что я часами занимался Бертой, и на самом деле она до сих пор так злится, что отказывается говорить со мной об этом.

И еще, — добавил Брейер. — Я не могу оглашать в печати случай, который так плохо закончился, Зиг. Матильда настояла на том, чтобы я отказался от работы с этой пациенткой, так что в июле прошлого года я перевел ее в санаторий Бинсвагнера в Крузлингене. Она до сих пор лечится там. Ей было трудно отказаться от морфия, а некоторые ее симптомы, например, ее неспособность говорить по-немецки, возобновились».

«Даже если так, — Фрейд постарался уйти от темы гнева Матильды, — этот случай открывает новые горизонты, Йозеф. Это может стать началом принципиально нового терапевтического подхода. Давай разберем его, когда у нас будет больше времени. Мне бы хотелось услышать каждую деталь».

«С радостью, Зиг. В офисе лежит копия резюме, которое я отправлял Бинсвагнеру, — около тридцати страниц. Можешь начать с изучения этого резюме».

Фрейд достал часы. «О, уже поздно, а я до сих пор не услышал рассказ о сестре студента-медика. Ее подруга, которую она просит тебя вылечить при помощи твоего нового лечения словом, — она истеричка? С такими же симптомами, как у Берты?».

«Нет, Зиг, все гораздо интереснее. Это не истерия, и пациент не женского рода. Ее друг — мужчина, который влюблен или был влюблен в нее. Когда она бросила его ради другого мужчины, его бывшего друга, у него началась лихорадка несчастной любви с суицидальным уклоном. Разумеется, она чувствует себя виноватой и не хочет запятнать свою совесть человеческой кровью».

«Но, Йозеф, — Фрейд был явно поражен. — „Лихорадка несчастной любви“! Это же не заболевание с медицинской точки зрения!».

«Моя первая реакция была такой же. Именно это я ей и сказал. Но подожди с выводами, пока не услышишь все до конца. История становится интереснее. Ее друг, который, совершенно случайно, оказался одаренным философом и близким другом Рихарда Вагнера, не желает помощи или, по крайней мере, слишком горд, чтобы ее просить. Она хочет, чтобы я был волшебником. Под предлогом консультирования по поводу состояния его здоровья она предлагает мне тайком облегчать его психологические страдания».

«Это же невозможно! Йозеф, ты же не собираешься браться за это!».

«Боюсь, я уже дал свое согласие».

«Зачем?» — Фрейд снова схватился за сигару и подался вперед, с нахмуренным, озабоченным положением друга лицом.

«Я сам точно не знаю, Зиг. С тех пор как я перестал заниматься случаем Паппенгейм, меня преследует усталость и ощущение бездеятельности. Может, мне просто надо чем-то себя занять. Но есть и еще одна причина, почему я согласился взяться за этот случай! Истинная причина! Сестра этого студента-медика удивительно настойчива. Какой бы проповедник мог из нее выйти! Сдается мне, она могла бы убедить коня в том, что он цыпленок. Она неподражаема, я не могу так просто тебе ее описать. Может, ты с ней когда-нибудь встретишься. Тогда ты все поймешь».

Фрейд встал, потянулся, подошел к окну и раздвинул бархатные шторы. Через запотевшее стекло ничего не было видно, и он расчистил небольшой кусочек носовым платком.

«Дождь все еще идет, Зиг? — спросил Брейер. — Позвать Фишмана?».

«Нет, он почти прекратился. Я пройдусь пешком. Но у меня есть еще несколько вопросов по поводу нового пациента. Когда ты с ним встречаешься?».

«Я еще не связывался с ним. Существует еще одна проблема. Фройлен Саломе сейчас в плохих с ним отношениях. Она даже показала мне некоторые его яростные письма. При этом она все равно уверяет меня, что „устроит“ для него консультацию со мной по медицинским вопросам. И я не сомневаюсь в том, что в этом случае, как, собственно, и всегда, она сделает все именно так, как планировала».

«А проблемы со здоровьем этого человека требуют консультации с врачом?».

«Несомненно. Он серьезно болен, с ним не смогли справиться две дюжины терапевтов, у многих из которых прекрасная репутация. Она перечислила мне длинный список его симптомов: сильные головные боли, частичная слепота, тошнота, бессонница, рвота, острое расстройство пищеварения, проблемы с вестибулярным аппаратом, слабость».

Заметив, как Фрейд в замешательстве трясет головой, Брейер добавил: «Если хочешь быть врачом-консультантом, тебе следует привыкнуть к таким сложным клиническим картинам. Полисимптоматичные пациенты должны быть хорошим уроком для тебя. Я буду держать тебя под рукой».

На мгновение Йозеф задумался: «Кстати, давай проведем небольшую контрольную. Итак, какой бы дифференцированный диагноз на основе этих симптомов ты поставил?».

«Я не знаю, Йозеф. Они не сочетаются друг с другом».

«Незачем так осторожничать. Просто догадайся. Думай вслух».

Фрейд вспыхнул. Как бы ни был он жаден до знаний, он не выносил демонстрировать свое незнание. «Возможно, рассеянный склероз или опухоль затылочной доли мозга. Отравление свинцом? Я даже не представляю».

«Не забудь про мигрень, — добавил Брейер. — Как насчет ложной ипохондрии?».

«Проблема состоит в том, — сказал Фрейд, — что ни один из этих диагнозов не объясняет наличия всех этих симптомов».

«Зиг, — сказал Брейер, вставая и переходя на доверительный тон. — Сейчас я раскрою тебе секрет мастерства. Когда ты будешь врачом-консультантом, это будет твоей золотой жилой. Я узнал это от Опползера, который сказал мне однажды: „У собак могут быть блохи. И вши тоже“».

«То есть у пациента может быть…».

«Да, — ответил Брейер, обнимая Фрейда за плечи. Двое мужчин вышли в длинный коридор. — У пациента могут быть два заболевания, и на самом деле так и бывает с теми, кто приходит к доктору».

«Но давай вернемся к психологической проблеме, Йозеф. Твоя фройлен утверждает, что ее друг не согласится признать наличие у него психологических проблем. Если он не признает таким же образом свои суицидальные наклонности, как же ты будешь лечить его?».

«С этим не будет проблем, — с уверенностью сказал Брейер. — Когда я читаю историю болезни, я всегда нахожу возможности обратиться к психологии. Например, когда я расспрашиваю о бессоннице, я часто интересуюсь, какие мысли не дают пациенту уснуть. Или, после того как пациент перечислит мне все свои многочисленные симптомы, я выражаю свое сочувствие и между делом интересуюсь, не сломила ли его болезнь, не опускаются ли у него руки, нет ли у него желания умереть. Редко когда после этого пациент не начинает рассказывать мне обо всем».

У входной двери Брейер помог Фрейду надеть пальто.

«Нет, Зиг, это не проблема. Уверяю тебя, я без особого труда завоюю доверие нашего философа и сделаю так, что он все мне расскажет. Проблема в том, что я буду делать с полученной информацией».

«Да, что ты собираешься делать, если он действительно может убить себя?».

«Если я буду полностью уверен в том, что он собирается покончить с собой, я сразу же запру его либо в приют для психических больных в Брюнхельде, либо в частный санаторий, например санаторий Блеслауэра в Инзердорфе. Но, Зиг, вряд ли с этим возникнут проблемы. Подумай, если бы он действительно собирался себя убить, разве стал бы утруждать себя консультацией со мной?».

«Ну конечно!» — разгоряченный Фрейд стучал себя по голове за то, что она медленно работает.

«Нет, — продолжал Брейер, — истинная проблема заключается в том, что делать с ним, если он не собирается совершать самоубийство, если он просто сильно страдает».

«Да, — сказал Фрейд, — а что потом?».

«В данном случае я убедил бы его обратиться к священнику. Или, может быть, предложил пройти длительный курс лечения в Мариенбаде. Или, может быть, я придумаю новый способ и вылечу его ото всего сам!».

«Придумаешь способ лечить его? О чем ты говоришь, Йозеф? Что за способ?».

«Потом, Зиг. Мы поговорим об этом потом. А теперь давай прощаться. Не стой в жаркой комнате в своем теплом пальто».

Сделав шаг за дверь, Фрейд обернулся: «Как, ты говоришь, зовут этого философа? Я о нем слышал?».

Брейер засомневался. Помня о выдвинутом Лу Саломе требовании секретности, в мгновение ока он соорудил для Фридриха Ницше имя по тому же принципу, по которому Берта Паппенгейм стала Анной О. «Нет, ты не знаешь его. Его зовут Мюллер, Удо Мюллер».

ГЛАВА 4.

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ Брейер сидел в кабинете в белом халате врача-консультанта и читал письмо от Лу Саломе:

23 ноября 1882 года. Мой дорогой доктор Брейер, Наш план работает. Профессор Овербек полностью согласен с нами в том, что ситуация уже действительно приняла опасный оборот. Он никогда не видел Ницше в таком плохом состоянии. Он постарается употребить все свое влияние, чтобы убедить его записаться к вам на прием. Ни Ницше, ни я никогда не забудем, как добры вы были с нами, когда мы переживали столь тяжелые времена. ЛУ САЛОМЕ.

«Наш план, наше мнение, наши проблемы. Наши, наши, наши». Брейер положил письмо на стол — прочитав его раз десять с тех пор, как получил его около недели назад, — и взял зеркало, чтобы посмотреть, как он говорит это «наш». Он увидел, как тоненькая розовая рана губы обводит маленькое черное отверстие в каштане щетины. Он расширил отверстие, наблюдая за тем, как эластичные губы обтягивают желтеющие зубы, выступающие из его десен подобно наполовину ушедшим в землю могильным камням. Волосы и дыра, клыки и зубы: еж, морж, обезьяна, Йозеф Брейер.

Он ненавидел свою бороду. На улицах теперь все чаще появлялись чисто выбритые мужчины; когда же и он найдет в себе мужество сбрить все эти волосы. Еще он ненавидел коварные проблески седины, вероломно обосновавшиеся в его усах, на левой части подбородка и в бакенбардах. Седая поросль была предвестником безжалостного неприятельского вторжения. И нет той силы, что могла бы остановить марш часов, дней, лет.

Брейер ненавидел все, что отражалось в зеркале, — не только седину, зубы как у животного и волосы, но и крючковатый нос, пытающийся дотянуться до подбородка, непропорционально большие уши и мощный гладкий лоб — он уже начал лысеть, и этот безжалостный процесс уже начал пробираться к затылку, выставляя на всеобщее обозрение весь позор его голого черепа.

А глаза! Брейер смягчился и всмотрелся в свои глаза: в них он всегда мог найти юность. Он подмигнул. Он часто подмигивал и кивал себе — себе настоящему, шестнадцатилетнему Йозефу, обитающему в этих глазах. Но сегодня от молодого Иозефа ответного приветствия не последовало. Вместо него на Йозефа смотрели глаза отца — покрасневшие, окруженные морщинами глаза старого уставшего человека. Брейер завороженно наблюдал, как рот его отца образовывал дыру, говоря: «Наш, наш, наш». Все чаще и чаще Брейер думал об отце. Леопольд Брейер умер десять лет назад. Тогда ему было восемьдесят два года, на сорок два года больше, чем Брейеру сейчас.

Он опустил зеркало. Осталось сорок два года! Как можно вынести еще сорок два года? Сорок два года ожидания, в процессе которого эти годы проходят. Сорок два года всматриваться в собственные стареющие глаза. Неужели нет спасения из заточения времени? Ах, если бы он мог начать все сначала! Но каким образом? Где? С кем? Не с Лу Саломе. Она была свободна, она могла выпорхнуть из его клетки, когда ей хотелось, или впорхнуть обратно. Но ничего «нашего» с ней быть не могло: никогда не будет у них «нашей» жизни, «нашей» новой жизни.

Он знал и то, что «наше» с Бертой уже не вернется. Когда ему удавалось отбросить старые, постоянно возвращающиеся воспоминания о Берте — миндальный аромат ее кожи, платье, обрисовывающее холмики ее пышной груди, жар ее тела, который обдавал его, когда она, входя в транс, прислонялась к нему, — когда ему удавалось сделать шаг назад и посмотреть на себя в перспективе, он мог понять, что Берта всегда была лишь фантазией.

«Бедная, несформировавшаяся, безумная Берта — как глупо было лелеять мечту о том, что я смогу сделать ее совершенной, создать ее, чтобы она в ответ дала мне… что?» Он не знал.

«Что я искал в ней? Чего мне не хватало? Разве жизнь моя не была полной чашей? Кому могу я пожаловаться, что моя жизнь неуклонно становится все более похожей на край обрыва, на котором все труднее устоять. Кто сможет понять мои мучения, мои бессонные ночи, мое заигрывание с идеей самоубийства? В конце концов, разве не обладаю я всем тем, о чем только можно мечтать: у меня есть деньги, друзья, семья, очаровательная красавица-жена, слава, уважение? Кто утешит меня? Кто не станет задавать сам собой напрашивающийся вопрос: „Чего же еще ты можешь хотеть?“».

Голос фрау Бекер, возвещающий о прибытии Фридриха Ницше, напугал Брейера, хотя и не был неожиданностью.

Полная, приземистая, седоволосая и очкастая фрау Бекер управляла кабинетом Брейера с удивительной точностью. На самом деле эта роль полностью поглощала ее; фрау Бекер в частном порядке, казалось, просто не существует. За шесть месяцев, которые прошли с тех пор как он нанял ее, они не перекинулись и парой слов на личные темы. Несмотря на все свои старания, Брейер не мог ни вспомнить, как ее зовут, ни представить ее за каким-то иным занятием, нежели выполнение сестринских обязанностей. Фрау Бекер на пикнике? Фрау Бекер, читающая утренний выпуск Neue Freie Presse? Фрау Бекер в ванной? Низенькая, толстенькая фрау Бекер — обнаженная? Занимающаяся сексом? Тяжело дышащая, охваченная страстью? Невероятно!

Однако, хотя Брейер и не мог воспринимать ее как женщину, он знал ее как проницательного наблюдателя и доверял ее первому впечатлению.

«Как вам профессор Ницше?».

«Герр доктор, он ведет себя как джентльмен, но вряд ли он рос как джентльмен. Он такой застенчивый. Почти незаметный. И кроткие манеры — он разительно отличается от большинства этих господ, которые приходят к вам, — например, от этой русской гранд-дамы, которая была здесь около двух недель назад».

Брейер и сам обратил внимание, каким робким было послание Фридриха Ницше, в котором он просил о консультации: когда доктору Брейеру будет удобно, в течение следующих двух недель, если это вообще возможно. Ницше, как он объяснил в своем письме, приедет в Вену специально для консультации с доктором Брейером. До получения ответа он останется в Базеле, у своего друга, профессора Овербека. Брейер улыбнулся про себя, сравнив письма Ницше с повестками, посредством которых Лу Саломе приказывала ему быть в ее полном распоряжении, когда это было удобно ей.

Пока фрау Бекер приглашала Ницше в кабинет, Брейер оглядел свой стол и вдруг с ужасом заметил две книги, которые дала ему Лу Саломе. Вчера, когда у него выдались свободные полчаса, он пролистал их и беспечно забыл на самом виду. Он понимал, что если бы Ницше их увидел, терапия бы окончилась, так и не начавшись, ведь он просто не сможет объяснить их появление на его столе, не упоминая при этом имени Лу Саломе. «Какая удивительная неосмотрительность — на меня это не похоже, — подумал Брейер. — Я что, пытаюсь сорвать все это мероприятие?».

Быстро смахнув книги в выдвижной ящик стола, он встал поприветствовать Ницше. Профессор оказался совсем другим, нежели он представлял себе со слов Лу Саломе. Он был очень учтив, и, несмотря на довольно внушительную комплекцию — рост около пяти футов восьми-девяти дюймов и вес сто пятьдесят — сто шестьдесят фунтов, — его тело было каким-то непрочным, словно сквозь него могла свободно пройти рука. На нем был тяжелый, чуть ли не армейский черный костюм. Под пиджаком он носил коричневый свитер грубой вязки, из-под которого едва виднелись его рубашка и галстук цвета мальвы.

Мужчины пожали друг другу руки, и Брейер отметил, что рука Ницше была холодной, а рукопожатие — слабым.

«Добрый день, профессор, но, сдается мне, не такой уж добрый для путешественников».

«Да, доктор Брейер, для путешественников это плохой день. Как, собственно, и для моего здоровья, плачевное состояние которого и привело меня к вам. Я понял, что мне лучше избегать такой погоды. Только ваша прекрасная репутация смогла заманить меня так далеко на север зимой».

Прежде чем сесть на стул, предложенный ему Брейером, Ницше сначала поставил пухлый, битком набитый портфель с одной стороны, а потом нервно переставил его на другую, словно в поиске наиболее подходящего места для него.

Брейер продолжал молча изучать своего пациента, пока тот пытался усесться. Несмотря на свою непритязательную внешность, Ницше производил сильное впечатление. Первое, что привлекало внимание, была его мощная голова. Особенно бархатные карие глаза, очень яркие и очень глубоко посаженные, сверкающие из-под выступающих надбровных дуг. Что говорила о его глазах Лу Саломе? Что они были словно обращены внутрь, как будто изучали некое потаенное сокровище? Да, теперь Брейер тоже заметил это. Блестящие темно-каштановые волосы пациента были аккуратно причесаны. Он носил длинные усы, лавиной покрывавшие его губы, но кожа по обе стороны рта и подбородок были тщательно выбриты. Его усы пробудили в Брейере чувство бородатого братства: у него появилось донкихотское желание предупредить профессора, чтобы тот не пытался есть венские пирожные на людях, особенно те, что покрыты густым слоем Schlag, иначе ему придется еще долго вычесывать его из своих усов.

Его удивил мягкий голос Ницше: голос этих двух книг был сильный, смелый, повелительный, почти что резкий. Снова и снова Брейер сталкивался с несоответствием Ницше во плоти и крови и Ницше на бумаге.

За исключением короткого разговора с Фрейдом, Брейер почти не думал об этой необычной консультации. Теперь, впервые, он серьезно задумался о том, насколько разумно было ввязываться в ту историю. Лу Саломе, колдунья-чаровница, главный конспиратор, была далеко, а на ее месте сидит ничего не подозревающий, обманутый профессор Ницше. Обоих мужчин заманила на эту консультацию под фальшивыми предлогами, а сама сейчас наверняка затевала какую-нибудь новую интригу. Нет, его сердце совсем не лежало к этой афере.

«Но пора прекращать думать об этом так, — сказал себе Брейер. — Человек, который грозился покончить с собой, теперь стал моим пациентом, и я должен отнестись к нему со всем возможным вниманием».

«Как прошла поездка, профессор Ницше? Как я понимаю, вы сейчас из Базеля?».

«Это была моя последняя остановка, — сказал Ницше, выпрямившись на стуле. — Вся моя жизнь превратилась в путешествие, и мне начинает казаться, что мой единственный дом, единственное родное место, куда я всегда могу вернуться, — это моя болезнь».

С этим парой слов не отделаешься, подумал Брейер. «Тогда, профессор, давайте сразу перейдем к вашей болезни».

«Не хотели ли бы вы сначала ознакомиться с этими документами? — спросил Ницше, вытаскивая из портфеля тяжелую папку, набитую бумагами. — Я был болен чуть ли не всю свою жизнь, но последние десять лет стали самыми тяжелыми. Здесь полные отчеты обо всех моих предыдущих консультациях. Вы позволите?».

Брейер кивнул, Ницше открыл папку и выложил перед Брейером все ее содержимое: письма, больничные карты, результаты анализов.

Брейер просмотрел первую страницу со списком из двадцати четырех терапевтов и дат всех консультаций. В этом списке Брейер увидел нескольких выдающихся швейцарских, немецких и итальянских врачей.

«Некоторые из этих имен мне знакомы. Все — великолепные специалисты! Здесь есть трое — Кесслер, Турин и Кениг, — с которыми я хорошо знаком. Они учились в Вене. Как вы понимаете, профессор Ницше, было бы неразумно не принимать во внимание наблюдения и выводы этих великих людей, — но и начинать с этого было бы в корне неправильно. Слишком сильный авторитет, мнения и выводы большого количества престижных врачей оказывают угнетающее влияние на синтетические возможности человеческого воображения. Именно поэтому я предпочитаю прочитать пьесу, прежде чем посмотреть спектакль и до того, как ознакомлюсь с рецензиями. Разве вы сами не сталкивались с таким в своей работе?».

Ницше был явно удивлен. «Хорошо, — подумал Брейер. — Профессор Ницше должен увидеть, что я не похож на всех остальных терапевтов. Он не привык к врачам, обсуждающим психологические конструкты или со знанием дела расспрашивающим о его работе».

«Да, — ответил Ницше. — Это важный принцип моей работы. Я занимаюсь философией. Моей первой должностью, моей единственной должностью была должность профессора психологии в Базеле. Меня особенно интересуют философы, жившие и трудившиеся до Сократа, при работе с которыми мне представлялось исключительно важным обращаться к первоисточникам. Переводчики и толкователи всегда безбожно врут, — разумеется, безо всякого злого умысла, но они не в состоянии выйти ни за рамки своего исторического периода, ни за пределы автобиографического контекста».

«Но разве нежелание отдавать дань уважения переводчикам не создает человеку проблемы в обществе академических философов?» У Брейера появилась уверенность. Консультация шла по правильному курсу. Он успешно справлялся с процессом убеждения Ницше в том, что он, его новый доктор, был родственной душой с родственными интересами. Судя по всему, соблазнить профессора Ницше будет не так уж и трудно — а Брейер рассматривал это именно как соблазнение, вовлечение пациента в отношения, которых он не искал, для того чтобы оказать ему помощь, о которой он не просил.

«Создает проблемы? Не то слово! Я был вынужден отказаться от профессорского портфеля три года назад по причине болезни — той самой болезни, которая привела меня к вам. Но даже когда я прекрасно себя чувствовал, мое недоверие по отношению к толкователям в конце концов сделало меня нежеланным гостем за столом, где происходят академические дискуссии».

«Но, профессор Ницше, если ни один переводчик не может выйти за рамки автобиографических данных, как же вы сами избегаете этого недостатка?».

«Во-первых, — ответил Ницше, — следует осознать, что такого рода недостаток имеет место быть. Во-вторых, вы должны научиться видеть себя со стороны, — хотя иногда, увы, болезнь искажает мою перспективу».

От Брейера не укрылось, что именно Ницше не позволял их разговору уйти далеко в сторону от болезни, которая, в конце концов, была raison d'etre[7] их встречи. Был ли в его словах прозрачный упрек? «Не лезь из кожи вон, Йозеф, — напомнил себе врач. — Не стоит гнаться за доверием пациента к терапевту; оно станет закономерным результатом профессионально проведенной консультации». Йозеф был чересчур самокритичен в некоторых вопросах, но в том, что касается уверенности в своей компетентности как терапевта, он был о себе самого высокого мнения. «Нельзя потакать, нельзя опекать, нельзя плести интриги, нельзя хитрить, — подсказывал ему инстинкт. — Просто занимайся своим делом, используй свой профессионализм — все как обычно».

«Но давайте вернемся к нашей проблеме, профессор Ницше. Я хотел сказать, что я бы предпочел услышать историю болезни и провести обследование до того, как я ознакомлюсь с вашими документами. Затем, когда вы придете в следующий раз, я предоставлю вашему вниманию максимально полный синтез информации по всем источникам».

Брейер положил перед собой пачку чистой бумаги. «В вашем письме было несколько слов о вашем самочувствии: вы пишете, что как минимум десять лет вас мучили головные боли и визуальные симптомы; что болезнь редко отпускает вас; что, по вашим словам, вам некуда скрыться от нее. И теперь я узнаю, что до меня этой проблемой занимались двадцать четыре терапевта — и все безуспешно. Это все, что я о вас знаю. Итак, начнем? Во-первых, расскажите мне все о вашем заболевании своими словами».

ГЛАВА 5.

МУЖЧИНЫ РАЗГОВАРИВАЛИ СОРОК МИНУТ. Брейер, сидя на кожаном стуле с высокой спинкой, делал пометки. Ницше, иногда замолкающий, чтобы Брейер успевал записывать за ним, сидел на таком же кожаном стуле, таком же удобном, как первый, но несколько меньшем по размеру. Как и большинство терапевтов своего времени, Брейер предпочитал, чтобы пациенты смотрели на него снизу вверх.

Брейер подробно и методично оценивал клиническое состояние пациента. Внимательно прослушав свободное описание болезни пациентом, он принимался за систематическое исследование каждого отдельного симптома: когда он появился впервые, как менялся с течением времени, как реагирует на терапевтические методы. Третьим этапом было обследование каждой системы тела. Начиная с макушки, Брейер спускался до самых пят. Сначала голова и нервная система. Он начинал с вопросов о функционировании всех двенадцати черепных нервов, ответственных за обоняние, зрение, движения глаз, слух, работу и чувствительность лицевых мышц, движения и чувствительность языка, глотание, равновесие, речь.

Переходя к телу, Брейер проверял по очереди каждую функциональную систему органов: дыхательную, сердечно-сосудистую, желудочно-кишечную и мочеполовую. Этот подробный обзор органов стимулировал память пациента и являлся гарантией того, что ни одна деталь не пропущена: Брейер никогда не позволял себе отказаться от какого-либо этапа опроса, даже если был полностью уверен в диагнозе.

Далее он переходил к составлению подробной медицинской истории пациента: его здоровье в детстве, здоровье его родителей и сиблингов,[8] изучение других аспектов его жизни — выбор профессии, общественная жизнь, служба в армии, переезды, пристрастия в пище, предпочитаемые способы проведения досуга. И, наконец, Брейер предоставлял свободу своей интуиции и полагался на нее в выборе дальнейшего направления на основе уже полученных данных. Так, на днях, столкнувшись со сложным случаем респираторного нарушения, он смог поставить правильный диагноз — диафрагмальный трихинеллез, — докопавшись до того, насколько ответственно подходила его пациентка к приготовлению копченой свинины.

Все то время, что заняла эта процедура, Ницше оставался предельно внимателен, встречая одобряющим кивком каждый вопрос Брейера. Это ничуть не удивило Брейера. Он еще ни разу не встречал пациента, который бы не испытывал тайное удовольствие от столь подробного изучения своей жизни. И чем пристальнее было внимание, тем больше это нравилось пациенту. Удовольствие от пребывания под наблюдением так глубоко укоренилось в человеке, что Брейер был уверен, что самое страшное в старости: горечь утрат, смерть друзей — это отсутствие пристального внимания, это ужас перед жизнью без свидетелей.

Однако даже Брейера не могла не удивить многочисленность жалоб Ницше и точность его самостоятельных наблюдений. Заметки Брейера занимали уже несколько страниц. У него начала уставать рука, когда Ницше описывал все свои ужасающие симптомы: ужасные, высасывающие все силы головные боли; морская болезнь на твердой почве — головокружение, потеря равновесия, тошнота, рвота, анорексия, отвращение к еде; приступы лихорадки, ночная потливость, вынуждающая два-три раза за ночь менять пижаму и постельное белье; страшные приступы утомления, иногда близкие к полному мышечному параличу; боль в желудке; кровавая рвота; кишечные спазмы; сильнейшие запоры; геморрой; а также лишающие его дееспособности проблемы со зрением — утомляемость глаз, постоянное ухудшение зрения, слезливость и боль в глазах, нечеткое видение, сильная светочувствительность, особенно по утрам.

Вопросы Брейера смогли выявить еще некоторые симптомы. Ницше либо не захотел рассказывать, либо не обращал внимания на то, что приступам головной боли предшествовало мерцание перед глазами и частичная слепота; он не сказал о непроходящей бессоннице, жестоких ночных мышечных судорогах, общей напряженности и резких, непредсказуемых сменах настроения.

Смены настроения! Именно этих слов ждал Брейер! Как он и говорил Фрейду, он всегда выискивал благоприятный момент, чтобы вывести беседу на обсуждение психологического состояния пациента. Эти «смены настроения» могут быть тем самым ключом, который поможет добраться до отчаяния и суицидальных наклонностей Ницше!

Брейер сделал осторожный шажок вперед, попросив его поподробней остановиться на сменах настроения. «Не замечали ли вы изменения в своем настроении, которые могли бы относиться к болезни?».

Поведение Ницше не изменилось. Судя по всему, ему и не приходило в голову, что этот вопрос выводит беседу на значительно более личный уровень. «Иногда бывало, что за день до приступа я чувствовал себя особенно хорошо, — и я начинал думать, что чувствую себя подозрительно хорошо».

«А после приступа?».

«Обычно приступ продолжается от двенадцати часов до двух дней. После такого приступа я утомлен и инертен. День-два я даже думаю медленно. Но иногда, особенно после долгого приступа, продолжающегося несколько дней, все иначе. Я чувствую себя посвежевшим, очистившимся. Меня переполняет энергия. Я обожаю эти моменты: в моей голове просто кишат самые драгоценные идеи».

Брейер был настойчив. Если уж он напал на след, он не собирался так просто отказываться от преследования. «Ваша усталость и инертность — как долго сохраняется это состояние?».

«Недолго. Как только приступ утихает и мое тело вновь принадлежит мне, я снова начинаю контролировать себя. Так что я могу сам преодолеть слабость».

Возможно, подумал Брейер, этот человек не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Ему придется перейти к более конкретным вопросам. Как стало ясно, Ницше не собирался добровольно выдавать какую бы то ни было информацию о своем отчаянии.

«А меланхолия? Сопутствует ли она вашим приступам или, может, начинается после?».

«У меня бывают мрачные периоды. А у кого их не бывает? Но они не властны надо мной. Это не моя болезнь, это моя жизнь. Можно сказать, что я осмеливаюсь их иметь».

Брейер не мог не заметить легкую усмешку Ницше и его дерзкий тон. Только сейчас, впервые Брейер узнал голос человека, написавшего те две смелые, загадочные книги, спрятанные в ящике его стола. Брейеру даже пришла мимолетная мысль о том, что можно было бы прямо спросить его о столь безапелляционном разграничении болезни и жизни. А это заявление о смелости иметь мрачные периоды, что он хотел этим сказать? Но — терпение! Лучше стараться держать консультацию под контролем. Будут и другие удобные случаи.

Не забывая об осторожности, он продолжил: «Вы когда-нибудь вели подробный дневник ваших приступов — их частота, интенсивность, продолжительность?».

«В этом году нет. Я был слишком занят различными важными событиями и переменами, происходящими в моей жизни. Но могу сказать, что в прошлом году сто семнадцать дней я был полностью недееспособен, почти две сотни дней я был частично дееспособен — только не слишком сильные головные боль, боль в глазах, боль в животе или тошнота».

Здесь появились сразу два удобных момента; с какого начать? Следует ли ему расспросить о «важных событиях и переменах, происходящих в его жизни», — Ницше, разумеется, говорил о Лу Саломе — или же укреплять взаимопонимание между доктором и пациентом, проявляя сочувствие? Зная, что переборщить с взаимопониманием невозможно, Брейер выбрал последнее.

«Посмотрим… У нас остается только сорок восемь дней здоровья. Слишком мало времени, когда „все в порядке“, профессор Ницше».

«На самом деле за последние несколько лет я редко был здоров дольше двух недель. Мне кажется, я могу вспомнить любой такой момент!».

Уловив грусть, отчаяние в голосе Ницше, Брейер решил идти ва-банк. Ему представилась удобная лазейка, которая должна была привести его прямо к отчаянию пациента. Он отложил ручку и произнес как можно более серьезным и озабоченным с профессиональной точки зрения голосом: «Такая ситуация, когда человек большую часть своих дней проводит в мучениях, получает лишь горстку хорошего самочувствия в год, когда вся жизнь наполнена болью, — это же такая благодатная почва для отчаяния, для пессимистических взглядов на смысл жизни».

Ницше молчал. В первый раз он не смог найти ответ сразу же. Его голова качалась из стороны в сторону, словно он взвешивал, стоит ли позволять утешать себя. Но заговорил он о другом.

«Несомненно, вы правы, доктор Брейер, именно так происходит с некоторыми людьми, возможно, с большинством — здесь я полностью доверяю вашему опыту, — но не со мной. Отчаяние? Нет, может, когда-то и было, но не сейчас. Моя болезнь находится в ведении моего тела, но это не я. Я — это моя болезнь и мое тело, но они — это не я. Их нужно преодолеть, если не на физическом уровне, значит, на метафизическом.

А что касается еще одного вашего замечания, то мой „смысл жизни“ не имеет к этой жалкой протоплазме, — он ударил себя в живот, — ни малейшего отношения. Я знаю, зачем жить, и для меня совсем не важно как. У меня есть причина прожить десять лет, у меня есть миссия. Я вынашиваю плод здесь. — Он постучал по голове. — Здесь множество книг, книг, практически полностью оформившихся, книг, написать которые могу лишь только я. Иногда мне кажется, что мои головные боли — это схватки мозга».

Ницше явно не имел ни малейшего желания обсуждать или даже признавать сам факт наличия отчаяния; Брейер понял, что пытаться разговорить его бесполезно. Он вдруг вспомнил, как понимал, что маневры его противника более искусны — всякий раз, когда садился играть в шахматы со своим отцом, лучшим шахматистом еврейской общины в Вене.

А может, признавать нечего! Может, фройлен Саломе ошиблась. Ницше говорил так, словно дух его справился с этой ужасной болезнью. Что касается самоубийства, Брейер знал один верный способ выяснить степень риска: проверить, представляет ли себя пациент в будущем. Ницше этот тест прошел. Он не собирался заканчивать жизнь самоубийством: он говорил о десятилетней миссии, о книгах, которые ему предстоит извлечь из своего мозга.

Однако Брейер своими глазами видел суицидальные послания Ницше. Может, он лицемерил? А может, теперь он не пребывал в отчаянии потому, что уже принял решение о самоубийстве? Брейер уже сталкивался с такими пациентами. Они были опасны. Создавалось впечатление, что им становится лучше, — на самом деле им действительно становится лучше, меланхолия рассеивается, они снова начинают улыбаться, есть, спать. Но это улучшение говорит только об одном — что они нашли способ спастись от отчаяния, и способ этот — смерть. Что замышлял Ницше? Решил ли он убить себя? Нет, Брейер вспомнил, как говорил Фрейду: если Ницше собирается убить себя, то зачем он здесь? Зачем создавать себе сложности — зачем встречаться с очередным терапевтом, причем для этого сначала ехать из Рапалло в Базель, а оттуда — в Вену?

Брейер был расстроен тем, что ему не удалось получить нужную ему информацию, но винить пациента в недостаточном сотрудничестве он не мог. Ницше подробно ответил на каждый его вопрос относительно состояния своего здоровья — разве что слишком подробно. Многие люди, страдающие головной болью, отмечают чувствительность к пище и погоде, так что Брейер не удивился, обнаружив, что Ницше — не исключение. Но он был поражен дотошностью отчета, который представил ему пациент. Ницше двадцать минут без остановки рассказывал о том, как он реагирует на атмосферные условия. Его тело, по его словам, было подобно анероиду, это был барометр и термометр в одном, который бурно реагировал на малейшее колебание атмосферного давления, температуры воздуха и изменение высоты над уровнем моря. Затянутые тучами небеса вызывали у него депрессию, свинцовые дождевые тучи пагубно действовали на его нервы, засуха придавала ему силы, зима стала для него чем-то вроде психологического сжатия челюстей, которые расслабляло солнце. Уже несколько лет его жизнь представляла собой поиск идеального климата. Летом еще можно было жить. Его вполне устраивали безветренные, безоблачные, солнечные плато Энгадина; так что четыре месяца в году он уединялся в небольшой Gasthaus[9] в маленькой швейцарской деревеньке Сильс-Мариа. Но зимы были его проклятием. Ему так и не удалось найти хорошее место для зимовки, так что в холодное время года он жил в южной Италии, переезжая из города в город в поисках более здорового климата. Ветер и промозглый сумрак Вены губили его, сказал Ницше. Его нервная система требовала солнца и сухого неподвижного воздуха.

Когда Брейер спросил Ницше о его диете, тот развернул очередную довольно длительную лекцию о связи диеты, проблем с желудком и приступов головной боли. Удивительная обстоятельность! Никогда раньше Брейер не встречался с пациентом, который так основательно подходил бы к ответу на любой вопрос. Что бы это значило?

Не был ли Ницше обсессивным ипохондриком? Брейер встречал множество скучных, занятых лишь жалостью к самим себе ипохондриков, смакующих описание собственных внутренностей. Но эти пациенты отличались Weltanschauung stenosis, или узостью взглядов. А как скучно становилось в их присутствии! Они ни о чем другом, кроме своего тела, не думали, их интересы и ценности были центрированы вокруг их здоровья.

Нет, Ницше не был одним из них. Он обладал разноплановыми интересами и личным обаянием. Несомненно, фройлен Саломе находила его именно таким, она до сих пор считает его именно таким, несмотря на то что решила, что Поль Рэ больше подходит ей для романтических отношений. Тем более, Ницше описывал свои симптомы не для того, чтобы вызвать жалость, он даже не просил о поддержке — в этом Брейер убедился в самом начале их беседы.

Так чем же объясняется столь подробный рассказ о функциях его организма? Возможно, это объяснялось буквально тем, что Ницше обладал высоким интеллектом, хорошей памятью и рационально подходил к медицинскому освидетельствованию, предоставляя консультанту-эксперту всю возможную информацию. Или он был необычайно склонен к интроспекции. Заканчивая осмотр, Брейер нашел еще одно объяснение: Ницше так мало контактировал с другими людьми, что проводил небывало большое количество времени в общении со своей собственной нервной системой.

Закончив с составлением медицинской истории, Брейер перешел к телесному осмотру. Он проводил пациента в смотровой кабинет — небольшую, стерильно чистую комнату, в которой находились только ширма и стул, кушетка, покрытая накрахмаленным белым покрывалом, раковина, весы и стальной ящик с инструментами Брейера. Доктор оставил Ницше одного, чтобы тот переоделся для осмотра, и, войдя через несколько минут, увидел его в сорочке с открытой спиной, в длинных черных носках и подвязках, аккуратно складывающим костюм. Он извинился за задержку: «Моя кочевая жизнь предполагает, что я могу иметь только один костюм. Так что, когда я снимаю его, я стараюсь позаботиться о том, чтобы ему было удобно».

Осмотр Брейер проводил так же тщательно, как и составлял медицинскую историю. Начав с головы, он медленно проходил по всему телу, слушая, постукивая, прощупывая, нюхая, наблюдая, ощущая. Несмотря на разнообразие симптомов пациента, Брейеру не удалось найти никаких физиологических отклонений за исключением большого шрама на груди — результата несчастного случая, произошедшего во время службы в армии, короткого косого шрама на переносице, полученного в драке, и некоторых признаков анемии: бледные губы, слизистая глаз и сгибы ладоней.

Чем вызвана анемия? Вероятно, питанием. Ницше говорил, что иногда неделями не может смотреть на еду. Но потом Брейер вспомнил, как Ницше упоминал о том, что иногда его рвет кровью, так что это могло быть по причине желудочного кровотечения. Он взял анализ крови для проверки на гемоглобин и после ректального осмотра собрал с перчатки частички кала на выявление крови.

Что касается жалоб Ницше на глаза, Брейер обнаружил односторонний конъюнктивит, с которым легко могла бы справиться глазная мазь. Несмотря на все свои старания, Брейер так и не смог сфокусировать офтальмоскоп на сетчатке Ницше: что-то мешало, вероятно, непрозрачность роговой оболочки или ее отек.

Брейер уделил особое внимание нервной системе Ницше не только из-за головных болей, но и потому, что его отец умер, когда мальчику было четыре года, от «размягчения мозга» — общего термина для обозначения какой бы то ни было патологии, например удара, опухоли или некой формы наследственной церебральной дегенерации. Но, проверив все аспекты функционирования мозга и нервной системы — равновесие, координацию движений, чувствительность, силу, проприоцепцию, слух, обоняние, глотание, — Брейер не обнаружил ни следа какого бы то ни было структурного заболевания нервной системы.

Пока Ницше одевался, Брейер вернулся в свой кабинет зафиксировать результаты осмотра. Когда несколько минут спустя фрау Бекер привела туда Ницше, Брейер понял, что время подходит к концу, а ему не удалось вытащить из своего пациента ни малейшего намека на меланхолию или суицидальные наклонности. Он попробовал другой способ, один из приемов беседы, который редко его подводил.

«Профессор Ницше, я бы хотел попросить вас описать мне в подробностях один обычный день вашей жизни».

«Вот я и попался, доктор Брейер! Это самый сложный вопрос из всех, что вы мне задавали. Я так часто переезжаю, обстановка, условия постоянно меняются. Мои приступы диктуют мне, как надо жить…».

«Выберите любой обычный день, день между приступами из последних нескольких недель».

«Ну, я рано просыпаюсь, — если, конечно, я вообще спал…».

Брейер обрадовался: наконец-то ему подвернулся удобный случай: «Простите, что перебиваю вас, профессор Ницше. Вы сказали, если вы спали вообще?..».

«Я ужасно плохо сплю. Иногда мои мышцы сводит судорогой, иногда все мое тело охватывает напряжение, иногда мне не дают заснуть мысли — обычные дурные ночные мысли; иногда я всю ночь лежу без сна, иногда лекарства помогают мне забыться на два-три часа». «Какие лекарства? Какими дозами вы их принимаете?» — быстро спросил Брейер. Хотя ему было необходимо узнать, каким самолечением занимается Ницше, он сразу же понял, что это был не самый лучший шаг. Лучше, намного лучше было бы развить тему мрачных ночных раздумий!

«Хлоралгидрат, почти каждую ночь, по меньшей мере один грамм. Иногда, когда моему телу совершенно необходим сон, я принимаю морфий или веронал, но тогда я разбит весь следующий день. Иногда гашиш, но из-за него я тоже медленно думаю на следующий день. Я предпочитаю хлорал. Мне продолжать описывать этот день, который и так начался плохо?».

«Да, прошу вас».

«Я завтракаю в своем номере — вам нужны такие подробности?».

«Да, конечно. Расскажите мне все».

«Ну, завтрак — это ничего интересного. Хозяин Gasthaus'а обычно приносит мне немного горячей воды. Этого вполне достаточно. Иногда, когда я особенно хорошо себя чувствую, я прошу заварить мне некрепкий чай и принести сухарей. После завтрака я принимаю холодную ванну — это необходимое условие для активной работы, — потом работаю все оставшееся время: я пишу, размышляю, и иногда, когда мои глаза позволяют, я понемногу читаю. Если я хорошо себя чувствую, я отправляюсь гулять — иногда мои прогулки длятся часами. Я делаю записи, когда гуляю, и часто именно тогда из-под моего пера выходят самые лучшие вещи, меня посещают самые удачные мысли…».

«Да, я согласен с вами, — поспешно вставил свое замечание Брейер. — Мили через четыре-пять я понимаю, что смог решить самые сложные проблемы».

Ницше замолчал — его явно сбило с мысли замечание Брейера. Он начал было соглашаться, но запнулся, в итоге решил оставить его без комментариев и продолжил свой отчет: «Я всегда обедаю за одним и тем же столиком в отеле. Я уже говорил вам о своем рационе: никаких специй, только овощи, лучше всего — вареные, никакого алкоголя, кофе. Часто я неделями могу есть только вареные несоленые овощи. Я не курю. Я обмениваюсь парой слов с другими постояльцами за моим столом, но редко вступаю в длительные беседы. Если мне повезет, среди постояльцев может оказаться чуткий человек, который предлагает почитать мне вслух или пишет под мою диктовку. Я ограничен в средствах и не могу оплачивать такого рода услуги. День проходит так же, как и утро: прогулки, размышления, пометки. Вечером я ужинаю в своем номере — та же горячая вода или слабый чай с сухарями, а потом я работаю, пока хлорал не скажет мне: „Стой! Тебе уже можно отдохнуть“. Вот так и живет мое тело».

«Вы говорите только о гостиницах. А ваш дом?».

«Мой дом — это чемоданы и пароходы. Я черепаха, я ношу свой дом на спине. Я ставлю его в угол моего гостиничного номера, а когда мне становится трудно выносить климат, я взваливаю его на спину и отправляюсь искать места, где небо повыше и воздух посуше».

Брейер планировал вернуться к «дурным ночным мыслям», мучающим Ницше, но сейчас заметил еще более перспективное направление исследования, которое просто не могло не привести его к фройлен Саломе.

«Профессор Ницше, мне показалось, что вы, описывая типичный день вашей жизни, слишком мало говорили о других людях. Простите, что я так расспрашиваю вас, — я знаю, это не совсем те вопросы, которые обычно задает врач, но я придерживаюсь веры в целостность организма. Я думаю, что хорошее физическое самочувствие неотделимо от благополучия психологического».

Ницше вспыхнул. Он достал маленький черепаховый гребешок для усов и какое-то время сидел молча, приводя в порядок свои густые усы. Затем, решившись, он выпрямился, прочистил горло и твердо сказал:

«Вы не первый терапевт, кто обратил на это внимание. Полагаю, вы говорите о сексе. Доктор Ланзони, итальянский консультант, у которого я наблюдался несколько месяцев назад, предположил, что мое состояние усугубляется уединенностью и воздержанием, и порекомендовал мне вести регулярную половую жизнь. Я последовал его совету и закрутил роман с молодой крестьянкой в деревеньке рядом с Рапалло. Но по истечении трех недель я разве что не умирал от головной боли — еще чуть-чуть такого итальянского лекарства — и пациент скончался бы на месте!».

«Почему этот совет оказался настолько вреден для вас?».

«Вспышка животного наслаждения — а затем часы отвращения к себе, очищения себя от протоплазменного запаха течки… По-моему, не самый лучший способ достижения — как вы сказали? — „целостности организма“».

«Полностью с вами согласен, — поспешно вставил Брейер. — Но вы же не собираетесь отрицать, что все мы живем в обществе и это исторически помогало человеку выжить и дарило удовольствие, кроющееся в человеческих отношениях?».

«Может, не каждому приходятся по вкусу эти стадные удовольствия, — покачал головой Ницше. — Трижды я тянулся к людям и пытался перекинуть мостик от себя к ним. И трижды я был предан».

Наконец-то! Брейер едва мог сдержать восторг. Вне всякого сомнения, одним из трех предательств в жизни Ницше была Лу Саломе. Может быть, вторым был Поль Рэ. Кто же был третьим? Наконец, наконец Ницше распахнул перед ним желанную дверь. Теперь был открыт путь для обсуждения предательства и отчаяния, им вызываемого.

Голос Брейера стал истинным воплощением сочувствия: «Три попытки — три ужасных предательства, а за ними — побег в мучительное одиночество. Вы страдали, и, вполне возможно, именно страдания повинны в вашей болезни. Не согласитесь ли вы довериться мне, рассказать больше об этих предательствах».

И снова Ницше покачал головой. Казалось, он снова замкнулся в себе.

«Доктор Брейер, я уже рассказал вам очень многое о себе. Сегодня я говорил о таких интимных подробностях моей жизни, о которых не говорил ни с кем уже очень давно. Но поверьте и вы мне: моя болезнь началась задолго до этих разочарований. Вспомните историю моей семьи: отец умер от болезни мозга, возможно, это наше семейное заболевание. Вспомните, что головные боли и проблемы со здоровьем не давали мне покоя со школьных лет, задолго до этих разочарований. Еще я с уверенностью могу сказать, что те недолгие моменты близкой дружбы ничуть не улучшали мое состояние. Нет, это не потому, что я был слишком недоверчив: моя ошибка состояла в том, что я слишком доверял людям. И я не готов, не могу позволить себе довериться кому-либо снова».

Брейер был ошеломлен. Как мог он так просчитаться? Какое-то мгновение назад Ницше был готов, он стремился довериться ему. А теперь он так задет! Что могло произойти? Он попытался вспомнить, как разворачивались события. Ницше упомянул попытки перекинуть мостик к другому человеку, которые заканчивались предательством. Здесь Брейер протянул ему руку сочувствия, а затем — мостик! — это слово что-то напомнило. Книги Ницше! Да, он был почти уверен, что там был момент, связанный с этим мостиком. А вдруг завоевать доверие Ницше можно было именно при помощи его книг? Брейер также смутно вспоминал встреченные в одной из них доказательства необходимости психологического самонаблюдения. Он решил повнимательнее прочитать эти две книги перед следующей встречей с пациентом: возможно, он сможет воздействовать на него его же аргументами.

Но как же он собирается воспользоваться аргументами, которые он сможет найти в книгах Ницше? Как он будет объяснять автору, как ему вообще удалось их достать? Ни в одном из трех книжных магазинов Вены, где он спрашивал эти книги, никто даже не слышал о таком авторе. Брейер терпеть не мог двуличность и на какое-то мгновенье серьезно задумался о том, чтобы рассказать Ницше все как есть: о визите к нему Лу Саломе, о том, что он осведомлен об отчаянии Ницше, об обещании, которое он дал фройлен Саломе, о том, что она подарила ему книги Ницше.

Нет, это могло привести только к полнейшему провалу: Ницше не мог не решить, что им манипулируют, что его предали. Брейер был уверен, что Ницше привела в отчаяние вовлеченность в — как сказал сам Ницше — пифагорейские отношения с Лу и Полем Рэ. И если бы Ницше узнал о визите Лу Саломе, он бы не мог не поставить ее и Брейера по одну сторону баррикад. Нет, Брейер был уверен, что честность и искренность, его привычные средства для разрешения жизненных дилемм, в этом случае смогут только все испортить. Он должен был найти какой-нибудь способ законным путем получить эти книги.

Было уже поздно. Серый пасмурный день уступил место темноте. В повисшей тишине Ницше смущенно заерзал. Брейер устал. Добыча ускользнула от него, идеи иссякли. Он решил постараться выиграть время.

«Мне кажется, профессор Ницше, сегодня мы больше ничего не добьемся. Мне нужно время, чтобы изучить ваши медицинские карты и провести необходимые лабораторные исследования».

Ницше тихо вздохнул. Он был разочарован? Он не хотел, чтобы их беседа на этом закончилась? Брейер думал об этом, но так как он больше не верил своим суждениям относительно реакций Ницше, предложил провести следующую консультацию в конце этой недели: «Что, если в пятницу днем? В то же время?».

«Конечно, доктор Брейер. Я полностью в вашем распоряжении. Это единственная причина моего пребывания в Вене».

Консультация была окончена, Брейер поднялся с кресла. Но Ницше сначала колебался, а потом решительно сел обратно на стул.

«Доктор Брейер, я отнял у вас много времени. Прошу вас, не стоит недооценивать мою признательность за ваши усилия, — но уделите мне еще несколько минут. Позвольте мне задать вам три вопроса — для меня!».

ГЛАВА 6.

«ПОЖАЛУЙСТА, ЗАДАВАЙТЕ ВАШИ ВОПРОСЫ, профессор Ницше, — сказал Брейер, возвращаясь в свое кресло. — Если учесть, сколько вопросов задал вам я, то три вопроса — это очень скромная просьба. Если я располагаю достаточными знаниями для того, чтобы удовлетворить ваше любопытство, я отвечу вам».

Он устал. У него был долгий день, а впереди еще оставалась учительская конференция в шесть и вечерние вызовы. Но даже при всем этом он не возражал против просьбы Ницше. Наоборот, это безмерно обрадовало его. Может быть, наступил тот самый удобный момент, которого он так ждал все это время.

«Когда вы услышите, о чем я хочу спросить вас, вы можете, как и большинство ваших коллег, пожалеть о своем обещании. Я хочу задать триаду вопросов, три вопроса, но, может быть, это всего один вопрос. И этот вопрос — не столько вопрос, сколько мольба, — таков: вы скажете мне правду?».

«А три вопроса?» — спросил Брейер.

«Первый вопрос: я ослепну? Второй вопрос: эти приступы будут продолжаться всегда? И, наконец, самый сложный вопрос: нет ли у меня прогрессирующего заболевания мозга, которое убьет меня молодым, как моего отца, приведет к параличу или, что еще хуже, к сумасшествию или слабоумию?».

Брейер не отвечал. Он сидел молча и бесцельно перелистывал страницы медицинского досье на Ницше. Ни один пациент за все пятнадцать лет его медицинской практики не ставил перед ним вопрос ребром.

Ницше, заметив его растерянность, продолжил: «Простите меня за мои нападки, но я столько лет провел в бесцельных беседах с терапевтами, преимущественно с немецкими терапевтами, которые считают себя помазанниками истины, пономарями правды, но не делятся тем, что знают. Ни один терапевт не может скрывать от пациента то, что он должен знать по праву».

Брейер не смог сдержать улыбку, вызванную описанием, данным Ницше немецким терапевтам. Но не мог и не рассердиться заявлению о правах пациента. Этот маленький философ с огромными усами заставлял его мозг работать.

«Я действительно хочу обсудить с вами проблемы, касающиеся медицинской практики, профессор Ницше. Вы спрашиваете меня без обиняков. Я в свою очередь постараюсь ответить вам так же прямо. Я согласен с вашим мнением о правах пациента. Но вы упускаете из виду еще один не менее важный аспект — обязанности пациента. Я отдаю предпочтение предельно честным взаимоотношениям с моими пациентами. Но они предполагают и ответную честность: пациент, в свою очередь, должен быть предельно честен со мной. Честность — честные вопросы, честные ответы — становится лучшим лекарством. Так что на таких условиях — я даю вам слово: я сообщу вам все, что я знаю, и представлю все свои выводы.

Но, профессор Ницше, — продолжил Брейер. — Я не могу согласиться с вами в том, что так должно быть всегда. Существуют пациенты и ситуации, когда хороший врач должен ради блага самого пациента скрыть от него правду».

«Да, доктор Брейер. Я слышал эти слова от многих терапевтов. Но кто дал вам право решать за других? Это грубое нарушение прав человека».

«Это моя обязанность, — ответил Брейер. — Делать так, чтобы пациенту было хорошо. И этой обязанностью нельзя пренебрегать. Иногда это неблагодарное занятие: приходят плохие новости, которые я не могу сообщить пациенту; иногда мой долг состоит в том, чтобы смолчать и терпеть боль вместо пациента и его семьи».

«Но, доктор Брейер, этот долг отрицает долг более фундаментальный: долг каждого человека перед самим собой — выяснить правду».

На мгновение, в пылу спора Брейер забыл, что Ницше был его пациентом. Вопросы были настолько интересными, что их обсуждение полностью поглотило его. Он встал и начал расхаживать за своим креслом:

«То есть я должен сообщать правду тем, кто не хочет знать ее?».

«Кто может сказать наверняка, о чем человек не хочет знать?».

«А вот это, — твердо сказал Брейер, — и называется искусством медицины. Такие вещи не найти в книгах, их можно узнать только у изголовья ложа больного. Позвольте мне в качестве примера использовать случай пациента, которого я должен буду навестить в больнице этим вечером. Это совершенно конфиденциальная информация, и я, разумеется, не буду называть его имя. Этот человек смертельно болен, у него рак печени на последней стадии. Его печень перестает функционировать, поэтому произошел разлив желчи. Желчь разносится по его организму с кровотоком. Он безнадежен. Я сомневаюсь, что он проживет больше двух-трех недель. Я видел его сегодня утром, он спокойно выслушал мои объяснения насчет того, почему его кожа пожелтела, а потом накрыл мою руку своей, словно желая облегчить мне задачу, словно для того, чтобы заставить меня замолчать. И он сменил тему нашей беседы. Он стал расспрашивать меня о моей семье — мы знакомы более тридцати лет, и говорил о делах, с которыми ему предстоит разобраться по возвращении домой.

Но, — Брейер глубоко вздохнул, — я-то знаю, что он никогда не вернется домой. Должен ли я говорить ему об этом? Видите ли, профессор Ницше, это не так-то просто. Обычно не спрашивают о самых важных вещах! Если бы он хотел знать, он бы спросил меня, почему его печень перестает функционировать или, например, когда я собираюсь выписывать его из больницы. Но он не говорит ни слова об этом. Должен ли я так жестоко поступать — должен ли я рассказывать ему то, чего он знать не хочет?».

«Иногда, — ответил Ницше, — учителя должны быть жестокими. Люди должны узнавать жестокие новости, потому что жизнь жестока и смерть жестока».

«Должен ли я лишать человека возможности выбора того, как они хотят встретить смерть? По какому праву, по чьему предписанию я должен брать на себя эту роль? Вы говорите, учителя иногда должны быть жестокими. Возможно. Но задача врача состоит в том, чтобы снять стресс и помочь телу вылечиться».

По стеклам колотил сильный дождь. Оконное стекло звенело. Брейер подошел к окну и посмотрел на улицу. Потом обернулся: «На самом деле я подумал и вынужден не согласиться даже с тем, что учитель должен быть жестоким. Может, разве что некий особый тип учителя, например пророк».

«Да, да, — восторженный голос Ницше стал на октаву выше, — преподаватель горьких истин, непопулярный пророк. Думаю, это и есть я. — Он подчеркивал каждое слово в этой фразе, стуча пальцем в свою грудь. — Вы, доктор, посвятили себя тому, чтобы сделать жизнь других людей легкой. Я же, со своей стороны, был рожден, чтобы усложнить жизнь незримой массе своих учеников».

«Но в чем польза непопулярных истин, усложнения жизни? Когда я прощался со своим пациентом сегодня утром, он сказал: „Я полагаюсь на волю господню“. Кто посмеет сказать, что это не одна из форм истины».

«Кто? — Теперь и Ницше вскочил и начал расхаживать с одной стороны стола, тогда как Брейер мерил шагами другую. — Кто посмеет сказать? — Он остановился, вцепился в спинку своего стула и показал на себя: — Я посмею сказать!».

Ему бы, подумал Брейер, говорить с кафедры проповедника, увещевающего паству, — ничего удивительного, ведь его отец был священником.

«Истина, — продолжил Ницше, — достигается преодолением неверия и скепсиса, а не детским желанием, чтобы что-то было именно так и не иначе! Желание вашего пациента положиться на волю господню — это неправда! Это всего лишь ребяческое желание — и ничто более! Это желание не умирать, мечта о постоянно раздувающемся пузыре, которому мы придумали имя „бог“! Теория эволюции содержит научно обоснованные доказательства необязательности вмешательства бога, хотя сам Дарвин и не стал развивать это доказательство до логического вывода. Вы, несомненно, должны отдавать себе отчет в том, что мы придумали бога и что теперь мы все вместе убили его».

Брейер отбросил свои аргументы, словно в его руках оказался кусок раскаленного железа. Он не мог защищать теизм. Будучи юным вольнодумцем, он часто в спорах с отцом или преподавателями религии занимал ту же позицию, что и Ницше сейчас. Он сел и заговорил тихим, более примирительным тоном, когда Ницше тоже вернулся на свой стул:

«Какая страсть к истине! Простите меня, профессор Ницше, может, мои слова звучат вызывающе, но мы же с вами договорились говорить начистоту. Вы говорите об истине с благоговением, словно заменяете для себя одну религию другой. Позвольте мне исполнить роль адвоката дьявола. Позвольте мне поинтересоваться: откуда эта страсть, это благоговение перед истиной? Какую пользу она принесет моему утреннему пациенту?».

«Не в истине святость, но в поиске истины для каждого! Существует ли действо, более священное, чем самоисследование? Некоторые говорят, что мои философские труды — это замки на песке: мои взгляды постоянно меняются. Но есть и те предложения, что вырезаны в камне: „Стать собой“. А как вы сможете понять, кто вы и что вы, не будь истины?».

«Но правда в том, что моему пациенту осталось очень недолго жить. Стоит ли мне сообщать ему эту информацию?».

«Правильный выбор, истинный выбор, — ответил Ницше, — может расцвести только в лучах истины. А как же иначе?».

Понимая, что Ницше готов вести этот разговор об абстракциях добра и зла бесконечно — и настойчиво, — Брейер решил, что должен заставить его говорить конкретнее. «А что с моим утренним пациентом? К чему сводится его выбор? Может, он выбрал именно веру в бога!».

«Для мужчины это не выбор. Это не выбор человека, но попытка ухватиться за иллюзию вне себя. Этот выбор, выбор другого, сверхъестественного, всегда расслабляет. Это всегда делает человека меньше, чем он есть на самом деле. Я люблю то, что делает нас больше, чем мы есть!».

«Давайте не будем терять время на абстрактные личности, — настаивал Брейер, — давайте поговорим о конкретном человеке из плоти и крови — о моем пациенте. Подумайте над этой ситуацией. Ему осталось жить несколько дней или недель! Какой ему смысл делать какой бы то ни было выбор?».

Ницше трудно было сбить с толку, и он немедленно ответил: «Если он не знает о том, что умирает, как же ваш пациент решит, как ему умирать?».

«Как умирать, профессор?».

«Да, он должен принять решение, как он будет умирать: поговорить с окружающими, дать совет, произнести слова, которые берег, чтобы сказать их перед смертью, умереть на глазах людей или же побыть одному, плакать, отрицать смерть, проклинать ее или испытывать к ней благодарность».

«Вы все равно говорите об абстракции, но мне предстоит оказывать помощь конкретному человеку, человеку из плоти и крови. Я знаю, что он умрет, и умрет в сильных муках и совсем скоро. Зачем запугивать его этим? Как бы то ни было, должна оставаться надежда. А кто еще, как не доктор, может сохранить надежду?».

«Надежда? Надежда — это самое большое зло! — Ницше почти кричал. — В книге „Человеческое, слишком человеческое“ я выдвигаю предположение о том, что когда Пандора открыла ящик и все беды и напасти, заточенные в него Зевсом, выбрались в наш мир, осталось одно-единственное, никому не известное зло, — надежда. С тех самых пор человек ошибочно считает коробку и ее содержимое — надежду — вместилищем удачи. Но мы забываем о том, что Зевс пожелал, чтобы человек продолжал позволять издеваться над собой. Надежда — это худшее из зол, она продлевает мучения».

«То есть вы имеете в виду, что человек должен сократить процесс умирания, если он хочет этого?».

«Это один из вариантов выбора, но только в свете абсолютного знания».

Брейер наслаждался триумфом. Он был терпелив. Он пустил все на самотек. А теперь ему остается только снимать плоды своей стратегии! Разговор медленно продвигался именно в том направлении, которое было нужно ему.

«Вы говорите о самоубийстве. Должен ли человек иметь право выбора суицида?».

И снова Ницше говорил твердо и ясно: «Каждый человек — хозяин собственной смерти. И каждый должен умереть по-своему. Возможно — только возможно, — мы можем иметь право лишить человека жизни. Но нет такого права, по которому мы можем лишить человека смерти. Это не забота. Это жестокость!».

Брейер настаивал: «А вы сами когда-нибудь выбрали бы самоубийство?».

«Умирать трудно. Я всегда думал, что последняя награда мертвеца — это тот факт, что ему больше не надо умирать».

«Последняя награда мертвеца — ему больше не надо умирать! — Брейер кивнул одобрительно, вернулся к столу, сел и взял ручку: — Можно, я это запишу?».

«Да, конечно. Но не позволяйте мне воровать идеи у себя самого. Я не придумал это прямо сейчас. Это было в моей книге „Веселая наука“».

Брейер с трудом мог поверить в свое везение. За последние несколько минут Ницше упомянул обе книги, которые подарила ему Лу Саломе. Несмотря на то что Брейер был захвачен дискуссией и не хотел ее прерывать, он не мог не воспользоваться возможностью решить дилемму, связанную с двумя книгами.

«Профессор Ницше, вы говорите о двух ваших книгах — меня это очень заинтересовало. Где я могу приобрести их? Полагаю, в венской книжной лавке?».

Ницше не мог скрыть, насколько приятна ему была эта просьба. «Мой издатель Шмейцнер в Хемнице ошибся в выборе профессии. На самом деле он просто создан для международной дипломатической службы или, например, шпионажа. Он гений интриг, а мои книги — его самый большой секрет. За восемь лет он не истратил ни пфеннига на рекламу. Он не отправил ни одного экземпляра ни на рецензию, ни на продажу в книжный магазин.

Так что ни в одной книжной лавке в Вене вы моих книг не найдете. И ни в одном венском доме. Книг было продано так много, что я знаю имена практически всех покупателей и я не помню ни одного венца среди моих читателей. Таким образом, вам придется связываться с моим издателем напрямую. Вот его адрес. — Ницше открыл портфель, нацарапал пару строчек на клочке бумаги и передал его Брейеру. — Я, конечно, могу написать ему сам, но я бы предпочел, если вы не возражаете, чтобы он получил письмо непосредственно от вас. Может быть, запрос на мою книгу, полученный им от знаменитого ученого-медика, станет для него стимулом открыть тайну о существовании моих книг и остальным».

Засовывая бумажку с адресом в жилетный карман, Брейер сказал: «Я отошлю запрос о ваших книгах сегодня же вечером. Но как жаль, что я не могу приобрести ваши книги — или даже попросить их у кого-нибудь скорее. Меня интересует все, что касается жизни моих пациентов, в том числе их работа и убеждения, поэтому ваши книги могли бы навести меня на верный путь исследования состояния вашего здоровья — я уже не говорю об удовольствии, которое я получил бы от прочтения ваших книг и обсуждения их с вами!».

«О, в этом я могу вам помочь, — ответил Ницше. — Свои личные копии моих книг я всегда вожу с собой. Позвольте, я предложу их вам. Сегодня, позже, я занесу их в ваш офис».

Брейер был рад, что этот прием сработал, и ему захотелось отплатить Ницше чем-нибудь. «Посвятить свою жизнь писательству, вкладывать сердце в свои книги и иметь так мало читателей — это ужасно. Большинство венских писателей предпочли бы смерть такому уделу. Как вы могли мириться с этим? Как вы миритесь с этим до сих пор?».

Ницше никак не отреагировал на эту инициативу Брейера — ни улыбкой, ни тоном голоса. Смотря куда-то вперед, он сказал: «Да есть ли в Вене хоть один человек, который помнит о том, что есть что-то и за пределами Рингштрассе? Я терпелив. Может, к двухтысячному году люди наберутся смелости прочитать мои книги. — Он резко поднялся. — Итак, пятница?».

Брейер понял, что он получил резкий отпор. Почему Ницше мгновенно стал таким неприветливым? Это происходит уже второй раз за этот день, первый раз — когда речь зашла о мостике, и Брейер понял, что каждый раз это следует за его попыткой протянуть руку сочувствия. Что бы это значило, думал он. Что профессор Ницше не выносит, когда кто-то пытается сблизиться с ним или предложить помощь? Тут он вспомнил, что Лу Саломе предупреждала его даже и не пытаться гипнотизировать Ницше, кажется, из-за его представлений о власти.

Брейер на мгновение позволил себе представить, как бы Лу Саломе отреагировала на такое поведение Ницше. Она бы никогда не спустила ему это с рук, она бы отреагировала немедленно и непосредственно. Она могла бы сказать так: «Фридрих, почему так получается, что каждый раз, когда кто-то добр к тебе, ты отвечаешь злом?».

Какая ирония, подумал Брейер, он ведь обижался на дерзость Лу Саломе, а теперь вызывает ее образ, чтобы спросить у нее совета! Но он быстро отогнал от себя эти мысли. Может, она и могла сказать эти слова. Но не он. Только не тогда, когда профессор Ницше с ледяным выражением лица направлялся к двери.

«Да, профессор Ницше, в пятницу, в два». Ницше едва заметно кивнул и быстро вышел из кабинета. Брейер наблюдал у окна, как он сбегает по ступенькам, раздраженно отсылает подъехавший фиакр, бросает взгляд в потемневшее небо, заматывает уши шарфом и пускается в путь по улице.

ГЛАВА 7.

В ТРИ ЧАСА УТРА СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ Брейер снова почувствовал, как почва расползается под его ногами. Снова он пытался найти Берту, снова летел сорок футов вниз и падал на мраморную плиту, покрытую таинственными символами. Он в панике проснулся: сердце бешено колотилось, пижама и подушки промокли от пота. Стараясь не разбудить Матильду, он выбрался из постели, на цыпочках проскользнул в туалет помочиться, сменил пижаму, перевернул подушку на сухую сторону и попытался снова уснуть.

Но спать ему этой ночью уже не пришлось. Он лежал и вслушивался в глубокое дыхание Матильды. Весь дом спал: пятеро детей, служанка Луиза, кухарка Марта и гувернантка Гретхен — спали все, кроме него. Он стоял на страже дома. Ему — а он работал больше всех и в отдыхе нуждался больше всех, — именно ему выпало хранить бодрствование и беспокоиться обо всех.

Теперь его атаковали приступы тревоги. Некоторые атаки ему удавалось отразить, но враг все прибывал. Доктор Бинсвангер из санатория Бельвью написал ему, что состояние Берты ухудшилось более, чем когда-либо. Еще больше его расстроило известие о том, что доктор Экзнер, молодой психиатр, влюбился в нее и, предложив ей руку и сердце, передал работу с ней другому терапевту. Ответила ли она ему взаимностью? Разумеется, она должна была дать ему повод! По крайней мере, доктор Экзнер оказался достаточно здравомыслящим человеком и поспешно отказался от работы с этой пациенткой. Мысль о том, как Берта как-то особенно улыбалась молодому Экзнеру, как когда-то улыбалась ему, терзала Брейера.

Берте стало хуже, чем когда-либо! Как глупо с его стороны было хвастаться ее матери своим новым гипнотическим методом! Что же она теперь думает о нем? О чем за его спиной шепчется весь медицинский мир? Если бы только он не расхваливал свое изобретение на той конференции, на которой оказался брат Лу Саломе! Когда же он наконец научится держать язык за зубами? Его передернуло от унижения и отвращения.

Догадался ли кто-нибудь, что он влюблен в Берту? Разумеется, никто не мог понять, зачем терапевту проводить с пациенткой по два часа в день — месяц за месяцем! Он знал, что Берта была неестественно сильно привязана к своему отцу. И разве он, ее терапевт, не использовал эту привязанность в своих корыстных целях? Иначе как бы она смогла полюбить семейного человека его лет?

Он съеживался при мысли об эрекции, которая появлялась всякий раз, когда Берта входила в транс. Слава богу, он никогда не позволял эмоциям взять над собой верх, никогда не говорил о своих чувствах, никогда не ласкал ее груди. А потом он представил, как делает ей лечебный массаж. Вдруг он сжимал ее груди, вытягивал ее руки над ее головой, задирал подол ночной рубашки, его колено раздвигало ее ноги, он просовывал руки под ее ягодицы и приподнимал ее к себе. Он уже расстегнул ремень, брюки, когда толпа людей — сестры, коллеги-врачи, фрау Паппенгейм — ворвалась в комнату!

Он вжался в постель, опустошенный и поверженный. Зачем он так издевается над собой? Снова и снова он поддавался беспокойным мыслям. Евреям было о чем беспокоиться: усиление антисемитских настроений, положившее конец его университетской карьере; появление новой партии Шоненера, Национальной Ассоциации Германии; злобные антисемитские выступления на собрании Австрийского Союза Реформаторов, подстрекающие гильдии ремесленников устраивать нападения на евреев — евреев в мире финансов, евреев в прессе, евреев на железных дорогах, евреев в театре. Только на этой неделе Шоненер потребовал усиления старых законодательных ограничений на жизнь евреев, чем вызвал вспышки бунта по всему городу. Брейер знал, что ситуация будет только ухудшаться. Эта волна уже накрыла университет. Студенты недавно заявили, что, так как евреи были рождены «неблагородными», им не позволено с этих пор получать сатисфакцию за оскорбление на дуэли. Брани в адрес врачей-евреев пока слышно не было, но это всего лишь дело времени.

Он слышал тихое похрапывание Матильды. Вот лежала его самая большая проблема! Она посвятила свою жизнь ему. Она любила его, она была матерью его детей. Приданое, полученное за нее от семьи Олтманов, сделало его богатым человеком. Да, она была зла на Берту, но кто мог винить ее за это? Она имела полное право злиться.

Он снова взглянул на нее. Когда он брал ее в жены, она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел, — и она до сих пор оставалась такой. Она была красивее императрицы, Берты и даже Лу Саломе. Не было в Вене такого мужчины, кто не завидовал бы ему. Почему же тогда он не мог прикасаться к ней, не мог целовать ее? Почему ее открытый рот пугал его? Откуда бралось это пугающее желание вырваться из ее объятий? Потому что она вызывала в нем отвращение?

Он смотрел на нее в темноте. Ее мягкие губы, изящно очерченные скулы, шелковистая кожа. Он представлял себе, как это лицо стареет, покрывается морщинами, кожа превращается в жесткую чешую, которая отпадает, открывая желтовато-белый череп. Он смотрел на ее груди, покоящиеся на ребрах, на грудной клетке. И вдруг вспомнил, как однажды, гуляя по растерзанному ветром пляжу, наткнулся на труп огромной рыбины; один бок ее почти разложился, обнаженные белоснежные ребра ухмылялись ему.

Брейер пытался выкинуть из своей головы мысли о смерти. Он пробормотал свое любимое заклинание, фразу Лукреция: «Там, где я, нет смерти. Там, где смерть, нет меня. О чем же волноваться?» Но это не помогло.

Он потряс головой, пытаясь отогнать мрачные мысли. Откуда они взялись? Из разговора о смерти с Ницше? Нет, Ницше не подал ему эти мысли, он просто выпустил их на свободу. Они всегда были, он уже думал обо всем этом раньше. Но где они хранились в его мозге, когда он не думал об этом? Фрейд был прав: в мозгу должен быть резервуар для хранения сложных мыслей, не подвластных сознанию, но в состоянии полной боевой готовности — в любой момент готовых к выступлению на фронт его сознания.

Причем в этом резервуаре хранятся не только мысли, но и чувства! Несколько дней назад Брейер из окна своего фиакра заглянул в фиакр, едущий рядом. Две лошади брели, таща за собой кабину с пассажирами, двумя пожилыми людьми с угрюмыми лицами. Но кучера не было! Фиакр-призрак! Его охватил страх, прошиб пот — одежда промокла в считанные секунды. А затем появился кучер: он просто нагнулся поправить ботинки.

Сначала Брейер рассмеялся над своей глупой реакцией. Но чем больше он думал об этом, тем все более отчетливо осознавал, что каким бы он ни был рационалистом и вольнодумцем, в его мозгу оставалось место для ужаса перед сверхъестественным. Причем не так уж глубоко это место находилось: «под рукой», секунда — и все на поверхности. О, сколько бы он дал за щипцы для удаления миндалин, которые расправились бы с этими хранилищами, корнями — со всем!

И никакого сна. Брейер приподнялся, чтобы поправить мятую пижаму и взбить подушки. Он снова подумал о Ницше. Какой странный человек! Как они здорово поговорили! Ему нравились такие разговоры: в такой ситуации он чувствовал себя непринужденно, в своей тарелке. Что там было за «вырезанное в камне» предложение? «Стань собой!» «Но кто я? — спросил себя Брейер. — Кем суждено было мне стать?» Его отец был ученым-талмудистом, может, философские диспуты были у него в крови. Он был рад, что ему удалось пройти несколько курсов по философии в университете: больше, чем остальным терапевтам, так как по настоянию отца он первый год провел на отделении философии, прежде чем поступить на медицинское отделение. Еще он не переставал радоваться тому, что ему удается поддерживать отношения с Брентано и Джодлом, профессорами, которые читали ему философию. Ему бы следовало видеться с ними чаще. В рассуждениях в области совершенной абстракции было что-то очистительное. Именно в эти моменты, возможно только тогда, его не оскверняли мысли о Берте и похоть. Интересно, каково это — жить в этом мире постоянно, как Ницше?

И какие вещи осмеливается говорить Ницше! Подумать только! Сказать, что надежда — это самое большое зло! Что бог мертв! Что истина — это ошибка, без которой мы не можем жить. Что враг истины не ложь, а убеждения! Что последняя награда мертвеца состоит в том, что больше умирать ему не придется! Что терапевты не имеют права лишать человека его собственной смерти! Порочные мысли! Он оспаривал каждое из этих утверждений, но возражения его были фальшивыми, ведь в глубине души он понимал, что Ницше прав.

А свобода Ницше! Каково это — жить так, как живет он? Никакого дома, никаких обязательств, никому не надо платить никакого жалованья, не надо растить детей, нет никакого расписания, никакой роли, никакого положения в обществе. В этой свободе было что-то заманчивое. «Почему у Фридриха Ницше ее так много, а у меня, Йозефа Брейера, так мало? Ницше попросту узурпировал свою свободу. Так почему я не могу?» — вздохнул Брейер. Он лежал в постели, голова шла кругом от таких мыслей, пока будильник не сработал в шесть.

«Доброе утро, доктор Брейер, — поприветствовала его фрау Бекер, когда он приехал в офис в половине одиннадцатого после объезда больных на дому. — Профессор Ницше ждал в вестибюле, когда я приехала открыть офис. Он привез вам эти книги и просил передать вам их. Это его личные копии с рукописными заметками на полях, в которых содержится идея для нового произведения. Это очень личное, сказал он и попросил вас никому их не показывать. Он, кстати, ужасно выглядел и очень странно себя вел».

«Что вы имеете в виду, фрау Бекер?».

«Он постоянно моргал, словно ничего не мог разглядеть или словно не хотел смотреть на то, что он видел. Его лицо было болезненно-бледным, будто он того и гляди упадет в обморок. Я спросила, не нужна ли ему помощь, может, чай, или не хотел бы он прилечь в вашем кабинете. Мне казалось, что я была добра с ним, но ему это явно не понравилось, он разозлился. После этого он, не говоря ни слова, развернулся и, спотыкаясь, начал спускаться по лестнице».

Брейер забрал у фрау Брейер пакет, принесенный Ницше, — две книги, аккуратно завернутые в страницу вчерашнего номера Neue Freie Presse и перевязанные коротким шнурком. Он распаковал их и положил в стол рядом с книгами, которые подарила ему Лу Саломе. Может, Ницше и преувеличивал, говоря, что он станет единственным на всю Вену обладателем этих книг, но, несомненно, он стал единственным человеком в Вене, у которого были два экземпляра.

«Ой, доктор Брейер, разве это не те самые книги, которые оставляла та русская гранд-дама?» Фрау Бекер только что принесла утреннюю почту и, убирая со стола газету и шнурок, заметила названия книг.

Вот так ложь порождает ложь, подумал Брейер, и насколько бдительным приходится постоянно быть лжецу. Фрау Бекер, женщина довольно церемонная и свое дело знающая, любила заходить к пациентам в гости. Могла ли она проболтаться Ницше про «русскую даму» и ее подарок? Он должен был ее предупредить.

«Фрау Бекер, мне нужно вам кое-что сказать. Эта русская женщина, фройлен Саломе, которая так вам понравилась, — близкая подруга профессора Ницше или была ею. Она обеспокоена состоянием профессора и устроила так, что друзья порекомендовали ему меня. Сам он об этом не знает, так как сейчас они с фройлен Саломе в очень плохих отношениях. Если я надеюсь помочь ему, он никогда не должен узнать о том, что я с ней встречался».

Фрау Бекер со своей обычной осмотрительностью кивнула, а затем выглянула в окно и увидела двух вновь прибывших пациентов. «Герр Гауптман и фрау Кляйн. Кого вы примете первым?».

Брейер назначил Ницше конкретное время визита, что было нетипично для него. Обычно он, как и все венские терапевты, назначал только конкретный день и принимал пациентов по мере поступления.

«Пригласите герра Гауптмана. Ему нужно вернуться на работу».

* * *

Приняв последнего на это утро пациента, Брейер решил подготовиться к завтрашнему визиту Ницше — просмотреть его книги, и попросил фрау Бекер сообщить жене, что он поднимется наверх, только когда обед будет уже на столе. Он вытащил две книги в дешевых переплетах, меньше трехсот страниц в каждой. Он бы предпочел читать экземпляры, подаренные ему Лу Саломе, тогда он мог бы что-то подчеркивать и делать пометки на полях. Он понимал, что он должен читать именно книги, принадлежащие Ницше, чтобы свести свое двуличие до минимума. Собственные пометки Ницше сбивали его с толку: очень много подчеркиваний, на полях постоянно попадались восклицательные знаки восклицания вроде «ДА! ДА!», а иногда — «НЕТ!» или «ИДИОТ!». Помимо этого множество нацарапанных замечаний, которых Брейер разобрать не смог.

Это были странные книги, не похожие ни на что, что Брейеру доводилось видеть до этого. Каждая книга состояла из сотен пронумерованных разделов, большинство из которых практически не были связаны друг с другом. Разделы были короткими, в большинстве своем — два-три абзаца, а иногда — просто афоризм: «Мысли — тень чувств, всегда хмурые, пустые и незатейливые», «В наше время никто не умирает от горьких истин — слишком велик выбор противоядий», «Что хорошего в книге, которая не выводит нас за пределы всех книг?».

Судя по всему, профессор Ницше считал, что он способен рассуждать на любые темы: музыка, искусство, политика, толкование Библии, история, психология. Лу Саломе отзывалась о нем как о великом философе. Брейер пока не был готов вынести свое собственное суждение на основании содержания его книг. Но уже было ясно, что Ницше был писателем поэтического склада, истинным Dichter.[10].

Некоторые заявления Ницше казались нелепыми, например глупое утверждение о том, что между отцами и сыновьями всегда больше общего, чем между матерями и дочерьми. Но многие его афоризмы настраивали Брейера на саморефлексию: «Что есть семя освобождения? — Отсутствие стыда перед самим собою!» Особенно его поразил такой запоминающийся пассаж:

«Как кости, плоть, внутренности и кровеносные сосуды покрыты кожей, которая позволяет человеку выглядеть благопристойно, так и тревоги и страсти, терзающие душу, облечены тщеславием; это кожа души».

О чем говорят эти фразы? Они не поддаются характеристике, разве что можно было сказать, что они в целом казались довольно провокационными; они бросали вызов всем условностям, ставили под вопрос, даже осмеливались очернять традиционные ценности и провозглашали анархию.

Брейер взглянул на часы. Час пятнадцать. Хватит бесцельно листать страницы. Так как в любой момент его могли позвать к обеду, он начал искать те моменты, которые должны представлять для него практическую ценность на предстоящей завтра встрече с Ницше.

Распорядок больницы обычно не позволял Фрейду обедать с Брейерами по вторникам. Но сегодня Брейер специально пригласил его поговорить о том, как прошла консультация с Ницше. После полноценного венского обеда, состоящего из соленой капусты и похлебки с изюмом, шницеля по-венски, брюссельской капусты, печеных в сухарях помидоров, испеченного собственноручно Мартой хлеба из грубой непросеянной муки, печеных яблок с корицей, Schlag и сельтерской, Брейер и Фрейд удалились в кабинет.

Описывая историю болезни и симптомы пациента, который получил имя герр Удо Мюллер, Брейер заметил, что Фрейд начинает тихонько клевать носом. Он уже был знаком с непреодолимой сонливостью, охватывающей Фрейда после обеда, и знал, как с этим бороться.

«Ну, Зиг, — сказал он бодрым голосом, — давай-ка подготовимся ко вступительным экзаменам по медицине. Я буду профессором Нотнагелем. Я не спал всю ночь, у меня было расстройство желудка, а Матильда опять злится на меня за то, что я опоздал к обеду, так что я достаточно зол для того, чтобы изобразить этого грубияна».

Брейер начал имитировать сильный северогерманский акцент и жесткую, авторитарную манеру поведения пруссака: «Итак, доктор Фрейд, я изложил вам историю болезни герра Удо Мюллера. Теперь вы можете переходить к обследованию. Скажите, на что вы будете ориентироваться?».

Фрейд сразу открыл глаза, его пальцы прошлись по галстуку, ослабляя узел. Он не разделял любовь Брейера к такого рода шутливым экзаменам. Он был согласен с тем, что они хороши в педагогическом плане, но такие вещи всегда приводили его в неописуемое волнение.

«Вне всякого сомнения, — начал он, — у пациента имеются поражения центральной нервной системы. Воспаление головного мозга, ухудшение зрения, неврологическая история его отца, нарушения равновесия — все говорит в пользу этой гипотезы. Я подозреваю опухоль головного мозга. Существует вероятность наличия рассеянного склероза. Я проведу неврологическое обследование, тщательно проверю черепные нервы, особенно первый, второй, пятый и одиннадцатый. Я также тщательно проверю зрительные поля — опухоль может давить на зрительный нерв».

«Как насчет остальных зрительных феноменов, доктор Фрейд? Мерцание, частичная слепота по утрам, которая проходит днем? Знаете ли вы такой рак, который мог бы делать такие вещи?».

«Я внимательно осмотрю сетчатку. У него могут обнаружиться очаги дегенерации».

«Очаги дегенерации, которые исчезают днем? Замечательно! Этот случай стоит публикации! А его периодические приступы слабости, ревматические симптомы, кровавая рвота? Это тоже последствия рака?».

«Герр профессор Нотнагель, пациент может страдать двумя заболеваниями одновременно. И вши, и блохи, как говорил Опползер. У него может быть анемия».

«А как вы проверите анемию?».

«Сделаю анализ на гемоглобин и анализ кала».

«Nein! Nein! Mein Gott![11] Чему вас учат в венских медицинских училищах! Исследовать при помощи пяти чувств? Забудьте о лабораторных анализах: вы — еврейский лекарь! Лаборатория только дает подтверждение тому, что вы можете сказать на основании осмотра. Представьте, что вы на поле боя, доктор, — вы что же, будете требовать провести анализ кала?».

«Я проверю цвет кожи пациента, уделяя особое внимание сгибам ладони, его слизистым — деснам, языку, слизистой глаза».

«Верно. Но вы забыли самое важное — ногти».

Брейер прочистил горло, продолжая играть роль Нотнагеля. «А теперь, мой честолюбивый молодой доктор, — сказал он, — послушайте результаты врачебного осмотра. Во-первых, результаты неврологического обследования целиком и полностью в пределах нормы — ничего выходящего за ее рамки не обнаружено. Вы слишком зациклены на опухоли мозга и рассеянном склерозе, которые, доктор Фрейд, крайне маловероятны в данном случае, если, конечно, вам не известны случаи, которые длятся годами, время от времени проявляются в виде жестоких двадцатичетырехчасовых или сорокавосьмичасовых приступов симптоматологии, после чего полностью исчезают, не оставляя никаких неврологических нарушений. Нет, нет, нет! Это не структурное заболевание, но эпизодические психологические расстройства». Брейер поднялся и с преувеличенным прусским акцентом провозгласил: «Вот единственно возможный диагноз, доктор Фрейд».

Фрейд сильно покраснел. «Я не знаю».

Он имел такой жалкий вид, что Брейер прекратил игру, перестал быть Нотнагелем и сказал более мягко:

«Нет, знаешь, Зиг, мы это обсуждали в прошлый раз. Гемикрания, или мигрень. И не расстраивайся, что ты не подумал об этом: мигренями страдают дома. Аспиранты-клиницисты редко сталкиваются с ними, так как с мигренями редко обращаются в больницу. Несомненно, у герра Мюллера как раз серьезный случай гемикрании. У него наблюдаются все классические симптомы. Давай посмотрим: симптоматические приступы односторонней пульсирующей головной боли — это, кстати, часто семейное, — сопровождающиеся анорексией, тошнотой, рвотой, а также зрительными аберрациями — продромальными вспышками света, даже гемианопсией».

Фрейд достал из внутреннего кармана пальто небольшой блокнот и начал делать записи. «Я начинаю вспоминать, что я читал о мигрени, Йозеф. По теории Дюбуа-Реймона это болезнь сосудов, боль возникает из-за спазмов мелких артерий мозга».

«Дюбуа-Реймон прав относительно сосудистой природы заболевания, но не у всех пациентов наблюдаются спазмы мелких артерий. Я встречал довольно много пациентов, у которых, наоборот, сосуды были расширены. Моллендорф полагает, что боль причиняет не спазм, а напряжение расслабленных кровеносных сосудов».

«А почему он теряет зрение?».

«Вот здесь мы и видим блох и вшей! Это результат какого-то другого нарушения, не связанный с мигренью. Я не смог сфокусировать офтальмоскоп на его сетчатке. Что-то мешает. Я не могу понять причину непрозрачности роговицы, но я уже сталкивался с подобными случаями. Вероятно, это отек роговицы — это может объяснять тот факт, что он плохо видит по утрам. Роговица отекает сильнее всего после того, как глаза были закрыты всю ночь, а днем постепенно состояние улучшается по мере того, как с открытых глаз испаряется жидкость».

«Его слабость?».

«Он несколько анемичен. Возможно, причиной является желудочное кровотечение, но вероятнее всего анемия вызвана его питанием. Он страдает настолько сильными расстройствами пищеварения, что иногда не в состоянии принимать пищу неделями».

Фрейд продолжал делать пометки. «Каков прогноз? Его отца убила эта же болезнь?».

«Он задал мне точно такой же вопрос, Зиг. В самом деле, у меня никогда раньше не было пациента, который бы так настойчиво требовал открыть ему все карты. Он заставил меня пообещать, что я буду говорить ему только правду, а потом задал мне три вопроса: будет ли его заболевание прогрессировать, ослепнет ли он и смертельна ли его болезнь. Ты когда-нибудь видел пациента, который спрашивает такие вещи? Я пообещал ему, что он получит все ответы на нашей завтрашней встрече».

«Что ты ему скажешь?».

«Я наговорю ему кучу обнадеживающих фраз на основании замечательного труда Ливлинга, британского терапевта, которому принадлежит самое качественное медицинское исследование, которое когда-либо было проведено в Англии. Тебе следует прочитать эту монографию». Брейер взял тяжелую книгу и передал ее Фрейду, который начал медленно перелистывать страницы.

«Монография еще не переведена, — продолжил Брейер, — но ты достаточно хорошо знаешь английский. Ливлинг работал с обширной выборкой страдающих мигренями больных и пришел к выводу о том, что мигрени ослабевают по мере старения пациента, а также что они не связаны ни с каким заболеванием головного мозга. Так что, несмотря на то что болезнь эта передается по наследству, крайне мала вероятность того, что отец его умер от той же болезни.

Разумеется, — продолжал Брейер, — Ливлинг пользовался недостаточно надежным методом исследования. В монографии не указано, на чем основаны результаты — на данных лонгитюдного или же профильного исследования. Ты понимаешь, о чем я, Зиг?».

Ответ последовал немедленно: Фрейд явно чувствовал себя более уверенно в области методов исследования, нежели в сфере клинической медицины. «Лонгитюдный метод предполагает отслеживание пациентов в течение нескольких лет, когда можно обнаружить, что с возрастом приступы ослабевают, так?».

«Именно, — отозвался Брейер. — А профильный метод?..».

Фрейд перебил его, словно старательный ученик, тянущий руку с первой парты: «Профильный метод основан на единичном осмотре пациента в определенный момент времени — в данном случае у более взрослых пациентов в выборке наблюдались не столь сильные приступы мигрени по сравнению с более молодыми».

Брейеру нравился настрой друга, и он предоставил ему еще одну возможность проявить свои знания: «А ты можешь определить, какой из методов обеспечивает более точные результаты?».

«Профильный метод не может быть достаточно точным: в выборке может быть слишком мало старых пациентов, страдающих сильной мигренью, и не потому, что с возрастом приступы ослабевают, а потому, что пациенты могут чувствовать себя слишком плохо или уже основательно разочароваться в докторах, а потому не соглашаться принять участие в исследовании».

«Ты совершенно прав, и, сдается мне, Ливлинг не учел этот недостаток. Прекрасный ответ, Зиг. Как насчет торжественной сигары?» Фрейд с радостью согласился отведать одну из прекрасных турецких сигар. Мужчины закурили и какое-то время смаковали изысканный вкус табака.

«А теперь, — продолжил Фрейд, — можем мы закончить обсуждение этого случая? — Громким шепотом он добавил: — Осталось самое интересное». Брейер улыбнулся.

«Может, мне не следует так говорить, — продолжал Фрейд, — но теперь, когда нас покинул Нотнагель, я могу признаться тебе по секрету, что психологические аспекты этого случая интересуют меня значительно больше, чем его медицинская сторона».

Брейер заметил, что его друг и вправду оживился. В его глазах сверкало любопытство, когда он спросил:

«Насколько этот пациент склонен к суициду? Удалось ли тебе посоветовать ему обратиться к консультанту?».

Теперь пришла очередь Брейера оказаться в дурацком положении. Вспомнив, как во время их последней встречи он бравировал своими талантами в области проведения бесед с пациентами, он покраснел.

«Это очень странный человек, Зиг. Я никогда еще не сталкивался с таким сильным сопротивлением. Он напоминает мне кирпичную стену. Очень умную кирпичную стену. Он предоставил мне множество прекрасных возможностей выйти на эту тему. Он говорил о том, что в прошлом году он чувствовал себя хорошо только пятнадцать дней, что у него бывает мрачное настроение, что его предавали, что он живет в полнейшей изоляции, что он писатель, которого никто не читает, что его мучают бессонница и дурные мысли по ночам».

«Но, Йозеф, это как раз все то, что ты хотел услышать!».

«Вот именно. Но когда я пытался развернуть каждую из этих тем, я оставался с пустыми руками. Да, он понимает, что постоянно болеет, но утверждает, что болен не он, не его сущность, а его тело. Что касается мрачных периодов, он заявляет, что горд тем, что у него хватает смелости переживать такие времена. Только подумай — „Горжусь смелостью позволять себе иметь мрачные периоды!“ Слова безумца! Предательство? Да, я подозреваю, что он говорит о том, что произошло между ним и фройлен Саломе, но он утверждает, что уже справился с этим и теперь не испытывает ни малейшего желания возвращаться к этой теме. Что касается суицида, он отрицает такого рода желания, но защищает право пациента на выбор собственной смерти. Хотя он мог бы быть только рад смерти, — он заявил, что последняя награда мертвеца есть отсутствие необходимости снова умирать! — ему еще столько всего нужно сделать, столько книг написать. Он сказал мне буквально следующее: он вынашивает свои книги в голове, словно беременная женщина дитя, и он думает, что его головные боли — это схватки мозга».

Фрейд покачал головой, выражая сочувствие своему другу, видя его таким растерянным. «Схватки мозга — какая метафора! Словно Афина Паллада, рожденная из брови Зевса! Странные мысли — схватки мозга, выбор собственной смерти, смелость иметь мрачные периоды… Он далеко не глуп, Йозеф. Только вот не могу понять, что это — безумный ум или умное безумие?».

Брейер покачал головой. Фрейд откинулся на спинку кресла, выпустил густой клуб дыма и теперь наблюдал за тем, как он исчезает, поднимаясь вверх. Потом он снова заговорил: «Эта история становится с каждым днем все более и более захватывающей. А почему тогда фройлен Саломе говорила о том, что он в отчаянии и подумывает о самоубийстве? Он лжет ей? Или тебе? Или себе?».

«Лжет себе, Зиг? Как ты лжешь себе? Кто лжет? И кого обманывают?».

«Возможно, одна часть его склонна к суициду, но его сознание об этом не знает».

Брейер повернулся, чтобы видеть друга получше. Он ожидал увидеть ухмылку на его лице, но Фрейд был предельно серьезен.

«Зиг, ты все чаще вспоминаешь о своем маленьком гомункулусе из подсознания, который живет совершенно отдельной от своего хозяина жизнью. Послушай, Зиг, прими мой совет: рассказывай свои теории только мне. Нет, нет, я даже не буду называть это теорией — она не имеет никаких под собой оснований, давай будем считать это забавной идеей. Не говори об этой забавной идее Брюкке — его сразу перестанет мучить совесть за отсутствие смелости помогать еврею».

В ответе Фрейда прозвучала неожиданная решительность: «Это останется между нами до тех пор, пока я не найду убедительные доказательства. А затем я не буду отказываться от публикации».

Впервые Брейер понял, что в его молодом друге осталось не так уж много мальчишеского. Вместо этого в нем появлялись смелость, желание отстаивать свои убеждения — этими качествами желал бы обладать и он сам.

«Зиг, ты говоришь о доказательствах, словно ты считаешь это объектом научного исследования. Но этот гомункулус не является частью объективной реальности. Это всего лишь конструкт, как идеал Платона. Что могло бы стать доказательством? Можешь ли ты привести мне хоть один пример? И не говори о снах, я не считаю их достойным доказательством, ведь они тоже представляют собой невещественные конструкты».

«Ты сам обеспечил меня доказательством, Йозеф. Ты рассказывал мне о том, что эмоциональное состояние Берты Паппенгейм определяли события, имевшие место ровно двенадцать месяцев назад, — события прошлого, которые не были известны ее сознанию. Однако мы находим их подробное описание в дневнике ее матери годичной давности. Мне кажется, что это достойный эквивалент лабораторным подтверждениям».

«Но это основывается на предположении о том, что Берта является свидетелем, которому можно верить, что она действительно не помнит об этих событиях прошлого».

Но, но, но — вот опять, думал Брейер, появляется этот «демон Но». Ему хотелось настучать себе как следует по голове. Всю свою жизнь он занимал эту нерешительную «но»-позицию, и теперь он ведет себя точно так же с Фрейдом, и с Ницше — и все это при том, что в глубине души он мог предположить, что оба они правы.

Фрейд записал еще несколько предложений в свой блокнот. «Йозеф, как ты думаешь, смогу ли я когда-нибудь ознакомиться с дневником фрау Паппенгейм?».

«Я уже вернул его, но думаю, что смогу получить его обратно».

Фрейд достал часы: «Мне нужно будет скоро возвращаться в больницу перед обходом Нотнагеля. Но пока я не ушел, скажи мне, что ты собираешься делать со своим неуступчивым пациентом».

«Ты имеешь в виду, Зиг, что бы мне хотелось сделать? Три этапа. Для начала — достичь хорошего взаимопонимания „доктор-пациент“. Затем мне бы хотелось госпитализировать его на несколько недель, чтобы понаблюдать за его мигренями и контролировать его лечение. Помимо этого, в течение этих недель мне бы хотелось встречаться с ним почаще для глубинных обсуждений его отчаяния. — Брейер вздохнул. — Но, зная его, вероятность того, что он пойдет на сотрудничество хотя бы в чем-то, ничтожно мала. Какие будут предложения, Зиг?».

Фрейд, который все еще просматривал монографию Ливлинга, вытащил одну из страниц, чтобы показать ее Брейеру.

«Вот, послушай. В разделе „Этиология“ Ливлинг пишет: „Приступы мигрени были вызваны расстройством пищеварения, переутомлением глаз и стрессами. Рекомендуется длительный постельный режим. Страдающим мигренями детям, возможно, придется во избежание стресса прекратить обучение в школе и перейти на домашнее обучение, обеспечивающее им больше покоя. Некоторые терапевты советуют сменить род трудовой деятельности на менее напряженный“».

Брейер не понял: «И что?».

«Думаю, это ответ на наш вопрос! Стресс! Почему бы не назначить стресс ключевым моментом твоего терапевтического плана? Настаивай на том, что для борьбы с мигренью герр Мюллер должен снизить стресс, в том числе и психический. Объясни ему, что стресс есть не что иное, как подавленные переживания, и что, как и при лечении Берты, стресс этот может быть снят посредством обеспечения ему выхода наружу. Воспользуйся методом прочищения дымоходов. Ты даже можешь показать ему это утверждение Ливлинга, чтобы привлечь еще и медицинское светило».

Фрейд заметил улыбку Брейера, вызванную его словами, и спросил: «Ты думаешь, это плохой план?».

«Вовсе нет, Зиг. На самом деле я думаю, что это прекрасный совет, и я собираюсь ему последовать в точности. Я улыбался только над его последней частью, когда ты говорил о „привлечении медицинского светила“. Ты бы понял, что здесь смешного, если бы знал этого пациента, но сама идея о том, что он преклоняется перед авторитетом в области медицины или в любой другой области, кажется мне очень забавной».

И, открыв «Веселую науку» Ницше, Брейер зачитал вслух несколько отмеченных им моментов. «Герр Мюллер полностью отрицает авторитеты и условности. Например, он ниспровергает достоинства и называет их пороками. Вот что он говорит о постоянстве: „С упорством он цепляется за что-то, уже давно пройденное, но именует это постоянством“. А вот о вежливости: „Он так вежлив. Да, у него в кармане всегда лежит сухарик для Цербера, и он настолько труслив, что для него все мы Церберы, даже ты и я. Вот и вся его вежливость“. Или послушай восхитительную метафору о нарушении зрения и отчаянии: „Видеть глубину вещей — очень неудобное свойство. Это заставляет держать глаза в постоянном напряжении, и в конце концов ты видишь больше, чем хотел бы“».

Фрейд с интересом слушал: «Увидеть больше, чем хотелось бы, — пробормотал он. — Интересно, что он увидел. Можно взглянуть на эту книгу?».

Но у Брейера уже был готов ответ на такую просьбу:

«Зиг, он заставил меня поклясться, что я никому не покажу эту книгу, так как в ней есть его личные заметки. Наши отношения с ним пока еще такие неровные, так что на данный момент я предпочел бы уважать его требования. Может, позже.

Что касается странного в беседе с герром Мюллером, — продолжил он, остановившись на своей последней записи. — Всякий раз, когда я пытался выразить сочувствие, он обижался и разрывал раппорт между нами. А! „Мостик“. Да, вот то самое место, которое я искал».

Брейер начал читать, и Фрейд закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

«В нашей жизни наступали моменты, когда мы были так близки, что казалось, ничто не в силах разрушить нашу дружбу, наше братство, и один лишь маленький мостик разделял нас. Едва ты собрался ступить на него, как я спросил тебя: „Хочешь ли ты перейти этот мостик и прийти ко мне?“ — И в тот же момент у тебя пропало всякое желание делать это, а когда я снова задал тебе этот вопрос, ответом мне было молчание. С тех самых пор горы, бурные реки — всевозможные преграды разделяют нас, между нами воцарилось отчуждение, и даже если бы мы захотели сблизиться, мы бы не смогли. Но когда теперь ты думаешь об этом мостике, ты не можешь произнести ни слова и ты давишься рыданиями в изумлении».

Брейер отложил книгу: «Ну, Зиг, что ты об этом думаешь?».

«Не могу сказать наверняка, — Фрейд встал и направился к книжному шкафу. — Любопытная история. Давай разбираться. Один человек собирается перейти мостик, то есть сблизиться с другим человеком, как вдруг этот другой предлагает ему сделать как раз то, что он собирается делать. И вот теперь первый не может сделать шаг, потому что это будет выглядеть, словно он подчиняется другому — власть оказывается преградой на пути к сближению».

«Да, да, Зиг, ты прав. Прекрасно. Теперь я понял. Это значит, что герр Мюллер любое проявление позитивных чувств будет воспринимать как требование подчиниться власти. Интересное мнение: это фактически делает сближение с ним невозможным. Где-то еще в этой книге он говорит о том, что мы ненавидим тех, кто знает наши секреты и заманивает нас в ловушку нежных чувств. В такой ситуации нам необходимо не сочувствие, но возможность вновь овладеть контролем над эмоциями».

«Йозеф, — сказал Фрейд, садясь обратно в кресло и стряхивая пепел в пепельницу, — на прошлой неделе я имел возможность наблюдать, как Бильрот применял свой принципиально новый хирургический прием удаления пораженного раком желудка. И сейчас, слушая тебя, я начинаю думать, что ты должен провести психологическую хирургическую операцию, такую же сложную и тонкую. Ты знаешь о его склонности к суициду по словам фройлен Саломе, но не можешь сказать ему об этом. Ты должен убедить его рассказать тебе о своем отчаянии; при этом, если тебе это удастся, он возненавидит тебя за свой позор. Ты должен завоевать его доверие; однако, если ты будешь выказывать ему свое сочувствие, он обвинит тебя в попытке завоевать власть над ним».

«Психологическая хирургия, — интересно ты это называешь, — сказал Брейер. — Мы, кажется, разрабатываем целый подраздел в медицине. Подожди, я еще кое-что хотел тебе прочитать на ту же тему».

Пару минут он пролистывал книгу «Человеческое, слишком человеческое». «Не могу найти этот момент, в общем, там говорится о том, что правдоискатель должен подвергнуть себя самостоятельному психологическому анализу — он называет это „моральным расчленением“. Он дошел даже до утверждения о том, что самые великие философы ошибались из-за пренебрежения собственной мотивацией. Он заявляет, что для того, чтобы познать истину, человек должен для начала полностью познать себя. А для этого он должен отказаться от привычной точки зрения, отстраниться от своего времени, своей страны — и тогда исследовать себя со стороны!».

«Подвергать анализу собственную душу! Не самое легкое занятие, — сказал Фрейд, вставая и собираясь уходить. — Но наличие объективного информированного гида значительно облегчит процесс!».

«Именно об этом я и думаю! — воскликнул в ответ Брейер, провожая Фрейда. — Теперь самое сложное — убедить в этом его!».

«Не думаю, что это будет сложно, — сказал Фрейд. — Ты можешь пользоваться как его собственными аргументами относительно морального расчленения, так и медицинской теорией о связи стресса и мигрени. Не знаю, как у тебя может не получиться убедить твоего несговорчивого философа в необходимости курса самоисследования под твоим руководством. Спокойной ночи, Йозеф».

«Спасибо, Зиг, — сказал Брейер и на мгновение сжал его плечо. — Это был хороший разговор. Яйца преподали хороший урок курице».

* * *

ПИСЬМО ЭЛИЗАБЕТ НИЦШЕ ФРИДРИХУ НИЦШЕ. 26 ноября 1882 года. Мой дорогой Фриц, Ни мама, ни я уже несколько недель не получали от тебя известий. Сейчас не время тебе исчезать! Твоя русская обезьяна продолжает лгать о тебе. Она показывает всем эту фотографию, где ты и этот еврей, Рэ, запряжены ею, и шутит, что ты любишь испробовать ее кнут. Я говорила тебе, что ты должен забрать у нее эту фотографию, иначе она до конца наших дней будет нас шантажировать! Она везде и всюду выставляет тебя на посмешище, а ее любовник, Рэ, поет под ее дудку. Она говорит, что Ницше, всемирно известного философа, интересует лишь одна вещь — ее … — часть ее тела, я не могу заставить себя повторять ее слова, уподобляться ее развращенности. Догадывайся сам. Сейчас она открыто живет во грехе с твоим другом, Рэ, на глазах его матери — так им всем и надо. Разумеется, в ее поведении нет ничего неожиданного, по крайней мере для меня уж точно (то, как ты отнесся к моим предостережениям в Таутенберге, до сих пор причиняет мне боль), но игра заходит все дальше — она наполняет своей ложью весь Базель. Мне довелось узнать, что она написала письма Кемпу и Вильгельму. Фриц, послушай меня: она не остановится, пока ты не лишишься своей дотации. Ты можешь молчать, я нет: я собираюсь потребовать официального полицейского расследования ее отношений с Рэ! Если удача мне улыбнется — и мне нужна твоя поддержка, — она в течение месяца будет депортирована за аморальное поведение! Фриц, сообщи мне свой адрес. Твоя единственная сестра, ЭЛИЗАБЕТ.

ГЛАВА 8.

РАННЕЕ УТРО у Брейеров проходило по неизменному сценарию. В шесть утра булочник с угла улицы, пациент Брейера, приносил свежие, с пылу с жару Kaisersemmel. Пока муж одевался, Матильда сервировала стол, готовила для него кофе с корицей и выкладывала хрустящие треугольные булочки со сладким кремом и черносмородиновым вареньем. Несмотря на то что брак их трещал по швам, она всегда готовила мужу завтрак, а Луиза и Гретхен ухаживали за детьми.

Брейер, который все утро думал только о предстоящей встрече с Ницше, был настолько поглощен изучением книги «Человеческое, слишком человеческое», что едва поднял глаза, когда Матильда наливала ему кофе. Он молча позавтракал и только в конце трапезы пробормотал, что беседа с новым пациентом займет и обеденный перерыв. Матильде это не понравилось.

«Я так часто слышу об этом твоем философе, что уже начинаю волноваться. Вы с Зиги часами обсуждаете его! Ты работал во время обеденного перерыва в среду, вчера ты остался в кабинете, чтобы почитать его книгу, и пришел только когда обед был уже на столе; сегодня ты читаешь его за завтраком. И ты опять говоришь о том, что не придешь обедать! Детям нужно видеть своего отца, Иозеф. Прошу тебя, Йозеф, не зацикливайся на нем. Как на остальных».

Брейер знал, что Матильда намекает на Берту, но не только на нее: она часто обижалась на то, что он не может установить разумные ограничения на время, которое он посвящал пациентам. Он же считал неприкосновенной истиной посвящение себя пациенту. Если он брался лечить человека, то никогда не пытался обделить его необходимым временем и усилиями. Он мало брал за свои услуги, а с пациентами, которые испытывали серьезные финансовые трудности, работал и вовсе бесплатно. Иногда Матильде казалось, что она должна защитить Брейера от него самого, если ей хотелось, чтобы он уделял ей хотя бы какое-то время и внимание.

«На остальных, Матильда?».

«Ты знаешь, о чем я, Йозеф. — Она не произносила имени Берты. — Жена, конечно, может понять какие-то вещи. Stammtisch[12] в кафе — я знаю, где-то ты должен встречаться со своими друзьями, тарок, голуби, шахматы. Но все остальное время: неужели необходимо так выкладываться!».

«Когда? О чем ты говоришь?» Брейер понимал, что он лезет на рожон, что он начинает неприятный разговор.

«Подумай хотя бы о том, сколько времени ты проводил с фройлен Бергер».

За исключением Берты, из всех примеров, которые могла привести жена, этот вызывал у него наибольшее раздражение. Ева Бергер, медсестра, проработала с ним около десяти лет — с того самого дня, когда он начал практиковать. Его необычайно близкие с ней отношения приводили Матильду в изумление не меньшее, чем его отношения с Бертой. За все эти годы совместной работы между Брейером и его ассистенткой установились дружеские отношения, выходившие за рамки профессиональных ролей. Как часто они доверяли друг другу самые личные секреты; без свидетелей они обращались друг к другу по имени; скорее всего, они были единственными врачом и медсестрой в Вене, которые это делали, но это было вполне типично для Брейера.

«Ты никогда не понимала моих отношений с фройлен Бергер, — ледяным голосом ответил Брейер. — Я до сих пор жалею, что послушался тебя тогда. Увольнение фройлен Бергер несмываемым позором легло на мою совесть».

Шесть месяцев назад, в тот самый судьбоносный день, когда галлюцинирующая Берта объявила, что она беременна от Брейера, Матильда потребовала от него не только прекращения работы с Бертой, но и увольнения Евы Бергер. Матильда была в бешенстве, она была унижена, огорчена и хотела стереть любое напоминание о Берте из своей жизни. А еще о Еве, которую Матильда, зная, что муж все обсуждает со своей медсестрой, считала соучастницей в этом ужасном случае с Бертой.

Во время кризиса Брейер был настолько охвачен отвращением, настолько унижен и поглощен самообвинением, что выполнил все требования Матильды. Хотя он знал, что Ева оказалась невинной жертвой, он не мог найти в себе мужества вступиться за нее. На следующий же день он не только передал заботу о Берте одному из своих коллег, но и уволил ни в чем не повинную Еву Бергер.

«Извини, что подняла эту тему, Йозеф, но что мне остается делать, когда я вижу, что ты все сильнее и сильнее отстраняешься от меня и наших детей? Когда я что-нибудь у тебя прошу, я делаю это не для того, чтобы досадить тебе, но потому, что ты нужен мне, ты нужен нам. Можешь считать это комплиментом, приглашением». Матильда улыбнулась ему.

«Я люблю приглашения — но я ненавижу команды!» — Брейер сразу же пожалел о сказанном, но не знал, как взять свои слова обратно. Больше за завтраком он не произнес ни слова.

Ницше приехал за пятнадцать минут до назначенного срока. Брейер нашел его тихо сидящим в углу приемной с закрытыми глазами; он не снял свою зеленую широкополую фетровую шляпу, а его пальто было застегнуто на все пуговицы. Когда они вошли в кабинет и уселись на стулья, Брейер попытался помочь ему расслабиться.

«Спасибо, что доверили мне свои собственные копии ваших книг. Если вы оставляли на полях пометки личного содержания, не беспокойтесь — я не смог разобрать ваш почерк. У вас почерк врача, почти такой же нечитаемый, как и мой! Вы никогда не задумывались о медицинской карьере?».

Ницше едва поднял голову в ответ на попытку Брейера пошутить, но он, ничуть не смутившись, продолжил: «Но позвольте мне высказать свое мнение относительно ваших замечательных книг. Вчера я не успел прочитать их до конца, но я был в восторге, я был потрясен многими вашими высказываниями. Вы удивительно хорошо пишете. Ваш издатель не просто ленив, он глупец: за эти книги издатель должен бороться не на жизнь, а на смерть».

Ответа снова не последовало, Ницше лишь слегка кивнул головой, давая понять, что комплимент принят. Осторожнее, подумал Брейер, может, комплименты он тоже воспринимает как оскорбление.

«Но давайте перейдем к нашим делам, профессор Ницше. Простите мне мою болтовню. Давайте обсудим состояние вашего здоровья. На основании отчетов терапевтов, осматривавших вас ранее, произведенного мной осмотра и лабораторных анализов я с уверенностью могу сказать, что основным вашим заболеванием является гемикрания, или мигрень. Полагаю, вы не первый раз об этом слышите — двое врачей упоминают этот диагноз в своих записях».

«Да, другие врачи уже говорили мне, что мои головные боли носят характерные для мигрени характеристики: сильная боль, часто только с одной стороны головы, которой предшествуют вспышки света и которая сопровождается рвотой. Действительно, все это происходит со мной. Вы считаете, что понятие мигрени несколько шире, доктор Брейер?».

«Возможно. Появились новые разработки в области изучения мигрени; я предполагаю, что наши дети уже будут полностью владеть ситуацией. Некоторые недавние исследования дают ответы на три вопроса, которые вы мне задали. Во-первых, вы хотели знать, всегда ли вам придется выносить эти ужасные приступы; данные исследований прямо указывают на то, что мигрень слабеет с возрастом. Вы должны понимать, что это всего лишь статистические данные, средние значения, которые не могут служить основанием для прогнозирования в каждом конкретном случае.

Перейдем к „самому сложному“, как вы его назвали, из ваших вопросов — о том, насколько ваше состояние сходно с заболеванием вашего отца и может ли оно привести вас к смерти, безумию или слабоумию — вы же в таком порядке их перечислили?».

Ницше широко открыл глаза, явно удивленный столь непосредственным обращением со своими вопросами. «Хорошо, хорошо, — думал Брейер, — не давай ему опомниться. Судя по всему, ему никогда раньше не доводилось разговаривать с терапевтом, не уступающим ему в дерзости».

«Ни одно опубликованное исследование, ни мой собственный обширный клинический опыт не указывают на то, — продолжил он вкрадчиво, — что мигрень прогрессирует или что она связана с каким бы то ни было заболеванием мозга. Я не знаю, что за болезнь была у вашего отца, — я могу предположить, что это был рак, возможно, кровоизлияние в мозг. Но нет никаких данных о том, что мигрень может развиваться в эти заболевания или в какие-либо другие». Он замолчал.

«Итак, прежде чем мы пойдем дальше, хочу спросить у вас: ответил ли я честно на все ваши вопросы?».

«На два из трех. Был еще один вопрос: „Я ослепну?“».

«Боюсь, на этот вопрос ответить нельзя. Но я расскажу вам все, что мне известно. Во-первых, нельзя с уверенностью сказать, что ухудшение вашего зрения имеет какое-либо отношение к мигрени. Я знаю, насколько заманчива перспектива рассматривать все симптомы как проявления одного и того же заболевания, но не в вашем случае. То есть напряжение глаз может усиливать или даже стать причиной приступа мигрени — к этому вопросу мы еще вернемся чуть позже, — но ваши проблемы со зрением имеют другую природу. Я знаю, что ваша роговица, тонкая оболочка поверх радужки, — вот, давайте я нарисую вам…».

В блокноте для рецептов он набросал схему строения глаза, объясняя Ницше, что его роговица менее прозрачна, чем должна быть, вероятнее всего, причиной этому является отек, накопившаяся жидкость.

«Мы не знаем, с чем это связано, но мы точно знаем, что аномалия эта прогрессирует крайне медленно и что, хотя ваше зрение может ухудшиться, вероятность того, что вы когда-либо ослепнете, очень невелика. Я ничего не могу утверждать со всей уверенностью, потому что непрозрачность вашей роговицы не позволяет мне исследовать вашу сетчатку при помощи офтальмоскопа. Теперь вы понимаете, почему я не могу дать исчерпывающий ответ на ваш вопрос?».

Ницше, который несколько минут назад снял пальто и держал его в руках вместе со шляпой, встал, чтобы повесить все это на вешалку у двери кабинета. Когда он вернулся на свой стул, он сделал глубокий выдох и, кажется, смог расслабиться.

«Спасибо, доктор Брейер. Вы и правда человек слова. Вы точно ничего от меня не скрыли?».

Вот хорошая возможность, подумал доктор Брейер, заставить Ницше рассказать больше о себе. Но действовать надо очень осторожно.

«Скрыл? Очень многое! Все мои мысли, все чувства, все реакции, которые вы у меня вызвали! Иногда я принимался размышлять о том, каково было бы общение, если бы общественность ставила перед нами другое условие — не скрывать ничего! Но я могу дать вам слово, что я был полностью откровенен с вами в том, что касается состояния вашего здоровья. А вы? Не забывайте, что у нас с вами заключен договор о двусторонней честности. Скажите, о чем вы умолчали?».

«О своем здоровье я рассказал абсолютно все, — ответил Ницше. — Но я по мере возможностей постарался скрыть все те мысли, которыми не следует делиться с другими! Вы думали, на что будет похожа беседа в условиях полной откровенности, — я уверен, что это и есть ад! Самораскрытие перед другим человеком — первый шаг на пути к предательству, а предательство делает людей слабыми, не так ли?».

«Провокационная позиция, профессор Ницше. Но, раз уж мы заговорили об откровенности, позвольте мне поделиться с вами одной очень личной идеей. Наша беседа в среду произвела на меня сильнейшее впечатление, так что я был бы очень рад, если бы я и в дальнейшем имел возможность поговорить с вами. Я обожаю философию, но в институте нам давали так мало. Моя повседневная медицинская практика не позволяет мне удовлетворить мою страсть — она тлеет и ждет, когда же она сможет разгореться».

Ницше улыбнулся, но ничего не ответил. Брейер ощутил уверенность в себе: он хорошо подготовился. Раппорт устанавливался, беседа шла своим чередом. Теперь он собирался перейти к обсуждению лечения — сначала медикаменты, а затем — некая форма «лечения словом».

«Но давайте вернемся к вашей мигрени. Появилось множество новых лекарственных средств, которые с наилучшей стороны зарекомендовали себя в некоторых экспериментальных случаях. Я говорю о таких препаратах, как бромид, кофеин, валериана, белладонна, нитрат амила, нитроглицерин, безвременник и спорынья — и это еще далеко не все. Я видел, что вы уже пробовали лечиться некоторыми из этих средств. Почему определенные лекарства оказываются эффективными, никто понять не может, некоторые действуют благодаря своим анальгетическим или седативным свойствам, а некоторые потому, что оказывают воздействие на самую причину мигрени».

«Что это за причина?» — спросил Ницше.

«Сосуды. Все наблюдатели соглашаются с тем, что приступ мигрени связан с кровеносными сосудами, преимущественно артериями височной части. Они активно сокращаются, потом наполняются кровью. Боль могут вызывать стенки сокращенных или перегруженных сосудов или же органы, взывающие к нормальному кровоснабжению; хуже всего приходится оболочкам мозга — мягкой и твердой».

«А почему в сосудах начинается вся эта вакханалия?».

«Еще неизвестно, — ответил Брейер. — Но я уверен, что скоро мы сможем решить и эту проблему. До тех пор нам приходится довольствоваться догадками. Многие терапевты, в том числе и я, придают большое значение патологии сердечного ритма, вызывающей мигрень. Некоторые даже говорят о том, что именно нарушения ритма, а не головные боли, представляют собой первостепенную проблему».

«Доктор Брейер, я не понимаю».

«Я говорю о том, что нарушения ритма могут проявляться через любой орган человеческого тела. То есть головная боль не обязательно будет иметь вид приступа мигрени. Существуют такие вещи, как брюшная мигрень, характеризуемая острыми приступами боли в животе, причем сама голова не болит. Другие пациенты говорят о том, что иногда у них появляется исключительно приподнятое или, наоборот, подавленное настроение. У некоторых пациентов время от времени возникает впечатление, что с ними уже происходили подобные происходящему на данный момент вещи. Французы называют этот феномен дежа вю, — очень может быть, что и это тоже еще один вариант мигрени».

«А причиной всему этому является нарушение сердечного ритма? Начало всех начал? Не приведет ли нас этот путь к богу — ошибке, итогу неудачных поисков абсолютной истины?».

«Нет, мы можем лишь столкнуться с медицинской критикой, но не с богом! Не в этом кабинете».

«Это хорошо, — с некоторым облегчением произнес Ницше. — Я вдруг подумал, что своими вольными речами я мог оскорбить ваши религиозные чувства».

«Не бойтесь, профессор Ницше. Могу предположить, что я столь же истый еврейский вольнодумец, что и вы — лютеранский».

Ницше улыбнулся, значительно шире, чем раньше, и поудобнее устроился на стуле. «Если бы я не бросил курить, доктор Брейер, я сейчас предложил бы вам сигару».

Брейера охватило ощутимое воодушевление. «Это предложение Фрейда о том, чтобы я ставил акцент на стрессе как на основной причине мигрени, оказалось просто замечательным, — подумал он, — оно не может не принести мне успех. Теперь все организовано безупречно. Пора переходить к активному наступлению!».

Он подался вперед и заговорил — доверительным тоном, взвешивая каждое слово: «Меня больше всего заинтересовал ваш вопрос о причине нарушения сердечного ритма. Как и большинство медицинских светил, специализирующихся на мигренях, я склоняюсь к мнению о том, что основополагающей причиной мигрени является общая степень силы стресса человека. Стресс может быть вызван множеством психологических факторов, например проблемы на работе, в семье, в отношениях с людьми или сексуальной жизни. Хотя не все принимают эту точку зрения, я уверен, что для медицины это — взгляд в будущее».

Молчание. Брейер не мог предугадать реакцию Ницше. С одной стороны, он кивал головой, словно соглашаясь, — но при этом он покачивал ногой, что всегда говорит о напряжении.

«Как вам мой ответ, профессор Ницше?».

«Говорит ли это о том, что пациент сам выбирает свою болезнь?».

Йозеф, будь осторожен с этим вопросом! Брейер задумался.

«Нет, я говорил не совсем об этом, профессор Ницше, хотя мне приходилось встречать пациентов, которые каким-то странным образом получали выгоду от своей болезни».

«Вы говорите о тех молодых людях, которые травмируют себя, чтобы избежать службы в армии?».

Какой коварный вопрос. Брейер насторожился еще сильнее. Ницше рассказывал, что он недолгое время прослужил в Прусской артиллерии, но был демобилизован после того, как в мирное время по неосторожности получил ранение.

«Нет, здесь речь идет о более тонких вещах. — Ах, какая грубая ошибка, внезапно понял Брейер. Ницше наверняка обидится. Но, не зная, как поправить положение, он продолжил: — Я говорю о молодых людях призывного возраста, которые не подлежат призыву в армию на основании какого-либо внезапно начавшегося заболевания. Например, — Брейер пытался подобрать какой-нибудь случай, который Ницше никак не мог бы связать с собой, — туберкулеза или изматывающей кожной инфекции».

«Вам доводилось сталкиваться с такими случаями?».

«Каждый врач встречался с такого рода странными „совпадениями“. Но, что касается вашего вопроса, я не хотел сказать, что вы выбрали свою болезнь, если, конечно, она не приносит вам определенную выгоду. Так ли это?».

Ницше не отвечал, явно погруженный в раздумья. Брейер расслабился и похвалил себя. Хороший ответ! Вот как с ним надо обращаться. И формулировать вопросы надо так, чтобы они заставляли его мозг работать!

«Приносят ли мне какую-нибудь выгоду эти страдания? — наконец отозвался Ницше. — Я долгие годы пытался найти ответ на этот вопрос. Возможно, да, приносят. Двойную выгоду. Вы предполагаете, что приступы вызывает стресс, но иногда получается с точностью до наоборот — приступы отгоняют сам стресс. Моя работа полна стрессов. Она требует, чтобы я рассматривал темные стороны бытия, и приступ мигрени, каким бы ужасным он ни был, может исполнять роль очистительных конвульсий, позволяющих мне идти дальше».

Сильный ответ! Этого Брейер предположить не мог, и он предпринял отчаянную попытку сравнять счет.

«Вы говорите, болезнь приносит вам двойную выгоду. В чем заключается вторая?».

«Мне кажется, что мне идет на пользу мое плохое зрение. Уже много лет я не имел возможности читать мысли других мыслителей. Так что у меня рождаются мои собственные мысли отдельно от всех. В интеллектуальном плане мне приходилось жить за счет моих старых запасов. Может, это и к лучшему. Может, именно поэтому из меня получился честный философ. Я пишу только на своем собственном опыте. Я пишу кровью, а лучшая истина — это истина на крови!».

«Вот почему вы стали отщепенцем среди своих коллег?».

Еще одна ошибка, Брейер моментально это понял. Этот вопрос совершенно не относился к делу и говорил только о том, насколько его самого заботит мнение о нем коллег.

«Меня это мало беспокоит, доктор Брейер, особенно когда я вижу, в каком плачевном состоянии пребывает сегодня немецкая философия. Я уже давно ушел из академии и не забыл захлопнуть за собой дверь. Но мне кажется, что это еще одно преимущество, которое дарит мне моя мигрень».

«Каким же образом, профессор Ницше?».

«Болезнь подарила мне свободу. Именно моя болезнь заставила меня отказаться от должности в Базеле. Если бы я там оставался, сейчас мне бы приходилось большую часть времени защищаться от нападок моих коллег. Даже моя первая книга, „Рождение трагедии“, относительно конвенциональная работа, вызвала настолько активное профессиональное осуждение и полемику, что руководство Базеля призывало студентов не записываться на мой курс. Последние два года, что я провел там, я, возможно, самый лучший лектор за всю историю Базеля, читал для аудитории, состоящей из двух-трех слушателей. Мне говорили, что Гегель на смертном одре сокрушался, что у него был единственный студент, который понимал его, и даже этот единственный студент понимал его неправильно! У меня не было и этого».

Первым естественным порывом Брейера было желание поддержать Ницше. Но, опасаясь снова его обидеть, он ограничился понимающим кивком, стараясь ничем не обнаружить сочувствие.

«И еще одно преимущество дарит мне моя болезнь, доктор Брейер. Состояние моего здоровья стало причиной моей демобилизации с воинской службы. Было время, когда я был достаточно глуп для того, чтобы получить вот этот шрам на дуэли, — Ницше показал на маленький шрамик на переносице, — или пытаться продемонстрировать всем, сколько пива может в меня влезть. Мне даже хватало дурости всерьез задумываться о карьере военного. Помните о том, что в те далекие дни у меня не было отца, который наставил бы меня на путь истинный. Но болезнь избавила меня от всего этого. Даже сейчас, говоря обо всем этом, я начинаю видеть и другие, более фундаментальные проблемы, которые помогла мне решить моя болезнь…».

Брейеру было интересно слушать Ницше, но нетерпение его росло. Его задачей было убедить пациента согласиться на лечение словом, а отвлеченное замечание о выгоде, которую приносит болезнь, было всего лишь прелюдией к его предложению. Он не принял во внимание продуктивность мышления Ницше. Каждый адресованный ему вопрос, самый незначительный вопрос, вызывал сильнейший листопад мыслей.

Теперь Ницше не замолкал. Казалось, он приготовился часами рассуждать на эту тему. «Моя болезнь также заставила меня задуматься о том, насколько реальна смерть. Первое время я был уверен, что у меня какая-то неизлечимая болезнь, которая убьет меня молодым. Витающий дух неминуемой смерти оказался великим благодеянием: я трудился без отдыха потому, что я боялся, что я умру, не успев закончить работы, которые мне нужно создать. И разве не повышается ценность произведения искусства, когда финал трагичен? Вкус смерти на моих губах дарил мне перспективу и мужество. Это важно — иметь мужество быть собой. Профессор ли я? Филолог? Философ? Кому какое дело?».

Ницше говорил все быстрее. Казалось, этот поток мыслей доставляет ему истинное удовольствие. «Спасибо вам, доктор Брейер. Беседа с вами помогла мне свести воедино все эти мысли. Да, я должен благодарить бога за эти страдания, благодарить за них бога. Душевные страдания — благословение для психолога — тренировочная площадка перед встречей с мучением бытия».

Казалось, что внимание Ницше было всецело привлечено к какому-то внутреннему видению, и у Брейера пропало ощущение, что они участвуют в диалоге. Ему казалось, что пациент вот-вот вытащит ручку и бумагу и начнет писать.

Но затем Ницше поднял голову и посмотрел прямо на него: «Помните, в среду я говорил вам о высеченных в граните словах: „Стань собой“? Сегодня я хочу сказать вам еще одно предложение, высеченное в граните: „Все, что не убивает меня, делает меня сильнее“. Так что я еще раз повторяю, моя болезнь — это благословение божие».

Теперь ощущение уверенности и уверенность в том, что он держит ситуацию под контролем, покинули Брейера. У него ум за разум заходил, когда Ницше в очередной раз ставил все с ног на голову. Белое это черное, плохое это хорошее. Мучительная мигрень — благословение. Брейер чувствовал, как консультация уходит из-под его контроля. Он попытался его вернуть.

«Потрясающая перспектива, профессор Ницше, я такого еще не слышал. Но мы, несомненно, сходимся в мнениях о том — разве нет? — что вы уже получили все, что могли, от своей болезни? Я уверен, что сегодня, в середине жизни, вооруженный мудростью и перспективой, подаренной болезнью, вы можете работать более эффективно и без ее помощи. Она уже сослужила свою службу, не так ли?».

Пока Брейер говорил и собирался с мыслями, он с места на место передвигал предметы, стоящие на его столе: деревянную модель внутреннего уха, витое пресс-папье синего с золотом венецианского стекла, бронзовые ступку и пестик, блокнот для рецептов и массивный фармацевтический справочник.

«Кроме того, насколько я понял, вы, профессор Ницше, больше значения придаете не выбору заболевания, а победе над ним и пользе, которую оно вам приносит. Я прав?».

«Я действительно говорю о победе над болезнью, или о преодолении ее, — ответил Ницше, — но что касается выбора — в этом я не уверен вполне вероятно — человек действительно выбирает себе болезнь. Все зависит от того, что это за человек. Психика не функционирует как единое целое. Части нашего сознания могут действовать независимо друг от друга. Например, „Я“ и мое тело вступили в заговор за спиной моего разума. На самом деле наш разум полон темных аллей и люков».

Брейер был поражен: Ницше говорил ему то же самое, что он уже слышал от Фрейда днем раньше. «Вы полагаете, что в нашем сознании существуют отдельные независимые королевства?» — спросил он.

«Этот вывод напрашивается сам собой. На самом деле большую часть нашей жизни мы, возможно, живем на одних инстинктах. Может быть. Осознаваемые нами психические проявления — это „послемыслия“ — мысли, которые появляются после того или иного события для того, чтобы подарить нам иллюзию силы и контроля. Доктор Брейер, хочется вас поблагодарить еще раз — наша беседа стала и источником идеи, осмыслению которой я намереваюсь посвятить эту зиму. Будьте добры, подождите минуточку».

Открыв портфель, он извлек оттуда огрызок карандаша и блокнот и записал несколько строчек. Брейер вытянул шею, напрасно стараясь разобрать написанное вверх ногами.

Полет мысли увлек Ницше далеко за пределы того маленького замечания, которое собирался сделать Брейер. Так что, хотя Брейер и чувствовал себя несчастным простаком, у него не оставалось другого выхода, кроме как продолжать наступление. «Как ваш врач я должен сказать, что, хотя ваша болезнь и принесла вам определенную пользу, о чем вы так подробно рассказали, пришло время нам объединиться и объявить ей войну, разузнать ее секреты, найти ее слабые места и уничтожить ее. Побалуйте старика, встаньте на мою сторону».

Ницше оторвался от своего блокнота и кивнул в знак согласия.

«Я полагаю, возможно выбирать болезнь непреднамеренно, выбирая тот образ жизни, который становится источником стресса. Когда этот стресс становится достаточно сильным или вполне привычным, он в свою очередь задействует какую-либо восприимчивую к нему систему органов — в случае мигрени это сосуды. Так что, как видите, я говорю о косвенном выборе. Говоря простым языком, человек не выбирает свою болезнь, но он выбирает стресс — и именно стресс выбирает болезнь!»

Ницше понимающе кивнул, и Брейер продолжил:

«Наш враг — стресс, и задача моя как вашего терапевта состоит в том, чтобы помочь вам хотя бы частично избавиться от стрессов».

Брейер почувствовал облегчение, вернувшись к нужной теме. «Теперь, — подумал он, — я подготовил почву для последнего шажка: предложить Ницше свою помощь в устранении психологических источников стресса в его жизни».

Ницше убрал карандаш и блокнот в портфель. «Доктор Брейер, я уже много лет занимаюсь проблемой стресса в моей жизни. Уменьшить стресс, говорите вы! Именно по этой причине я покинул Базельский университет в тысяча восемьсот семьдесят девятом. Моя жизнь была полностью лишена стрессов. Я перестал учительствовать. Я не управлял имением. У меня не было дома, о котором надо заботиться, слуг, чтобы руководить, жены, чтобы ссориться, детей, чтобы воспитывать. Я жил весьма экономно на свою скудную пенсию. Ни перед кем у меня не было обязательств. Я свел стресс в своей жизни к абсолютному минимуму. Что можно сделать еще?».

«Я не могу согласиться с тем, что больше ничего нельзя сделать, профессор Ницше. Именно этот вопрос мне бы хотелось обсудить с вами. Видите ли…».

«Не забывайте о том, — перебил его Ницше, — что природа наградила меня исключительно чувствительной нервной системой. Об этом говорит глубина моего восприятия искусства и музыки. Когда я впервые услышал „Кармен“, каждая нервная клетка моего мозга была охвачена пламенем: пылала вся моя нервная система. По той же причине я так сильно реагирую на малейшее изменение погоды или атмосферного давления».

«Но, — возразил Брейер, — эта гиперчувствительность нервных клеток может и не иметь никакого отношения к конституции, она сама по себе может быть функцией стресса из других источников».

«Нет, нет! — запротестовал Ницше, нетерпеливо качая головой, словно Брейер упустил самое главное. — Я утверждаю, что гиперчувствительность, как вы это называете, не нежелательна, она совершенно необходима для моей работы. Я хочу быть внимательным. Я не хочу лишиться ни одной части моих внутренних переживаний! И если за озарения приходится платить напряжением, я готов! Я достаточно богат для того, чтобы заплатить эту цену».

Брейер не отреагировал. Он не ожидал столкнуться с массированным неприятием с первых же минут. Он еще даже не описал свою терапевтическую программу; все аргументы, которые он заготовил, были предусмотрены противником и разбиты наголову. Он сидел молча и пытался привести в порядок свои войска.

«Вы просмотрели мои книги, — продолжал Ницше. — Вы поняли, что мои произведения достигают цели не потому, что я умен или же прекрасно образован. Нет, это потому, что я смею, я хочу отделиться от стада с его комфортом и остаться один на один с сильными и пагубными влечениями. Исследование и наука начинаются с неверия. А неверие само по себе связано со стрессом! Вынести это может только сильный человек. Знаете ли вы истинный вопрос для мыслителя? — И ответил без малейшего промедления: — Вопрос этот таков: какое количество истины я могу вынести? Это не для тех ваших пациентов, которые хотят устранить стресс и вести спокойную жизнь».

Брейер не нашел достойного ответа. От стратегии Фрейда камня на камне не осталось. Он советовал основать свой подход на уничтожении стресса. Но вот перед ним сидит пациент и настаивает на том, что для его работы, которая и заставляет его жить дальше, стресс необходим.

Пытаясь поправить свое положение, Брейер вновь обратился за помощью к медицинским светилам. «Я прекрасно вас понимаю, профессор Ницше, но выслушайте и вы меня. Вы должны понять, что вы можете не испытывать такие страдания, продолжая при этом совершать свои философские изыскания. Я много думал о вас и вашей болезни. За долгие годы клинической практики работы с мигренью я помог многим пациентам. Я уверен, что смогу помочь и вам. Будьте добры, позвольте мне поделиться с вами моим планом лечения».

Ницше кивнул и откинулся на спинку стула, — чувствуя себя в безопасности, подумал Брейер, по ту сторону возведенной им баррикады.

«Я предлагаю поместить вас в клинику Лаузон в Вене на месяц для наблюдения и лечения. Это дает нам ряд преимуществ. Мы сможем систематически опробовать разные новые средства от мигрени. В вашей карте нет упоминания о том, что вас когда-либо лечили экстрактом спорыньи. Это довольно перспективное новое средство для лечения мигрени, но применять его следует с осторожностью. Его нужно применять в самом начале приступа; более того, при неправильном применении оно может вызывать серьезные побочные эффекты. Я предпочитаю регулировать дозировку, пока пациент содержится в клинике под тщательным наблюдением. Более того, это наблюдение может помочь нам получить немаловажную информацию о том, что является причиной начала приступа мигрени. Как я вижу, вы и сами прекрасно справляетесь с наблюдением за собственным состоянием, но, как бы то ни было, все же лучше вам находиться под наблюдением компетентных специалистов.

Я часто направляю своих пациентов в Лаузон, — Брейер торопился продолжать, не оставляя Ницше возможности перебить его. — Это очень хорошая уютная клиника с прекрасным персоналом. Новый директор ввел некоторые инновации, в том числе и доставку вод из Баден-Бадена. Более того, так как клиника эта располагается недалеко от моего офиса, я смогу навещать вас каждый день, кроме воскресений, и мы вместе разберемся с источниками стресса в вашей жизни».

Ницше качал головой — едва заметно, но решительно.

«Позвольте мне, — продолжал Брейер, — предвосхитить ваше возражение — вы уже говорили о том, что стресс является неотъемлемой частью вашей работы и вашей миссии, что даже если бы существовала возможность его искоренения, вы бы не пошли на это. Я правильно вас понял?».

Ницше кивнул. Брейер не без удовольствия заметил огонек любопытства в его глазах. «Хорошо, — думал он, — хорошо! Профессор уверен, что последнее слово в обсуждении стресса осталось за ним. Он удивлен, что я опять возвращаюсь на это пепелище».

«Но клинический опыт подсказывает мне, что существует огромное количество источников напряжения, о которых человек, испытывающий стресс, может и не догадываться, и для того, чтобы пролить на них свет, нужен объективный советчик».

«А какими могут быть эти источники напряжения, доктор Брейер?».

«Помните, когда я спросил вас, не ведете ли вы дневник событий, которые случаются в промежутках между приступами, вы упомянули важные и волнующие события, из-за которых вы перестали вести дневник. Я могу предположить, что именно эти события, о которых вы абсолютно ничего не рассказали, и есть причина стресса, обсуждение которой может облегчить боль».

«Я уже решил этот вопрос, доктор Брейер», — сказал Ницше категорическим тоном.

Но Брейер не оступался. «Но есть и другие стрессы. Например, в среду вы упомянули некое предательство. Это предательство, вне всякого сомнения, вызвало стресс. Ни одно человеческое существо не лишено Angst,[13] так что все мы испытываем боль, когда умирает дружба. Или боль одиночества. Честно говоря, профессор Ницше, меня как врача серьезно озаботил ваш рассказ о том, как вы проводите свои дни. Кто в состоянии выносить такое одиночество? До этого вы говорили о том, что у вас нет жены, нет детей, нет коллег, и утверждали, что именно этим вы устранили стресс из своей жизни. Но я не могу согласиться с вами: полная изоляция не искореняет стресс, но сама она является стрессом. Одиночество — благодатная почва для болезней».

Ницше решительно качал головой. «Позвольте мне не согласиться с вами, доктор Брейер. Великие мыслители всех времен предпочитали свое собственное общество, любили отдаваться собственным мыслям, не позволяя толпе тревожить себя. Вспомните Торо, Спинозу или, например, религиозных аскетов — святого Иеронима, святого Франциска или Будду».

«Я не знаю Торо, но что касается остальных — разве же они были образцами психического здоровья? Кроме того, — Брейер расплылся в широкой улыбке в надежде разрядить обстановку, — вы поставите ваш аргумент в довольно опасное положение, обратившись за поддержкой к религиозным старейшинам».

Но Ницше не оценил шутку. «Доктор Брейер, я благодарен вам за ваши попытки помочь мне, и эта консультация уже принесла мне много пользы: для меня очень важна та информация о мигрени, которую я получил от вас. Но мне нежелательно ложиться в клинику. Я подолгу оставался на водах, неделями жил в Сент-Морице, в Гексе, Стейнабаде — и все бесполезно».

Брейер был настойчив. «Вы должны понять, профессор Ницше, что лечение в клинике Лаузон не имеет ничего общего с лечением на европейских водах. Не надо было мне вообще упоминать воды из Баден-Бадена. Это всего лишь ничтожная часть того, что под моим руководством может вам предложить Лаузон».

«Доктор Брейер, если бы вы и ваша клиника находились где-нибудь в другом месте, я бы отнесся к вашему плану с максимальной серьезностью. Может, Тунис, Сицилия или даже Рапалло. Но зима в Вене — пытка для моей нервной системы. Не верю, что я выживу здесь».

Хотя Брейер знал по словам Лу Саломе, что Ницше не особенно возражал против ее предложения о проведении зимы в Вене с ним и с Полем Рэ, он, разумеется, не мог воспользоваться этой информацией. Но у него был готов ответ получше.

«Но, профессор Ницше, вы говорите о том же, что и я! Если бы мы поместили вас в клинику в Сардинии или в Тулузе, где мигрени не мучили бы вас в течение месяца, мы бы ничего не добились. Медицинское исследование не отличается в этом плане от философского: приходится идти на риск! Под нашим наблюдением в Лаузоне начинающаяся мигрень будет не причиной для беспокойства, но благословением — кладезем бесценной информации о причинах и способах лечения вашей болезни. Уверяю, я приду на помощь в тот же момент и мгновенно устраню приступ при помощи экстракта спорыньи или нитроглицерина».

На этом Брейер остановился. Он знал, что это был сильный ход. Он едва удерживался от торжествующей улыбки.

Ницше сглотнул слюну, прежде чем ответить. «Я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать, доктор Брейер. Однако я никак не могу принять ваше предложение. Я не согласен с вашим планом и формулировкой хода лечения, и несогласие это имеет под собой глубинные, фундаментальные основы. И это не говоря уже о приземленном, но, тем не менее, важном препятствии — деньгах! Даже при наилучшем раскладе месяц интенсивного медицинского наблюдения поставит меня в крайне ограниченное финансовое положение. На данный момент это невозможно».

«О, профессор Ницше, неужели вас не удивляет, что я задаю так много вопросов о самых интимных аспектах вашего тела и вашей жизни, однако, в отличие от большинства терапевтов, воздерживаюсь от вторжения в ваши финансовые дела?».

«Вы были излишне осторожны, доктор Брейер. Я совершенно спокойно говорю о деньгах. Деньги мало для меня значат, пока мне хватает на то, чтобы продолжать работать. Я живу скромно, и, за исключением нескольких книг, я трачу ровно столько, чтобы поддерживать в себе жизнь. Когда я уволился из Базеля несколько лет назад, университет назначил мне небольшую пенсию. Вот и все мои деньги! У меня нет никаких сбережений или средств к существованию — ни состояния, унаследованного от отца, ни жалованья от покровителей — могущественные враги позаботились об этом, — и, как я уже говорил, мои книги не принесли мне ни пенни. Два года назад Базельский университет немного повысил мне пенсию. Думаю, что первая премия предназначалась для того, чтобы я уехал, а вторая — чтобы я не возвращался».

Ницше засунул руку в карман пиджака и вытащил письмо. «Я всегда думал, что эта пенсия назначена пожизненно. Но сегодня утром Овербек переслал мне письмо от моей сестры: она подозревает, что моя пенсия в опасности».

«А что случилось, профессор Ницше?».

«Некто, кого очень не любит моя сестра, распускает обо мне слухи. Я пока не знаю наверняка, справедливы ли эти обвинения или же моя сестра преувеличивает — что с ней случается довольно часто. Но, как бы то ни было, суть в том, что на данный момент я не могу принять на себя финансовые обязательства».

Это возражение Ницше обрадовало Брейера, и он почувствовал облегчение. Это препятствие было легко преодолимо. «Профессор Ницше, мне кажется, что мы с вами одинаково относимся к деньгам. Я, как и вы, никогда не испытывал к ним особой эмоциональной привязанности. Однако, по чистой случайности, я оказался в ситуации, которая в корне отличается от вашей. Если бы ваш отец нажил состояние, у вас были бы деньги. Хотя мой отец, известный преподаватель древнееврейского языка, оставил мне лишь скромное наследство, он устроил мне брак с дочерью одной из богатейших еврейских семей в Вене. Обе семьи остались довольны: недурственное приданое в обмен на ученого-медика с хорошим потенциалом.

Все это я говорю к тому, что ваши финансовые затруднения — это не проблема вовсе. Семья моей жены, Олтманы, имеют в Лаузоне две бесплатные койки, которые я могу использовать по своему усмотрению. Так что вам не придется платить ни за клинику, ни за мои услуги. Я становлюсь богаче с каждой нашей беседой! Итак, хорошо! Все решено! Я должен сообщить в Лаузон. Мы отправим вас туда сегодня же?».

ГЛАВА 9.

НО РЕШЕНО БЫЛО ДАЛЕКО НЕ ВСЕ. Ницше долго сидел с закрытыми глазами. Затем, резко распахнув их, он решительно произнес: «Доктор Брейер, я отнял уже достаточно много вашего драгоценного времени. Вы делаете мне щедрое предложение. Я запомню это, но я не могу его принять — и не сделаю этого. Есть причины выше причин». — Он говорил так категорично, словно ничего больше объяснять не собирался. Приготовившись уходить, он защелкнул застежки на своем портфеле.

Брейер был ошеломлен. Этот разговор напоминал скорее игру в шахматы, чем профессиональную консультацию. Он сделал ход, предложил свой план, на что последовал немедленный ответный ход Ницше. Он отвечает на возражение только для того, чтобы услышать от Ницше очередное. Они что, были неисчерпаемы? Но Брейер, набивший руку на больничных проблемах, переходил теперь к приему, который редко его подводил.

«Профессор Ницше, я хочу попросить вас немного побыть моим консультантом! Представьте, пожалуйста, интересную ситуацию; может, вы сможете помочь мне разобраться в ней. Я столкнулся с пациентом, который довольно долго был сильно болен. Он испытывает радость уже тогда, когда его состояние остается терпимым хотя бы один день из трех. Он предпринимает долгое, тяжелое путешествие для того, чтобы проконсультироваться со специалистом-медиком. Консультант профессионально делает свое дело. Он обследует пациента и ставит соответствующий диагноз. Между пациентом и консультантом устанавливаются вполне определенные отношения, основанные на взаимном уважении. После чего консультант предлагает всесторонний план лечения, в эффективности которого он полностью уверен. Однако этот план не вызывает у пациента ни малейшего интереса, ни даже любопытства. Наоборот, он сразу же отказывается от этого предложения и создает одно препятствие за другим. Вы можете помочь мне разобраться в этой таинственной истории?».

Глаза Ницше расширились. Хотя его явно заинтриговал это забавный гамбит Брейера, он промолчал.

Брейер настаивал: «Может, нам стоит разгадывать эту загадку постепенно? Почему этот пациент, который не хочет, чтобы его лечили, вообще просит о консультации?».

«Я пришел потому, что мои друзья оказывали на меня сильное давление».

Брейера расстроило, что его пациент не захотел подыграть его небольшой шалости вести беседу в том же духе. Хотя в книгах Ницше чувствовался незаурядный ум, хотя в них он превозносил смех, было ясно, что герр профессор не любил играть в игры. «Ваши друзья в Базеле?».

«Да, профессор Овербек и его жена — мои близкие друзья. Еще мой близкий друг в Генуе. У меня не так много друзей — следствие моего кочевого образа жизни, так что тем более удивительным был тот факт, что все они единогласно уговаривали меня посетить консультанта. И что имя доктора Брейера буквально не сходило с их губ».

Брейер узнал ловкую руку Лу Саломе. «А как же, — сказал он, — их беспокойство вызвано серьезностью состояния вашего здоровья».

«Или, например, тем, что я слишком часто говорил об этом в своих письмах».

«Но тот факт, что вы говорите об этом, отражает вашу собственную обеспокоенность этой проблемой. Иначе зачем вам писать такие письма? Чтобы вызвать волнение, не так ли? Или сочувствие?».

Хороший ход! Шах! Брейер был доволен собой. Ницше пришлось отступить.

«У меня слишком мало друзей, чтобы я мог позволить себе терять их. Оказалось, что в знак дружбы я должен приложить все усилия, чтобы они перестали беспокоиться. И вот я в вашем кабинете».

Брейер решил согнать его с удобных позиций. Он сделал более дерзкий ход.

«Вас совершенно не беспокоит ваше состояние? Невероятно! Более двухсот дней мучительной недееспособности в год! Мне доводилось видеть слишком много пациентов в разгаре приступа мигрени, чтобы недооценивать боль, которую вам приходится испытывать».

Великолепно! Еще одна вертикаль на шахматной доске закрыта. Какой ход сделает его противник на этот раз, думал Брейер.

Ницше, прекрасно понимая, что ему придется играть другими фигурами, обратил свое внимание на центр доски. «Меня по-разному называли: философом, психологом, язычником, агитатором, антихристом. Мне даже давали массу нелестных эпитетов. Но я предпочитаю называть себя ученым, так как краеугольным камнем моего философского метода, как и любого научного метода, является неверие. Я всегда подхожу ко всему с максимально строгим скептицизмом, и сейчас я скептичен. Я не могу последовать вашим рекомендациям относительно психического обследования на основании мнения авторитетов в области медицины».

«Но, профессор Ницше, мы говорим об одном и том же. Единственный авторитет, к которому необходимо прислушиваться, — это голос разума, и рекомендации мои построены на разуме. Я могу с уверенностью говорить только о двух вещах. Во-первых, что стресс может стать причиной болезней, что подтверждается многочисленными клиническими наблюдениями. Во-вторых, что стресс в значительной мере присутствует в вашей жизни — я говорю не о том стрессе, который связан с философскими изысканиями.

Давайте проанализируем информацию вместе, — продолжал Брейер. — Вспомните письмо, полученное вами от сестры. Здесь мы видим стресс, вызванный клеветой. И, между прочим, вы нарушили наш договор обоюдной честности, не сказав об этом клеветнике ранее. — Теперь Брейер отбросил былую осторожность. У него не было другого выхода — терять ему было нечего. — Разумеется, стресс кроется и в страхе потерять пенсию, единственный ваш источник обеспечения. А если эта история — не больше, чем преувеличение вашей паникерши-сестры, то появляется стресс, связанный с сестрой, которая хочет напугать, встревожить вас!».

Не зашел ли он слишком далеко? Рука Ницше, как заметил Брейер, соскользнула с подлокотника и потихоньку подбиралась к ручке портфеля. Но отступать было поздно. Брейер пошел в активное наступление: «Но на моей стороне есть и более могущественные силы — недавно вышедшая замечательная книга, — он протянул руку и постучал по своему экземпляру „Человеческое, слишком человеческое“, — вышедшая из-под пера философа, который скоро станет знаменитым, если, конечно, осталась в этом мире справедливость. Слушайте! — Открыв книгу на том моменте, о котором он говорил Фрейду, он начал читать: — „Психологическое наблюдение входит в ряд тех способов, посредством которых человек может облегчить груз бытия“. Через несколько страниц автор заявляет о необходимости психологического наблюдения и что — вот, его словами: „Нельзя больше пытаться укрыть от человечества жестокое зрелище стола для морального вскрытия“. Еще через несколько страниц автор утверждает, что величайшие философы обычно ошибались именно из-за неверного понимания человеческих действий и чувств, что в итоге приводит к „становлению ложной этики, появлению религиозных и мифологических монстров“. Я мог бы продолжать, — сказал Брейер, листая книгу, — но суть этой великолепной книги в том, что, если вы хотите понять человеческие убеждения и поведение, для начала вам стоит отбросить условности, мифологию и религию. Только тогда, когда исчезнет вся предвзятость, вы можете приступать к изучению человека».

«Я прекрасно знаком с этой книгой», — сурово произнес Ницше.

«Но почему бы вам не следовать этим предписаниям?».

«Исполнению этих предписаний я посвятил всю свою жизнь. Но вы не дочитали до конца. Уже много лет я провожу это психологическое вскрытие самостоятельно: я был объектом собственного исследования. Но я не хочу становиться объектом вашего исследования! Вам бы самому понравилось быть чужим подопытным кроликом? Позвольте мне задать вам прямой вопрос, доктор Брейер. Каковы ваши собственные мотивации на участие в этом терапевтическом проекте?».

«Вы пришли ко мне за помощью. Я предлагаю вам помощь. Я врач. Это моя работа».

«Слишком просто! Мы оба знаем, что человеческие мотивации намного более сложны, но в то же время и примитивны. Я еще раз спрашиваю вас, какова ваша мотивация?».

«Это действительно просто, профессор Ницше. Каждый занимается своим делом: сапожник тачает сапоги, пекарь печет, а врач врачует. Каждый зарабатывает себе на жизнь, каждый следует своему признанию, а мое призвание — служить людям, облегчать их боль».

Брейер пытался держаться уверенно, но начинал чувствовать себя неловко. Ему не понравился последний ход Ницше.

«Меня не устраивают такие варианты ответов на мой вопрос, доктор Брейер. Когда вы говорите, что врач врачует, пекарь печет, кто-то следует своему призванию, это не мотивация, это привычка. В вашем ответе нет сознательности, выбора и заинтересованности. Мне больше понравились ваши слова о том, что все зарабатывают себе на жизнь, — это, по крайней мере, можно понять. Человек стремится набить желудок едой. Но вы не берете с меня денег».

«Я должен поставить перед вами тот же вопрос, профессор Ницше. Вы говорите, ваша работа не приносит вам ни гроша. Так зачем же вы философствуете?» Брейер старался сохранить положение нападающего, но чувствовал, как темп его атаки снижается.

«Но между нами есть огромная разница: я не утверждаю, что я философствую ради вас, тогда как вы, доктор, продолжаете притворяться, что вы мотивированы на служение мне, на облегчение моей боли. Эти утверждения не имеют ничего общего с человеческими мотивациями. Это часть ментальности рабов, искусно созданной поповской пропагандой. Ищите свои мотивации глубже! Вы обнаружите, что никто и никогда не делал ничего только для других. Все действия направлены на нас самих, все услуги — это услуги самому себе, любовь может быть только любовью к себе». Ницше говорил все быстрее:

«Кажется, вас удивляет это замечание? Наверное, вы подумали о тех, кого любите. Копните глубже, и вы увидите, что вы любите не их, а любите те приятные ощущения, которые любовь вызывает. Вы любите влечение, а не того, к кому вас влечет. Так что позвольте мне спросить у вас еще раз, почему вы хотите помочь мне? Я снова спрашиваю вас, доктор Брейер, — голос Ницше посуровел, — каковы ваши мотивы».

У Брейера голова пошла кругом. Он подавил первый порыв: сказать все, что он думает об этом гадком и грубом заявлении, но это сразу же поставит точку на все более усложняющемся случае профессора Ницше. На мгновение перед его мысленным взором появилась спина Ницше, выходящего из кабинета. Боже, какое облегчение! Наконец-то закончилось это печальное, полное разочарований дело. При этом ему стало грустно при мысли о том, что он никогда больше не увидит Ницше. Он привязался к этому человеку. Но почему? И в самом деле, что у него были за мотивы?

Брейер поймал себя на том, что опять думает о том, как играл в шахматы со своим отцом. Он всегда допускал одну и ту же ошибку: слишком сосредоточивая внимание на нападении, отходя от своих флангов, он игнорировал защиту до тех самых пор, когда ферзь его отца подобно молнии не прорывался к королю с угрозой шаха. Он отогнал эту фантазию, не забыв, однако, отметить ее значение: он никогда больше не должен недооценивать этого профессора Ницше.

«И снова спрашиваю вас, доктор Брейер, каковы ваши мотивы?».

Брейер пытался найти ответ. Что это были за мотивы? Удивительно, как его мозг сопротивлялся вопросу Ницше. Он заставил себя сосредоточиться. Его желание помочь Ницше — когда оно возникло? Разумеется, в Венеции, когда красота Лу Саломе околдовала его. Он был настолько очарован, что действительно согласился помочь ее другу. Если он брался за лечение профессора Ницше, то тем самым обеспечивал себе не только прямой продолжительный контакт с ней, но и возможность вырасти в ее глазах. Потом была ниточка, ведущая к Вагнеру. Разумеется, здесь не все было гладко: Брейер восхищался его музыкой, но ненавидел его за антисемитизм.

Что еще? За эти недели образ Лу Саломе потускнел в его памяти. Она перестала быть причиной желания работать с Ницше. Нет, он знал, что он был заинтригован интеллектуальным вызовом, брошенным ему. Даже фрау Бекер сказала недавно, что ни один терапевт в Вене не согласился бы работать с таким пациентом.

Еще был Фрейд. Предложив Ницше Фрейду в качестве учебного случая, он будет глупо выглядеть, если профессор откажется от его услуг. Или это было его желание приблизиться к великому? Возможно, Лу Саломе была права, утверждая, что Ницше — это будущее немецкой философии: эти его книги, в них было что-то от гениальности.

Брейер знал, что ни один из этих мотивов не имел никакого отношения к человеку по фамилии Ницше, к человеку из плоти и крови, сидящему перед ним. И он должен был молчать о встрече с Лу Саломе, своем азарте, побуждающем его идти туда, куда никто другой ступить не осмеливается, его стремлении прикоснуться к гению. Возможно, неохотно признался себе Брейер, эти гадкие теории Ницше о мотивации имеют смысл! Даже если так, у него не было ни малейшего намерения поддерживать возмутительный вызов, брошенный ему его пациентом, относительно его права на помощь. Но как ему теперь отвечать на трудный и неприятный вопрос Ницше?

«Мои мотивы? Кто может ответить на этот вопрос? Мотивы располагаются на разных уровнях. Кто сказал, что в счет идут только мотивы первого уровня, анималистические мотивы? Нет, нет, — я вижу, что вы хотите повторить свой вопрос; позвольте мне попытаться ответить в духе вашего исследования. Я потратил десять лет на обучение медицине. Должен ли я отказываться от этих лет только потому, что я не испытываю более нужды в деньгах? Лечить так, как лечу я, — это попытка оправдать усилия тех далеких лет — способ привнесения логики и ценности в мою жизнь. И привнесения смысла жизни! Я что, должен сидеть и целый день считать деньги? А вы бы стали этим заниматься? Уверен, нет, не стали бы! И есть еще один мотив. Я получаю удовольствие от интеллектуальной стимуляции, которую мне дарит общение с вами».

«Эти мотивы, по крайней мере, имеют налет честности», — признал Ницше.

«А мне только что пришел в голову еще один: мне понравилось то гранитное утверждение: „Стань собой“. А что, если это и есть я, что я был создан для того, чтобы служить людям, помогать им, вносить свой вклад в медицинскую науку и облегчать боль?».

Брейер чувствовал себя намного лучше. Он постепенно успокаивался. «Может, я слишком агрессивно повел себя, — думал он. — Нужно что-нибудь более примирительное». «Но есть и еще один мотив. Скажем, так — и я верю, что это действительно так, — что вам суждено стать одним из величайших философов. Так что мое лечение не только укрепит ваше здоровье, но и поможет вам реализовать этот проект — стать тем, кто вы есть».

«А если я, как вы говорите, стану великим, тогда вы, тот, кто вернул меня к жизни, мой спаситель, станете еще более великим!» — воскликнул Ницше, словно сделав решающий выстрел.

«Нет, этого я не говорил! — Терпение Брейера, которое в его профессиональной роли было в принципе неистощимым, начало иссякать. — Я лечу многих людей, которые знамениты в своей области, — ведущих венских ученых, художников, музыкантов. Делает ли это меня более великим, чем они? Никто даже не знает, что я лечу их».

«Но вы сказали об этом мне и теперь используете их славу для того, чтобы повысить свой авторитет в моих глазах!».

«Профессор Ницше, я не верю своим ушам. Вы действительно думаете, что, если ваша миссия будет выполнена, я буду на каждом углу кричать о том, что это я, Йозеф Брейер, создал вас?».

«Вы действительно думаете, что такого не бывает?».

Брейер старался взять себя в руки. «Спокойно, Йозеф, давай, соберись. Посмотри на все это с его точки зрения. Постарайся понять, почему он не доверяет тебе».

«Профессор Ницше, я знаю, что вас предавали раньше, что дает вам все основания ожидать предательства в будущем. Но я дал вам слово, что в данном случае этого не случится. Обещаю вам, что я никогда не буду называть ваше имя. Оно даже не будет зафиксировано в клинической документации. Давайте дадим вам псевдоним».

«Дело не в том, что вы скажете другим, здесь я верю вам. Самое главное — что вы будете говорить себе и что я буду говорить себе. Все то, что вы говорили мне о своих мотивах, — за многочисленными громкими фразами о служении и облегчении боли я не заметил себя. Вот как это будет: вы используете меня в своем собственном проекте, что совершенно не удивительно, это естественно. Но разве вы не видите, я буду использован вами! Ваша жалость ко мне, ваша благотворительность, ваше сочувствие, способы помочь мне, вылечить меня — это все сделает вас сильнее за счет моей силы. Я не так богат, чтобы позволить себе принять такую помощь!».

Это человек невыносим, подумал Брейер. Он вытаскивает на поверхность все самые гадкие, самые низменные мотивы. Врачебная объективность Брейера, разодранная в клочья, была уничтожена окончательно. Он больше не мог сдерживать свои чувства.

«Профессор Ницше, позвольте мне быть честным с вами. Многие ваши аргументы сегодня показались мне вполне достойными, но последнее утверждение, эта фантазия о том, что я хочу отнять у вас силы, о том, что моя сила питается за счет вашей, — это полная чушь!».

Брейер видел, как рука Ницше подбирается все ближе к ручке портфеля, но замолчать уже не мог. «Разве вы не видите, вот вам прекрасное доказательство того, что вы не можете препарировать вашу душу. Ваше зрение искажено!».

Он видел, как Ницше берет свой портфель и поднимается, чтобы покинуть кабинет. Но он продолжал: «Из-за того, что вам всегда не везло с друзьями, вы делаете дурацкие ошибки!».

Ницше застегивал пальто, Брейер не мог остановиться: «Вы решили, что ваши установки универсальны, и теперь пытаетесь понять про все человечество то, что про себя еще не уяснили».

Рука Ницше легла на дверную ручку.

«Прошу прощения, что прерываю вас, доктор Брейер, но я должен заказать билет на дневной поезд до Базеля. Могу я вернуться сюда через пару часов, заплатить по счету и забрать свои книги? Я оставлю адрес, куда можно будет выслать отчет о консультации». — Он скованно поклонился и отвернулся. Брейер с содроганием следил за выходящим из кабинета Ницше.

ГЛАВА 10.

БРЕЙЕР НЕ ПОШЕВЕЛИЛСЯ, когда захлопнулась дверь, — и все еще сидел, застыв, за столом, когда в кабинет вбежала фрау Бекер: «Доктор Брейер, что случилось? Профессор Ницше выскочил из вашего кабинета как ошпаренный, пробормотав что-то о том, что скоро вернется за счетом и книгами».

«Я как-то умудрился все испортить, — ответил Брейер и вкратце изложил события последнего часа в обществе Ницше. — Когда в конце концов он встал и ушел, я почти кричал на него».

«Наверное, он просто вывел вас из себя. Больной приходит к доктору, вы делаете все, что в ваших силах, а он нападает на каждое ваше слово. Могу поклясться, мой последний шеф, доктор Ульрих, вышвырнул бы его вон намного раньше».

«Этому человеку очень нужна помощь. — Брейер встал и, направляясь к окну, задумчиво пробормотал, почти не слышно: — Но он слишком горд, чтобы принять ее. Но эта его гордость — это часть его болезни, тот же самый пораженный болезнью орган. Как глупо с моей стороны было повышать на него голос! Должен был быть какой-то способ наладить с ним контакт — вовлечь его вместе с его гордостью в некий терапевтический план».

«Если он слишком горд, чтобы принять помощь, как бы вы лечили его? Ночью, пока он спит?».

Ответа не последовало. Брейер стоял у окна, покачиваясь взад-вперед, погруженный в самообвинение.

Фрау Бекер предприняла еще одну попытку: «Помните, несколько месяцев назад вы пытались помочь той пожилой женщине, фрау Кол, которая боялась выходить из комнаты?».

Брейер кивнул, все еще не поворачиваясь к фрау Бекер: «Помню».

«Она внезапно отказалась от лечения, когда вы смогли добиться того, что она стала заходить в другую комнату, держа вас за руку. Когда вы сказали мне об этом, я подумала, как вы, должно быть, расстроены: вы подвели ее так близко к выздоровлению, а она ушла».

Брейер нетерпеливо кивнул; он не понимал, что она имеет в виду. «И что?».

«Тогда вы сказали одну очень хорошую фразу. Вы сказали, что жизнь длинна и пациенты часто лечатся подолгу. Вы сказали, что они могут узнать что-то от одного доктора, запомнить это, а когда-нибудь в будущем они будут готовы к большему. И что вы сделали все, на что она была готова».

«И что?» — снова поинтересовался Брейер.

«А то, что же самое может произойти и с профессором Ницше. Может, он вспомнит ваши слова, когда будет готов, — может, когда-нибудь потом».

Брейер повернулся к фрау Бекер. Он был тронут ее словами. Не столько тем, что она сказала, так как он сомневался, что хоть что-нибудь, что происходило в его кабинете, пойдет Ницше на пользу. Но тем, что она пыталась сделать. Когда Брейеру было плохо, он, в отличие от Ницше, был рад помощи.

«Надеюсь, вы правы, фрау Бекер. И спасибо вам за попытку приободрить меня — в этой роли вы еще себя не пробовали. Еще пара пациентов вроде Ницше — и вы станете в этом экспертом. Кто у нас на сегодня? Я бы предпочел что-нибудь попроще, может, туберкулез или застой крови в сердце».

Несколько часов спустя Брейер сидел во главе стола на пятничном семейном ужине. Помимо трех его старших детей, Роберта, Берты и Маргарет (Луиза уже покормила Йохана и Дору), за столом сидели пятнадцать человек: три сестры Матильды, Ханна и Минна, до сих пор незамужние, Рахель с мужем Максом и тремя детьми, родители Матильды и пожилая вдовая тетя. Фрейд, которого тоже ожидали к столу, не появился. Он передал, что будет ужинать в одиночестве хлебом и водой, работая с шестью поздними пациентами в больнице. Брейер был расстроен. Возбужденный уходом Ницше, он мечтал обсудить этот случай со своим юным другом.

Хотя Брейер, Матильда и все ее сестры были частично ассимилировавшимися евреями «трех дней»: соблюдали только три самых больших праздника, все они хранили уважительное молчание, пока Аарон, отец Матильды, и Макс, два практикующих еврея в семье, читали молитвы над хлебом и вином. Брейеры не соблюдали каких бы то ни было ограничений в еде, но ради Аарона Матильда не стала этим вечером подавать свинину. Брейер любил свинину, а его любимое блюдо, свинина, жаренная на решетке из чернослива, было частым гостем на столе. Еще Брейер, как и Фрейд, был большим любителем сочных, покрытых хрустящей корочкой свиных копченых сосисок, которые продавались на Пратер. Прогуливаясь там, они никогда не отказывали себе в удовольствии перекусить сосиской.

Ужин, как всегда у Матильды, начался с супа — на этот раз это был густой суп с ячневой крупой и лимской фасолью; за ним последовал огромный карп, запеченный с морковью и луком, и основное блюдо — сочный гусь, фаршированный брюссельской капустой.

Когда был подан штрудель с корицей и вишней, с румяной корочкой, с пылу с жару, Брейер и Макс взяли свои тарелки и направились по коридору в кабинет Брейера. Пятнадцать лет после пятничных ужинов они всегда играли в шахматы в кабинете, прихватив с собой десерт.

Йозеф был знаком с Максом задолго до того, как они взяли в жены сестер Олтман. Но, не стань они родственниками, вряд ли бы они остались друзьями. Брейер восхищался интеллектом Макса, его хирургическим профессионализмом и талантом шахматиста, но у него вызывал неприятие этот ограниченный менталитет гетто и вульгарный материализм. Иногда ему не хотелось даже смотреть на Макса не только потому, что он был некрасив со своей лысиной, пятнистой кожей и болезненной полнотой, но потому, что он выглядел старым. Брейер пытался не думать о том, что они с Максом ровесники.

Итак, шахмат в этот раз не будет. Брейер сказал Максу, что он слишком взволнован и хочет поговорить. Они с Максом редко разговаривали по душам, но больше никому из мужчин, за исключением Фрейда, Брейер не мог довериться — на самом же деле, после отъезда Евы Бергер, его предыдущей ассистентки, ему вообще было некому довериться. Однако сейчас, несмотря на все свои опасения относительно восприимчивости Макса, он решился и двадцать минут без перерыва рассказывал о Ницше, называя его, разумеется, герром Мюллером, выкладывая все подчистую, даже про ту встречу с Лу Саломе в Венеции.

«Но, Йозеф, — начал Макс бархатным, успокаивающим голосом, — в чем ты винишь себя? Кто может лечить такого человека? Он безумен, вот и все! Когда его голова разболится достаточно сильно, он приползет к тебе за помощью!».

«Макс, ты не понял. Одним из симптомов его болезни является отказ принимать помощь. Он почти параноик: всегда ото всех ожидает худшего».

«Йозеф, в Вене полно пациентов. Мы с тобой можем работать по пятьдесят часов в неделю, но нам все равно придется отказывать некоторым пациентам. Я прав?».

Брейер не отвечал.

«Прав?» — снова спросил Макс.

«Не в этом дело, Макс».

«Именно в этом, Йозеф. Пациенты обивают твои пороги, стремясь попасть к тебе на консультацию, а ты упрашиваешь кого-то разрешить тебе помочь ему. Это полная чушь! Почему ты должен упрашивать? — Макс достал бутылку и два маленьких стаканчика: — Сливовицы?».

Брейер кивнул, и Макс наполнил его стакан. Несмотря на то что благосостояние семьи Олтманов зиждилось на торговле винами, эти стаканчики со сливовицей были единственным алкоголем, который мужчины употребляли.

«Макс, ну послушай меня. Представь, что у тебя есть пациент с… Макс, ты не слушаешь, ты головой вертишь».

«Да слушаю я, слушаю», — настаивал Макс.

«Например, у тебя есть пациент с увеличенной простатой и полностью закупоренной уретрой, — продолжал Брейер. — У него задержание мочи, обратное почечное давление повышается, начинается отравление мочой, но при всем при этом он отвергает любую помощь. Почему? Может, у него старческий маразм. Может, твои инструменты, твои катетеры и этот лоток со стальными зондами пугают его больше, чем уремия. Может, у него психоз и он думает, что ты собираешься его кастрировать. И что тогда? Что ты будешь делать?».

«Двадцать лет работаю, — ответил Макс, — с таким никогда не сталкивался».

«Но мог бы… Я привожу это в пример, чтобы ты понял. Если бы такое случилось, что бы ты сделал?».

«Это надо решать его семье, а не мне».

«Макс, да ну тебя, ты уходишь от ответа! Представь себе, что у него нет семьи».

«Откуда я знаю! Что они там делают в психиатрических лечебницах: связать его, дать наркоз, ввести катетер, попытаться расширить уретру при помощи зондов».

«Каждый день? Связывать его и вводить катетер? Ладно тебе, Макс, ты его за неделю угробишь! Нет, ты бы попытался изменить его отношение к тебе и к лечению. То же самое и с детьми. Разве хоть какой-нибудь ребенок хочет, чтобы его лечили?».

Макс проигнорировал замечание Брейера. «Еще ты говорил, что собираешься его госпитализировать и разговаривать с ним каждый день, — Йозеф, да сколько же это займет времени! Разве он заслуживает, чтобы ты тратил на него столько времени?».

Когда Брейер объяснил, что его пациент беден и что он планирует воспользоваться принадлежащими семье койками и лечить его бесплатно, Макс совсем озаботился.

«Йозеф, ты начинаешь меня беспокоить. Я тебе честно скажу. Ты меня всерьез беспокоишь. Из-за того, что с тобой поговорила какая-то русская девушка, которую ты знать не знаешь, ты собираешься лечить сумасшедшего, который не хочет, чтобы его лечили, от заболевания, наличие которого он отрицает. А теперь ты заявляешь, что будешь делать это бесплатно. Скажи мне, — Макс наставил указующий перст на Брейера, — кто из вас более безумен, ты или он?».

«Я тебе скажу, что есть безумие, Макс! Ненормально то, что ты постоянно думаешь о деньгах. Приданое Матильды лежит в банке, на него набегают проценты. А потом, когда каждый из нас получит свою долю наследства Олтманов, мы с тобой будем купаться в деньгах. Я не могу начать тратить все деньги, весь свой доход, а у тебя, насколько я знаю, денег еще больше, чем у меня. Так зачем говорить о деньгах? Зачем беспокоиться о том, может ли такой-то пациент мне заплатить? Иногда, Макс, ты ничего, кроме денег, не видишь».

«Ну ладно, забудем о деньгах. Может, ты и прав. Иногда я не понимаю, зачем я работаю, зачем я вообще беру с пациентов деньги. Но, слава богу, нас никто не слышит. Они бы решили, что мы с тобой оба с ума сошли! Ты собираешься доедать свой штрудель?».

Брейер покачал головой, Макс взял его тарелку, и пирожное перекочевало к нему.

«Но, Йозеф, это не медицина! Пациенты, с которыми ты работаешь — этот профессор — что у него? Какой диагноз можно поставить? Рак гордости? Эта девица Паппенгейм, которая боялась пить воду, не она ли вдруг разучивалась говорить по-немецки, только по-английски? И каждый день у нее парализовало что-нибудь новенькое? А тот паренек, который решил, что он сын императора, а та старая леди, которая боялась выходить из комнаты? Безумие! Ты получал самую лучшую в Вене подготовку не для того, чтобы работать с безумием!».

Заглотив в один присест брейеровский штрудель и запив его вторым стаканом сливовицы, Макс подытожил: «Ты самый лучший диагност в Вене. В этом городе никто лучше тебя не разбирается в заболеваниях дыхательной системы или вестибулярного аппарата. Всем известны твои исследования! Запомни мои слова — когда-нибудь им придется пригласить тебя в Национальную Академию. Если бы ты не был евреем, ты бы уже был профессором, это все знают. Но если ты и дальше будешь лечить этих сумасшедших, что будет с твоей репутацией? Антисемиты будут говорить: „Смотрите, смотрите, — Макс потрясал пальцем в воздухе. — Вот почему! Вот почему он так и не стал профессором медицины. Он не в порядке, у него не все дома“».

«Макс, давай сыграем в шахматы. — Брейер распахнул коробку и раздраженно вытряхнул фигуры на доску. — Я сегодня сказал тебе, что хочу с тобой поговорить, потому что я расстроен, и вот как ты мне помогаешь! Я сумасшедший, мои пациенты сумасшедшие, и мне всех их надо вышвырнуть за дверь. Я разрушаю свою репутацию, я должен вцепляться в каждый форинт, хотя он мне не нужен…».

«Нет, нет, я взял назад все свои слова о деньгах!».

«Разве так помогают? Ты не слышишь, о чем я прошу тебя».

«О чем? Скажи еще раз. Я буду лучше слушать», — крупное, подвижное лицо Макса вдруг стало серьезным.

«Сегодня в мой кабинет приходил человек, который очень нуждается в помощи, который страдает, — и я неправильно вел себя с ним. Я не могу ничего исправить, Макс, с этим пациентом все кончено. Но мне попадается все больше пациентов-невротиков, и я научился с ними обращаться. Это принципиально новое поле деятельности. Никаких учебников. Зато тысячи пациентов, которые нуждаются в помощи, — но никто не знает, как им помочь!».

«Я ничего в этом не понимаю, Йозеф. Ты все больше работаешь с мозгом и мышлением. Я действую с другого конца, я… — Макс фыркнул. Брейер напрягся. — С отверстиями, с которыми я работаю, получается только одностороннее общение. Но я одно могу тебе сказать: у меня создалось впечатление, что ты соревнуешься с этим профессором, как раньше с Брентано на занятиях по философии. Помнишь, когда он набросился на тебя? Двадцать лет прошло, а я помню все, словно это было вчера. Он сказал: „Герр Брейер, почему бы вам не постараться выучить то, что я преподаю, а не доказывать, сколько я всего не знаю?“».

Брейер кивнул. Макс продолжал: «Вот это мне и напоминает твоя консультация. Даже твой план захвата Мюллера в ловушку цитированием его же книги. Это было неумно — как ты собирался победить? Если ловушка не сработает, побеждает он. Если ловушка сработает, он так разозлится, что все равно сотрудничать с тобой не будет».

Брейер молчал, водя пальцем по шахматным фигурам и обдумывая слова Макса. «Может, ты и прав. Знаешь, у меня тогда было ощущение, что мне не стоило пытаться процитировать его книгу. Не надо было мне слушаться Зига. У меня было предчувствие, что приводить его собственные слова довольно глупо, но он продолжал подзуживать меня, бросать мне вызов, стремясь заставить меня соревноваться с ним. Знаешь, забавно: все то время, что продолжалась консультация, я не мог выкинуть из головы мысли о шахматах. Я расставляю на него ловушку, он обходит ее и расставляет ловушку на меня. Может, дело все во мне — ты говоришь, это напоминало школу. Но я уже много лет не вел себя с пациентами так, Макс. Я уверен, дело в нем: он вытягивает это из меня, может, из каждого, и называет это человеческой натурой. И он уверен, что это она и есть! Вот где вся его философия уходит на неверный путь».

«Вот посмотри, Йозеф, ты опять за свое, пытаешься пробить бреши в его философии. Ты говоришь, он гений. Если он так гениален, может, тебе стоит поучиться у него, а не пытаться разбить его в пух и прах!».

«Хорошо, Макс, вот это хорошо! Мне это не нравится, но звучит хорошо. Это помогает. — Брейер глубоко вдохнул и шумно выдохнул воздух. — Теперь давай поиграем. Я обдумывал новый ответ на королевский гамбит».

Макс разыграл королевский гамбит, Брейер ответил ему центральным контргамбитом и в итоге через восемь ходов понял, что дела его плохи. Макс жестоко взял в вилку слона и коня Брейера своей пешкой и, не поднимая головы от доски, сказал: «Йозеф, раз уж сегодня зашел такой разговор, я тоже хочу кое-что тебе сказать. Может, это не мое дело, но я не могу не обращать на это внимание. Матильда говорит Рахель, что ты месяцами не дотрагиваешься до нее».

Брейер еще несколько минут всматривался в положение на доске и, поняв, что из вилки ему не вырваться, съел пешку Макса, прежде чем ответить ему: «Да, это нехорошо. Очень нехорошо. Но, Макс, как я могу обсуждать это с тобой. Я с таким же успехом могу выложить все сразу Матильде, ведь я знаю, что ты разговариваешь со своей женой, а она общается со своей сестрой».

«Нет, можешь мне поверить, я могу хранить секреты от Рахель. Расскажу тебе один секрет: если бы Рахель знала о том, что происходит у нас с моей новой ассистенткой, фройлен Виттнер, мне не жить — еще неделю назад! Прямо как ты с Евой Бергер: интрижки с медсестрами — это у нас, наверное, семейное».

Брейер исследовал доску. Замечание Макса его озаботило. Так вот как в глазах общественности выглядели его отношения с Евой. Хотя обвинение было несправедливым, он все равно чувствовал себя виноватым из-за единственного момента сильного сексуального искушения. Во время серьезного разговора несколько месяцев назад Ева сказала, что боится за него, что он готов соблазнить Берту, разрушив этим свою жизнь, и предложила «сделать все, что угодно», чтобы помочь ему избавиться от одержимости этой юной пациенткой. Разве Ева не предлагала Брейеру сексуальные отношения? Брейер не был уверен в этом. Но тут вмешался демон «НО», и в этот раз, как и во многих других случаях, он не мог заставить себя действовать. Однако он часто вспоминал о предложении Евы и тяжко вздыхал, думая об упущенной возможности.

Теперь Евы не было. И он так и не смог наладить с ней отношения. После того как он уволил ее, она не сказала ему ни слова и оставляла без внимания его предложения, когда он пытался помочь ей деньгами или с поиском новой работы. Он уже никогда не сможет все исправить и защитить ее от Матильды, но он по крайней мере мог защитить ее от обвинения Макса.

«Нет, Макс, это не так. Я не ангел, но, клянусь, я и пальцем не трогал Еву. Она была другом, хорошим другом».

«Прости, Йозеф, я, видно, просто поставил себя на твое место и решил, что ты и Ева…».

«Я могу понять, почему ты так решил. У нас были нетипичные отношения. Она была моей наперсницей, мы могли говорить обо всем на свете. Она получила ужасную награду за все те годы, что проработала со мной. Я не должен был подчиняться гневу Матильды. Я должен был встать на ее защиту».

«Тогда почему вы с Матильдой, ну, так сказать, отдалились?».

«Может, я и затаил зло из-за этого на Матильду, но это не самая серьезная проблема нашего брака. Все намного серьезнее, Макс. Но я не знаю, в чем дело. Матильда — хорошая жена. О, мне ужасно не понравилось, как она вела себя в истории с Бертой и Евой. Но в одном она была права: им я уделял больше внимания, чем ей. Но что происходит сейчас, я просто не понимаю. Когда я смотрю на нее, мне она кажется такой же красивой, как раньше».

«И?».

«И я просто не могу прикоснуться к ней. Я отворачиваюсь. Я не хочу, чтобы она подходила ко мне близко».

«А может, это не такая уж и редкость. Рахель, конечно, не Матильда, но она привлекательная женщина, но все равно меня больше интересует фройлен Виттнер, которая, скажу я тебе, похожа на жабу. Иногда, когда я иду по Кирстенштрассе, вереница из двадцати, тридцати шлюх кажется мне довольно соблазнительной. Ни одна из них не красивее Рахель, у многих гонорея или сифилис, но меня это все равно соблазняет. Если бы я был уверен, что никто меня не узнает. Я бы рискнул! Однообразная еда любому надоест. Знаешь, Йозеф, на каждую красивую женщину приходится по мужчине, который уже устал shtup[14] ее!».

Брейеру никогда не нравились вульгарные высказывания Макса, но этот афоризм не мог не вызвать у него улыбку — шурин был прав, хотя и груб. «Нет, Макс, это не скука. Не в этом моя проблема».

«Может, тебе стоит провериться? Некоторые урологи пишут о половой функции. Ты читал у Кирша о том, что диабет вызывает импотенцию? Теперь, когда табу на разговоры на эту тему снято, стало очевидно, что проблема распространена шире, чем мы думали».

«Нет, — ответил Брейер, — я не импотент. Хотя я и воздерживаюсь от секса, силы еще есть. Например, та русская девочка. И в мою голову приходили такие же мысли, что и в твою, о проститутках с Кирстенштрассе. На самом деле, часть проблемы заключается в том, что я так много думаю о другой женщине, о сексе с ней, что мне просто стыдно прикасаться к Матильде».

Брейер заметил, что откровения Макса помогли говорить и ему. Может, у Макса со всей его грубостью лучше бы получилось общаться с Ницше, чем у него.

«Но и это не главное, — услышал он свои слова, — есть что-то еще! Что-то еще более дьявольское внутри меня. Знаешь, я подумываю о том, чтобы все бросить. Я никогда не сделаю этого, но снова и снова я думаю о том, чтобы сняться с места и бросить — Матильду, детей, Вену — все. Ко мне постоянно возвращается эта безумная мысль, — причем я знаю, что она безумная, не обязательно говорить мне об этом, Макс, — что все мои проблемы будут решены, если бы я только придумал, как избавиться от Матильды».

Макс покачал головой, вздохнул, съел слона Брейера и начал готовиться к непобедимой королевской фланговой атаке. Брейер вжался в стул. Как он будет еще десять, двадцать, тридцать лет проигрывать Максу с его французской защитой и бесчеловечным королевским гамбитом?

ГЛАВА 11.

ТОЙ НОЧЬЮ, УЖЕ ЛЕЖА В ПОСТЕЛИ, Брейер думал о королевском гамбите и фразе Макса о красивых женщинах и уставших мужчинах. Буря эмоций, вызванная Ницше, понемножку улеглась. После с разговора с Максом ему стало легче. Наверное, все эти годы он недооценивал Макса. Матильда, уложив детей, скользнула под одеяло, прижалась к нему и прошептала: «Спокойной ночи, Йозеф». Он притворился спящим.

Бам! Бам! Бам! Стук в дверь. Брейер посмотрел на часы. Без пятнадцати пять. Он вскочил с кровати — он никогда не спал крепко, — схватил одежду и вышел в коридор. Из своей комнаты вышла Луиза, но он сделал ей знак ложиться обратно. Он уже проснулся, так что мог и сам открыть дверь.

Портье, извинившись за то, что пришлось его разбудить, объяснил, что пришел мужчина за неотложной помощью. Внизу, в вестибюле, Брейера ждал пожилой мужчина. Голова его была непокрыта, и он явно пришел издалека: он запыхался, волосы его были покрыты снегом, а слизь, вытекшая из носа, замерзла, превратив его густые усы в ледяной веник.

«Доктор Брейер?» — спросил он дрожащим от волнения голосом.

Брейер кивнул. Мужчина представился как герр Шлегель, поклонился, коснувшись лба пальцами правой руки — атавистический жест, все, что осталось от того, что в лучшие времена, несомненно, было молодцеватым салютом. «В моем Gasthaus ваш пациент. Он болен, очень болен, — сказал мужчина. — Он не может говорить, но я нашел в его кармане эту карточку».

На оборотной стороне визитной карточки, которую дал ему герр Шлегель, Брейер увидел свое имя и адрес. На самой карточке было написано:

ПРОФЕССОР ФРИДРИХ НИЦШЕ. Профессор Филологии. Базельский Университет.

Решение было принято незамедлительно. Он дал герру Шлегелю подробные инструкции: вызвать Фишмана с фиакром, а «когда вы вернетесь, я уже буду одет. Вы можете рассказать мне о моем пациенте по дороге к Gasthaus».

Двадцать минут спустя закутанные в покрывала Брейер и герр Шлегель ехали по холодным заснеженным улицам. Хозяин постоялого двора рассказал, что профессор Ницше жил в Gasthaus с начала недели. «Очень хороший постоялец. Никаких проблем».

«Расскажите мне о его болезни».

«Почти всю неделю он провел в своей комнате. Я не знаю, чем он там занимался. Каждое утро, когда я приносил ему чай, он сидел за столом и что-то писал. Это меня озадачило, ведь, знаете, я заметил, что он плохо видит, ему трудно даже читать. Два-три дня назад на его имя пришло письмо с базельским штемпелем. Я принес ему это письмо, а через несколько минут он спустился ко мне, щурясь и мигая. Он сказал, что у него проблемы с глазами, и попросил меня прочитать ему письмо. Сказал, что это от сестры. Я начал читать, но, прослушав несколько строчек — что-то о русском скандале, — он явно расстроился и попросил вернуть ему письмо. Я попытался было разглядеть, что написано дальше, прежде чем отдать ему письмо, но успел лишь заметить слова „депортация“ и „полиция“.

Он ест в городе, хотя моя жена предлагала готовить на него. Я не знаю, куда он ходит есть — у меня он совета не спрашивал. Он почти с нами не разговаривал, только однажды вечером сообщил, что собирается на бесплатный концерт. Но он не был застенчивым, не поэтому он был таким тихим. Я кое-что заметил насчет его скрытности…».

Хозяин постоялого двора, прослуживший десять лет в военной разведке, скучал по своему делу и развлекался тем, что пытался составить профиль характера своих постояльцев на основании мельчайших деталей повседневной жизни, словно они были некими таинственными личностями. Пока он шел до дома Брейера, он собрал воедино все зацепки, которые ему удалось добыть относительно профессора Ницше, и отрепетировал свой будущий отчет перед доктором. Такая возможность представлялась ему редко: обычно слушать его никто не хотел, так как его жена и обитатели Gasthaus были слишком глупы, чтобы оценить истинные индуктивные способности.

Но доктор перебил его: «Его болезнь, герр Шлегель».

«Да, да, доктор. — Проглотив свое разочарование, герр Шлегель начал рассказывать о том, как около девяти часов утра в пятницу Ницше заплатил по счету и ушел, сказав, что он уезжает днем и вернется до полудня за багажом. — Меня, наверное, какое-то время не было на месте, так как я не заметил, когда он вернулся. Он ходит почти бесшумно, знаете, словно не хочет, чтобы за ним следили. К тому же у него нет зонта, так что я не могу определить по подставке для зонтов, которая стоит внизу, дома он или нет. Мне кажется, что он хочет, чтобы никто не знал, где он — в комнате или вышел. У него хорошо получается — подозрительно хорошо получается — пробираться внутрь и наружу, не привлекая к себе внимания».

«А его болезнь?».

«Да, доктор, да. Я только подумал, что некоторые моменты могут представлять интерес с точки зрения диагноза. В общем, уже потом, днем, часа в три, моя жена как обычно отправилась прибраться в его комнате, а он там — он не уезжал! Он распластался на кровати и стонал, держась рукой за голову. Она позвала меня, и я сказал ей подменить меня у входа — я никогда не оставляю свое рабочее место без присмотра. Вот видите, о чем я: потому я и удивился, что он пробрался в свою комнату незамеченным».

«А потом?» — терпение Брейера уже иссякло: герр Шлегель, решил он, прочитал слишком много дешевых детективов. Но времени все равно вполне хватало на то, чтобы его компаньон удовлетворил свое явное желание выложить все, что ему известно. До Gasthaus в третьем округе, или Ландштрассе, все еще оставалось около мили езды, а из-за усиливающего снегопада видимость настолько ухудшилась, что Фишман спустился на землю и медленно вел лошадь по замерзшим улицам.

«Я вошел в комнату и спросил, не заболел ли он. Он сказал, что с ним все в порядке, только немного болит голова, так что он оплатит еще один день и уедет завтра. Он сказал, что у него часто бывают такие головные боли и что ему лучше помолчать и не двигаться. Он был очень холоден, он, правда, всегда такой, но сегодня особенно, совсем ледяной. Вне всякого сомнения, он хотел, чтобы его оставили одного».

«Что было дальше?» — Брейер дрожал. Мороз пробирал его до костей. Как бы ни раздражал его герр Шлегель, Брейеру доставляло удовольствие слышать, что кто-то еще считал Ницше тяжелым человеком.

«Я предложил послать за доктором, но он совсем разволновался! Это надо было видеть: „Нет! Нет! Никаких докторов! Они только все портят!“ Он не грубил, нет, знаете, он никогда не грубит, просто был холоден. Всегда очень обходителен. Очевидно его благородное происхождение. Готов поклясться, хорошая частная школа. Путешествия в хорошем обществе. Сначала я не мог понять, почему он не остановился в отеле подороже. Но я просмотрел его одежду — знаете, одежда может сказать вам многое: известные марки, хорошая одежда, хорошо сшитая, хорошие итальянские кожаные туфли. Но все это, даже белье, довольно поношенное. Изрядно поношенное, не раз штопанное, а такая длина пиджаков уже десять лет как вышла из моды. Я вчера сказал жене, что он бедный аристократ, не имеющий представления о том, как жить в сегодняшнем мире. Раньше, на этой неделе я взял на себя вольность и поинтересовался, откуда происходит фамилия Ницше, и он что-то пробормотал о древнем польском дворянском роде».

«Что было после того, как он отказался от врача?».

«Он продолжал настаивать, что с ним все будет в порядке, если его оставить одного. Как обычно вежливо, он дал мне понять, что мне не стоит лезть не в свое дело. Он из тех, кто мучается молча, — или ему есть что скрывать. А какой упрямый! Если бы не его упрямство, я бы вызвал вас еще вчера, пока не начался снег, и мне бы не пришлось будить вас в такое время».

«Что еще вы заметили?».

Герр Шлегель буквально расцвел, услышав этот вопрос. «Ну, например, он не захотел сообщить, где он останавливается далее, да и предшествующий адрес был подозрительным: Главпочтамт, Рапалло, Италия. Я никогда не слышал о таком городе — Рапалло, а когда я спросил у него, где это, он ответил только: „На побережье“. Несомненно, стоит оповестить обо всем полицию: эта его скрытность, шныряет здесь без зонта, адреса нет, еще это письмо: неприятности с русскими, депортация, полиция. Я, разумеется, поискал письмо, пока мы убирались в комнате, но не нашел. Сжег, полагаю, или спрятал».

«Вы не вызывали полицию?» — обеспокоено спросил Брейер.

«Пока нет. Лучше дождаться утра. Я не хочу, чтобы полицейские перебудили моих постояльцев посреди ночи. И в довершение всего эта его внезапно начавшаяся болезнь! Хотите знать, о чем я думаю? Яд!».

«Нет, боже мой, нет! — Брейер едва не кричал. — Я уверен, нет. Пожалуйста, герр Шлегель, забудьте о полиции! Уверяю вас, здесь не о чем беспокоиться. Я знаю этого человека. Я ручаюсь за него. Он не шпион. На визитной карточке написана чистая правда, он профессор в университете. И его действительно часто мучают головные боли; именно поэтому он приехал показаться мне. Прошу вас, забудьте о ваших подозрениях».

В неровном свете горящей в фиакре свечи Брейер видел, что Шлегеля это не успокоило, и добавил: «Но я могу понять, как проницательный наблюдатель мог прийти к таким выводам. Но поверьте мне. Я беру на себя всю ответственность. — Он пытался вернуть хозяина постоялого двора к рассказу о болезни Ницше. — Расскажите мне, что случилось после того, как вы нашли его днем?».

«Я возвращался еще два раза посмотреть, не нужно ли ему что-нибудь — знаете, чай или перекусить. Каждый раз он благодарил меня и отказывался, даже не взглянув в мою сторону. Он совсем ослабел, лицо бледное-бледное. — Герр Шлегель помолчал, а потом, не в силах удержаться от комментария, добавил: — Никакой благодарности за всю нашу с женой заботу о нем — знаете, он не самый сердечный человек. Казалось, что наша доброта просто раздражает его. Мы помогаем ему, а его это раздражает! Моей жене это не по вкусу. Она тоже разозлилась, теперь больше и пальцем ради него не шевельнет. Она хочет, чтобы мы выпроводили его завтра». Пропустив мимо ушей эту жалобу, Брейер спросил:

«А что было дальше?».

«Потом я увидел его часа в три утра. Герр Спитц, постоялец из соседней комнаты, сказал, что он был разбужен шумом: опрокидывали мебель, потом начались стоны, даже крики. За дверью никто не отвечал, дверь была заперта, так что герр Спитц разбудил меня. Он такой робкий, все извинялся, что разбудил меня. Но он поступил правильно. Так я ему сразу же и сказал.

Профессор заперся изнутри. Мне пришлось ломать дверь — и я буду настаивать, чтобы он оплатил установку новой. Когда я вошел, он был без сознания, лежал в одном белье на голом матрасе. Вся его одежда и постельное белье были раскиданы по полу. Мне кажется, что он не вставал с кровати, просто разделся и побросал все на пол — все лежало футах в двух-трех. Это было не похоже на него, совсем не похоже, доктор. Обычно он очень аккуратен. Моя жена была шокирована тем, что творилось в комнате, — везде рвота, комнату можно будет сдавать только через неделю, когда запах выветрится. На самом деле, он должен оплатить еще и эту неделю. А еще пятна крови на простыне. Я перевернул его и осмотрел, но не нашел никаких ран. Судя по всему, его рвало кровью».

Герр Шлегель покачал головой. «Вот тогда я и обыскал его карманы, нашел ваш адрес и пошел за вами. Жена говорила мне подождать до утра, но мне показалось, что он к тому времени умрет. Не мне вам рассказывать, что это значит: гробовщики, официальное дознание, в доме круглый день крутятся полицейские. Я уже не раз такое видел: все постояльцы съедут в двадцать четыре часа. В Gasthaus, принадлежащем моему шурину в Шварцвальде, за неделю умерли два постояльца. Представьте себе, прошло уже десять лет, а люди до сих пор не хотят жить в комнатах, где лежали покойники. А он их полностью переделал: занавески, краска, обои. А люди все равно их сторонятся. Эта история до сих пор на слуху, деревенские рассказывают, они никогда ничего не забывают».

Шлегель высунул голову в окно, оглянулся и крикнул Фишману: «На следующем поворачивай направо, следующий квартал! — Он повернулся к Брейеру: — Вот мы и приехали! Следующий дом, доктор!».

Оставив Фишмана ждать, Брейер с герром Шлегелем вошли в Gasthaus, где им пришлось преодолеть четыре узких лестничных пролета. Голые лестничные пролеты были подтверждением заявления Ницше о том, что он заботится о себе ровно настолько, чтобы поддержать свое существование: спартанская чистота; протертая ковровая дорожка, на каждой лестничной площадке — выцветшее пятно; перил не было, не было и мебели на лестничных площадках. Ни картина, ни узор, ни даже инспекционный сертификат не оживлял недавно побеленные стены.

Тяжело дыша после лестницы, Брейер вслед за герром Шлегелем вошел в комнату Ницше. Какое-то мгновение он привыкал к сильному, сладковато-едкому запаху рвоты, затем осмотрел комнату. Все было так, как описал герр Шлегель. На самом деле, в точности так, ведь хозяин постоялого двора не только был внимательным наблюдателем, но и оставил в комнате все как есть, словно не хотел лишить следствие некой ценной зацепки.

На узкой кровати в углу лежал Ницше. Из одежды на нем было только белье, он крепко спал, возможно, был в коме. Разумеется, он никак не прореагировал на их появление в комнате. Брейер отправил герра Шлегеля собрать разбросанную одежду Ницше и пропитанные рвотой и кровью простыни.

Как только герр Шлегель унес их, бросилось в глаза вопиюще нищенское убранство комнаты. Она мало чем отличалась от тюремной камеры, подумал Брейер: у стены — одинокий шаткий деревянный столик, на котором стоял фонарь и полупустой кувшин с водой. У стола — крепкий деревянный стул, под столом — чемодан и портфель Ницше, обвязанные тонкой цепочкой на висячем замке. Над кроватью было маленькое закопченное окошко в обрамлении трогательных выцветших желтых полосатых занавесок — единственная дань эстетическому вкусу в этой комнате.

Брейер попросил, чтобы его оставили наедине с пациентом. Любопытство герра Шлегеля брало верх над усталостью, он было запротестовал, но послушно удалился, когда Брейер напомнил ему о его долге перед остальными постояльцами: чтобы быть хорошим хозяином, ему необходимо поспать хоть немного.

Оставшись один, Брейер зажег газовую лампу и приступил к более тщательному осмотру комнаты. У кровати стоял эмалированный таз, наполовину заполненный зеленоватыми, окрашенными кровью рвотными массами. Матрас, грудь и лицо Ницше блестели от засыхающей рвоты, — видимо, ему стало слишком плохо или же он совсем не мог двигаться, чтобы воспользоваться тазом. Рядом с тазом стоял полупустой стакан с водой и пузырек, на три четверти заполненный крупными овальными таблетками. Брейер рассмотрел таблетку, потом лизнул ее. Скорее всего, хлоралгидрат, — вот почему Ницше впал в оцепенение. Но он не мог сказать наверняка, потому что не знал, когда Ницше принял таблетки. Хватило ли им времени проникнуть в кровь, прежде чем все содержимое его желудка не вышло наружу с рвотой? Посчитав, сколько таблеток не хватает в пузырьке, Брейер сразу понял, что даже если Ницше принял все эти таблетки за прошедший вечер, а весь хлорал успел всосаться в стенки желудка, доза была опасной, но не смертельной. Брейер понимал, что если бы доза была выше, он вряд ли мог что-то сделать: промывать желудок смысла нет, так как он был к этому времени абсолютно пуст, а Ницше находился в состоянии слишком сильного оцепенения, да и тошнота, скорее всего, не позволила бы ему принять стимулятор.

Ницше был похож на покойника: землистое лицо, закатившиеся глаза, бледное и покрытое гусиной кожей холодное тело. Дыхание было затруднено, пульс едва прощупывался и доходил до ста пятидесяти шести в минуту. Ницше начала бить дрожь, но когда Брейер попытался накрыть его одним из оставленных фрау Шлегель покрывал, он застонал и отбросил его. Скорее всего, обостренная чувствительность, подумал Брейер: любое прикосновение причиняет ему боль, даже едва ощутимое касание простыни.

«Профессор Ницше, профессор Ницше», — позвал он. Реакции не последовало. Ницше не отозвался и тогда, когда он уже громче произнес: «Фридрих, Фридрих». Потом: «Фриц, Фриц». Ницше вздрогнул от звука его голоса и вздрогнул еще раз, когда Брейер пытался поднять его веко. Гиперестезия даже на звук и на свет, отметил Брейер и встал, чтобы выключить лампу и включить газовый нагреватель.

Более тщательное обследование подтвердило первоначальное предположение Брейера относительно двусторонней спазматической мигрени: лицо Ницше, особенно его лоб и уши, были бледными и холодными, зрачки расширены, обе височные артерии настолько сужены, что казались двумя тонкими шнурками, примерзшими к его черепу.

Однако не мигрень была главной заботой Брейера, но опасная для жизни тахикардия. Ницше сотрясала дрожь, но Брейер изо всех сил нажимал большим пальцем на его сонную артерию. Менее чем за минуту пульс его пациента снизился до восьмидесяти. Брейер около пятнадцати минут пристально следил за поведением сердца Ницше, остался доволен результатами и переключился на мигрень.

Достав из докторского чемоданчика таблетки нитроглицерина, он попросил Ницше открыть рот, но не получил ответа. Когда он попытался разжать его челюсти силой, Ницше так крепко сжал челюсти, что Брейер понял тщетность своих усилий. Здесь может помочь амилнитрат, подумал Брейер. Он капнул четыре капли раствора на тряпочку и поднес его к носу Ницше. Ницше вдохнул, вздрогнул и отвернулся. Сопротивляется до самого конца, даже в бессознательном состоянии, подумал Брейер.

Положив обе руки на голову Ницше, он, сначала едва касаясь, затем все сильнее нажимая, начал массировать голову и шею Ницше. Особое внимание он уделял тем областям, которые, судя по реакции его пациента, отличались наибольшей чувствительностью. Ницше кричал и яростно вертел головой. Но Брейер не отступался и, не выпуская голову Ницше из рук, ласково шептал ему на ухо: «Пусть поболит, Фриц, пусть поболит. Это поможет». Ницше уже не так сильно дрожал, но все еще стонал — глухой гортанный стон агонии: «Н-у-у-у-с».

Прошло десять, пятнадцать минут. Брейер продолжал массировать голову Ницше. Через двадцать минут стоны ослабели, затем затихли вовсе, но губы Ницше продолжали двигаться, хотя слов не было слышно. Брейер приник ухом к губам Ницше, но никак не мог понять, что же он пытается сказать. Было ли это «оставьте меня, оставьте меня» или, может, «дайте мне, дайте мне» — Брейер разобрать не мог.

Тридцать, тридцать пять минут. Брейер продолжал массировать. Лицо Ницше под его пальцами начало теплеть, порозовело. Может, приступ кончался. Ницше все еще находился в оцепенении, но сон его стал не таким тяжелым. Он все еще бормотал что-то, уже громче и отчетливее. Брейер снова поднес ухо к его губам. На этот раз он смог разобрать слова, будто в первый раз он не поверил ушам своим. Ницше говорил: «Помогите мне, помогите мне, помогите мне, помогите мне!».

На Брейера нахлынула волна сострадания. «Помогите мне!» «Так вот что он все это время просил у меня, — подумал Брейер. — Лу Саломе ошибалась: ее друг может просить о помощи, но это другой Ницше, которого я впервые вижу».

Брейер дал отдохнуть рукам и несколько минут мерил шагами крошечную комнатку Ницше. Затем он намочил полотенце прохладной водой из кувшина, положил компресс на лоб спящего пациента и прошептал: «Да, Фриц, я тебе помогу. Можешь на меня рассчитывать».

Ницше вздрогнул. Может, прикосновения все еще причиняют ему боль, подумал Брейер, но компресс убирать не стал. Ницше медленно открыл глаза, посмотрел на Брейера и коснулся рукой лба. Может, он просто хотел снять компресс, но его рука приблизилась к руке Брейера, и на мгновение, всего лишь на мгновение, их руки соединились.

Прошел еще час. Уже светало, было около половины восьмого. Состояние Ницше было вполне стабильным. Сейчас уже ничего не сделаешь, подумал Брейер. Сейчас лучше разобраться с остальными пациентами, а к Ницше вернуться позже, когда закончится действие хлорала. Накрыв пациента легкой простыней, Брейер нацарапал записку, в которой сообщал, что вернется до полудня, подвинул к кровати стул и оставил записку на нем, чтобы ее можно было легко заметить. Спустившись вниз, он наказал герру Шлегелю, которого обнаружил на рабочем месте за конторкой, заглядывать к Ницше каждые полчаса. Брейер разбудил Фишмана, прикорнувшего на стуле в вестибюле, и они вышли в заснеженное утро, чтобы начать объезжать пациентов на дому.

Когда четыре часа спустя он вернулся, герр Шлегель поприветствовал его со своего поста у входной двери. Нет, сказал он, ничего нового не произошло: все это время Ницше спал. Да, выглядел он лучше, да и вел себя лучше: изредка постанывал, но больше никаких криков, дрожи и приступов рвоты.

Когда Брейер вошел в комнату, ресницы Ницше затрепетали, но даже когда Брейер обратился к нему:

«Профессор Ницше, профессор Ницше, вы слышите меня?», он продолжал спать. Никакой реакции. «Фриц», — позвал Брейер. Он знал, что может обращаться к своему пациенту без лишних формальностей, так как больные в состоянии ступора иногда откликаются на имена из детства, но его все равно мучило чувство вины, ведь он делал это и для своего удовольствия в том числе: ему нравилось называть Ницше этим фамильярным «Фрицем». «Фриц. Это Брейер. Вы слышите меня? Можете открыть глаза?».

Глаза Ницше моментально открылись. Отражался ли в них упрек? Брейер тотчас же вернулся к формальному обращению.

«Профессор Ницше, рад вас снова видеть среди живых. Как вы себя чувствуете?».

«Не рад, — говорил Ницше тихо, глотая слова, — не рад жить. Не боюсь темноты. Ужасно, ужасно себя чувствую».

Брейер положил руку на лоб Ницше — для того, чтобы проверить температуру, но и для того, чтобы успокоить его. Ницше отпрянул, отдернув голову назад. Может, его до сих пор мучает повышенная чувствительность, подумал Брейер. Но потом, когда он приготовил холодный компресс и поднес его ко лбу Ницше, тот слабым, измученным голосом произнес: «Я сам», и, забрав компресс, пристроил его на лоб.

Дальнейший осмотр дал обнадеживающие результаты: пульс пациента — семьдесят шесть, лицо порозовело, спазм височных артерий прекратился.

«Мой череп разбит на мелкие кусочки, — сказал Ницше. — Боль стала другой: это уже не острая боль, а свежий ноющий синяк в мозгу».

Его все еще тошнило, так что он не мог проглотить лекарство, но принял таблетку нитроглицерина, которую Брейер положил ему под язык.

Следующий час Брейер просидел со своим пациентом, разговаривая с ним. Ницше постепенно оживал.

«Я беспокоился о вас. Вы могли умереть. Такое количество хлорала — это не лекарство, а самый настоящий яд. Вам нужно лекарство, которое будет либо бороться с самой причиной головной боли, либо снимать боль. Хлорал ни на что из этого не способен — это седативное средство, и для того, чтобы сделать вас нечувствительным к настолько сильной боли, нужна доза, которая может оказаться смертельной. И она, знаете ли, была почти смертельной. Ваш пульс был опасно нестабилен».

Ницше покачал головой: «Не разделяю ваших опасений».

«Относительно чего?».

«Относительно результата», — прошептал Ницше.

«То есть относительно того, что доза может быть смертельной?».

«Нет, в общем, в общем».

Голос Ницше был почти грустным. Брейер тоже стал говорить мягче.

«Вы хотели умереть?».

«Живу я, умираю — кого это интересует? Нет гнезда. Нет гнезда».

«Что вы имеете в виду? — спросил Брейер. — Что для вас нет гнезда, то есть для вас нет места? Что никто не будет скучать? Что это ни для кого не имеет значения?».

Повисла долгая пауза. Оба мужчины не произнесли ни слова, и вскоре Брейер услышал глубокое дыхание Ницше, уснувшего Ницше. Брейер еще несколько минут смотрел на него, затем оставил на стуле записку о том, что он вернется днем или в начале вечера. Он еще раз напомнил герру Шлегелю о том, что пациента надо навещать часто, но не стоит надоедать ему, предлагая поесть; может быть, горячая вода, но ничего более существенного желудок профессора сегодня принять не сможет.

Вернувшись в семь и войдя в комнату Ницше, Брейер вздрогнул. Печальный свет единственной лампы бросал на стены дрожащие тени и освещал его пациента, лежащего в темноте на кровати с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, полностью одетого в черный костюм и тяжелые черные ботинки. «Что это? — поинтересовался Брейер. — Предвидение Ницше в открытом гробу, одинокого и неоплаканного?».

Но он не умер и не спал. Он обернулся на звук голоса и с усилием, явно превозмогая боль, заставил себя сесть, держась руками за голову, свесив ноги через край кровати, и пригласил Брейера последовать его примеру.

«Как вы себя чувствуете?».

«Моя голова все еще зажата в стальные тиски. Мой желудок надеется, что ему никогда больше не придется иметь дела с едой. Мои шея и спина — вот здесь, — он показал на заднюю часть шеи и верхнюю часть лопаток, — до боли чувствительны. Однако, за исключением всего этого, я чувствую себя отвратительно».

Брейер улыбнулся не сразу. Неожиданную иронию Ницше он оценил минутой позже, когда заметил ухмылку на лице своего пациента.

«Но, по крайней мере, я в знакомой стихии. Я уже столько раз принимал в гости такую боль».

«То есть это был обычный приступ, да?».

«Обычный? Обычный? Дайте подумать. Что касается интенсивности, могу сказать вам, что это был сильный приступ. Из последней сотни приступов сильнее были только пятнадцать-двадцать. А было и еще хуже».

«Как это?».

«Приступы продолжались дольше, боль не прекращалась в течение двух дней. Я знаю, доктора говорят, что это редкость».

«Как вы можете объяснить тот факт, что этот приступ кончился быстро?» — Брейер прощупывал почву, пытаясь определить, что из последних шестнадцати часов осталось в памяти Ницше.

«Мы оба знаем ответ на этот вопрос, доктор Брейер. Я благодарен вам. Я знаю, что я до сих пор бы корчился от боли на этой кровати, если бы не вы. Мне хотелось бы, чтобы и я мог сделать для вас что-нибудь важное. Если нет, мы обратимся к государственной валюте. Мое мнение относительно долга и платежа осталось неизменным, так что я жду от вас счет, соразмерный времени, потраченному вами на меня. Если верить подсчетам герра Шлегеля — а ему не свойственны погрешности в подсчетах, — сумма набегает порядочная».

Встревоженный возвращением Ницше к официальному тону, Брейер сказал, что попросит фрау Бекер подготовить счет к понедельнику.

Но Ницше покачал головой: «Ах, я забыл, что вы не работаете по воскресеньям: завтра я собирался взять билет на поезд до Базеля. Можем ли мы как-нибудь решить денежный вопрос сейчас?».

«В Базель? Завтра? Ни в коем случае, профессор Ницше, пока не минует кризис. Несмотря на то что на прошлой неделе мы так и не смогли прийти к соглашению, позвольте мне сейчас побыть вашим терапевтом со всеми его обязанностями. Всего несколько часов назад вы были в коматозном состоянии с опасной для жизни сердечной аритмией. Отправляться завтра в поездку не просто глупо, но и опасно. Есть и еще один момент: приступы мигрени могут сразу же начинаться вновь при отсутствии должного покоя. Я не сомневаюсь, что вы уже заметили это».

Ницше помолчал, явно раздумывая над словами Брейера. Затем кивнул: «Я последую вашему совету. Я согласен остаться еще на один день и уехать в понедельник. Мы можем встретиться утром в понедельник?».

Брейер кивнул: «Оплатить счет?».

«Да, для этого, а еще я был бы очень благодарен вам за записи по консультации и описание клинических методов, которые вы использовали для того, чтобы устранить этот приступ. Эти методы могут пригодиться вашим преемникам, особенно итальянским терапевтам, так как следующие несколько месяцев я проведу на море. Разумеется, сила этого приступа полностью исключает возможность проведения зимы в Центральной Европе».

«Профессор Ницше, сейчас не время для того, чтобы мы опять ввязывались в споры, сейчас вам следует отдыхать и набираться сил. Но позвольте мне сделать два-три замечания, которые вы бы могли обдумать до нашей встречи в понедельник».

«После всего, что вы для меня сегодня сделали, слушаю вас внимательно».

Брейер взвесил каждое слово. Он понимал, что это его последний шанс. Если сейчас у него ничего не получится, Ницше сядет на поезд в Базель в понедельник днем. Он быстро напомнил себе, какие старые ошибки нельзя повторять. «Сохраняй спокойствие, — сказал он себе. — Не пытайся перемудрить его; он гораздо умнее. Не спорь: ты проиграешь, а если и выиграешь, ты все равно проиграешь. А этот другой Ницше, который хочет умереть, но молит о помощи, которому ты пообещал эту помощь, — этого Ницше здесь сейчас нет. Не пытайся говорить с ним».

«Профессор Ницше, я начну с подведения итогов вашего критического состояния этой ночью. Ваше сердцебиение было опасно аритмичным и могло прекратиться в любую минуту. Причина мне неизвестна, и мне требуется время определить ее. Но это не было связано с мигренью, я также не думаю, что причиной послужила передозировка хлорала. Я никогда не сталкивался с подобными его побочными эффектами.

Это первое, что я хотел сказать. Второй пункт — это хлорал. Доза, которую вы приняли, могла быть смертельной. Возможно, вызванная мигренью рвота спасла вашу жизнь. Меня как вашего терапевта не может не беспокоить ваше саморазрушающее поведение».

«Доктор Брейер, простите меня. — Ницше говорил, обхватив голову руками и закрыв глаза. — Я решил выслушать вас не перебивая, но я боюсь, мой мозг слишком медленно работает, чтобы мысли могли в нем задерживаться. Я лучше проговорю все, пока идеи еще свежи. Я неразумно поступил с хлоралом, я должен был научиться на прошлых ошибках. Я собирался принять одну-единственную таблетку — она затупляет лезвие боли, — а потом убрать пузырек обратно в портфель. Я могу с уверенностью сказать, что случилось этой ночью: я взял таблетку и забыл убрать пузырек. Потом, когда хлорал начал действовать, я все перепутал, забыл, что я уже принимал таблетку, и выпил еще одну. Я, наверное, повторил это несколько раз. Такое случалось раньше. Это глупость, но не суицидальное поведение, если вы это имели в виду».

Вполне правдоподобная гипотеза, подумал Брейер. Такое случалось с его пожилыми забывчивыми пациентами, и он всегда советовал их детям выдавать им лекарства. Но ему не верилось, что это объяснение полностью соответствует положению дел в данном случае. Во-первых, почему, даже мучаясь от боли, он забыл убрать пузырек с хлоралом обратно в портфель? Разве не несем мы ответственности за собственную забывчивость? Нет, подумал Брейер, поведение этого пациента имеет более пагубную саморазрушительную направленность, чем сам он утверждает. И в самом деле, тому есть и доказательство: тихий голос, который произнес: «Жизнь или смерть — кому есть до этого дело?» Но этим доказательством он воспользоваться не мог. Он был вынужден покорно принять объяснение Ницше.

«Даже если так, профессор Ницше, даже если ситуация объясняется таким образом, она становится не менее рискованной. Вы должны точно определить режим приема лекарственных средств. Теперь позвольте мне перейти к следующему наблюдению — относительно начала вашего приступа. Вы связываете это с погодными условиями. Вне всякого сомнения, этот фактор сыграл свою роль: вы смогли точно заметить механизм влияния атмосферных условий на состояние вашего здоровья. Но можно утверждать, что к началу приступа мигрени привело сочетание факторов, и я имею основания полагать, что я сам несу ответственность за данный эпизод: головная боль началась вскоре после того, как я грубо обошелся с вами, проявил агрессию».

«И снова я должен перебить вас, доктор Брейер. Вы не сказали ничего, что не мог бы сказать хороший врач, ничего, что я не слышал бы ранее из уст других врачей, причем в гораздо менее тактичной форме. Вы не заслуживаете обвинений в этом приступе. Я чувствовал его приближение задолго до разговора с вами. На самом деле я предчувствовал это еще по дороге в Вену».

Брейер ни в коем случае не хотел уступать в этом вопросе, но спор был сейчас неуместен.

«Я не хочу более ругать вас, профессор Ницше. Позвольте мне ограничиться тем, что на основании анализа общего состояния вашего здоровья я больше, чем когда бы то ни было, убежден в необходимости длительного периода тщательного наблюдения и квалифицированного лечения. Даже при том, что меня вызвали спустя продолжительное время после начала данного приступа, я смог сократить его продолжительность. Я совершенно уверен, что, если бы вы находились в клинике под наблюдением, я смог бы разработать режим, позволяющий практически полностью устранить ваши приступы. Я настаиваю, чтобы вы приняли мое предложение относительно клиники Лаузон».

Брейер замолчал. Он сказал все, что мог. Его речь была сдержанной, доступной, клинически обоснованной. Больше он ничего сделать не мог. Повисла долгая пауза. Он пережидал ее, прислушиваясь к звукам крошечной комнатки: дыхание Ницше, его собственное дыхание, завывания ветра, шаги и скрип половицы в комнате сверху.

Потом Ницше ответил. Его голос был кротким, почти манящим: «Мне никогда не приходилось сталкиваться с таким врачом, как вы, таким же компетентным, кто бы так беспокоился обо мне. И кто мог бы столь же сильно затронуть мою личность. Может, я мог бы многому у вас научиться. Что касается искусства жизни с людьми, могу вас уверить, мне надо начинать осваивать его с самых азов. Я у вас в долгу, и поверьте мне, я знаю, насколько он велик».

Ницше замолчал. «Я устал, мне нужно лечь. — Он вытянулся на спине, сложив на груди руки, уставившись в потолок. — Даже будучи обязанным вам, я вынужден противиться вашим рекомендациям. Причины, которые я назвал вам вчера — было ли это вчера? Кажется, мы говорим с вами уже много месяцев, — эти причины не были незначительными, не были придуманы только для того, чтобы возразить вам. Если вы захотите прочитать мои книги до конца, вы увидите, что причины эти уходят корнями в сам склад моего ума, в само мое существо.

Сейчас эти причины приобрели еще больший вес — я уверен в них сегодня сильнее, чем вчера. Я не знаю почему. Сегодня я не могу разобраться в себе. Вне всякого сомнения, вы правы, хлорал не идет мне на пользу, не стимулирует работу моего мозга — даже сейчас я не чувствую особой ясности рассудка. Но те причины, которые я приводил вам, сейчас стали в сотни раз весомее».

Он повернул голову и посмотрел на Брейера: «Я умоляю вас, доктор, оставить попытки позаботиться обо мне! Отвергать ваше предложение сейчас и продолжать отвергать его снова и снова — это унижает меня еще больше, чем тот факт, что я в долгу перед вами.

Прошу вас. — Он снова отвернулся. — Сейчас мне лучше всего отдохнуть, — а вам, может быть, лучше вернуться домой. Вы как-то упомянули, что у вас есть семья. Боюсь, они будут обижаться на меня — и не без оснований. Я знаю, что сегодня вы провели со мной больше времени, чем с ними. До понедельника, доктор Брейер». Ницше закрыл глаза.

Прежде чем уйти, Брейер сказал, что, если он понадобится Ницше, герр Шлегель пришлет за ним человека, и он приедет в течение часа, даже в воскресенье. Ницше поблагодарил его, не открывая глаз.

Спускаясь по ступенькам Gasthaus, Брейер не переставал удивляться силе самоконтроля Ницше и его способности быстро восстанавливать душевные и физические силы. Даже больной, лежа в постели, в обшарпанной комнатушке, до сих пор наполненной запахами яростного приступа, закончившегося буквально несколько часов назад, в то время как большинство страдающих мигренью больных были бы благодарны уже возможности тихонько сидеть в уголочке и дышать, Ницше мог мыслить и действовать: скрывать свое отчаяние, планировать отъезд, отстаивать свои принципы, убеждать врача вернуться к семье, требовать отчет по консультации и счет, размер которого врач сочтет адекватным.

Подойдя к ожидающему его фиакру, Брейер решил, что часовая прогулка поможет ему проветриться. Он отпустил Фишмана, вручив ему золотой флорин на горячий ужин, ведь ожидание на морозе — работа не из легких, и отправился в путь по заснеженным улицам.

Он знал, что в понедельник Ницше уедет в Базель. Почему это его так волновало? Как бы Брейер ни старался найти ответ на этот вопрос, ничего не получалось. Он знал только то, что Ницше не был безразличен ему, что он привязался к нему каким-то противоестественным образом. «Может, — думал он, — я вижу в нем что-то от себя самого. Но что? Мы полностью отличаемся друг от друга — прошлое, культура, стиль жизни. Завидую ли я тому образу жизни, который он ведет? Что может вызывать зависть в этом холодном, одиноком существовании?

Несомненно, — думал Брейер, — мои чувства к Ницше не имеют ничего общего с чувством вины. Как врач я сделал все, что от меня требуется; в этом отношении мне не в чем винить себя. Фрау Бекер и Макс были правы: какой еще терапевт стал бы тратить такое количество времени на такого высокомерного, тяжелого в общении и выводящего из себя пациента?».

А его тщеславие! Как нечто само собой разумеющееся, он мимоходом отметил, причем не из пустого хвастовства, но преисполненный убежденности, что он был лучшим лектором в истории Базеля или что, возможно, остальные наберутся смелости, что они, может, посмеют прочитать его книги году к двухтысячному! Но эти слова не обидели Брейера. Может, Ницше был прав! Да, его речь и его проза были неотразимы, его мысли были мощными, блестящими — даже неверные его мысли.

Что бы там ни было, Брейер не возражал против такой значимости Ницше в его жизни. По сравнению с порабощающими, мародерскими фантазиями о Берте интерес к Ницше казался невинным, даже полезным. На самом деле у Брейера создалось ощущение, что эта встреча с экстравагантным незнакомцем должна была стать для него чем-то вроде искупления.

Брейер шел дальше. Тот, другой человек, живущий и прячущийся в Ницше, тот человек, который молил о помощи, где он был теперь? «Тот человек, который коснулся моей руки, — повторял Брейер, — как мне достучаться до него? Должен быть какой-то способ! Но он решил покинуть Вену в понедельник. Неужели нельзя его остановить? Должен быть какой-то способ!».

Он сдался. Он прекратил думать. Его ноги продолжали нести его по направлению к теплому, ярко освещенному дому, к детям и любящей, заботливой Матильде. Он сосредоточился на вдыхании холодного-холодного воздуха, согревании его в колыбели легких и выдыхании облаков пара. Он вслушивался в звуки ветра, своих шагов, хруст хрупкого наста под своими ботинками. И внезапно он нашел тот способ, тот единственный способ!

Он ускорил шаг. Всю дорогу до дома он повторял в такт скрипу снега под ногами: «Я знаю как! Я знаю как!».

ГЛАВА 12.

В ПОНЕДЕЛЬНИК УТРОМ Ницше пришел в кабинет Брейера, чтобы закончить их совместное дело. Тщательно изучив подробно расписанный счет Брейера и убедившись, что в нем действительно указано все, Ницше заполнил чековый бланк и вручил его Брейеру. Тот в свою очередь отдал ему отчет о консультации, предложив ознакомиться с ним в кабинете на случай, если возникнут какие-либо вопросы. Изучив отчет, Ницше открыл портфель и убрал бумагу в папку к другим медицинским отчетам.

«Замечательный отчет, доктор Брейер. Разумный и вразумительный. И, в отличие от других отчетов, в нем нет профессионального жаргона, который, создавая иллюзию знания, является на самом деле языком невежества. А теперь назад, в Базель. Я и так отнял у вас слишком много времени».

Ницше закрыл портфель и запер его. «Я расстаюсь с вами, доктор. Я в долгу перед вами — в большем, чем когда бы то ни было. Обычно прощание сопровождается отрицанием необратимости происходящего: люди говорят „Auf Wiedersehen“, до встречи. Они с легкостью планируют воссоединения, но еще быстрее они забывают об этих решениях. Я не такой. Я отдаю предпочтение правде, которая состоит в том, что мы с вами вряд ли когда-нибудь встретимся снова. Возможно, я никогда не вернусь в Вену, а у вас вряд ли когда-нибудь появится настолько сильное желание поработать с пациентом вроде меня, чтобы искать меня в Италии».

Ницше взялся за ручку портфеля и начал вставать.

Наступил тот самый момент, к которому так тщательно подготовился Брейер. «Профессор Ницше, подождите еще немного, пожалуйста! Я бы хотел обсудить с вами еще один вопрос».

Ницше напрягся. Разумеется, подумал Брейер, он ожидает услышать очередную порцию убеждений относительно клиники Лаузон. Это вызывает у него ужас.

«Нет, профессор Ницше, это не то, о чем вы думаете, совсем не то. Расслабьтесь, пожалуйста. Речь пойдет совсем о другом. Я откладывал разговор на эту тему по причинам, которые скоро станут вам известны».

Брейер замолчал и глубоко вздохнул.

«У меня есть к вам предложение — уникальное предложение, которое, наверное, ни один доктор никогда не делал своему пациенту. Вижу, что я хожу вокруг да около. Об этом трудно говорить. Обычно я не сталкиваюсь с проблемой нехватки слов. Но лучше просто сказать все, и дело с концом.

Я предлагаю вам профессиональный обмен. То есть я предлагаю вам в течение следующего месяца выступать в качестве терапевта, лечащего ваше тело. Я сосредоточу свое внимание исключительно на ваших физических симптомах и лекарствах. А вы, в свою очередь, будете терапевтом для моей души, для моего рассудка».

Ницше, до сих пор сжимающий ручку портфеля, был сбит с толку, а потом забеспокоился: «Что вы имеете в виду — вашей души, вашего рассудка? Как я могу лечить? Это не то, о чем мы уже говорили с вами на этой неделе, но в другой формулировке: что вы будете лечить меня, а я буду учить вас философии?».

«Нет, это совсем другая просьба. Я не прошу вас учить меня, мне нужно, чтобы вы лечили меня».

«От чего, можно поинтересоваться?».

«Сложный вопрос. Но я все равно задаю его всем моим пациентам. Я задавал его и вам, так что теперь моя очередь отвечать. Я прошу вылечить меня от отчаяния».

«Отчаяния? — Ницше отпустил портфель и подался вперед. — О каком отчаянии идет речь? Не вижу ничего подобного».

«Не на поверхности. Это снаружи я произвожу впечатление человека, довольного своей жизнью. Но внутри, под внешним лоском, правит отчаяние. Вы спрашиваете, какое отчаяние. Скажем так, мой разум не принадлежит мне, в меня вторгаются, мной овладевают чужеродные грязные мысли. В результате я начинаю презирать себя, я сомневаюсь в своей честности. Да, я забочусь о своих жене и детях, но я не люблю их. На самом деле мне обидно, что они поработили меня. Мне не хватает мужества: мужества изменить мою жизнь или продолжать жить таким образом. Я уже не знаю, зачем я живу, в чем смысл всего этого. Я постоянно думаю о том, что я старею. Каждый день приближает меня к смерти, это приводит меня в ужас. Но при этом иногда я подумываю о суициде».

В воскресенье Брейер несколько раз отрепетировал этот ответ. Но сегодня он стал — каким-то странным образом, при всей двойственности его плана — искренним. Брейер знал, что лгать он не умеет. Хотя он должен был постараться не выдать грандиозную ложь — что все его предложение было всего лишь способом вовлечь Ницше в терапевтический процесс, — он принял решение говорить только правду обо всем остальном. То есть в своей речи он рассказал всю правду о себе, только в слегка преувеличенной форме. Он также постарался выбрать те проблемы, что наиболее близко перекликаются с тем проблемами Ницше, которые мучают его и о которых он не сказал ни слова.

На этот раз Ницше действительно растерялся. Он потряс головой, у него явно не было ни малейшего желания принимать участие в осуществлении этого плана. Но ему никак не удавалось сформулировать рациональное возражение.

«Нет, нет, доктор Брейер, это невозможно. Я не могу сделать это, у меня нет никакой подготовки. Подумайте, чем вы рискуете, — может получиться так, что все станет только хуже».

«Но, профессор, о подготовке здесь речи не идет. А кто подготовлен? К кому я могу обратиться? К терапевту? Такого рода лечение не относится к медицинским дисциплинам. К религиозному проповеднику? Стоит ли мне бросаться в эти религиозные сказки? Я, как и вы, уже разучился делать такие вещи. Вы всю свою жизнь размышляете над теми самыми проблемами, которые разрушают мою жизнь. К кому, кроме вас, я могу обратиться?».

«Сомнения относительно себя, жены, детей — что я об этом знаю?».

Брейер отозвался сразу же: «А старение, смерть, свобода, суицид, поиск цели — вы знаете об этом больше, чем кто бы то ни был! Разве не этим занимается ваша философия? Разве ваши книги не являются самыми настоящими трактатами об отчаянии?».

«Я не умею лечить отчаяние, доктор Брейер. Я изучаю его. Отчаяние — это та цена, которую человек должен заплатить за самопознание. Загляните в самую глубь жизни — и вы увидите там отчаяние».

«Я знаю, профессор Ницше, и я не жду от вас излечения, хватит и облегчения. Я хочу получить ваш совет. Я хочу, чтобы вы показали мне, как можно выносить жизнь, полную отчаяния».

«Но я не знаю, как рассказать вам об этом. И я не знаю, что посоветовать одному человеку. Я пишу для человечества, для рода человеческого».

«Но, профессор Ницше, вы же верите в научный метод. Если род, или колония, или стадо поражены неким недугом, ученый начинает с того, что изолирует и изучает единственную особь, после чего обобщает полученные данные применительно ко всему поголовью. Я провел три года, анатомируя крошечную систему внутреннего уха голубя, чтобы понять, как голуби удерживают равновесие! Я не мог работать со всеми голубями. Мне приходилось работать с единичными экземплярами. Только потом у меня появилась возможность обобщить мои открытия для всех голубей, затем для птиц и млекопитающих, в том числе и человека. Вот как это делается. Вы не можете поставить эксперимент на всем человечестве».

Брейер замолчал, ожидая возражений Ницше. Их не последовало. Он был погружен в раздумья.

Брейер продолжал: «На днях вы говорили о том, что по Европе бродит призрак нигилизма. Вы утверждали, что Дарвин превратил бога в атавизм, что мы убили Бога точно так же, как сами и создали его когда-то. И что мы уже не мыслим жизни без наших религиозных мифологий. Теперь я знаю, что говорили вы не совсем об этом — поправьте меня, если я ошибаюсь, — но мне кажется, что вы видите свою миссию в демонстрации того, что на основе этого неверия можно создать кодекс поведения человека, новую мораль, новое просвещение, которые придут на смену рожденным из предрассудков и страсти ко всему сверхъестественному». Он замолчал.

Ницше кивнул, предлагая ему продолжать.

«Вы можете не согласиться с терминологией, но мне кажется, что ваша миссия заключается в спасении человечества от нигилизма и от иллюзий».

Еще один едва заметный кивок Ницше.

«Так спасите меня! Поставьте эксперимент на мне! Я — прекрасный экземпляр. Я убил бога. Я не верю ни во что сверхъестественное, я тону в нигилизме. Я не знаю, зачем я живу! Я не знаю, как жить!».

Нет ответа.

«Если вы собираетесь разработать план для всего человечества или даже для горстки избранных, опробуйте его на мне. Попрактикуйтесь на мне. Посмотрите, что работает, а что нет, — это должно пойти на пользу вашему мышлению».

«Вы предлагаете себя в качестве подопытного кролика? — отозвался Ницше. — Вот как вы предлагаете мне отплатить вам?».

«Я готов рисковать. Я верю в целебную силу слов. Просто вспомнить всю жизнь в компании с таким знающим человеком, как вы, — вот все, что мне нужно. Это не может не помочь мне».

Ницше потряс головой, запутавшись окончательно: «Вы думаете о какой-то конкретной методике?».

«Только это. Как я уже предлагал ранее, вы ложитесь в клинику под вымышленным именем, я наблюдаю за приступами мигрени и лечу ее. Посещая больных, я первым делом буду заезжать к вам. Я буду проверять состояние вашего здоровья и выписывать необходимые лекарства. Далее вы становитесь терапевтом и помогаете мне говорить о моих жизненных проблемах. Прошу лишь о том, чтобы вы выслушивали меня, вставляя любые комментарии. Вот и все. Больше я ничего не знаю. Нам придется по ходу изобретать нашу собственную методику».

«Нет, — твердо покачал головой Ницше. — Доктор Брейер, это невозможно. Должен признать, ваш план заинтриговал меня. Но он изначально обречен на провал. Я писатель, я не оратор. И я пишу не для всех, а для немногих».

«Но ваши книги не для немногих, — быстро отозвался Брейер. — Вы же сами высказываете презрение по отношению к тем философам, которые пишут только друг для друга, чьи труды оторваны от действительности, которые не живут по своим же философским принципам».

«Я не пишу для других философов. Но я пишу для тех немногих, за кем будущее. Я не приспособлен для того, чтобы сливаться с общей массой, чтобы жить среди людей. Мои навыки социального взаимодействия, доверие, забота о других давно уже атрофировались. Если, конечно, они вообще когда-то имели место быть. Я всегда был один. И я останусь один до конца. Я принимаю такую судьбу».

«Но, профессор Ницше, вы желаете большего. Я видел грусть в ваших глазах, когда вы говорили о том, что другие, может, прочитают ваши книги к двухтысячному году. А вы хотите, чтобы ваши книги читали. Я уверен в том, что какая-то часть вас до сих пор стремится быть среди людей».

Ницше прямо, без движения сидел на стуле.

«Помните, вы рассказали мне историю про Гегеля на смертном одре? — продолжал Брейер. — О том, что понимал его один-единственный студент, да и тот понимал его неправильно. Закончили вы словами о том, что вы на своем смертном одре не могли бы назвать ни одного студента. Так зачем ждать двухтысячного года? Вот он я! Ваш студент сейчас перед вами. Я буду студентом, который будет слушать вас, потому что моя жизнь зависит от того, пойму ли я вас».

Брейер замолчал, чтобы отдышаться. Он был очень доволен. Готовясь к этому разговору вчера, он смог верно предугадать все возражения Ницше и нашел ответы. Ловушка получилась очень элегантной. Ему просто не терпелось рассказать обо всем Зигу.

Он знал, что на этом ему стоит остановиться: в конце концов, первая задача заключалась в том, чтобы сегодня Ницше не сел в поезд до Базеля, но не удержался и добавил: «И еще, профессор Ницше, я помню, как вы сказали, что ничто не мучает вас сильнее, чем находиться в долгу перед кем-то, не имея возможности отплатить чем-то адекватным».

Ницше мгновенно отозвался злым голосом: «Вы хотите сказать, что делаете это для меня?».

«Нет, я просто вспомнил. Да, мой план сослужит вам определенную службу, но не об этом я думал! Я мотивирован исключительно на служение себе. Мне нужна помощь! Достаточно ли вы сильны, чтобы помочь мне?» Ницше встал. Брейер затаил дыхание.

Ницше шагнул к Брейеру и протянул ему руку. «Я согласен», — сказал он.

Фридрих Ницше и Йозеф Брейер заключили сделку.

* * *

ПИСЬМО ОТ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПЕТЕРУ ГАСТУ. 4 декабря 1882. Мой дорогой Петер, Наши планы меняются. Снова. Я целый месяц проведу в Вене и в связи с этим должен с сожалением отложить нашу поездку в Рапалло. Я напишу, когда более точно буду знать свои планы. Столько всего случилось, по большей части это было интересно. У меня небольшой приступ (который был бы монстром на две недели, если бы не вмешательство вашего доктора Брейера), так что сейчас я слишком слаб и могу лишь вкратце сообщить тебе новости. Остальное потом. Спасибо, что нашли мне этого доктора Брейера — довольно любопытный человек, — думающий, научный терапевт. Разве это не удивительно? Он готов рассказать мне все, что ему известно о моем заболевании, и — что еще более удивительно, — все, что ему не известно! Это человек, который искренне хочет посметь, и я уверен, что его очень привлекает во мне то, что я смею сметь. Он осмелился сделать мне самое что ни на есть удивительное предложение, и я принял его. Он предлагает госпитализировать меня в следующем месяце в клинику Лаузон, где он собирается изучать мое заболевание и лечить меня. (И все это за его счет! То есть, мой дорогой друг, тебе не придется беспокоиться о моем благосостоянии этой зимой.). А что я? Что я должен предложить ему в ответ? Я, который уже и не надеялся получить когда-нибудь выгодную работу, я получаю предложение быть персональным философом доктора Брейера в течение одного месяца, предоставляя ему персональное философское консультирование. Его жизнь мучительна, он подумывает о самоубийстве, он попросил меня помочь ему выбраться из этой чащи отчаяния. Ты, наверное, сможешь оценить иронию судьбы: твой друг призван заглушить зов сирены смерти, тот самый друг, которого так манит эта рапсодия, тот самый друг, который в последнем письме упоминал о том, что дуло пистолета выглядит не так уж и плохо! Дорогой друг, я сообщаю тебе об этом договоре с доктором Брейером, надеясь на полную конфиденциальность. Никто больше не должен знать об этом, даже Овербек. Ты единственный, кому я доверяю эту тайну. Я должен обеспечить хорошему доктору полную конфиденциальность. Наш странный договор прошел долгий сложный путь. Для начала он предложил консультировать меня в рамках курса терапии! На редкость неуклюжая отговорка! Он делал вид, что его заботит исключительно мое благосостояние, что его единственное желание, единственная награда — это увидеть меня здоровым и счастливым! Но мы-то все знаем об этих поповских лекарях, которые возлагают свою слабость на других, а потом лечат их только для того, чтобы сделать себя сильнее. Слышали мы о «христианском милосердии»! Разумеется, я раскусил его и назвал вещи своими именами. Он не сразу смог взглянуть в глаза правде — назвал меня слепцом и подлецом. Он клялся в самых высоких устремлениях, источал лживое сочувствие и комичный альтруизм, но нужно отдать ему должное: в конце концов он нашел в себе силы прямо и честно попросить сил у меня. Твой друг, Ницше, на базарной площади! Пугает тебя такая картина? Представь себе мою «Человеческое, слишком человеческое» или мою «Веселую науку» в клетках, прирученных, дрессированных! Представь мои афоризмы в виде сборника проповедей для повседневной жизни и труда! Я тоже сначала испугался. Но это прошло. Проект заинтриговал меня: форум для моих идей; сосуд, который я наполню, когда созрею и буду истекать соком; возможность, настоящая лаборатория для проверки моих идей на отдельной особи перед тем, как предъявить их всем (так об этом сказал доктор Брейер). Ваш доктор Брейер вдруг оказался прекрасным представителем своего вида, он восприимчив и стремится тянуться вверх. Да, в нем есть желание. И у него есть голова на плечах. Но есть ли у него глаза — и сердце, — чтобы видеть? Посмотрим! Так что сегодня я отлеживаюсь, восстанавливаю силы и тихонько размышляю над этим предложением — новым приключением. Может быть, я ошибался, думая, что единственное мое предназначение — поиск истины. Посмотрим в следующем месяце, сможет ли моя мудрость дать другому силы вырваться из отчаяния. Почему он ищет помощи у меня? Он говорит, что пообщавшись со мной и полистав «Человеческое, слишком человеческое», он заинтересовался моей философией. Может, увидев, насколько тяжела ноша моей болезни, он решил, что я стал экспертом по выживанию. Но он, разумеется, не знает, насколько действительно тяжела моя ноша. Мой друг, русская дрянь-демон, эта обезьяна с накладными грудями, продолжает предавать меня. Элизабет, которая утверждает, что Лу живет с Рэ, проводит кампанию по депортации ее за аморальное поведение. Еще Элизабет пишет, что кампания злобы и ненависти переместилась в Базель, где Лу пытается лишить меня пенсии. Будь проклят тот день в Риме, когда я впервые увидел ее. Я часто повторял тебе, что каждая неприятность, даже встречи с истинным злом только прибавляют мне сил. Но обратить эту грязь в золото не под силу даже мне, я… Я… Посмотрим. У меня нет сил делать копию этого письма, дорогой друг. Так что, будь добр, верни его мне. Твой. Ф. Н.

ГЛАВА 13.

КОГДА В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ ОНИ ЕХАЛИ В ФИАКРЕ В КЛИНИКУ, Брейер поднял вопрос о конфиденциальности и предположил, что Ницше будет спокойнее, если его зарегистрируют в клинике под псевдонимом, а именно — как Удо Мюллера; это имя он называл, когда обсуждал этого пациента с Фрейдом.

«Удо Мюллер, Уу-у-у-удо Мю-ю-ю-юллер, Удо Мююююююллер. — Ницше, явно пребывающий в хорошем настроении, тихонечко напевал себе под нос это имя, будто хотел распробовать его мелодию. — Хорошее имя, ничего особенного. У него есть какой-нибудь особенный смысл? Может, — злобно предположил он, — это имя еще одного такого же упрямого пациента?».

«Нет, — ответил Брейер. — Это просто мнемоника. Я придумываю псевдонимы пациентам, заменяя обе буквы инициалов на буквы, предшествующие им в алфавите. У меня получилось У. М., а Удо Мюллер — это первое, что пришло мне в голову на У. М.».

Ницше улыбнулся: «Может быть, когда-нибудь медицинский историк будет писать книгу о знаменитых венских врачах и задумается: зачем великий доктор Брейер так часто навещал некоего Удо Мюллера, таинственного человека без прошлого и будущего».

Брейер впервые видел Ницше в игривом настроении. Это служило хорошим предзнаменованием на будущее, и Брейер отвечал ему той же монетой: «А как же бедные биографы философов из будущего, которые будут пытаться определить местонахождение профессора Ницше в декабре месяце тысяча восемьсот восемьдесят второго года?».

Несколько минут спустя, поразмышляв на этим вопросом, Брейер начал жалеть о том, что предложил использовать псевдоним. Необходимость называть Ницше ненастоящим именем в присутствии персонала клиники становилась совершенно необязательной уловкой на фоне и без того двусмысленной ситуации. И зачем только ему понадобилось усложнять и без того непростое положение? В конце концов, Ницше не нужно прятаться за псевдонимом при лечении мигрени, обыкновенного заболевания. Вообще, их договор предполагал, что он сам, Брейер, рискует, а соответственно, именно он, а не Ницше, нуждался в секретности.

Фиакр въехал в восьмой округ и остановился у ворот клиники Лаузон. Охранник у ворот, узнав Фишмана, благоразумно не стал заглядывать в экипаж и поторопился открыть железные ворота. Фиакр, качаясь и подскакивая на булыжной мостовой, преодолел стометровый проезд к белым колоннам главного входа центрального здания. Клиника Лаузон, красивое четырехэтажное строение белого камня, была рассчитана на сорок неврологических и психиатрических пациентов. Триста лет назад это здание было построено как городская усадьба барона Фридриха Лаузона. Оно было расположено сразу за городскими стенами Вены и было окружено собственной оградой вместе с конюшнями, каретным сараем, домами слуг и двадцатью акрами сада и фруктовых аллей. Здесь поколение за поколением рождались молодые Лаузоны, росли и отправлялись охотиться на огромных диких кабанов. После смерти барона Лаузона и его семьи во время эпидемии тифа 1858 года имение Лаузон перешло к барону Вертгейму, дальнему родственнику Лаузонов, недальновидному человеку, который редко покидал свое сельское имение в Баварии.

Управляющие имения сообщили ему, что он может избавиться от всех проблем, связанных с унаследованной им недвижимостью, только превратив ее в государственное учреждение. Барон Вертгейм решил, что это здание станет оздоровительной клиникой при условии, что его семье там будет предоставляться бесплатное медицинское обслуживание. Был учрежден благотворительный фонд и созван совет попечителей, который был замечателен тем, что в него входили не только несколько видных католических семей Вены, но и две еврейские семьи филантропов, Гомперсы и Олтманы. Хотя в больнице, открывшейся в 1860 году, лечились преимущественно люди обеспеченные, шесть мест из сорока оплачивались покровителями и были доступны бедным, но приличным пациентам.

Одну из этих шести коек Брейер, представлявший семью Олтманов в совете клиники, зарезервировал для Ницше. Влияние Брейера в Лаузоне не ограничивалось полномочиями совета; он был личным врачом директора больницы и еще нескольких членов администрации.

Прибывших в больницу Брейера и его пациента встречали с большим почтением. Все регистрационные процедуры были отложены, и директор и главная медицинская сестра лично повели доктора и пациента смотреть свободные палаты.

«Слишком темно, — оценил Брейер первую показанную им комнату. — Герру Мюллеру необходим свет для чтения и письма. Давайте посмотрим что-нибудь на южной стороне».

Вторая комната была небольшой, но светлой, и Ницше сказал: «Это подойдет. Здесь намного светлее».

Но Брейер сразу же возразил: «Слишком маленькая, воздуха совсем нет. Что есть еще?».

Третья комната тоже понравилась Ницше: «Да, это то, что нужно».

Но Брейер опять был недоволен: «Слишком людно. Слишком много шума. Вы можете дать нам комнату подальше от пункта дежурства?».

Как только они вошли в третью комнату, Ницше, не дожидаясь отзыва Брейера, убрал портфель в чулан, разулся и лег на кровать. Спорить с ним никто не стал, так как Брейеру тоже понравилась просторная светлая угловая комната на третьем этаже с большим камином и прекрасным видом на сад. Обоим мужчинам приглянулся огромный, слегка потертый, но сохранивший королевский шик синий с розовым исфаганский ковер, остаток былой роскоши, напоминание о счастливом богатом времени в поместье Лаузон. Ницше благодарно кивнул на просьбу Брейера принести в комнату письменный стол, газовую настольную лампу и удобный стул.

Когда они остались одни, Ницше вдруг понял, что он слишком рано встал на ноги после приступа: силы подошли к концу, возвращалась головная боль. Без возражений он согласился провести следующие двадцать четыре часа на постельном режиме. Брейер отправился по коридору к пункту дежурства заказать лекарства: настойку безвременника, болеутоляющее и хлоралгидрат, снотворное. Ницше приобрел настолько сильную зависимость от хлорала, что ему потребуется несколько недель отвыкания.

Когда Брейер заглянул в комнату Ницше попрощаться, тот оторвал голову от подушки и, подняв стаканчик с водой, стоявший у кровати, произнес тост: «До завтра! За официальное начало нашего проекта! Я немного отдохну, а потом планирую посвятить остаток дня разработке стратегии философского консультирования. Auf Wiedersehen, доктор Брейер».

«Стратегия! Пора, — думал Брейер в фиакре по дороге домой, — пора и мне подумать о стратегии». Он был так занят заманиванием Ницше, что даже не задумывался над тем, как он собирается приручать свою добычу, теперь попавшую в палату № 13 клиники Лаузон. Сидя в качающемся и дребезжащем фиакре, Брейер пытался сконцентрироваться на своей стратегии. В голове все перепуталось, у него не было никаких рекомендаций, он не слышал ни об одном похожем прецеденте. Ему придется разрабатывать принципиально новую терапевтическую методику. Хорошо бы обсудить это с Зигом, такого рода вызовы были ему по вкусу. Брейер попросил Фишмана остановиться у больницы и найти доктора Фрейда.

Allgemeine Krankenhaus, главная больница Вены, где Фрейд, аспирант-клиницист, готовился к карьере практикующего врача, была как бы самостоятельным городком. Она была рассчитана на две тысячи пациентов и состояла из дюжины четырехугольных строений, каждое из которых было самостоятельным отделением с собственным внутренним двором и оградой и было соединено со всеми остальными корпусами лабиринтом подземных тоннелей. Все это было отделено от внешнего мира четырехметровой каменной стеной.

Фишман, давно научившийся ориентироваться в лабиринте тоннелей, побежал в палату, где работал Фрейд. Через несколько минут он вернулся один: «Доктора Фрейда здесь нет. Доктор Хаузер сказал, что он час назад ушел в свой Stammlokal[15]».

Любимая кофейня Фрейда, кафе «Ландтман» на Franzens-Ring, находилась всего в нескольких кварталах от больницы; там Брейер и нашел Фрейда. Он в одиночестве пил кофе и читал французский литературный журнал. В кафе «Ландтман» часто заходили врачи, аспиранты-клиницисты и студенты-медики, и хотя это кафе было не таким модным, как «Гринстейдл», куда ходил Брейер, там была подписка на более чем восемьдесят периодических изданий, что, наверное, было рекордом для венских кофеен.

«Зиг, пойдем к Демелу есть пирожные. Я хочу рассказать тебе много интересного о том профессоре, страдающем мигренью».

Через мгновение Фрейд уже стоял перед ним в пальто. Ему нравился самый лучший кондитерский магазин Вены, но он не мог позволить себе посещать его иначе как в качестве чьего-нибудь гостя. Десять минут спустя они уселись за столик в тихом углу. Брейер заказал два кофе, шоколадный торт для себя и лимонный торт со Schlag для Фрейда, который расправился с ним так быстро, что Брейер заставил своего молодого друга выбрать еще один с трехэтажной серебряной тележки со сладостями. Когда Фрейд закончил с mille-feuille[16] с шоколадным кремом, мужчины закурили по сигаре. Брейер подробно описал все, что произошло с герром Мюллером со времени их последней встречи: несогласие профессора на психологическую терапию, его негодование и уход, полуночный приступ мигрени, ночной визит незнакомца к нему домой, передозировку и специфическое состояние сознания, тоненький жалобный голос, молящий о помощи, и, наконец, удивительную сделку, которую они заключили в кабинете Брейера этим утром.

Фрейд не сводил глаз с Брейера, пока тот рассказывал свою историю. Брейер знал этот взгляд — взгляд «вспомнить все»: Фрейд не только наблюдал и отмечал все увиденное, но и фиксировал каждое слово; полгода спустя он сможет фактически слово в слово воспроизвести их разговор. Но поведение Фрейда резко изменилось, когда Брейер рассказал ему о своем последнем предложении.

«Йозеф, ты предложил ему ЧТО? Ты собираешься лечить этого герра Мюллера от мигрени, а он будет лечить тебя от отчаяния? Ты это серьезно? Что это значит?».

«Зиг, поверь мне, это единственный способ. Если бы я попробовал сделать что-нибудь еще — пфф! Он бы уже ехал в Базель. Помнишь, какую замечательную стратегию мы разработали? Когда собирались убедить его исследовать и ослабить стресс в его жизни? Он в мгновение камня на камне не оставил от нашей задумки, начав буквально превозносить стресс до небес. Он пел ему рапсодии. Все, что не убивает его, утверждает он, делает его сильнее. Но чем дальше я слушал его речи и думал о его книгах, тем сильнее я убеждался в том, что он воображает себя врачом — не просто терапевтом, но лекарем всей нашей культуры».

«То есть, — подытожил Фрейд, — ты соблазнил его тем, что предложил приступить к исцелению западной цивилизации, начав с отдельного ее представителя, то есть с тебя?».

«Именно так, Зиг. Но сначала он заманил в ловушку меня! Или это сделал тот гомункулус, который живет в каждом из нас, своей жалобной мольбой „Помоги мне, помоги мне“. Этого, Зиг, почти хватило для того, чтобы заставить меня поверить в твои идеи о существовании бессознательной части нашего сознания».

Фрейд улыбнулся Брейеру и глубоко затянулся его сигарой: «Ну, ты заманил его в ловушку, и что было потом?».

«Первое, что от нас требуется, Зиг, — это избавиться от фразы „заманить в ловушку“. Мысль о том, чтобы заманивать Удо в ловушку, мне не нравится: это все равно, что ловить сачком тысячефунтовую гориллу».

Улыбка Фрейда стала еще шире: «Да, давай забудем про эту ловушку и скажем просто, что ты затащил его в клинику, где будешь видеть его каждый день. Ты уже разработал стратегию? Не сомневаюсь, что он сам усиленно работает над стратегией помощи тебе по выходу из отчаяния, которой он будет пользоваться начиная с завтрашнего дня».

«Да, именно это он мне и сказал. Он, скорее всего, как раз этим и занят. Так что и мне пора заняться планированием; я надеюсь на твою помощь. Я еще не продумал все это, но стратегия ясна. Я должен убедить его в том, что он помогает мне, а я в это время медленно, незаметно меняюсь с ним ролями, пока, наконец, он не становится пациентом, а я снова доктором».

«Точно, — согласился Фрейд. — Именно это нужно сделать».

Брейер не уставал удивляться над способностью Фрейда сохранять такую непоколебимую уверенность в себе даже в тех ситуациях, когда ни в чем нельзя быть уверенным.

«Он собирается, — продолжал тем временем Фрейд, — лечить твое отчаяние. И это ожидание должно быть оправданно. Давай организуем пошаговое планирование. Первая фаза, разумеется, будет посвящена следующему: ты будешь убеждать его в том, что ты в отчаянии. Давай разработаем план этой фазы. О чем ты будешь рассказывать?».

«Этот вопрос меня мало заботит, Зиг. Я могу придумать множество проблем для обсуждения».

«Но, Йозеф, как ты собираешься сделать их достоверными?».

Брейер помолчал, пытаясь определить границы разумной откровенности. И ответил: «С легкостью, Зиг. Все, что от меня требуется, это говорить правду».

Фрейд в изумлении уставился на Брейера: «Правду? Что ты имеешь в виду, Йозеф? Ты же не в отчаянии, у тебя все есть. Тебе завидуют все венские врачи, вся Европа мечтает ходить в твоих пациентах. Множество талантливых студентов, например молодой перспективный доктор Фрейд, ловят каждое твое слово. Твои исследования несравненны, твоя жена — самая красивая, самая понимающая женщина во всей империи. Отчаяние? Йозеф, ты же достиг вершины жизни!».

Брейер накрыл руку Фрейда своей. «Вершина жизни. Ты все правильно говоришь, Зиг. Вершина, финал покорения горы, занявшего всю жизнь! Но проблема всех вершин в том, что дальше — спуск. С этой вершины я вижу, как расстилаются подо мной все годы, которые мне осталось прожить. И мне не нравится то, что я вижу. Я вижу только старение, слабение, отцовство, заботу о внуках».

«Но, Йозеф, — тревога в глазах Фрейда была почти осязаема, — как ты можешь говорить такие вещи? Я вижу успех, а не падение. Я вижу уверенность, славу — твое имя прикасается к вечности в материалах двух огромной важности психологических открытий!».

Брейер вздрогнул. Как он мог поставить на кон всю свою жизнь только для того, чтобы в конце концов понять, что главный приз его не устраивает. Нет, об этом говорить нельзя. Такие вещи не следует рассказывать молодым.

«Позволь мне остаться при своем, Зиг. Жизнь в сорок кажется совсем не такой, как в двадцать пять».

«Двадцать шесть. Причем двадцать шесть уже подходят к концу».

Брейер рассмеялся: «Прости, Зиг, я не собирался переходить на этот покровительственный тон. Но будь уверен, что есть определенные очень личные темы, которые я не могу обсуждать с Мюллером. Например, в моей семейной жизни существуют определенные проблемы, и об этих проблемах я предпочел бы не говорить даже с тобой, чтобы тебе не пришлось скрывать что-то от Матильды, что может поранить близость, возникшую между вами. Поверь мне: я могу найти вопросы для обсуждения с Мюллером и я могу сделать свою речь убедительной, говоря по большей части правду. Что меня действительно беспокоит, так это следующий шаг!».

«Ты имеешь в виду, что произойдет после того, как он будет искать помощи у тебя, после того, как он придет к тебе со своим отчаянием? Что ты можешь сделать для того, чтобы облегчить его участь?».

Брейер кивнул.

«Знаешь, Йозеф, я уверен, что ты можешь построить эту фазу как угодно. Скажи мне, а какой бы тебе хотелось ее видеть? Что же один человек может предложить другому?».

«Хорошо! Хорошо! Ты ловишь ход моей мысли. У тебя это прекрасно получается, Зиг. — Некоторое время Брейер размышлял над этим. — Хотя мой пациент мужчина и, разумеется, не страдает истерией, я все равно предполагаю проделать с ним то же самое, что и с Бертой».

«Прочищать дымоходы?».

«Да, заставить его открыть мне все. Я верю в исцеляющую силу откровенных разговоров. Посмотри на католиков. Их священники веками предлагали профессионально организованное облегчение».

«Интересно, — сказал Фрейд, — что дает облегчение: снятие бремени со своих плеч или вера в божественное прощение?».

«Среди моих пациентов были католики-агностики, которым покаяние до сих пор идет на пользу. И пару раз много лет назад я сам испытывал облегчение, рассказав все, что было на душе, другу. А ты что скажешь, Зиг? Приносило ли тебе когда-нибудь облегчение покаяние? Раскрывался ли ты когда-нибудь перед кем-то полностью?».

«Разумеется, перед своей невестой. Я каждый день пишу Марте».

«Да ладно, Зиг. — Брейер улыбнулся и обнял друга за плечи. — Ты сам не хуже меня знаешь, что есть вещи, которые ты никогда не расскажешь Марте — особенно Марте».

«Нет, Йозеф, я все ей рассказываю. А что я не мог бы ей рассказать?».

«Когда ты любишь женщину, ты хочешь, чтобы она думала о тебе только и исключительно хорошее. Естественно, тебе придется скрывать некоторые детали своей биографии — то, что может выставить тебя в невыгодном свете. Например, похотливые мечты».

Брейер увидел, как Фрейд густо покраснел. Они никогда не говорили на такие темы. Возможно, Фрейд вообще никогда не говорил об этом.

«Но в моих эротических мечтах присутствует только Марта. Ни одна другая женщина не привлекает меня».

«Тогда, например, те, которые были до Марты».

«А „до Марты“ ничего и не было. Она — единственная женщина, которую я желал».

«Но, Зиг, должны быть другие женщины. Каждый студент-медик в Вене практикует Sussemadchen.[17] Молодой Шницлер, судя по всему, находит новую каждую неделю».

«Именно от этой стороны жизни я хочу укрыть Марту. Шницлер распутник, и это ни для кого не секрет. Мне такие развлечения не по вкусу. На это нет времени. Нет денег — каждый флорин нужен мне на книги».

«Лучше сразу закрыть эту тему, — подумал Брейер, — но я получил очень важную информацию: теперь я знаю предел откровенности в беседах с Фрейдом».

«Зиг, я отклонился от темы. Вернемся на пять минут назад. Ты спросил, что бы мне хотелось увидеть. Так вот, я надеюсь, что герр Мюллер расскажет мне о своем отчаянии. Я надеюсь, что стану для него отцом-исповедником. Может, это будет иметь целебный эффект само по себе, возможно, это сможет заставить его вернуться к людям. Этот человек — самый убежденный отшельник из всех, кого я когда-либо видел. Я сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь был с кем-нибудь откровенен».

«Но, как ты говорил, его предавали. Несомненно, он доверял тем людям и откровенничал с ними. Иначе предательство было бы невозможным».

«Да, ты прав. Предательство для него — больной вопрос. На самом деле, мне кажется, что основным принципом, можно сказать, фундаментальным принципом моей методики должно стать такое утверждение: „primum non nocere“ — не навреди, то есть не делать ничего, что может быть истолковано им как предательство».

Брейер некоторое время обдумывал свои слова, а потом добавил: «Знаешь, Зиг, я работаю так со всеми пациентами, так что это не будет проблемой и при лечении герра Мюллера. Но именно тот факт, что я двурушничал с ним с самого начала, он может воспринять как предательство. Но исправить эту ситуацию я не могу. Мне бы хотелось очиститься и рассказать ему все: и о моей встрече с фройлен Саломе, и о заговоре его друзей, имеющем целью отправить его в Вену, и прежде всего о том, что я притворяюсь, что пациент это не он, а я».

Фрейд энергично покачал головой: «Ни в коем случае! Это очищение, эта исповедь — ты будешь делать это для себя, а не для него. Нет, я уверен, что если ты действительно хочешь помочь своему пациенту, тебе придется жить во лжи».

Брейер кивнул. Он знал, что Фрейд был прав. «Ладно, давай остановимся на этом. Итак, что мы имеем?».

Фрейд сразу же отозвался. Ему нравились такого рода интеллектуальные упражнения. «У нас есть несколько этапов. Первый: вовлечь его в процесс посредством самораскрытия. Второй: поменяться ролями. Третий: помочь ему полностью раскрыться. И у нас есть один фундаментальный принцип: сохранить его доверие и избегать всего, что может быть истолковано как измена. Итак, что дальше? Допустим, он рассказал тебе о том, что он в отчаянии, а потом что?».

«Может получиться так, — ответил Брейер, — что дальше ничего делать не придется. Может, простая откровенная беседа станет для него столь значительным достижением, настолько кардинальным изменением образа жизни, что этого будет вполне достаточно?».

«Простая исповедь не имеет такой силы, Йозеф. Иначе не было бы столько невротиков среди католиков!».

«Да, уверен, что ты прав. Но, судя по всему, — Брейер вытащил часы, — это все, что мы можем спланировать на данный момент». Он сделал знак официанту принести счет.

«Йозеф, мне понравилась эта консультация. И я высоко ценю наше совещание: это честь для меня, что ты принимаешь мои советы всерьез».

«Зиг, у тебя и вправду это хорошо получается. Мы с тобой хорошая команда. Но, как бы то ни было, я не могу представить, что наши новые разработки могут вызвать заметный интерес. Как часто попадаются пациенты, для работы с которыми требуется разработать такой вот коварный терапевтический план? На самом деле сегодня у меня было ощущение, что мы не терапевтическую методику разрабатываем, а планируем заговор. Знаешь, кого я предпочел бы видеть в роли пациента? Того, другого, который просил о помощи!».

«Ты имеешь в виду бессознательное сознание, живущее внутри твоего пациента?».

«Да, — ответил Брейер, вручая официанту купюру в один флорин, даже не взглянув на счет, — он никогда этого не делал. — Да, с ним работать было бы гораздо проще. Знаешь, Зиг, может, это и должно быть целью терапии: освобождение этого скрытого сознания, которому нужно позволить просить о помощи при свете дня».

«Да, ты прав, Йозеф. Но правильно ли ты выбрал слово — „освобождение“? Как бы то ни было, оно не может существовать самостоятельно; это неосознаваемая часть Мюллера. Не интеграция ли нам нужна? — Фрейда явно впечатлила собственная идея, и он, постукивая кулаком по мраморной столешнице, повторил: — Интеграция бессознательного».

«О, Зиг, точно! — Брейер был восхищен идеей. — Удивительное озарение!».

Оставив официанту несколько крейцеров, он вышел с Фрейдом на улицу. «Да, если бы мой пациент мог достичь интеграции с этой другой своей частью, это было бы истинным достижением. Если он сможет понять, насколько естественно просить поддержки у другого, этого, несомненно, было бы вполне достаточно!».

По Кельмаркт они дошли до оживленного проезда Грабен и разошлись каждый в свою сторону. Фрейд повернул на Наглергассе и отправился в больницу, а Брейер по Стефансплатцу пошел к Бекерштрассе, 7, что было как раз позади сверкающих башен романской церкви Святого Стефана. После разговора с Фрейдом он чувствовал себя более уверенно перед утренней встречей с Ницше. Тем не менее его мучило туманное тревожное предчувствие, словно все его тщательные приготовления — это только иллюзия, что во время этой встречи именно приготовления Ницше, а не его собственные, будут править бал.

ГЛАВА 14.

НИЦШЕ И В САМОМ ДЕЛЕ ПОДГОТОВИЛСЯ. На следующее утро, как только Брейер закончил осмотр, Ницше взял дело в свои руки.

«Видите, — сказал он Брейеру, демонстрируя ему огромный новенький блокнот, — какой я организованный человек! Герр Кауфман, медбрат, оказал мне вчера услугу, согласившись приобрести его для меня. — Он встал с постели. — Я также попросил принести сюда еще один стул. Давайте присядем и начнем работу».

Брейер, буквально потерявший дар речи от такого захвата власти со стороны своего пациента, последовал его предложению и сел рядом с Ницше. Стулья стояли у камина, в котором мерцало оранжевое зарево. Понежившись в тепле, Брейер развернул свой стул так, чтобы он мог лучше видеть Ницше, и предложил ему последовать своему примеру.

«Итак, начнем, — произнес Ницше. — Начнем с определения основных категорий анализа. Я составил список проблем, о которых вы говорили вчера, когда обратились ко мне за помощью». Открыв блокнот, Ницше продемонстрировал Брейеру выписанные на отдельную страницу его жалобы и зачитал их: «Во-первых, общая неудовлетворенность жизнью. Во-вторых, погруженность в чужеродные мысли. В-третьих, ненависть к себе. В-четвертых, страх перед старением. В-пятых, страх смерти. В-шестых, суицидальные порывы. Это все?».

Формальный тон Ницше застал Брейера врасплох: ему не понравилось, что самые его сокровенные мысли были облечены в форму списка и описаны в клиническом тоне. Но он тотчас же откликнулся, показывая свою готовность к сотрудничеству: «Не совсем. Еще у меня серьезные проблемы с женой. Я чувствую неизмеримую пропасть между нами: мой брак и моя жизнь, которые я не выбирал, — я словно попал в ловушку».

«Вы считаете это одной дополнительной проблемой? Или их две?».

«Это зависит от ваших критериев деления».

«Да, с этим не все гладко, к тому же проблемы относятся к разным логическим уровням. Некоторые из них могут быть причиной или же следствием других. — Ницше просмотрел свои записи. — Например, „неудовлетворенность жизнью“ может быть следствием „чужеродных мыслей“. Или „суицидальные порывы“ могут быть как причиной, так и следствием страха смерти».

Брейер ощущал все нарастающий дискомфорт. Ему не нравилось, какой оборот принимает их диалог.

«Зачем нам вообще понадобилось составлять этот список? Мне чем-то не нравится сама идея его составления».

Ницше казался озабоченным. Его уверенность висела на волоске. Малейшее возражение со стороны Брейера — и все его поведение полностью изменилось. Он ответил примирительным тоном:

«Мне показалось, что мы будем двигаться вперед более организованно, если построим некую иерархию проблем. На самом деле, если честно, я не уверен, с чего стоит начинать: с самых фундаментальных проблем, скажем со страха смерти, или с менее фундаментальных, более вторичных, что ли, например с погруженности в чужеродные мысли. Или нам лучше начать с неотложных в клиническом плане проблем, проблем, опасных для жизни, например с суицидальных порывов. Или же с проблем, причиняющих наибольшее беспокойство, то есть с тех, которые мешают вам в повседневной жизни, скажем с ненависти к себе».

Брейер чувствовал себя все более неуютно: «Я не совсем уверен, что это хороший подход».

«Но я взял за основу ваш собственный врачебный метод, — ответил Ницше. — Если мне не изменяет память, вы попросили меня рассказать о моем здоровье в общих чертах. Вы составили список моих жалоб, а затем начали систематизированно — помнится, в высшей мере систематизированно — рассматривать каждую из них по очереди».

«Да, именно так я провожу медицинское обследование».

«Тогда, доктор, почему же вы сейчас возражаете против этого подхода? Можете ли вы предложить альтернативный вариант?».

Брейер покачал головой: «Когда вы это формулируете таким образом, я начинаю склоняться к тому, что предложенная вами процедура имеет право на жизнь. Дело только в том, что как-то натянуто, неестественно говорить о самых моих сокровенных чувствах казенным языком категорий. Для меня все эти проблемы неразрывно связаны друг с другом. А еще от вашего списка прямо-таки веет холодом. Это же деликатные, тонкие материи — об этом не так легко говорить, как о боли в спине или кожной сыпи».

«Не путайте неловкость с равнодушием, доктор Брейер. Запомните, я одиночка, я уже вас предупреждал. Я не привык к теплому и непринужденному общению, — закрыв блокнот, Ницше уставился в окно. — Давайте попробуем пойти другим путем. Помните, вы вчера сказали, что разрабатывать эту процедуру должны мы вместе. Скажите, доктор Брейер, был ли в вашей практике подобный опыт, от которого мы могли бы отталкиваться?».

«Подобные случаи? Хм-м… В медицинской практике ранее не было прецедента, подобного тому, что делаем мы с вами. Я даже не знаю, как это можно назвать, может, терапия отчаяния, или, скажем, философская терапия, или же будет придумано какое-то другое название. Терапевтам действительно приходится заниматься лечением определенных типов психологических расстройств, например тех, которые имеют физиологическую природу: бред на почве воспаления мозга, паранойя на почве поражения мозга сифилисом или психоз, вызванный отравлением свинцом. Мы также работаем с пациентами, психологическое состояние которых пагубно влияет на их здоровье или представляет угрозу для жизни — например, острая регрессивная меланхолия или мания».

«Опасно для жизни? Что вы имеете в виду?».

«Меланхолики морят себя голодом, могут покончить жизнь самоубийством. Мании могут заставить человека довести себя до полного истощения».

Ответа не последовало. Ницше молча смотрел на огонь. «Но это все, разумеется, — продолжал Брейер, — не имеет никакого отношения к моей ситуации, и терапевтические методы, применяемые при работе с этими состояниями, не относятся ни к философским, ни к психологическим, но к физиологическим, например электростимуляция, ванны, медикаментозные средства, принудительный отдых и все в таком духе. В некоторых случаях, работая с пациентами, которых мучают иррациональные страхи, мы должны создать психологический метод, с помощью которого мы сможем успокоить его. Недавно меня вызвали к пожилой женщине, которая боялась выходить на улицу, — она месяцами не покидала свою комнату. Я говорил с ней, был с ней добр, и в итоге она начала доверять мне. Затем, каждый раз, когда я приезжал к ней, я брал ее за руку, чтобы она чувствовала себя в большей безопасности, и выводил ее чуть подальше из ее комнаты. Но это самая настоящая обдуманная импровизация, словно учишь ребенка. Здесь можно обойтись и без терапевта».

«Я не понимаю, какое это имеет отношение к нашей задаче, — сказал Ницше. — Есть что-нибудь более приближенное?».

«Ну, разумеется, есть и пациенты, которые обращаются к терапевту с физиологическими симптомами, например с параличом, дефектами речи, различными формами слепоты и глухоты, причиной которых является психологический конфликт. Мы называем это состояние „истерией“ — от греческого histeron, „матка“».

Ницше быстро кивнул, показывая, что переводить слово с греческого было не обязательно. Вспомнив, что он был профессором филологии, Брейер поспешил продолжить: «Мы думали, что причиной этих симптомов была блуждающая матка, хотя, конечно, с точки зрения анатомии эта идея не имеет права на жизнь».

«А как объясняется появление этого заболевания у мужчин?».

«По пока не понятным нам причинам это заболевание встречается исключительно среди женщин, до сих пор не было зафиксировано ни одного случая этого заболевания у мужчин. Мне всегда казалось, что истерия должна представлять особый интерес для философов. Возможно, не врачи, а именно они смогут объяснить, почему симптомы истерии не соответствуют анатомическим законам».

«Что вы имеете в виду?».

Брейер заметно расслабился. Объяснять медицинские тонкости внимательному студенту было для него привычным и приятным делом.

«Ну, возьмем, например, такой случай. У меня были пациентки, руки которых теряли чувствительность таким образом, что это не могло быть следствием нарушения функций нервных окончаний. У них была „перчаточная анестезия“, чувствительность заканчивалась у запястий, словно на них был наложен анестезирующий жгут».

«И это противоречит законам нервной системы?» — уточнил Ницше.

«Именно. Нервы руки так себя не ведут: три нерва в руке — лучевой, локтевой и срединный, — каждый из них отходит от своего участка в мозге. Получается так, что половина пальца обеспечивается одним нервом, а вторая половина — другим. Но пациентка об этом не знает. Будто бы пациентка думает, что вся рука зависит от одного и того же нерва, „нерва руки“, и в итоге у нее развивается расстройство в соответствии с этими ее представлениями».

«Удивительно! — Ницше открыл свой блокнот и записал несколько слов. — А что, если эта женщина, у которой начнется истерия, окажется специалистом по анатомии. Примет ли ее болезнь верную с точки зрения анатомии форму?».

«Уверен, что именно так и будет. Истерия порождает надуманные нарушения, а не анатомические. Получены обширные доказательства тому, что она не связана с анатомическими повреждениями нервов. Бывает, что пациентку вводят в гипнотический транс и симптомы исчезают за считаные мгновения».

«То есть сейчас для лечения истерии используется гипноз?».

«Нет! К сожалению, гипноз фактически не используется в медицинской практике, по крайней мере в Вене. У него плохая репутация, я полагаю, преимущественно по той простой причине, что первые гипнотизеры были шарлатанами без медицинского образования. Помимо этого гипноз приносит лишь временное облегчение. Но сам тот факт, что в данном случае он действует, хотя и недолго, служит доказательством психической природы заболевания».

«А вам самому приходилось работать с такими пациентами?» — полюбопытствовал Ницше.

«С несколькими. С одной из них я занимался довольно активно; я расскажу вам о ней. Не потому, что я рекомендовал бы вам применить этот метод при работе со мной, но потому, что с этого начнется проработка составленного вами списка — пункт второй, кажется».

Ницше открыл блокнот и зачитал: «„Погруженность в чужеродные мысли“? Не понимаю. Почему чужеродные? И какое это имеет отношение к истерии?».

«Я объясню. Во-первых, я называю эти мысли „чужеродными“ потому, что мне кажется, что они вторгаются в мой мозг извне. Я не хочу думать об этом, но когда я отгоняю их от себя, они исчезают лишь ненадолго, а затем снова коварно пробираются в мой мозг. Что это за мысли? Это мысли о красивой женщине — той пациентке, которую я лечил от истерии. Хотите, я начну с самого начала и расскажу вам эту историю?».

Ницше никогда не был любопытным, так что вопрос Брейера поставил его в неловкое положение: «Я предлагаю вам взять за правило следующее: вы можете рассказывать мне ровно столько, чтобы я мог понять суть проблемы. Я не призываю вас ставить себя в затруднительное положение или унижаться — ничего хорошего из этого не выйдет».

Ницше был скрытным человеком. Брейер знал об этом. Но он не думал, что Ницше захочет, чтобы и он скрытничал с ним. Брейер понял, что ему следует стоять на своем: раскрываться насколько возможно полно. Только тогда, думал он, Ницше поймет, что нет ничего страшного в откровенности и честности в отношениях между людьми.

«Может, вы и правы, но мне кажется, что чем больше я смогу рассказать вам о самых своих сокровенных чувствах, тем большее облегчение это мне принесет».

Ницше напрягся, но кивком пригласил Брейера продолжать.

«История эта началась два года назад, когда одна моя пациентка попросила меня взяться за лечение ее дочери, которую я, чтобы не раскрывать ее настоящее имя, буду называть Анна О.».

«Но вы объясняли мне свой метод создания псевдонимов, так что ее инициалы, судя по всему, Б. П.».

Брейер улыбнулся: «Он похож на Зига — ничего не забывает», — и продолжил подробный рассказ о болезни Берты: «Вам также нужно знать, что Анне О. двадцать один год, она умна, безумно красива, получила хорошее образование. Глоток — нет, тайфун! — свежего воздуха для стремительно стареющего сорокаоднолетнего мужчины! Знаком ли вам такой тип женщин?».

Ницше оставил этот вопрос без ответа: «И вы стали ее терапевтом?».

«Да, я согласился лечить ее — и никогда не обманывал доверия. Все грехи, которые прозвучат в моей исповеди, — это скорее мысли и фантазии, а не реальные поступки. Я, пожалуй, начну с психологического аспекта терапии.

Во время наших дневных встреч она автоматически входила в легкий транс, в котором обсуждала со мной — или, как она говорила, „высвобождала“ — все волнующие события и мысли прошедших двадцати четырех часов. Этот процесс, который она называла „чисткой дымоходов“, позволял ей чувствовать себя лучше в течение следующих двадцати четырех часов, но не сказывался на истерических симптомах. А потом однажды я напал на действительно эффективный терапевтический метод».

И Брейер рассказал, как он не только устранил каждый из симптомов, отслеживая момент первого их появления, но и в конце концов каждый аспект ее заболевания, помогая ей обнаружить и заново пережить его основную причину — ужас, вызванный смертью отца.

Ницше, который все это время делал пометки в своем блокноте, воскликнул: «Ваш метод лечения кажется мне выдающимся, удивительным! Возможно, вам удалось сделать важнейшее открытие в области методов психологического лечения. Также возможно, что это может помочь и в решении ваших собственных проблем. Мне нравится мысль о том, что вам может помочь ваше же собственное открытие. Ведь никто другой не способен помочь человеку, он должен найти в себе силы и помочь себе сам. Может, вы, как и Анна О., должны установить исходную причину появления каждой вашей психологической проблемы. Но вы говорили, что не рекомендуете мне применять этот метод при работе с вами. Почему?».

«Есть ряд причин, — в голосе Брейера звучала уверенность специалиста в области медицины. — Мое состояние сильно отличается от состояния Анны О. Во-первых, я негипнотабелен. Я никогда не переживал необычных состояний сознания. Это важно потому, что, по моему мнению, причиной истерии является травматическое событие, которое человек переживает в измененном состоянии сознания. Травмирующее воспоминание и повышенное корковое возбуждение существуют в альтернативном сознании, поэтому они не поддаются воздействию, не могут быть интегрированы и не стираются со временем под воздействием переживаний повседневной жизни».

Не прерывая свой рассказ, Брейер встал, разжег огонь и подложил еще одно полено. «К тому же, что, наверное, важнее, мои симптомы не имеют отношения к истерии: они не связаны с нервной системой или какой-либо частью тела. Запомните, истерия — женская болезнь. Мое состояние, мне кажется, качественно приближено к нормальному человеческому Angst или страданию. В количественном плане оно, разумеется, значительно более глубокое.

Далее, мои симптомы нельзя назвать острыми: они развивались медленно, на это потребовалось несколько лет. Загляните в свой список. Я не могу определить точный момент появления ни для одной из этих проблем. Но существует и еще одна причина, которая не позволяет использовать тот же терапевтический прием, который я применял в работе с моей пациенткой, — довольно неприятная причина. Когда симптомы Берты…».

«Берты? Значит, я был прав, предположив, что ее имя начинается на „Б.“?».

Брейер расстроенно закрыл глаза. «Боюсь, я сболтнул лишнего. Для меня очень важно не нарушать права пациента на конфиденциальность. А этой пациентки — особенно. Ее семья очень известна в обществе, к тому же все знают, что я лечу ее. Так что я очень старался как можно меньше рассказывать о моей работе с ней моим коллегам. Но оказалось, что называть ее придуманным именем здесь, с вами, трудно».

«Вы хотите сказать, что трудно говорить откровенно, постоянно пытаясь помнить о необходимости оставаться начеку, выбирать слова, чтобы не назвать не то имя?».

«Именно это я и хотел сказать, — вздохнул Брейер. — Теперь мне ничего не остается, кроме как продолжать называть ее настоящее имя, Берта, — но вы должны дать мне слово, что никогда никому не расскажете этого».

Немедленно услышав в ответ «разумеется», Брейер вытащил кожаный футляр для сигар из пиджачного кармана, предложил одну из них собеседнику. Тот отказался, и Брейер закурил сам. «На чем я остановился?» — спросил он.

«Вы говорили о том, что изобретенный вами терапевтический метод скорее всего не сможет оказаться полезным в вашем случае — что-то о „неприятной“ причине».

«Да, неприятная причина. — Брейер выпустил длинную струю голубого дыма, прежде чем продолжить свою речь. — Я был настолько глуп, что начал хвастаться своим эпохальным открытием. Я рассказал об этом случае нескольким своим коллегам и студентам-медикам. Но всего лишь несколько недель спустя, когда я был вынужден передать работу с ней другому терапевту, я узнал, что почти все эти симптомы вернулись. Представляете, в каком неловком я оказался положении?».

«В неловком положении? — переспросил Ницше. — Потому что вы оповестили всех об открытии, которого на самом деле могло и не быть?».

«Я частенько мечтал о том, чтобы найти тех людей, которые присутствовали на той конференции, и сказать им, что все мои выводы до единого были неверны. Я не удивляюсь, что меня беспокоит эта проблема, — моя зависимость от мнения моих коллег никогда мне не нравилась. Даже имея основания верить в их уважение ко мне, я не могу избавиться от ощущения, что я обманываю их, — вот еще одна проблема, которая мне мешает. Включите ее в ваш список».

Ницше покорно открыл блокнот и записал эту мысль.

«Но, что касается Берты, я не могу с точностью определить причину ее рецидива. Может получиться так, что мое лечение, как и лечение гипнозом, приносит лишь временное облегчение. Но нельзя исключить и ту возможность, что само по себе лечение было эффективным, но катастрофический итог разрушил все».

В руке Ницше снова появился карандаш: «Что вы имеете в виду под „катастрофическим итогом“?».

«Вы поймете это только тогда, когда узнаете, что произошло между мной и Бертой. Осторожничать с этим бессмысленно. Мне стоит просто, без прикрас, выложить все карты на стол. Я, старый дурак, влюбился в нее! Я стал просто одержим ею. Я не переставал думать о ней».

Брейер не мог не удивляться тому, насколько легко и на самом деле весело он рассказывал такие сокровенные вещи.

«Мой день состоял из двух частей — когда я был с Бертой и когда я ждал нашей следующей встречи! Я проводил с ней каждый день по часу, а потом даже начал навещать ее дважды в день. Когда я видел ее, меня охватывала сильнейшая страсть. Ее прикосновения вызывали сексуальное возбуждение».

«Зачем она прикасалась к вам?».

«Ей было трудно ходить, и она, когда мы гуляли, цеплялась за мою руку. Часто ее скручивали жестокие судороги, так что я должен был делать ей массаж бедерных мышц. Порой она так жалобно плакала, что мне приходилось обнимать ее, чтобы утешить. Иногда, когда я садился рядом с ней, она спонтанно входила в транс, клала голову мне на плечо и „прочищала дымоходы“ в течение часа. Или она клала голову в мою ладонь и засыпала, словно дитя. Во многих, многих ситуациях мне приходилось сдерживать сексуальное возбуждение».

«Может, лишь мужчина в мужчине может выпустить на свободу женщину в женщине», — сказал Ницше.

Брейер вскинул глаза на собеседника: «Может быть, я неправильно вас понял! Вы не можете не знать, что любого рода сексуальные действия с пациентом не имеют права на существование — это анафема, помните о клятве Гиппократа!».

«А женщина? Какую она несет ответственность?».

«Но она не женщина, она пациентка. Я, должно быть, не понимаю вас».

«Давайте вернемся к этому позже, — спокойно отозвался Ницше. — Я до сих пор не услышал, что же это был за катастрофический итог».

«Ну, мне казалось, что состояние Берты улучшается, симптомы один за другим исчезали. Но ее врачу похвастаться было нечем. Моя жена, Матильда, которая всегда меня понимала и отличалась спокойным характером, начала обижаться — сначала на то, что я слишком много времени провожу с Бертой, а потом и разговоры об этой девушке начали вызывать у нее негодование. Разумеется, мне хватило ума не рассказывать Матильде об истинном характере моих чувств к Берте, но, я уверен, она догадывалась об этом. Однажды она разозлилась и вообще запретила мне упоминать даже имя Берты. Я начал злиться на жену, у меня даже появилась иррациональная идея о том, что она стоит на моем пути, то есть, если бы не она, я мог бы начать новую жизнь с Бертой».

Брейер замолчал, заметив, что Ницше закрыл глаза. «Вы хорошо себя чувствуете? Может, на сегодня хватит?».

«Я слушаю вас. Иногда я вижу лучше с закрытыми глазами».

«Ну ладно. Была и еще одна сложность. У меня работала медсестра по имени Ева Бергер, предшественница фрау Бекер, которая за десять лет сотрудничества стала моим близким другом и доверенным лицом. Ева очень беспокоилась обо мне. Она боялась, что безумное увлечение Бертой приведет к ужасным последствиям, что я не смогу противиться искушению и совершу какую-нибудь глупость. В общем, из чисто дружеских побуждений она предложила себя в качестве жертвы».

Ницше широко распахнул глаза. Брейер мог даже видеть большую часть белка.

«То есть — в качестве жертвы?».

«Она сказала, что она сделает все, что угодно, чтобы не позволить мне разрушить свою жизнь. Ева знала, что мы с Матильдой фактически не имеем половых контактов, и думала, что именно поэтому меня так привлекала Берта. Я уверен, что она предлагала мне снять сексуальное напряжение».

«И вам кажется, что она предлагала вам свои услуги?».

«Я уверен в этом. Ева — исключительно привлекательная женщина, она может выбрать любого мужчину, которого захочет. Уверяю вас, она предлагала мне себя не за красивые глазки: эта лысеющая голова, колючая борода-веник, эти „держалки“, — он коснулся своих больших оттопыренных ушей, — как называли их мои товарищи. Еще она рассказала мне, что много лет назад у нее была гибельная связь с тогдашним ее хозяином, которая в конце концов стоила ей работы, и она поклялась, что этого больше никогда не повторится».

«И как, пригодилась принесенная Евой жертва?».

Не обращая внимания на скептический, даже несколько презрительный тон Ницше, с которым он произнес слово «жертва», Брейер ответил по существу: «Я не принял ее предложение. Мне хватило глупости, чтобы решить, что интрижка с Евой будет предательством по отношению к Берте. Иногда я искренне об этом жалею».

«Я не понимаю. — Глаза Ницше так же горели интересом, но в них начали появляться следы усталости, словно ему пришлось увидеть и услышать слишком много. — О чем вы жалеете?».

«Разумеется, о том, что не принял предложение Евы. Я частенько думаю об этой упущенной возможности. Это еще одна неприятная мысль из тех, что не дают мне покоя. — Брейер кивнул на блокнот Ницше: — Занесите и это в свой список».

Ницше снова взял карандаш, и ко все растущему списку проблем Брейера прибавилась еще одна. «Но, — сказал он, — я все равно не могу понять, о чем вы жалеете. Если бы вы согласились на предложение Евы, что бы для вас изменилось?».

«Что изменилось бы? При чем здесь это? Это была уникальная возможность, из тех, что встречаются раз в жизни».

«Но ведь это была еще и уникальная возможность сказать „нет“! Сказать благословенное „нет“ хищнице. И как раз эту возможность вы не упустили!».

Брейер был поражен словами Ницше. Судя по всему, Ницше не имел ни малейшего представления о силе сексуального желания. Но обсуждать это было бессмысленно. Или, может, он недостаточно ясно дал своему собеседнику понять, что Ева отдалась бы ему по первому же зову. Неужели Ницше не понимает, что подворачивающиеся возможности упускать нельзя? Но стоит отметить, что его заинтриговала эта фраза про «благословенное „нет“». Любопытное он создание, подумал Брейер. Он столько всего не понимает — и это в сочетании с блестящей оригинальностью. И снова Брейер подумал о том, что этот странный человек наверняка может быть ему полезным.

«На чем мы остановились? Ах да, на трагическом финале этой истории! Все это время я думал, что все это сексуальное приключение с Бертой имело чисто аутистическую природу, то есть существовало только внутри меня, и что Берта ни о чем даже не догадывается. Представьте себе мой шок, когда в один прекрасный день ее мать сообщила мне, что Берта заявляет, что носит ребенка доктора Брейера!».

Брейер рассказал, в какую ярость пришла Матильда, услышав о мнимой беременности, и как она заставила его немедленно передать Берту другому врачу и уволить Еву.

«И как вы поступили?».

«А что я мог сделать? Моя карьера, моя семья, вся моя жизнь были поставлены на карту. Это был самый худший день в моей жизни. Я прогнал Еву. Разумеется, я предлагал ей поработать со мной еще какое-то время, пока я не пристрою ее на другое место работы. Хотя она и сказала, что все понимает, она не вышла на работу на следующий день, и я никогда больше не видел ее. Я писал ей несколько раз, но она не отвечала мне.

С Бертой дела обстояли еще хуже. Когда я приехал к ней на следующий день, сознание ее уже прояснилось, она уже не бредила о своей беременности от меня. Она вообще ничего не помнила о происшедшем, и ее реакция на мое заявление о том, что я больше не могу лечить, была просто катастрофической. Она плакала, умоляла меня изменить мое решение, просила сказать ей, что она сделала не так. И, разумеется, она не была ни в чем виновата. Этот взрыв с „ребенком доктора Брейера“ был одним из проявлений истерии. Ее устами говорило душевное расстройство».

«Но чье это было расстройство?» — поинтересовался Ницше.

«Ну, конечно же, это было ее психическое расстройство, но она не отвечает за него, как мы не отвечаем за причудливые случайные сочетания событий, являющиеся нам во сне. В таком состоянии люди могут говорить странные, бессвязные вещи».

«Ее слова не кажутся мне случайными или бессвязными. Вы, доктор Брейер, разрешили мне свободно вставлять любые комментарии, которые приходят мне в голову. Так вот, позвольте мне отметить, что меня удивляет ваше отношение: вы несете ответственность за все ваши мысли и все ваши поступки, тогда как она… — В голосе Ницше зазвучали суровые нотки, он потрясал пальцем перед лицом Брейера: — Она, под маской своей болезни, имеет право на все!»

«Но, профессор Ницше, вы же сами говорили о том, что власть, сила — это важные вещи. В силу своего положения я имел власть. Она ждала от меня помощи. Я знал о ее уязвимости, знал, что она очень любила отца, может быть, слишком сильно, и что причиной ее болезни стала его смерть. Я также знал, что она перенесла на меня всю силу любви, которую испытывала к нему, и я воспользовался этим. Я хотел, чтобы она любила меня. Знаете, какими были ее последние слова, обращенные ко мне? Сказав ей, что передаю ее другому врачу, я собрался уходить, и она прокричала мне вслед: „Вы всегда будете моим единственным мужчиной! Никто и никогда не займет ваше место!“ Ужасные слова! Это говорит о том, какую глубокую рану я нанес ей. Но ужаснее всего было то, что эти слова доставили мне удовольствие! Мне нравилось, что она осознавала мою власть над ней! Теперь вы видите, что я оставил ее побежденной. Искалеченной. Я с таким же успехом мог бы связать ее и изувечить ей ноги!».

«И что же случилось с этой несчастной со времени вашей последней встречи?» — поинтересовался Ницше.

«Ее перевели в другой санаторий, в Круцлинген. Большинство старых симптомов вернулись — колебания настроения, утренняя утрата родного языка, боль, совладать с которой мог только морфий, к которому она пристрастилась. И еще один интересный момент: врач, который работал с ней в этом санатории, влюбился в нее, отказался от работы с ней и предложил ей руку и сердце!».

«О, видите, история повторяется, но уже с другим доктором!».

«Я знаю только то, что меня убивает мысль о том, что рядом с Бертой был другой мужчина. Будьте добры, включите в ваш список еще и пункт „ревность“: это одна из самых болезненных моих проблем. Меня преследуют видения: они разговаривают, прикасаются друг к другу, даже занимаются любовью. Эти образы причиняют мне сильнейшую боль, я продолжаю мучить себя. Вы понимаете меня? Приходилось ли вам когда-нибудь ревновать так сильно?».

Этот вопрос стал поворотным пунктом беседы. Сначала Брейер был предельно откровенен с Ницше, чтобы подать ему пример, надеясь подвести его к ответной откровенности. Но вскоре процесс самораскрытия полностью поглотил его. Но Брейер ничем не рисковал: Ницше, будучи уверенным в том, что он исполняет роль его консультанта, дал ему клятву о сохранении конфиденциальности.

Это было новое ощущение для Брейера: он никогда и ни с кем не был так откровенен. Был, конечно, еще Макс, но, общаясь с Максом, он заботился о том, чтобы сохранить лицо, и был крайне осторожен в выборе слов. Даже с Евой Бергер он всегда был начеку, стараясь не выглядеть перед ней стариком, из которого сыплется песок, скрывая от нее сомнения, нерешительность, то есть все то, что делает взрослого мужчину слабым и отяжелевшим в глазах молодой и привлекательной женщины.

Но когда он начал рассказывать о том, как ревнует Берту к ее новому доктору, Брейер снова стал прежде всего врачом, который лечит Ницше. Он не сказал ни слова неправды, ведь действительно ходили слухи о Берте и новом докторе, и он действительно мучился ревностью, но свои чувства он представил в сильно преувеличенном виде, пытаясь подготовить почву для ответной откровенности со стороны Ницше. Потому что Ницше наверняка испытывал ревность, будучи вовлеченным в «пифагорейские» отношения с Лу Саломе и Полем Рэ.

Но его стратегия оказалась безуспешной. По крайней мере Ницше не выказывал ни малейших признаков какого-то особого интереса к этой теме. Он лишь кивал головой, листал блокнот и просматривал записи. Наступила тишина. Мужчины смотрели на догорающий огонь. Потом Брейер достал из кармана свои массивные золотые часы — подарок отца. На обратной стороне была выгравирована надпись: «Сыну моему, Йозефу. Неси дух моего духа в будущее». Он взглянул на Ницше. Отражалась ли в этих усталых глазах надежда на приближение конца разговора? Пора было уходить.

«Профессор Ницше, общение с вами идет мне на пользу. Но я несу и ответственность за вас, и, сдается мне, я прописал вам отдых, чтобы предотвратить очередной приступ мигрени, а теперь вот нарушаю свое же предписание, заставляя вас так долго слушать меня. И еще: я помню, как вы описывали мне свой обычный день, в котором присутствовала лишь незначительная часть контактов с другими людьми. Не кажется ли вам, что это слишком большая доза общения для одного раза? Я говорю не только о том, что слишком долго вам пришлось непривычно много говорить и слушать, но о том, что вам пришлось принять слишком большую дозу чужой личной жизни?».

«Наш договор требует от меня такого же честного ответа, доктор Брейер, и я солгал бы, не согласившись с вами. Да, сегодня мы проделали огромную работу, и я устал. — С этими словами Ницше откинулся на спинку стула. — Но вы не правы в том, что касается передозировки вашей личной жизни. Я тоже учусь у вас. Именно это я имел в виду, когда говорил о том, что пришло время учиться общаться с окружающими, а мне надо начинать с нуля!».

Брейер встал и потянулся за пальто. Ницше окликнул его: «Еще один комментарий под занавес. Вы много говорили о втором пункте нашего списка: „погруженность в чужеродные мысли“. Может, за сегодняшний день мы разобрались с этой категорией, так как теперь я понимаю, как эти недостойные мысли захватывают власть над вашим сознанием. Но, как бы то ни было, это ваши мысли, и это ваше сознание. Хотелось бы знать, какую выгоду вы получаете, позволяя им появляться, или, скажу даже больше, заставляя их появляться».

Брейер, одна рука в рукаве пальто, замер: «Заставляя их появляться? Я не знаю. Я могу сказать только одно: я вижу это по-другому. Мне кажется, что это происходит со мной. Ваше заявление о том, что я заставляю их появляться — как это сказать? — не имеет для меня эмоционального смысла».

«Мы должны найти способ найти этот смысл. — Ницше встал и проводил Брейера до дверей. — Давайте проведем мысленный эксперимент. В качестве подготовки к нашей завтрашней встрече, будьте добры, подумайте над таким вопросом: если бы вы не думали об этом, о чем бы вы думали?».

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАМЕТОК ДОКТОРА БРЕЙЕРА В ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ УДО МЮЛЛЕРА,

5 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Великолепное начало! Мы многого достигли. Он составил список моих проблем и планирует каждый раз рассматривать по одной из них. Хорошо. Пусть он считает, что именно этим мы и занимаемся. Чтобы помочь ему довериться мне, я сегодня содрал с себя кожу. Он не последовал моему примеру, но всему свое время. Разумеется, он был поражен, изумлен моей откровенностью.

У меня появилась интересная тактическая идея! Я опишу его ситуацию, только главным героем сделаю себя. Потом он будет давать мне консультации и, таким образом, будет консультировать сам себя. Так, например, я смогу помочь ему проработать его треугольник с Лу Соломе и Полем Рэ, если попрошу его помочь мне разобраться с моим треугольником — я, Берта и ее новый доктор. Он настолько скрытен, что это может оказаться единственным способом помочь ему. Возможно, ему никогда не хватит откровенности, чтобы прямо попросить о помощи.

У него оригинальный склад ума. Я не могу прогнозировать его ответы. Возможно, Лу Саломе права и ему суждено стать великим философом. Да, если только он будет держаться подальше от рассуждений о людях! В большинстве аспектов человеческих взаимоотношений он полнейший профан. Но когда речь заходит о женщинах, он становится варваром, почти теряет человеческий облик. Не важно, что это за женщина, не важно, что за ситуация, — его ответ предельно предсказуем: женщина — интриганка и хищница. Точно так же можно предсказать и его совет в отношении женщин: вините их во всем, карайте их! Ах да, еще одно: держитесь от них подальше!

Что касается сексуального влечения: знакомо ли ему вообще это чувство? Или он видит в женщинах слишком большую опасность? Он должен испытывать страсть. Но куда она девается? Она подавляется, что порождает давление, которое рано или поздно приведет к взрыву? А не это ли причина его мигрени, думаю я.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА,

9–14 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Список растет. К моим шести пунктам доктор Брейер добавил еще пять:

7. Восприятие брака, самой жизни как ловушки.

8. Отчужденность в отношениях с женой.

9. Сожаление об отказе от сексуальной «жертвы», предложенной Евой.

10. Чрезмерная озабоченность мнением о нем других врачей.

11. Ревность: Берта и другой мужчина.

Закончится ли когда-нибудь этот список? Будет ли каждый новый день добавлять к нему все новые и новые проблемы? Как мне объяснить ему, что эти проблемы требуют к себе внимания с той только целью, чтобы отвлечь его от того, что он не желает видеть? Маловажные проблемы разрастаются в его мозгу до невероятных размеров. Они когда-нибудь сгноят его тело. Когда он собрался уходить сегодня, я спросил его, о чем бы он стал думать, если бы не был ослеплен мелочами. Так я показал ему путь. Пойдет ли он по нему?

В нем удивительным образом сочетаются ум и слепота, откровенность и неискренность. Отдает ли он себе отчет в этой своей неискренности? Он говорит, я помогаю ему. Он хвалит меня. Неужели он не знает, как я ненавижу подачки? Неужели он не знает, что подачки раздирают мою кожу и лишают меня сна? Или он один из тех, кто только притворяется, что отдает, — только для того, чтобы выманить ответный дар? От меня он этого не получит. Или он один из тех, кто чтит почтение? Или он хочет найти меня, а не себя? Я ничего не должен давать ему! Когда другу нужно отдохнуть, нужно предложить ему жесткую койку!

Он обаятелен, способен на сочувствие. Берегись! В отношении некоторых вещей он поставил себе высокий стандарт, но внутренности свои в этом убедить не смог. Когда речь заходит о женщинах, он почти теряет человеческий облик. Какая трагедия — барахтаться в этих нечистотах! Я знаю, что это такое: полезно оглянуться назад и увидеть, через что мне пришлось пройти.

Самое большое дерево достигает наивысших высот и уходит корнями в темноту, даже во зло; но оно не тянется вверх и не стремится вниз. Животная похоть истачивает его силы — и его разум. Его разрывают на части три женщины, и он благодарен им. Он лижет их окровавленные клыки.

Одна из них окутывает его мускусным облаком и делает вид, что готова на самопожертвование. Она предлагает ему «дар» рабства — его рабства.

Другая мучает его. Она притворяется слабой, чтобы прижиматься к нему при ходьбе. Она притворяется спящей, чтобы положить голову на его мужское достоинство, а устав от этих мелких уколов, она подвергает его публичному унижению. Когда игра прекращается, она идет дальше и отрабатывает свои приемчики на следующей жертве. А он не видит этого. Он любит ее, несмотря ни на что. Что бы она ни делала, он списывает это на ее болезнь и продолжает любить ее.

Третья женщина взяла его в вечное рабство. Но мне она нравится больше двух остальных. Она, по крайней мере, не пытается скрыть свои когти!

* * *

ПИСЬМО ФРИДРИХА НИЦШЕ, АДРЕСОВАННОЕ ЛУ САЛОМЕ. ДЕКАБРЬ 1882 ГОДА. Дорогая моя Лу, …Я был твоим лучшим адвокатом, но и самым безжалостным судьей! Я требую, чтобы ты судила себя сама и сама же назначила наказание… Я принял решение, еще в Орта, что открою тебе всю мою философию. О, ты даже не представляешь себе, что это было за решение: я думал, что лучшего подарка быть не может… Тогда я считал тебя видением, воплощением моего земного идеала. Прошу, заметь: у меня ужасное зрение! Я уверен, никто не думает о тебе лучше, но и хуже о тебе никто не думает. Если бы я создавал тебя, я наделил бы тебя более крепким здоровьем и еще много чем, что гораздо более ценно… и, наверное, чуть большей любовью ко мне (хотя как раз это наименее важно). То же самое и в отношении друга Рэ. Ни ему, ни тебе я не смогу ни единым словом обмолвиться о том, что происходит у меня в сердце. Сдается мне, вы не имеете ни малейшего представления о том, что я хочу, но я задыхаюсь в этом вынужденном безмолвии, ведь я люблю вас обоих. Ф. Н.

ГЛАВА 15.

ПОСЛЕ ПЕРВОГО СЕАНСА Брейер уделил Ницше лишь пару минут своего рабочего времени: он сделал запись в карте Удо Мюллера, вкратце проинструктировал медсестер относительно его мигрени и позже, в своем кабинете, написал более субъективный отчет в блокноте — точной копии того, что использовал для своих заметок Ницше.

Но в течение последующих двадцати четырех часов Ницше заполонил собой большую часть нерабочего времени — времени, украденного у других пациентов, у Матильды, у его детей, но сильнее всего пострадал сон. Брейеру удавалось урвать лишь несколько часов беспокойного сна, наполненного яркими сновидениями, в первые часы ночи.

Ему снилось, что они с Ницше разговаривают в комнате без стен; возможно, это были театральные декорации. Рабочие, проходящие мимо них, слушали, о чем они говорят. Сама комната казалась временной, словно ее вот-вот разберут и унесут.

Второй сон был таким: он сидит в ванной и открывает кран. Из крана хлынул поток насекомых, мелких деталей механизма; с крана свисали длинные мерзкие пряди слизи. Детали механизма вызывали у него недоумение. Слизь и насекомые вызывали отвращение.

В три часа утра он проснулся от своего повторяющегося кошмара: дрожащая земля, поиск Берты, расползающаяся под его ногами почва. Он провалился под землю, пролетев сорок футов вниз, прежде чем приземлиться на белой плите с нечитаемой надписью.

Брейер лежал без сна, прислушиваясь к своему колотящемуся сердцу. Он пытался успокоиться, решая интеллектуальные задачи. Сначала он задался вопросом, почему то, что кажется веселым и доброжелательным в двенадцать часов пополудни, источает страх в три утра. Не почувствовав желаемого облегчения, он попробовал отвлечься другим способом, пытаясь вспомнить, что он рассказал Ницше сегодня. Но чем больше он вспоминал, тем сильнее нервничал. Не слишком ли много он сказал? Не оттолкнули ли его откровения Ницше? Что заставило его выложить все свои секреты о постыдных чувствах к Берте, к Еве? Тогда ему казалось, что он все делает правильно: полная откровенность казалась ему искуплением; теперь он сжимался от страха при одной мысли о том, что Ницше подумал о нем. Зная о пуританских воззрениях Ницше в вопросах отношений полов, он, тем не менее, заставил его разговаривать о сексе. Вероятно, намеренно. Может, под прикрытием личины пациента он хотел шокировать и оскорбить его. Но зачем?

Вскоре в поле зрения появилась обольстительница Берта, владычица его разума, разогнав все остальные мысли, требуя исключительного внимания к своей персоне. В эту ночь она была особенно сексуальна: Берта медленно и смущенно расстегивает больничную пижаму; обнаженная Берта входит в транс; Берта ласкает свою грудь, зовет его к себе; ее торчащий мягкий сосок заполняет его рот; Берта раздвигает ноги, шепча: «Возьми меня». Брейер дрожал, охваченный страстью; он даже собирался использовать Матильду для разрядки, но не мог даже думать об этой двойной игре, о том чувстве вины, которое охватывало его всякий раз, когда он пользовался ее телом, представляя на ее месте Берту. Он встал пораньше, чтобы освободиться от семени.

«Сдается мне, — обратился Брейер к Ницше несколькими часами позже, просматривая его карту, — герр Мюллер спал сегодня ночью намного лучше, чем доктор Брейер». Он рассказал Ницше о том, как провел эту ночь: беспокойный сон, страх, сны, наваждения, беспокойство по поводу излишней откровенности.

Ницше понимающе кивал головой, слушая повествование Брейера, и делал пометки в своем блокноте. «Как вы знаете, и мне знакомы такие ночи. Прошлой ночью после одного лишь грамма хлорала я проспал пять часов подряд — но такое бывает редко. Как и вы, во сне я давлюсь ночными страхами. Как и вы, я часто задавался вопросом, почему страхи правят по ночам. После двадцати лет размышлений на эту тему я пришел к выводу, что не ночь порождает страхи; скорее, они, как звезды, есть всегда, но сияние дня скрывает их из вида.

А сны, — продолжил Ницше, поднявшись с кровати и проследовав за Брейером к стульям у камина, — сны — это восхитительная тайна, которая молит нас разгадать ее. Я завидую вам: вы можете видеть сны. У меня почти никогда не получается запомнить свои сны. Я не могу согласиться со швейцарским врачом, который посоветовал мне не тратить время на размышления о снах, так как они представляют собой не что иное, как случайное сочетание отходов информации, ночные экскременты мозга. Он утверждал, что мозг очищается каждые двадцать четыре часа, испражняясь избытком дневных мыслей в сны!».

Ницше замолчал, читая свои записи относительно снов Брейера: «Ваш кошмар исключительно загадочен, но я могу утверждать, что два остальных сна родились под влиянием нашего вчерашнего разговора. Вы говорите, что беспокоились о своей излишней откровенности — и вам снится сон об открытой комнате без стен. А второй сон — кран, слизь и насекомые, — разве не перекликается он с вашей боязнью того, что вы слишком многое извлекли на свет божий из темноты?».

«Да, странно было наблюдать за тем, как мысль эта все сильнее и сильнее завладевала мной на протяжении этой ночи. Я боялся, что обидел вас, шокировал вас или вызвал отвращение. Меня волновало, что вы теперь думаете обо мне».

«Разве я не предсказал такую вашу реакцию? — Ницше сидел на стуле напротив Брейера, положив ногу на ногу и постукивая для особой выразительности карандашом по блокноту. — Я как раз боялся, что вы начнете беспокоиться о моих чувствах, и именно поэтому я настаивал, чтобы вы не рассказывали мне больше, чем необходимо для того, чтобы я смог понять, в чем дело. Я стараюсь помочь вам тянуться вверх, расти, а не заставляю вас слабеть, рассказывая мне о своих неудачах».

«Но, профессор Ницше, именно здесь мы с вами полностью расходимся в мнениях. Мы же с вами уже спорили об этом на прошлой неделе. Давайте на этот раз попробуем прийти к мирному соглашению. Я помню, как вы говорили о том, что все отношения должны рассматриваться через призму власти, я также читал об этом в ваших книгах. Так вот, я так не считаю. Я не соревнуюсь с вами, я совершенно не заинтересован в вашем поражении. Мне только нужна ваша помощь, чтобы вернуть себе контроль над своей жизнью. Мне кажется, что баланс силы в наших отношениях — проигравший, победитель — не имеет ровным счетом никакого значения».

«Тогда почему, доктор Брейер, вы стыдитесь того, что проявили передо мной слабость?».

«Не потому, что проиграл вам какое-то состязание! Кому это надо? У меня есть лишь одна причина для плохого настроения: я ценю ваше мнение о себе и боюсь, что после вчерашних грязных откровенностей я сильно упал в ваших глазах. Посмотрите в ваш список, — Брейер показал на блокнот Ницше. — Помните, там был пункт о ненависти к себе, кажется, под номером три. Я никому не показываю свое истинное „я“, потому что я слишком жалок. Я люблю себя еще меньше, потому что я оторван от людей. Если мне когда-нибудь удастся вырваться из этого порочного круга, я, должно быть, смогу быть откровенным с другими людьми!».

«Может быть, и так, но посмотрите сюда, — Ницше указал на пункт 10 в своем списке. — Здесь вы говорите о том, что вас слишком заботит, что думают о вас ваши коллеги. Я знаю многих людей, которые не любят себя и пытаются поправить положение, добиваясь хорошего к себе отношения окружающих. Добившись этого, они сами начинают хорошо к себе относиться. Но это не решает проблему, это подчинение авторитету другого. Вы должны принять себя — а не искать пути для достижения моего признания».

У Брейера голова пошла кругом. Он быстро соображал, отличался проницательностью и не привык к тому, чтобы его мнение постоянно оспаривали. Но он прекрасно осознавал нецелесообразность ведения рациональных дискуссий с Ницше; он никогда не мог переспорить его или убедить его в чем-то, что противоречило его мнению. Брейер пришел к выводу, что импульсивное, иррациональное поведение — оптимальный вариант в этой ситуации.

«Нет, нет, нет! Поверьте мне, профессор Ницше, может, это и правда, но на меня это не подействует! Я знаю только то, что нуждаюсь в вашем признании. Вы правы: следует стремиться к независимости от мнения окружающих, но путь к достижению этой цели — я говорю не о вас, а о себе — лежит через осознание того, что я не выхожу за рамки приличий. Мне необходимо, чтобы я мог рассказать все о себе другому человеку и понять, что и я тоже… просто человек».

Задумавшись на мгновение, он добавил: «Человеческое, слишком человеческое».

Услышав название своей книги, Ницше расплылся в улыбке: «Туше, доктор Брейер! Как можно спорить с этой удачной фразой? Теперь я могу понять ваши чувства, но по-прежнему мне не ясно, какое отношение они имеют к нашей процедуре?».

Здесь Брейер осторожно выбирал слова. «Я тоже не понимаю. Но я знаю, что я должен научиться расслабляться. Мне не нравится постоянно думать о том, что мне нужно тщательно выбирать, что рассказывать вам, а что нет. Я расскажу вам один случай из реальной жизни, который может иметь отношение к нашей проблеме. Я разговаривал со своим шурином Максом. Я никогда не был особенно близок с Максом, потому что считал его психологически невосприимчивым. Но мои отношения с женой испортились настолько, что мне было необходимо поговорить об этом с кем-нибудь. Я пытался завести об этом разговор с Максом, но мне было настолько стыдно, что я понял — мне трудно продолжать этот разговор. Тогда Макс, чего я, признаться, от него не ожидал, рассказал мне о своих проблемах такого же характера. Эта его откровенность каким-то образом развязала мне руки, и мы с ним впервые за все время нашего знакомства смогли поговорить на личные темы. Мне это так помогло!».

«Когда вы говорите о том, что вам это помогло, — немедленно встрял Ницше, — значит ли это, что ваше отчаяние ушло? Или улучшились ваши отношения с женой? Или ваш разговор возымел немедленное очищающее действие?».

Ах! Брейер понял, что попался. Если он скажет, что ему действительно помог разговор с Максом, Ницше спросит, зачем же ему нужен его совет. Осторожнее, осторожнее.

«Я не знаю, что я хотел этим сказать. Я знаю только то, что мне стало лучше. Что той ночью я не лежал без сна, съеживаясь от стыда. И с тех пор мне кажется, что я стал более открытым, что теперь я готов к изучению себя».

Нет, не то, подумал Брейер. Может, просто прямая просьба будет более уместна?

«Я уверен, профессор Ницше, что мне будет легче честно рассказывать о себе, если у меня будет уверенность в том, что вы примете меня. Когда я говорю о своей любви-одержимости или ревности, мне будет легче, если я буду знать, что и вам знакомы эти чувства. Я, например, могу предположить, что вы считаете секс неприятным, а моя чрезмерная озабоченность сексом вызывает у вас глубокое неодобрение. Это действительно мешает мне откровенно рассказывать об этих моих гранях».

Повисла долгая пауза. Ницше, погрузившись в размышления, смотрел в потолок. Брейер ждал, ведь он так хорошо умел нагнетать напряжение. Он наделся, что Ницше наконец был близок к тому, чтобы рассказать что-нибудь о себе.

«Может, — отозвался наконец Ницше, — я недостаточно хорошо объяснил свою позицию. Скажите, вы уже получили заказанные вами книги от моего издателя?».

«Пока нет. А почему вы спрашиваете? Там есть моменты, относящиеся к нашей сегодняшней дискуссии?».

«Да, особенно в „Веселой науке“. Там я пишу, что сексуальные отношения решительно ничем не отличаются от всех остальных разновидностей отношений и что они тоже связаны с борьбой за власть. Похоть, сексуальное желание есть по сути своей не что иное, как желание абсолютной власти над душой и телом другого человека».

«Звучит не особенно искренне. По крайней мере, для меня!»

«Да, да! — настаивал Ницше. — Загляните глубже, и вы увидите, что страсть — это желание доминировать над всеми вокруг. „Любящий“ — не тот, кто любит, но тот, кто стремится к единоличному обладанию объектом своей любви. Он мечтает о том, чтобы лишить весь мир некоего драгоценного товара. Он такой же подлый скупец, что и дракон, стерегущий свое золото! Он не любит мир; наоборот, все остальные живые существа ему совершенно безразличны. Разве вы сами не говорили об этом? Вот почему вам было так приятно, когда… Забыл, как ее зовут… Эта калека?».

«Берта, и она не кале…».

«Да, да, вам было так приятно, когда Берта сказала, что вы всегда будете единственным мужчиной в ее жизни!».

«Но вы говорите о сексе, забывая про сам секс! Я чувствую сексуальное желание в гениталиях, а не в некой абстрактной психической области власти!».

«Нет, — возразил Ницше. — Я просто называю вещи своими именами! Я не возражаю против того, чтобы человек занимался сексом, когда это ему нужно. Но я ненавижу человека, который униженно просит об этом, который сдается во власть женщины-раздатчицы — хитрой женщины, которая свою слабость и его силу обращает в свою силу».

«О, как вы можете отрицать эротику в чистом виде? Вы отрицаете импульс, биологическое желание, заложенное в нас, которое делает возможным продолжение рода! Чувственность — часть нашей жизни, нашей природы».

«Часть, но не высшая часть! Поистине, смертельный враг высшей части. Вот, послушайте, что я написал сегодня рано утром».

Ницше надел свои очки с толстыми стеклами, потянулся к столу, взял оттуда потрепанную тетрадь и пролистал покрытые неразборчивыми каракулями страницы. Он остановился на последней странице и, почти уткнувшись в нее носом, прочитал: «Чувственность — сука, кусающая нас за пятки! А как хорошо эта сука умеет выпрашивать кусочек души, не получив кусочек плоти!».

Он закрыл тетрадь. «То есть проблема не в самом сексе, а в том, что он вытесняет собой что-то еще — что-то более полезное, несравненно более ценное! Страсть, возбуждение, сладострастие — вот истинные поработители. Толпа всю свою жизнь жрет, как свинья, из корыта похоти».

«Корыто похоти! — повторил Брейер, пораженный горячностью Ницше. — Эта тема вызывает у вас сильные эмоции. В вашем голосе я слышу больше страсти, чем когда бы то ни было!».

«Для того чтобы справиться со страстью, требуется сильная страсть! Слишком много людей полегло на колесе меньшей страсти».

«А ваш опыт в этом? — выведывал Брейер. — Приходилось ли вам сталкиваться с неудачами, которые и привели вас к этим выводам?».

«Вы ранее упомянули примитивный инстинкт продолжения рода — позвольте задать вам один вопрос. — Ницше трижды потряс пальцем в воздухе. — Разве не должны мы, прежде чем производить на свет себе подобных, стать творцами, позаботиться о собственном становлении. Наша обязанность перед жизнью состоит в том, чтобы создавать высших, а не воспроизводить низших. Ничто не должно препятствовать развитию героя внутри тебя. А если на пути встает похоть, с ней необходимо расправиться».

«Вернись с небес на землю, — приказал себе Брейер. — Йозеф, ты практически не способен контролировать эти дискуссии. Ницше просто игнорирует вопросы, на которые не хочет отвечать».

«Знаете ли, профессор Ницше, умом я могу согласиться с большей частью ваших утверждений, но наше общение идет на слишком уж абстрактном уровне. Оно недостаточно субъективно, чтобы быть мне полезным. Может, я слишком привязан к практике, но вся моя профессиональная деятельность построена на выяснении жалобы, постановке диагноза и последующей работе с этой жалобой с применением соответствующих лекарств».

Он наклонился вперед, чтобы заглянуть Ницше в глаза. «Так вот, я знаю, что мое заболевание не может быть вылечено такими прагматическими методами, но мы с вами слишком уж уходим в противоположную крайность. Я не могу найти никакого применения вашим словам. Вы говорите, что я должен перебороть свою похоть, мелочные страстишки. Вы советуете мне питать высшие аспекты своего Я, — но вы не говорите мне, как перебороть, как питать героя в себе. Это великолепные поэтические конструкты, но для меня сейчас это просто пустые слова».

Ницше, которого явно не впечатлила мольба Брейера, ответил ему, словно нетерпеливому школьнику: «В свое время я научу вас, как бороться с похотью. Вы хотите летать, но вы не можете просто так взять и полететь. Я сначала должен научить вас ходить, а первое, что вы должны усвоить, чтобы научиться ходить, — это понять, что тем, кто не подчиняется себе, управляют другие». — С этими словами Ницше вытащил свой гребешок и принялся расчесывать усы.

«Легче подчиняться, чем управлять собой? И опять, профессор Ницше, почему бы вам не обращаться ко мне лично? Я улавливаю смысл ваших высказываний, но обращаетесь ли вы ко мне? Как я могу использовать услышанное? Простите меня за мой прагматизм. Но именно сейчас все мои желания носят исключительно практический характер. Мне не нужно много: только спать без кошмаров после трех утра, получить некоторое облегчение от прекордиального давления. Вот где гнездится мой Angst, прямо здесь…» — Он постучал по середине грудной кости.

«Что мне нужно прямо сейчас, так это не абстрактные поэтические фразы, — продолжал он, — но что-то более человечное, непосредственное. Мне необходима персональная вовлеченность: можете ли вы поделиться со мной, как это было с вами? Любили ли вы или же были одержимы, как и я? Как вы справились с этим? Как победили это? Как долго это продолжалось?».

«Я планировал обсудить с вами сегодня еще один вопрос, — сказал Ницше, откладывая гребень и снова не обращая ни малейшего внимания на вопросы Брейера. — У нас еще осталось время?».

Брейер разочарованно откинулся на спинку стула. Судя по всему, Ницше собирался и дальше не удостаивать его вопросы ответом. Он заставил себя сохранять спокойствие. Он посмотрел на часы и сказал, что может остаться минут на пятнадцать. «Я смогу приезжать сюда каждый день в десять часов минут на тридцать-сорок, но, разумеется, иногда неотложные дела будут заставлять меня уезжать раньше».

«Замечательно! Я хочу сказать вам кое-что важное. Я много раз слышал, как вы жалуетесь на то, что чувствуете себя несчастным. И правда, — Ницше открыл свой блокнот и нашел список названных Брейером проблем, — „общая неудовлетворенность жизнью“ идет первой в вашем списке. Еще сегодня вы упоминали Angst и кардиальное давление…».

«Пре кордиальное — в верхней сердечной области, cor[18]».

«Да, благодарю вас, мы учимся друг у друга. Пре кордиальное давление, ночные страхи, бессонница, отчаяние — вы много об этом говорите и вы говорите о своем „прагматическом“ желании избавиться от этого дискомфорта. Вы жалуетесь, что наш с вами разговор не дает вам того, что дал разговор с Максом».

«Да, и…».

«И вы хотите, чтобы я начал работать непосредственно с этим давлением, хотите, чтобы я облегчил ваши страдания».

«Именно так». — Брейер снова подался вперед на своем стуле. Он кивал головой, подгоняя Ницше.

«Два дня назад я отказывался от предложения стать вашим — как бы сказать? — консультантом и помочь вам справиться с отчаянием. Я не соглашался, когда вы утверждали, что я прекрасный специалист в этом, так как долгие годы я посвятил изучению этих вопросов.

Но теперь, подумав над этим, я понимаю, что вы правы: я действительно специалист. Я действительно могу научить вас многому: я посвятил свою жизнь изучению отчаяния. Я могу легко показать вам, сколько я отдал этому времени. Несколько месяцев назад моя сестра Элизабет показала мне письмо, которое я написал ей в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году. Тогда мне был двадцать один год. Элизабет никогда не возвращает мне мои письма: она собирает буквально все и утверждает, что когда-нибудь она организует музей, в котором выставит все плоды моей деятельности, и будет брать деньги за вход. Зная Элизабет, я не сомневаюсь, что она сделает из меня чучело, поставит на тумбу и будет демонстрировать как главный экспонат. В том письме я писал о том, что люди делятся по основному признаку: одни желают мира в душе и счастья, они должны верить и обращаться к вере, а другие стремятся найти истину, и они должны отказаться от мира в душе и посвятить жизнь исследованию.

Это я знал в двадцать один год, полжизни назад. Пора и вам понять это: пусть это утверждение станет вашей стартовой площадкой. Вы должны сделать выбор между комфортом и истинным исследованием! Если вы выбираете науку, решаете освободиться от успокаивающих цепей сверхъестественного, если, как вы утверждаете, вы выбираете уклонение от веры и обращаетесь к безбожию, вы не можете одновременно требовать и мелочных удобств верующего! Убив бога, вы должны выйти из-под защиты стен храма».

Брейер сидел молча, наблюдая в окно, как молоденькая сиделка толкала по круговой дорожке инвалидную коляску, в которой с закрытыми глазами сидел пожилой мужчина. Он не мог не согласиться с доводами Ницше. Их нельзя было отбросить в сторону как легковесное философствование. Но, несмотря на это, он предпринял еще одну попытку.

«Вы пытаетесь представить все так, словно у меня действительно всегда был выбор. Мое решение не было таким уж обдуманным, глубоким. Я выбрал безбожие не активно, а скорее не будучи способным заставить себя поверить в религиозные сказки. Я выбрал науку только потому, что это был единственно возможный способ разобраться с секретами тела».

«Это значит только то, что вы сами скрываете от себя свою волю. Теперь вы должны научиться осознавать свою жизнь и обрести смелость сказать: „Да, это мой выбор!“ Дух человека создает принятые им решения!».

Брейер поерзал на стуле. Ницше говорил голосом проповедника, отчего Брейеру стало неуютно. Где он научился этому? Уж наверняка не у отца-священника, который умер, когда Ницше было пять лет. Передаются ли генетически навыки проповедника и соответствующие склонности?

Ницше продолжал свою проповедь: «Если вы выбираете стать одним из тех, кто получает удовольствие от развития и восхищается свободой безбожия, вам стоит приготовиться столкнуться с сильнейшей болью. Они связаны друг с другом, вы не можете переживать одно, не встречаясь с другим! Если вы не желаете испытывать столь сильную боль, вам придется последовать примеру стоиков и отказаться от высшего наслаждения».

«Профессор Ницше, я сомневаюсь в том, что человек должен принимать такого рода болезненный Weltanschauung.[19] Похоже на Шопенгауэра, но есть и не столь мрачные точки зрения на этот вопрос».

«Мрачные? Задайте себе вопрос, доктор Брейер, почему все великие философы столь мрачны? Спросите себя: „Кто спокоен, кто находится в безопасности, благоустроен и бесконечно бодр?“ Я подскажу вам ответ: только те, кто плохо видит, — народ и дети!».

«Вы утверждаете, профессор Ницше, что рост есть вознаграждение за боль…».

Ницше перебил его: «Нет, не только рост. Не забывайте про силу. Чтобы вырасти высоким и гордым, дерево нуждается в бурях. Креативность и открытия зарождаются в боли. Позвольте мне процитировать мою фразу, написанную несколько дней назад».

И снова Ницше надел очки с толстыми стеклами, пролистал свои записи и прочел: «Человек должен носить внутри себя хаос и неистовство, чтобы породить танцующую звезду».

Цитаты Ницше начинали раздражать Брейера. Эта поэтическая речь ставила ощутимую преграду между ними. Как следует взвесив ситуацию, Брейер пришел к выводу, что будет намного лучше, если ему удастся вернуть Ницше с небес на землю.

«И снова вы слишком ударяетесь в абстракцию. Не поймите меня неправильно, профессор Ницше, вы говорите красиво, сильно, но когда вы начинаете мне читать свои записи, я теряю ощущение личного общения с вами. Умом я вас понимаю: о да, боль действительно приносит плоды: рост, силу, креативность. Я понимаю это здесь, — Брейер показал на голову, — но досюда, — он показал на живот, — они не доходят. Если вы хотите помочь мне, вы должны добраться до того места, где гнездятся мои переживания. Вот здесь, в кишках, я не ощущаю никакого роста, я не рождаю танцующие звезды! Там только неистовство и хаос!».

Ницше расплылся в широкой улыбке и ответил, потрясая пальцем в воздухе: «Именно! Наконец вы сами сказали это! Точная формулировка проблемы! А почему нет роста? Более полезных мыслей? Вот на что был нацелен вопрос, который я задал вам вчера перед самым вашим уходом: о чем бы вы думали, если бы не уделяли все свое время этим чужеродным мыслям? Прошу вас, откиньтесь назад, закройте глаза и попробуйте вместе со мной провести умственный эксперимент.

Давайте заберемся куда-нибудь высоко, может, на вершину горы, и посмотрим вокруг вместе. Там, далеко, мы видим человека, и человек этот не только умен, но и чувствителен. Понаблюдаем за ним. Вероятно, когда-то он заглянул слишком глубоко в ужас своего существования. Может, он слишком много увидел! Может, ему довелось столкнуться с прожорливыми челюстями времени, или с собственным ничтожеством — он всего лишь песчинка, — или с быстротечностью и непредсказуемостью. Его страх был острым, ужасным, но однажды он вдруг узнал, что страсть ослабляет страх. И он впустил страсть в свой разум, и страсть, беспощадный противник, вскоре завладела всеми остальными его мыслями. Но страсть не умеет думать, она жаждет, вспоминает. Итак, человек начал перебирать похотливые воспоминания о Берте, калеке. Он перестал смотреть вокруг, все свое время он тратил на свои сокровища: воспоминания о том, как двигались пальцы Берты, ее губы, как она раздевалась, как разговаривала, заикаясь, как ходила, прихрамывая.

И вскоре все его существование было поглощено этими мелочами. На широких бульварах его сознания, созданных для парада благородных идей, скопился мусор. Сначала он еще помнил о том, что когда-то в его голове бродили великие мысли, но со временем это воспоминание поблекло и вскоре совсем исчезло. Исчезли и его страхи. Осталась только растущая тревога, словно он упустил что-то. Сбитый с толку, он начал разгребать завалы мусора в поисках причины тревоги. И вот что мы видим сегодня: он копается в отбросах, словно в них скрывается ответ. Он даже предлагает мне составить ему компанию!».

Ницше замолчал, ожидая ответа Брейера. Молчание.

«Скажите, — спросил его Ницше, — что вы думаете о человеке, которого мы видим?».

Молчание.

«Доктор Брейер, что вы думаете?».

Брейер сидел молча, с закрытыми глазами; казалось, слова Ницше загипнотизировали его.

«Йозеф, Йозеф, что вы думаете?».

Приходя в себя, Брейер медленно открыл глаза и повернулся к Ницше. Он так и не произнес ни слова.

«Разве вы не видите, Йозеф, что проблема вовсе не в том, что вы ощущаете дискомфорт? Да какое значение имеют напряжение и давление в груди? Разве кто-нибудь когда-нибудь обещал вам, что все будет хорошо? Вы плохо спите? И что с того? Вам кто-нибудь говорил, что вы будете хорошо спать? Нет, проблема не в дискомфорте. Проблема в том, что не те вещи вызывают у вас дискомфорт».

Ницше взглянул на часы: «Вижу, я задержал вас надолго. Давайте закончим тем же, чем и вчера. Пожалуйста, подумайте, о чем бы вы думали, если бы Берта не заполонила весь ваш мозг? Договорились?».

Брейер кивнул головой и вышел из комнаты.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАМЕТОК ДОКТОРА БРЕЙЕРА В ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ УДО МЮЛЛЕРА,

6 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Странные вещи происходили во время нашего сегодняшнего разговора. И я не предполагал ничего подобного. Он не ответил ни на один мой вопрос, не рассказал ровным счетом ничего о себе. Он исполняет роль консультанта настолько торжественно, что иногда кажется мне просто смешным. Однако, рассматривая ситуацию с его точки зрения, я понимаю, что избранная им линия поведения верна: он уважает наш договор и изо всех сил старается помочь мне. Чем и вызывает мое уважение.

Удивительно наблюдать за тем, как его ум борется с проблемой помощи одному конкретному человеку, созданию из плоти и крови, — то есть мне. Однако ему, что странно, не хватает воображения, и он полностью полагается на риторику. Неужели он и правда верит, что рациональное объяснение или искренняя проповедь могут решить проблему?

В одной из своих книг он утверждает, что личные особенности моральной структуры философа определяют его философию. Теперь мне кажется, что это утверждение верно и в отношении стиля консультирования: личность консультанта определяет выбор подхода. Так, социальные страхи и мизантропия Ницше заставляют его обратиться к безличному, отстраненному стилю общения с пациентом. Сам он, разумеется, этого не замечает, он разрабатывает теорию рационализации и легитимизации своего терапевтического подхода. Так, он никогда не утешает меня, читает мне лекции с трибуны, отказывается признавать наличие проблем личного характера у себя и не желает общаться со мной по-человечески. Исключением был лишь один момент! В конце нашей сегодняшней беседы — я уже не помню, что мы обсуждали, — он вдруг назвал меня Йозефом. Может, раппорт удается мне лучше, чем я предполагал.

Мы ведем странную борьбу. Пытаемся определить, кто из нас может принести другому больше пользы. Меня беспокоит это соревнование; боюсь, что такое положение дел только лишний раз послужит для него доказательством истинности его глупой «силовой» модели общественных отношений. Может, мне следует последовать совету Макса: перестать с ним бороться и учиться у него всему, что он может мне дать. Для него крайне важно держать ситуацию под контролем. Я часто замечаю, что он чувствует себя победителем: он говорит, что многому мог бы меня научить, он зачитывает мне свои записи, он следит за временем и милостиво отпускает меня с заданием, которое я должен подготовить к следующей встрече. Все это меня раздражает! Но я напоминаю себе, что я врач, что я встречаюсь с ним не для своего удовольствия. В конце концов, какое можно получать удовольствие от удаления миндалин или устранения запора?

Было мгновение, когда у меня появилось странное ощущение, будто я отсутствую. Ощущение сильно напоминало транс. Может, я все-таки восприимчив к гипнозу.

* * *

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА,

6 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Иногда философу быть непонятым лучше, чем быть понятым. Он слишком старается меня понять; он пытается выманить у меня конкретные указания. Он хочет понять, как веду себя в той или иной ситуации я, и вести себя точно так же. Но он еще не понимает, что есть мой путь и что есть твой путь, а единого пути быть не может. Еще он не просит указаний прямо, но пытается выманить их лестью, а потом прикидывается, что это вовсе не лесть: он пытается убедить меня, что моя откровенность необходима для работы, что это поможет говорить ему, это сделает наши отношения более «человеческими», словно быть человеком — значит барахтаться вместе в грязи! Я пытаюсь донести до него, что правдолюбцы не страшатся шторма или грязной воды. Что нас действительно пугает, так это мелководье!

Если мы используем медицину в качестве ориентира в нашей работе, разве не должен я поставить «диагноз»? Появляется новая наука — диагностика отчаяния. Я ставлю ему диагноз: он стремится к свободе духа, но не может сбросить оковы веры. Ему нужно только «да» согласия, выбора, но не «нет» отказа. Он лжет сам себе: он принимает решения, но отказывается быть тем, кто решает. Он знает, что несчастлив, но не знает, что не о том он печалится. Он ждет, что я подарю ему облегчение, поддержку и счастье. Но я должен сделать его еще более несчастным. Я должен превратить его мелочные страдания в страдания благородные, какими они когда-то были.

Как сбросить мелочные страдания с насеста? Сделать страдание снова честным? Я опробовал его методику — методику «от третьего лица», которой он пробовал воспользоваться в неуклюжей попытке уговорить меня позволить ему обо мне заботиться. Я предложил ему посмотреть на себя с высоты. Но я слишком уж круто с ним обошелся: он едва не упал в обморок. Мне пришлось говорить с ним, как с ребенком, назвать его Йозефом, чтобы привести в чувство.

Моя ноша тяжела. Я работаю на его освобождение. И на свое собственное. Но я не Брейер: я отдаю себе отчет в своих страданиях и приветствую их. И Лу Соломе — не калека. Но я знаю, каково находиться с человеком, которого любишь и ненавидишь!

ГЛАВА 16.

БОЛЬШОЙ ЛЮБИТЕЛЬ ПОПРАКТИКОВАТЬСЯ в искусстве медицины, Брейер обычно начинал общение со своими пациентами в больнице с коротенькой беседы, которую он, сидя на краешке кровати, элегантно переводил в медицинский опрос. Но, когда он вошел в палату № 13 клиники Лаузон, никакой беседы на краешке кровати не намечалось. Ницше сразу же заявил ему, что чувствует себя необыкновенно здоровым и не желает больше терять их драгоценное время на обсуждение своих несуществующих симптомов. Он предложил немедленно перейти к делу.

«Мое время скоро снова придет, доктор Брейер; моя болезнь никогда не уходит слишком далеко или слишком надолго. Но сейчас, когда она en vacance,[20] продолжим работу с вашими проблемами. Какого прогресса вы достигли в мысленном эксперименте, который я рекомендовал вам вчера? О чем бы вы думали, если бы не были заняты исключительно фантазиями о Берте?».

«Профессор Ницше, позвольте мне начать с другого. Вчера вы опустили мое профессиональное звание и назвали меня Йозефом. Мне это понравилось. Мне показалось, что я стал вам ближе, и мне это понравилось. Хотя нас связывают профессиональные отношения, характер нашего общения требует близкого общения. Не могли бы вы в связи с этим начать называть меня по имени и позволить мне называть так вас?».

Ницше, который построил свою жизнь таким образом, чтобы избежать личных взаимодействий, пришел в замешательство. Он поеживался, заикался, но, не находя лицеприятного способа отказаться, неохотно кивнул. В ответ на следующий вопрос Брейера, желает ли Ницше, чтобы он обращался к нему «Фридрих» или «Фриц», тот буквально рявкнул: «Фридрих, пожалуйста. А теперь за дело!».

«Да, за дело! Возвращаясь к вашему вопросу. Что кроется за Бертой? Я знаю, что там мчится поток темных глубинных мыслей, который, как мне кажется, вышел из берегов несколько месяцев назад, когда я миновал сорокалетний рубеж. Знаете, кризис в районе отметки „сорок“ — не редкость. Помните, что вам осталось до этого каких-то два года на подготовку».

Брейер знал, что его фамильярность неприятна Ницше, но знал он и то, что части его требуют более близкого человеческого общения.

«Меня это не особенно беспокоит, — сказал на всякий случай Ницше. — Мне кажется, что мне сорок с тех самых пор, когда мне исполнилось двадцать».

Что это было? Попытка сближения! Вне всякого сомнения, попытка сближения! Брейер вспомнил о котенке, которого его сын Роберт недавно подобрал на улице. «Налей ему молока, — скомандовал он сыну, — а сам отойди. Пусть спокойно попьет и привыкнет к тебе. Потом, когда он будет чувствовать, что он в безопасности, ты сможешь его погладить». — Брейер отступил.

«Как лучше всего описать мои мысли? Болезненные, мрачные мысли. Иногда мне кажется, что я добрался до вершины жизни. — Брейер замолчал, вспоминая, что он говорил об этом Фрейду. — Я добрался до пика и теперь заглядываю за край, хочу посмотреть, что мне уготовано, и вижу только разрушение — старение, внуки, седые волосы, или, например, — Брейер постучал по проплешине, — полное отсутствие волос. Но и это не совсем то, что я пытаюсь вам объяснить. Меня беспокоит не спуск, а невосхождение».

«Невосхождение, доктор Брейер? Почему вы не можете продолжать подъем?».

«Фридрих, я знаю, что с привычкой расстаться нелегко, но, пожалуйста, называйте меня Йозеф».

«Ну, Йозеф. Расскажите мне, Йозеф, о невосхождении».

«Иногда мне кажется, что у каждого из нас есть тайная фраза, глубинный мотив, который становится центральным мифом жизни человека. Когда я был ребенком, кто-то однажды назвал меня „исключительно одаренным парнем“. Мне эта фраза понравилась. Я бормотал ее про себя тысячи раз. Часто я представлял себя тенором, исполняющим эту строчку очень высоким голосом: „Ииии-и-сключительно о-да-рен-ный па-рень“. Мне нравилось произносить эти слова медленно и драматично, подчеркивая ударением каждый слог. Эти слова даже сейчас задевают меня!».

«И что случилось с этим исключительно одаренным парнем?».

«Ах этот вопрос! Я часто над этим думаю. Что из него получилось? Я знаю, что одаренности больше нет — она исчерпана!».

«Скажите, а что именно вы имеете в виду под словом „одаренность“?».

«Не уверен, что знаю точно. Раньше мне казалось, что знаю. Это означало потенциал для того, чтобы взбираться наверх, — это означало успех, признание, научные открытия. Я вкусил плоды этой одаренности. Я стал уважаемым врачом, уважаемым гражданином. Я сделал несколько важных научных открытий, — пока существуют исторические справочники, мое имя останется в веках в списке первооткрывателей функций внутреннего уха в регуляции равновесия. Помимо этого я принимал участие в открытии важного процесса регуляции дыхания, известного как рефлекс Герринга — Брейера».

«Йозеф, разве вам не повезло? Разве вы не использовали вашу одаренность?».

Тон Ницше сбивал Брейера с толку. Он что, и вправду хочет получить ответ? Или исполняет роль Сократа, отводя Брейеру роль Алкивиада?[21] Брейер решил ответить как есть.

«Да, я достиг цели. Но удовлетворения не получил, Фридрих. Сначала упоение новым успехом растягивалось на месяцы, но со временем стало более мимолетным — недели, затем дни, затем часы, — и так до тех пор, когда чувство начало улетучиваться еще до того, как проникнет внутрь меня. Теперь мне кажется, что цели были ложными, — не к этому следует стремиться исключительно одаренному парню. Часто я путаюсь: старые цели теряют свое очарование, а создавать новые я уже разучился. Когда я вспоминаю свою жизнь, у меня появляется ощущение, что меня предали или обманули, словно Господь сыграл надо мной шутку или я всю жизнь танцевал не под ту музыку».

«Не та музыка?».

«Мелодия исключительно одаренного парня — мелодия, которую я всю свою жизнь бормотал себе под нос!».

«С музыкой все было в порядке, Йозеф, танец не тот!».

«Музыка подходящая, танец нет? Что вы хотите этим сказать?».

Ницше не ответил.

«Вы имели в виду, что я неверно понимаю слово „одаренность“?».

«И „исключительно“, Йозеф».

«Я не понимаю. Не могли бы вы выражаться яснее?».

«Может, вам стоит поучиться общаться на более понятном языке с самим собой? За последние несколько дней я понял, что философская терапия заключается в научении слушать свой собственный внутренний голос. Помните, вы рассказывали мне о том, что ваша пациентка, Берта, лечила себя сама, проговаривая каждую свою мысль? Как вы называли это?».

«Прочистка труб. На самом деле название придумала она. Прочистить трубы — значит вырваться на свободу и проветрить мозги, очистить сознание ото всех неприятных мыслей».

«Хорошая метафора, — похвалил Ницше. — Может, нам тоже стоит попробовать использовать этот метод в наших беседах. Например, прямо сейчас. Можете ли вы, например, прочистить трубы в поисках информации об исключительно одаренном парне?».

Брейер откинулся на спинку стула: «Кажется, я уже говорил об этом. Стареющий парень дошел до того этапа в жизни, когда он уже не видит в ней смысла. Цель его жизни — моей жизни, мои стремления, все, ради чего я жил, — все это кажется мне сейчас абсурдным. Когда я думаю о том, что стремился к абсурду, как бездарно я растранжирил единственную данную мне жизнь, меня охватывает непереносимое отчаяние».

«А к чему вы должны были бы стремиться?».

Брейера воодушевил тон Ницше — более доброжелательный, более уверенный, словно эта тема была для него хорошо известной.

«Это-то и есть самое худшее. Жизнь — это экзамен, где верных ответов быть не может. Если бы мне пришлось прожить жизнь с самого начала, я не сомневаюсь, что это было бы то же самое, что я снова сделал бы те же самые ошибки. Я на днях придумал неплохой сюжет для романа. Если бы я только мог писать! Представьте себе: мужчина средних лет, недовольный своей жизнью, встречает джинна, которые предлагает ему прожить жизнь заново, не забыв при этом ничего из своей предыдущей жизни. Разумеется, он хватается за эту возможность. Но, к своему удивлению и ужасу, обнаруживает, что его вторая жизнь как две капли воды похожа на первую, — он принимает те же решения, совершает те же ошибки, преследует все те же ложные цели и поклоняется ложным богам».

«А эти цели, достижением которых вы жили, откуда они взялись? Как вы их выбрали?».

«Как я выбрал свои цели? Выбрал, выбрал — ваше любимое слово! Мальчики в пять лет, в десять, в двадцать не выбирают, какой жизнью им жить. Я не знаю, как ответить вам на этот вопрос».

«Не думайте об этом, — подбодрял его Ницше. — Просто чистите дымоходы!».

«Цели? Цели заложены в культуре, витают в воздухе. Вы дышите ими. Все мальчики, с которыми я рос, вдыхали одни и те же цели. Все мы хотели выбраться из еврейского гетто, добиться высокого статуса в мире, достичь успеха, разбогатеть, обрести стабильность. Этого хотели все! Никто из нас никогда не знал о том, что такое свободный выбор, — наши цели были перед нами, естественные последствия моего времени, моего народа, моей семьи».

«Но это не пошло вам на пользу, Йозеф. Все это было недостаточно надежным для жизни. Или, может, кому-то и этого было достаточно, кому-то, кто не видит дальше собственного носа, слабым бегунам, которые всю свою жизнь, пыхтя, пытаются достичь своих материальных целей, или даже тем, кто достиг успеха, но лишился способности постоянно ставить перед собой новые цели. Но вы, как и я, видите хорошо. Вы видите жизнь чуть ли не насквозь. Вы поняли всю бессмысленность погони за неверными целями и бессмысленность постановки новых неверных целей. Умножение на ноль дает в результате ноль!».

Эти слова действовали на Брейера как гипноз. Все вокруг — стены, окна, камин, даже тело Ницше, — все исчезло. Всю свою жизнь он ждал этого разговора.

«Да, все, что вы говорите, Фридрих, — верно, кроме того, что каждый свободен в выборе своего жизненного плана. Выбор жизненных планов — процесс неосознаваемый. Это все — исторические случайности, разве не так?».

«Если ты не вступаешь во владение своим жизненным планом, ты позволяешь своей жизни стать цепью случайностей».

«Но, — запротестовал Брейер, — никто не обладает такой свободой. Вы не можете выйти за пределы перспективы своего времени, своей культуры, своей семьи, своей…».

«Однажды, — перебил его Ницше, — мудрый еврейский учитель посоветовал своим ученикам уйти из родительского дома на поиски совершенства. Вот этот шаг был бы достоин исключительно одаренного парня! Это был бы верный танец под верную музыку!».

Верный танец под верную музыку! Брейер пытался сосредоточиться на этих словах, но внезапно почувствовал разочарование.

«Фридрих, я обожаю такие разговоры, но внутри меня сидит голосок, который спрашивает: „Чего мы добьемся этим?“ Наша дискуссия слишком эфемерна, слишком далека от колотящегося в моей груди сердца и тяжести в моей голове».

«Терпение, Йозеф! Как долго, вы говорите, „чистила дымоходы“ ваша Анна О.?».

«Да, это потребовало много времени. Несколько месяцев! Но у нас с вами нет этих месяцев. И еще — ее „чистка дымоходов“ всегда была связана с ее болью. Наша же абстрактная беседа о целях и смысле жизни вряд ли имеет хоть какое-то отношение к моей боли!».

Ницше невозмутимо продолжил свою речь, как если бы он не слышал слов Брейера: «Йозеф, вы сказали, что все проблемы обострились, когда вам исполнилось сорок?».

«Какая настойчивость, Фридрих! Вы помогаете мне относиться к себе с большей терпимостью! Если вам действительно интересно узнать о моем сорокалетии, я просто обязан разгадать эту загадку и ответить вам. Сорокалетие — да, это был кризисный год, мой второй кризис. До этого кризис был в двадцать девять, когда Опползер, декан кафедры медицины, умер во время эпидемии тифа. Шестнадцатого апреля тысяча восемьсот семьдесят первого года — я до сих пор помню эту дату. Он был моим учителем, моим защитником, вторым отцом».

«Меня интересует тема „вторых отцов“. Расскажите мне поподробнее».

«Он стал для меня великим учителем жизни. Всем было известно, что он собирается сделать меня своим преемником. Я был лучшим претендентом и должен был занять его кресло. Но этого не произошло. Может, я сам ничего для этого не сделал. Был назначен другой человек, выбранный из политических соображений, а может, и из-за религиозных. Мне там места больше не было, так что я перенес свою лабораторию со всеми моими подопытными голубями домой и посвятил все свое время индивидуальной практике. Это, — грустно подытожил Брейер, — стало концом перспективной университетской карьеры исключительно одаренного парня».

«Вы сказали, что сами для этого ничего не сделали. Что вы имели в виду?».

Брейер бросил удивленный взгляд на Ницше: «Какая трансформация — из философа в клинициста! У вас уши врача. Ничего не пропускаете. Я вставил эту фразу, потому что я знаю, что должен быть до конца честным. Да, эта рана все еще болит. Я не хотел говорить об этом, но именно за эту фразу вы и ухватились».

«Вот видите, Йозеф, как только я хочу, чтобы вы рассказали мне о чем-то против вашей воли, вы тотчас решаете, что вам будет лучше взять ситуацию в свои руки, умаслив меня комплиментом. Ну что, будете еще спорить с тем, что борьба за власть является важной частью наших отношений?».

Брейер откинулся на спинку стула: «О, опять это». — Он отмахнулся: «Давайте не будем снова возвращаться к этому спору. Прошу вас, давайте продолжим. — Он помолчал, а потом добавил: — Подождите, я хочу еще кое-что сказать: если вы не допускаете проявления позитивных эмоций, то вы сталкиваетесь с тем, что тот самый тип отношений, который вы предсказывали, вы и видите перед собой in vivo.[22] Это неправильная наука — вы подтасовываете факты».

«Неправильная наука? — Ницше задумался, а потом кивнул головой. — Вы правы! Обсуждение закрыто! Давайте вернемся к вопросу о том, как вы ничего не сделали для своей собственной карьеры».

«Ну, примеров тому — масса. Я затягивал с написанием и публикацией научных статей. Я отказывался от предварительных мероприятий, необходимых для занятия должности. Я не принимал членство в нужных медицинских ассоциациях, не участвовал в деятельности университетских комитетов, не налаживал нужные политические связи. Я не знаю почему. Может, здесь как раз появляется та самая проблема власти. Может, я уклонился от сражения с конкурентами. Мне было проще сражаться с загадкой системы равновесия голубей, чем с другим человеком. Мне кажется, что эти мои проблемы с соревнованием и порождают ту боль, что появляется, когда я думаю о Берте с другим мужчиной».

«Йозеф, а может быть, вам казалось, что исключительно одаренному парню не пристало потом и кровью вырывать путь к вершине».

«Да, об этом я тоже думал. Но, как бы то ни было, так подошла к концу моя университетская карьера. Это была первая смертельная рана, первый удар по мифу об исключительно одаренном парне».

«Итак, тогда вам было двадцать девять. В сорокалетие — второй кризис?».

«Еще более глубокая рана. Когда мне исполнилось сорок, я расстался с идеей, что способен на все. Внезапно я понял одну из прописных истин жизни: время невозможно повернуть назад, жизнь моя кончается. Разумеется, я знал это и раньше, но осознание этого в сорок стало совершенно новым опытом. Теперь я понимаю, что фраза „исключительно одаренный парень“ была всего лишь походным знаменем, что „одаренность“ — это иллюзия, а „исключительность“ бессмысленна и что я сам шагаю в ногу со всеми остальными людьми по дороге к смерти».

Ницше энергично покачал головой: «Вы называете ясный взор раной? Посмотрите только, что вы узнали, Йозеф: что время необратимо, что содеянного не вернешь. Такие озарения достаются лишь счастливчикам!».

«Счастливчикам? Странно вы говорите. Я понимаю, что приближается смертный час, что я — бессильное ничтожество, что жизнь не имеет ни смысла, ни цели, — и вы называете это везением?».

«Тот факт, что содеянного не вернешь, не означает, что воля к действию бессильна. Потому что, слава богу, бог умер, — и это не значит, что существование не имеет смысла. Все мы смертны, — и это не значит, что жизнь не имеет ценности. Я когда-нибудь научу вас этому. Но мы уже много поработали сегодня — может, слишком много. Пожалуйста, перед нашей завтрашней встречей вспомните наш разговор. Помедитируйте на него!».

Удивленный неожиданным завершением их беседы, Брейер взглянул на часы и увидел, что у них оставалось еще десять минут. Но он не стал возражать и покинул комнату с облегчением школьника, отпущенного с урока раньше времени.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАМЕТОК ДОКТОРА БРЕЙЕРА В ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ УДО МЮЛЛЕРА,

7 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Терпение, терпение, только терпение. Впервые я понял смысл и цену этого слова. Я должен думать о своей далекой цели. Все дерзкие преждевременные шаги в этой области заканчиваются неудачей. Думай о начале партии в шахматы. Составляй комбинации медленно и систематизированно. Построй надежный центр. Не передвигай фигуру больше одного раза. Не выводи ферзя раньше, чем нужно!

И это работает! Большим шагом вперед сегодня стал переход к именам. Он чуть не задохнулся от моего предложения. Я едва смог сдержать смех. При всем своем свободолюбии он в душе венец, который любит свои регалии — равно как и свою беспристрастность. После того как я несколько раз назвал его по имени, он стал отвечать мне тем же.

Это изменило саму атмосферу сеанса. Всего через несколько минут он чуть-чуть раскрылся. Он заметил, что кризисов ему пришлось пережить больше, чем хотелось бы, и что на сорок он себя чувствовал еще в двадцать. Я не стал развивать эту тему — пока! Но я должен к этому вернуться.

Может, на данный момент мне лучше оставить попытки помочь ему — пусть он пытается помочь мне, а я буду плыть по течению. Чем я буду искреннее, чем меньше буду пытаться манипулировать им, тем лучше. У него, как у Зига, взгляд как у орла, так что от него не укроется малейшее лицемерие.

Очень стимулирующая сегодня получилась беседа, как в старые добрые времена на уроках философии у Брентано. Иногда меня просто затягивало. Но была ли она продуктивной? Я снова перечислил ему мои проблемы: старение, близость смерти, бесцельность — все свои болезненные переживания. Его явно заинтриговал мой старый рефрен про «исключительно одаренного парня» — странно. Я не уверен, что я понимаю, что у него на уме, — если вообще что-то есть!

Сегодня я начал понимать его методику. Так как он уверен в том, что одержимость Бертой служит для того, чтобы отвлечь мое внимание от этих экзистенциальных проблем, он стремится поставить меня перед их лицом, раздуть их до неимоверных размеров, может, даже заставить меня испытывать больший дискомфорт. Так что он весьма резок, и поддержки от него не дождешься. Зная его, удивляться здесь нечему.

Кажется, он думает, что на меня подействует метод философских рассуждений. Я пытаюсь объяснить ему, что меня это совсем не трогает. Но он, как и я, постоянно экспериментирует и импровизирует в поиске новых методов. Его очередная сегодняшняя методологическая инновация: попытка адаптировать мою методику «чистки дымоходов». Мне странно чистить их, а не наблюдать за процессом, — странно, но не неприятно.

Что же действительно неприятно, что действительно раздражает — так это его напыщенность, которая постоянно вылезает наружу. Сегодня он заявил мне, что собирается рассказать мне о смысле жизни и ее ценности. Только не сейчас! Я к этому не готов!

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА,

9–14 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Наконец-то! Беседа, достойная моего внимания, — беседа, доказывающая правильность большинства моих предположений. Этот человек совершенно придавлен к земле — своей культурой, своим положением, статусом, семьей — так, что он никогда не знал собственной воли. Конформизм впитался в каждую его клеточку: когда я заговорил о выборе, он казался изумленным, словно бы я говорил на каком-то незнакомом языке. Может, именно конформизм так связывает евреев: внешние преследования заставляют людей сплотиться настолько тесно, что ничто индивидуальное просто не может проявиться.

Когда я заявляю ему о том, что он позволил своей жизни стать цепью случайностей, он отрицает возможность выбора. Он говорит, что ни один носитель культуры не имеет возможности выбирать. Когда я осторожно упомянул наказ Иисуса оставить родительский дом и культуру в поисках совершенства, он объявил мой метод слишком уж эфемерным и сменил тему.

Забавно: в детстве у него была на вооружении концепция, которую он так и не смог увидеть во всем великолепии, — он был «исключительно одаренным парнем» — как и мы все, — но так и не понял, в чем заключалась эта одаренность. Он так и не понял, что его долг состоит в совершенствовании характера, преодолении себя, своей культуры, своей семьи, похоти, грубой животной природы, стать тем, кто он есть, и тем, что он есть. Он так и не вырос, так и не сбросил свою первую кожу: он увидел свое призвание в достижении материальных и профессиональных целей. И когда он достиг всего этого, так и не заглушив тот голос, который говорил ему: «Стань собой», он отчаялся и начал жаловаться на то, что его обманули. Даже сейчас он так ничего и не понимает!

Есть ли надежда? По крайней мере, его заботят настоящие проблемы и он не поддается религиозным обманам. Но в нем слишком силен страх. Как я могу сделать его сильным? Он как-то сказал, что холодные ванны полезны для укрепления кожи. Он выписал себе закаливание? Озарение помогло ему понять, что управляют нами не прихоти бога, а прихоти времени. Он понимает, что воля бессильна перед «так случилось». Хватит ли мне сил, чтобы научить его «так случилось» превращать в «этого я и хотел»?

Он настаивает, чтобы я позволил ему называть меня по имени, хотя и знает, что я этого не люблю. Но это не так уж страшно; я достаточно силен, так что могу уступить ему эту небольшую победу.

* * *

ПИСЬМО ФРИДРИХА НИЦШЕ, АДРЕСОВАННОЕ ЛУ САЛОМЕ. ДЕКАБРЬ 1882 ГОДА. Лу, вопрос о том, страдаю ли я, неактуален по сравнению с вопросом о том, обретешь ли ты, дорогая Лу, себя снова. Я никогда не встречал человека, которого мне было бы так же жаль, как тебя: Несведущую, но проницательную. Умело использующую все, уже известное. С плохим вкусом, но не осведомленную в этом недостатке. Честную, но по пустякам, преимущественно из упрямства. Общая жизненная позиция которой — бессовестность. Невосприимчива — не может ни брать, ни давать. Бездуховна, неспособна любить. В состоянии аффекта ужасна и близка к безумию. Неблагодарная, никакого стыда перед благодетелями. В частности. Ненадежна. Плохо воспитана. Смутные представления о чести. Мозг с первыми признаками души. Натура кошки — хищница в шкуре домашней киски. Благородство как остаточное явление после общения с благородными людьми. Сильная воля, но по мелочам. Нет ни прилежания, ни чистоты. Сильно смещенная чувственность. Детский эгоизм как следствие сексуальной атрофии и задержки полового созревания. Не любит людей, зато любит бога. Потребность в экспансии. Хитра, потрясающий самоконтроль в отношении сексуальности мужчин. Твой. Ф. Н.

ГЛАВА 17.

ПЕРСОНАЛ В КЛИНИКЕ ЛАУЗОН редко упоминал имя герра Мюллера, пациента палаты № 13, с которым работал доктор Брейер. Да и сказать было почти нечего. Для занятых, загруженных работой людей он был идеальным пациентом. За первую неделю приступов мигрени не было. Он почти ни о чем не просил и требовал к себе мало внимания, кроме измерения признаков жизни — пульса, температуры, частоты дыхания, кровяного давления — шесть раз в день. Медсестры называли его вслед за фрау Бекер, ассистенткой доктора Брейера, настоящим джентльменом.

Однако было видно, что он предпочитает быть один. Он никогда не начинал разговор. Когда к нему обращался кто-то из персонала или пациентов, он отвечал дружелюбно и коротко. Он предпочитал есть в палате и после утреннего визита доктора Брейера (который, по предположениям медсестер, был посвящен массажу и электрическим воздействиям) проводил большую часть времени в одиночестве: он писал в своей палате или, если погода позволяла, делал записи, гуляя по саду. Герр Мюллер вежливо пресек все расспросы относительно того, что он пишет. Было лишь известно, что он интересуется Заратустрой, древнеперсидским пророком.

Брейера просто поражало несоответствие между безупречной вежливостью Ницше в клинике и пронзительным, даже командным тоном его книг. Когда он спросил об этом своего пациента, Ницше улыбнулся и ответил: «Никакой загадки здесь нет. Когда никто не слышит, начать орать вполне естественно!».

Казалось, он был доволен своей жизнью в клинике. Он говорил Брейеру не только о том, что его дни были приятны и не омрачены болью, но и что их ежедневные беседы были полезны для его философии. Он всегда презрительно относился к философам вроде Канта и Гегеля, которые писали, по его словам, академическим стилем для академического сообщества. Его философия была о жизни и для жизни. Лучшие истины — кровавые истины, вырванные с мясом из собственного жизненного опыта.

До встречи с Брейером он никогда не пытался найти своей философии практическое применение. Проблему практического использования он считал второстепенной, утверждая, что о тех, кто не может его понять, не стоит и беспокоиться, тогда как лучшие представители человечества сами найдут свой путь к его мудрости, — если не сейчас, то через сто лет! Но ежедневные встречи с Брейером заставили его вернуться к этому вопросу и рассмотреть его более серьезно.

Тем не менее беззаботные продуктивные дни в клинике Лаузон не были для Ницше такой уж идиллией, как могло показаться на первый взгляд. Подземные потоки подтачивали его силы. Чуть ли не каждый день он сочинял длинные, отчаянные, полные тоски письма Лу Саломе. Ее образ постоянно вторгался в его мысли и воровал энергию у Брейера, у Заратустры, у искренней радости вкушения дней без боли. Жизнь Брейера в первую неделю пребывания Ницше в больнице и снаружи, и внутри была суматошной и мучительной. Часы, проведенные в Лаузоне, добавлялись к и без того перегруженному расписанию. Неизменное правило венской медицины звучало так: чем хуже погода, тем больше у врача работы. Неделю за неделей мрачная зима с ее беспросветно серым небом, ледяными порывами северного ветра и вязкий влажный воздух отправляла пациентов одного за другим нескончаемым ковыляющим потоком в его смотровой кабинет.

В записях Брейера лидировали зимние болезни: бронхит, воспаление легких, синусит, тонзиллит, отит, фарингит и эмфизема. Не обошлось, как всегда, и без пациентов с нервными расстройствами. В первую неделю декабря на пороге его кабинета появились два молодых создания с рассеянным склерозом. Брейер испытывал особую неприязнь к этому диагнозу: он не мог предложить достойного лечения и ненавидел оказываться перед дилеммой, говорить ли молодым пациентам, что ждет их впереди: постепенная потеря дееспособности, приступы слабости, паралич или слепота, которые могут начаться в любой момент.

Еще в эту первую неделю пришли две пациентки, у которых Брейер не смог найти никаких признаков органической патологии, зато он был уверен, что у них истерия. У одной из них, женщины средних лет, начинались спастические судороги, как только она оставалась одна. Вторая пациентка, девочка семнадцати лет, страдала судорогами ног и могла ходить только с двумя зонтиками вместо трости. Через разные промежутки времени с ней случались помутнения сознания, когда она начинала выкрикивать такие странные фразы, как, например: «Оставь меня! Поди прочь! Я не здесь! Это не я!».

Обе пациентки, думал Брейер, — кандидатуры на лечение разговором Анны О. Но тот терапевтический курс обошелся ему слишком дорого: на алтарь были положены его время, его профессиональная репутация, психическое равновесие, его семейная жизнь. Хотя он и клялся никогда больше за это не браться, он не мог решиться обратиться к традиционным, неэффективным терапевтическим методам — глубокому мышечному массажу и электрической стимуляции по точно установленной, но неподтвержденной схеме, предложенной Вильгельмом Эрбом в очень популярном «Учебнике по электротерапии».

Если б он только мог направить этих двух женщин к другому врачу! Но к кому? Никто не захочет их принять. В декабре 1882 года помимо него ни в Вене, ни во всей Европе не было терапевта, который бы мог лечить истерию.

Но Брейера изматывали не эти профессиональные требования; он мучился от душевных страданий, в которых виноват был он сам. Четвертый, пятый и шестой сеанс прошли в соответствии с планом, принятым на третьей встрече: Ницше делал акцент на экзистенциальных проблемах, особенно на озабоченности бессмысленностью жизни, конформности и несвободе, страхах старения и смерти. «Если Ницше действительно хочет, чтобы я почувствовал себя лучше, — думал Брейер, — мой прогресс доставит ему удовольствие».

Брейер чувствовал себя совсем несчастным. Он еще больше отдалился от Матильды. Он не мог избавиться от давления в груди. Ему казалось, что гигантские тиски ломают его ребра. Дыхание было поверхностным. Он постоянно напоминал себе, что дышать надо глубже, но как бы ни старался, не мог справиться с постоянным напряжением. Хирурги уже научились вставлять дыхательные трубки для выведения плевральной жидкости; иногда он представлял в своей груди и подмышках трубки, высасывающие из него Angst. Каждая ночь приносила с собой леденящие кровь кошмары и ужасную бессонницу. Через несколько дней он уже принимал большие дозы хлорала, чем Ницше. Он думал о том, как долго сможет протянуть в таких условиях. Стоило ли жить такой жизнью? Иногда он подумывал о том, чтобы принять смертельную дозу веронала. Некоторые его пациенты страдали так годами. Ну и пусть страдают! Пусть они цепляются за такую бессмысленную, наполненную страданиями жизнь. Это не для него!

Ницше, который, как предполагалось, должен был помочь ему, особого сочувствия не проявлял. Когда Брейер рассказывал ему о своих мучениях, Ницше отмахивался от его слов, как от назойливой мухи: «Разумеется, вы страдаете. Это цена провидения. Разумеется, вы напуганы, жить — значит находиться в постоянной опасности. Станьте сильным! — увещевал он. — Вы не корова, а я не инструктор по жеванию жвачки!».

К вечеру понедельника, спустя неделю после заключения ими договора, Брейер понял, что план Ницше в корне неправилен. По теории Ницше, фантазии о Берте были отвлекающим маневром части сознания Брейера, мозговой тактикой «темных аллей», которая была направлена на переключение внимания от значительно более мучительных экзистенциальных проблем, требующих решения. Ницше утверждал, что стоит Брейеру разобраться со значимыми экзистенциальными вопросами, как одержимость Бертой исчезнет сама собой.

Но она не исчезала! Фантазии устраивали еще более мощные атаки на выстроенную Брейером линию сопротивления. Их аппетиты все росли: больше внимания, больше будущего. Снова и снова Брейер представлял себе, как он может изменить свою жизнь, искал все новые способы вырваться из опостылевшей тюрьмы — семейно-культурно-профессиональной тюрьмы — и сбежать из Вены, сжимая в объятиях Берту.

На первый план вышла совершенно конкретная фантазия. Он представлял себе, как возвращается домой вечером и видит на улице толпу соседей и пожарных. Его дом горит! Он набрасывает на голову пальто и, вырываясь из рук пытающихся удержать его людей, врывается в горящий дом, пытаясь спасти свою семью. Но спасти их невозможно из-за огня и дыма. Он теряет сознание, его выносят из дома пожарные, которые и сообщают ему, что вся его семья сгорела: Матильда, Роберт, Берта, Дора, Маргарита и Йохан. Его смелая попытка броситься на спасение семьи вызывает всеобщее восхищение, все ошеломлены постигшим его несчастьем. Он сильно переживает, боль его невыразима. Но он свободен! Свободен для Берты, свободен бежать с ней, может, в Италию, может, в Америку, свободен начать все сначала.

Но получится ли это? Не слишком ли она молода для него? Хочет ли она того же? Смогут ли они сохранить свою любовь? Как только появляются эти вопросы, начинается новый виток, и вот он снова на улице, наблюдает, как языки пламени бушуют в его доме!

Фантазия отчаянно защищалась от вмешательства в свой ход: если она появлялась, она доходила до конца. Иногда даже во время короткого перерыва между двумя пациентами Брейер обнаруживал себя напротив горящего дома. Если в этот момент в кабинет заходила фрау Бекер, он делал вид, что делает записи в карте пациента, и жестом просил оставить его.

Дома он не мог смотреть на Матильду, не испытывая приступов вины за то, что отправил ее в горящий дом. Так что он старался поменьше смотреть на нее, проводил большую часть времени в лаборатории за опытами с голубями, почти все вечера просиживал в кофейне, два раза в неделю играл с друзьями в тарок, принимал больше пациентов и возвращался домой очень, очень уставший.

А что с Ницше? Брейер больше не прикладывал все свои силы, чтобы помочь ему. Его убежищем стала мысль о том, что, может быть, он сможет помочь Ницше, позволяя Ницше помочь ему. У Ницше, судя по всему, все было в порядке. Он не злоупотреблял лекарствами, крепко спал после полграмма хлорала, хорошо кушал, желудок его не беспокоил, приступы мигрени не возвращались.

Теперь Брейер полностью осознал тот факт, что он в отчаянии и что ему нужна помощь. Он прекратил обманывать себя, перестал делать вид, что общается с Ницше ради того, чтобы помочь Ницше, что эти встречи были уловкой, мудрой стратегией, направленной на то, чтобы заставить Ницше говорить о его отчаянии. Брейер был поражен заманчивостью лечения разговором: он втянулся. Строить из себя пациента означало быть им. Он получал огромное удовольствие, рассказывая все, что накопилось в душе, раскрывая самые гадкие секреты, будучи единственным объектом внимания человека, который понимал, принимал и, судя по всему, даже прощал его. После некоторых сеансов он чувствовал себя только хуже, но, несмотря на это, он почему-то с нетерпением ожидал следующей встречи. Он стал свято верить в возможности и мудрость Ницше. Он больше ничуть не сомневался, что Ницше обладает способностью и силой вылечить его, если только он, Брейер, сможет добраться до этой силы.

А Ницше как человек? «Интересно, — думал Брейер, — наши отношения так и остались исключительно деловыми? Разумеется, он теперь знает меня лучше, или, по крайней мере, знает обо мне больше, чем кто бы то ни было. Нравится ли он мне? Нравлюсь ли я ему? Стали ли мы друзьями?» Брейер не мог точно ответить на эти вопросы, тем более он не знал, как можно строить отношения с человеком, который оставался все таким же холодным и сдержанным. «Смогу ли я быть лояльным? Или же придет день, когда я тоже предам его?».

Затем случилось непредвиденное. Попрощавшись однажды утром с Ницше, Брейер приехал в офис, где его, как обычно, ждала фрау Бекер. Она вручила ему список из двенадцати пациентов, в котором красным были помечены имена тех, кто уже приехал, и хрустящий голубой конверт, на котором он узнал почерк Лу Саломе. Брейер вскрыл запечатанный конверт и достал карточку с серебряной окантовкой:

11 декабря 1882 года. Доктор Брейер, Надеюсь встретиться с вами сегодня днем. ЛУ.

Лу! Они не договаривались переходить на имена! — подумал Брейер и вдруг понял, что фрау Бекер что-то говорит ему.

«Час назад приходила русская фройлен, спрашивала вас, — объяснила фрау Бекер, и Брейер заметил, что ее обычно гладкий лоб прорезает морщина. — Я взяла на себя смелость сказать ей о вашем насыщенном утреннем расписании, и она сказала, что вернется в пять. Я сообщила ей, что ваш дневной график не менее перегружен. Тогда он спросила, где остановился в Вене профессор Ницше, но я ничего ей не сказала, так что она будет и вас об этом спрашивать. Я правильно поступила?».

«Разумеется, фрау Бекер, — впрочем, как всегда. Но мне кажется, что вас что-то беспокоит?» — Брейер знал, что она не только сильно невзлюбила Лу Саломе, когда та приходила сюда впервые, но и винила ее за обременительную авантюру с Ницше. Ежедневные поездки в клинику Лаузон сделали работу в кабинете столь напряженной, что теперь Брейер едва обращал внимание на свою ассистентку.

«Честно говоря, доктор Брейер, мне так не понравилось, как она влетела в ваш кабинет, в котором уже было полно народу, и еще ожидала, что вы будете сидеть здесь и ждать ее, что вы примете ее вперед всех. Да еще в довершение всего спросила у меня адрес профессора! Что-то в этом не так — все за вашей спиной — и вашей, и профессора!».

«Вот почему я говорю, что вы все сделали правильно, — мягко сказал Брейер. — Вы действовали осторожно, вы направили ее ко мне и вы защитили личную жизнь пациента. Никто бы не справился с этой задачей лучше. Ну давайте, пригласите герра Виттнера».

Где-то в пятнадцать минут шестого фрау Бекер сообщила, что приехала фройлен Саломе, и тут же напомнила ему, что в приемной осталось пять пациентов.

«Кого мне пригласить? Фрау Майер ждет уже почти два часа».

Брейер понял, что он попал в неудобное положение. Лу Саломе рассчитывала, что он встретится с ней сейчас же.

«Пригласите фрау Майер. Следующей будет фройлен Саломе».

Двадцать минут спустя, когда Брейер делал записи в карте фрау Майер, фрау Бекер привела в кабинет Лу Саломе. Брейер вскочил и прижался губами к протянутой ею руке. Он уже начал забывать, как она выглядит, со времени их последней встречи. И теперь он был снова ошеломлен ее красотой. Как вдруг посветлело в его кабинете!

«А, дорогая фройлен! Как приятно видеть вас! Я уж и забыл!».

«Вы уже забыли меня, доктор Брейер!».

«Нет, не вас. Я забыл, какое это удовольствие — видеть вас».

«Теперь смотрите внимательнее. Вот, взгляните сюда, — Лу игриво повернула головку сначала в одну сторону, потом в другую, — теперь сюда. Я говорила вам, что это мой лучший профиль? Как вам кажется? Теперь скажите мне — мне нужно знать, — вы прочитали мое послание? Вы не обиделись?».

«Обиделся? Разумеется, нет. Хотя, конечно, огорчился, что могу уделить вам лишь немного времени, скорее всего, где-то четверть часа. — Он предложил ей стул, и она опустилась на него — изящно, медленно, словно в ее распоряжении было все время мира. Брейер сел на стул рядом с ней. — Вы были в моей приемной. К сожалению, я не могу выкроить время сегодня».

Лу Саломе ничуть не расстроилась. Она, конечно, сочувственно кивала головой, но все равно создавалось впечатление, что ее совершенно не касается обстановка в приемной Брейера.

«Помимо этого, — добавил он, — мне еще нужно посетить нескольких пациентов на дому, а сегодня вечером у меня собрание в Медицинском обществе».

«Ах да, цена успеха, герр профессор».

Брейер все еще не собирался закрывать эту тему: «Скажите мне, дорогая моя фройлен, к чему так рисковать? Почему бы вам не написать мне заранее, чтобы я мог назначить вам время. Иногда у меня целый день нет ни минуты свободной, иногда меня вызывают за город. Могло получиться так, что вы приехали бы в Вену и вообще не смогли со мной встретиться. Зачем рисковать — вы могли бы приехать зря!».

«Всю жизнь люди говорят мне, что я рискую. Однако до сих пор я никогда, ни разу не разочаровывалась. Посмотрите, сегодня, сейчас, я здесь, разговариваю с вами. Может быть, я останусь в Вене, и тогда мы сможем завтра снова встретиться. Так что объясните мне, доктор, зачем мне менять свои привычки, когда все получается так хорошо? А еще я слишком импульсивна, я часто не могу предупредить заранее, потому что я заранее не планирую. Я часто принимаю решения быстро и выполняю их сразу же.

Но, дорогой мой доктор Брейер, — безмятежно продолжала Лу, — я не это имела в виду, когда спрашивала, не обиделись ли вы на мое послание. Я хотела узнать, не обидел ли вас мой неофициальный тон, то, что я назвала себя по имени. Большинство жителей Вены чувствуют себя голыми без своих регалий, им кажется, что они в опасности, но у меня ненужная дистанция вызывает отвращение. Мне бы хотелось, чтобы вы называли меня Лу».

Господи, какая опасная женщина, да еще и провокаторша, подумал Брейер. Несмотря на то что он чувствовал себя не в своей тарелке, Брейер не мог придумать оправдание, которое не ставило бы его в один ряд с чопорными венцами. Внезапно он понял, в какое неудобное положение поставил Ницше несколько дней назад. Но они-то с Ницше были ровесниками, а Лу Саломе была вполовину младше него.

«Конечно, с удовольствием. Я никогда не буду стремиться ставить между нами барьеры».

«Хорошо, стало быть, Лу. Теперь, что касается ожидающих вас пациентов, могу заверить вас, что я испытываю одно только уважение к вашей профессии. На самом деле мой друг Поль Рэ и я часто обсуждаем возможность поступления в медицинское училище. Итак, уважая ваши обязательства перед пациентами, я немедленно перехожу к делу. Вы, разумеется, догадались, что сегодня я пришла к вам с вопросами и важной информацией относительно нашего пациента, если, конечно, вы все еще работаете с ним. От профессора Овербека мне удалось узнать только то, что Ницше уехал из Базеля на консультацию с вами. Больше я ничего не знаю».

«Да, мы встретились. Но скажите мне, фройлен, что за информацию вы приготовили для меня?».

«Письма Ницше — необузданные, бешеные, путаные… Иногда мне кажется, что он потерял рассудок. Вот они. — Она передала Брейеру пачку листов. — Я успела выписать для вас некоторые отрывки, пока ждала вас сегодня».

Брейер взглянул на первый лист, на котором аккуратным почерком Лу Саломе было выведено:

О, меланхолия… где то море, в котором действительно можно утонуть? Я потерял даже то малое, что имел: мое доброе имя, веру в нескольких людей. Я потерял моего друга Рэ — я потерял целый год из-за ужасных мучений, которые терзают меня даже сейчас. Прощать своих друзей труднее, чем своих врагов.

Написано было намного больше, но Брейер прекратил читать. Как бы ни восхищали его слова Ницше, он знал, что каждая прочитанная им строка — предательство по отношению к его пациенту.

«Ну что, доктор Брейер, что вы думаете об этих письмах?».

«Скажите мне еще раз, почему вы думаете, что я должен их читать?».

«Я получила их все сразу. Рэ не показывал их мне, но решил, что не имеет права на это».

«Но почему я обязательно должен их читать?».

«Читайте дальше! Посмотрите, что говорит Ницше! Я была уверена, что врач должен знать об этом. Он говорит о самоубийстве. К тому же многие его письма слишком путаные, может, он теряет возможность рационально мыслить. И потом, я всего лишь человек, а эти его нападки на меня — горькие и болезненные, — я не могу так просто от них отмахнуться. Честно говоря, мне нужна ваша помощь!».

«Чем я могу вам помочь?».

«Я уважаю ваше мнение — вы умелый наблюдатель. Вы думаете обо мне так же? — Она пролистала стопку писем. — Только послушайте: „бесчувственная женщина… бездуховная… неспособная любить… ненадежная… смутные представления о чести…“ Или вот еще: „хищница в шкуре домашней киски“, или, например, „ты — маленькая негодяйка, а я-то думал, что ты — воплощение добродетели и благородства“».

Брейер энергично покачал головой: «Нет, разумеется, нет, я так о вас не думаю. Но мы так мало знаем друг друга — наши встречи были короткими, делового характера. Как можно доверять моему мнению? Вам действительно нужна от меня помощь такого рода?».

«Я знаю, что большая часть того, что мне пишет Ницше, носит импульсивный характер, он пишет из злости, хочет наказать меня. Вы говорили с ним. И, я не сомневаюсь, говорили с ним обо мне. Я должна знать, что он действительно про меня думает. Вот о чем я прошу вас. Что он говорит обо мне? Он что, правда ненавидит меня? Он действительно считает меня таким монстром?».

Брейер помолчал какое-то время, обдумывая все скрытые значения вопросов Лу Саломе.

«Но я, — продолжила она, — задаю вам очередную порцию вопросов, хотя вы не ответили еще не предыдущие. Вы смогли убедить его поговорить с вами? Вы до сих пор видитесь с ним? Сдвиги есть? Нашли ли вы лекарство от отчаяния?».

Она замолчала, уставившись прямо в глаза своему собеседнику в ожидании ответа. Он чувствовал, как нарастает давление; давление исходило со всех сторон — от нее, от Ницше, от Матильды, от ждущих его пациентов, от фрау Бекер. Ему хотелось кричать.

В конце концов он сделал глубокий вдох и произнес:

«Дорогая фройлен, мне очень жаль, но я могу только сказать, что не могу ответить на ваши вопросы».

«Не можете ответить! — удивленно воскликнула она. — Доктор Брейер, я не понимаю».

«Войдите в мое положение. Я могу понять, почему вы задаете мне эти вопросы, но не могу на них ответить, не нарушая права моего пациента на конфиденциальность».

«Это значит, что он стал вашим пациентом и вы продолжаете видеться?».

«Увы, я не могу сказать вам даже этого».

«Но, я уверена, ко мне это не относится, — произнесла она полным негодования голосом. — Я не человек с улицы и не сборщик податей».

«Мотивы того, кто задает вопросы, не имеют значения. Имеет значение только право пациента на конфиденциальность».

«Но это не просто обычный случай предоставления медицинских услуг! Весь этот проект был моей идеей! Я несу ответственность за то, что привела Ницше к вам, чтобы не дать ему покончить с собой. Вне всякого сомнения, я заслуживаю знать, к чему привели мои старания».

«Да, словно вы начали эксперимент, а теперь хотите знать, что у вас получилось».

«Именно так. Вы же не откажете мне в этом?».

«Но что, если, сказав вам, сообщив вам результат, я поставлю весь эксперимент под угрозу?».

«Как такое может случиться?».

«Поверьте моим словам. Помните, вы обратились ко мне, потому что считали меня экспертом. Так что будьте добры относиться к моему мнению как к мнению эксперта».

«Но, доктор Брейер, я же не безразличный прохожий, не просто свидетель происшествия, у которого судьба жертвы вызывает болезненное любопытство. Ницше был мне небезразличен — и сейчас небезразличен. Тем более, как я уже говорила, я несу некоторую ответственность за его страдания. — В ее голосе появились пронзительные нотки. — Я тоже переживаю. И я имею право знать».

«Да, я слышу, что вы переживаете. Но как врач я должен в первую очередь заботиться о своем пациенте и быть на его стороне. Может, когда-нибудь, когда вы определитесь с вашими планами относительно карьеры в медицине, вы сможете войти в мое положение».

«А мои страдания? Или это не считается?».

«Мне жаль, что вы так мучаетесь, но я ничем не могу вам помочь. Я вынужден посоветовать вам обратиться за помощью к кому-нибудь еще».

«Вы можете дать мне адрес Ницше? Я могу связаться с ним только через Овербека, который, наверное, не передает ему мои письма!».

Настойчивость Лу Саломе начала раздражать Брейера. Он должен был четче объяснить ей свою позицию.

«Вы задаете мне сложные вопросы об обязанностях врача перед пациентами. Вы хотите заставить меня делать вещи, которые я считаю нецелесообразными. Но теперь я не сомневаюсь, что не могу сказать вам ничего — ни где он живет, ни в каком он находится состоянии, не могу даже сказать, является ли он моим пациентом. Кстати, что касается пациентов, фройлен Саломе, — произнес он поднимаясь со своего стула, — я должен вернуться к тем, кто меня ждет».

Лу Саломе начала вставать, и Брейер вручил ей принесенную ею пачку писем: «Я должен вернуть это вам. Я понимаю, зачем вы их принесли, но если, как вы говорите, ваше имя для него — острый нож, я не смогу извлечь никакой пользы из этих писем. Я боюсь, что совершил ошибку, согласившись читать их».

Она выхватила из его руки письма, развернулась на каблуках и, не проронив ни слова, бросилась вон.

Подняв бровь, Брейер опустился на свой стул. Кажется, это была его последняя встреча с Лу Саломе. Но вряд ли! Когда вошла фрау Бекер и спросила, приглашать ли герра Пфеффемана, который жутко кашлял в приемной, Брейер попросил ее дать ему еще пару минут.

«Сколько угодно, доктор Брейер, только дайте мне знать. Может, чашечку горячего чая?».

Но он покачал головой и, оставшись наедине с собой, закрыл глаза, надеясь передохнуть. Он вновь попал в плен видений о Берте.

ГЛАВА 18.

ЧЕМ БОЛЬШЕ БРЕЙЕР ДУМАЛ О ВИЗИТЕ Лу Саломе, тем сильнее он злился. Он злился не на нее — она теперь вызывала у него преимущественно страх, — но на Ницше. Все то время, что Ницше ругал его за поглощенность мыслями о Берте, за — как он сказал? — «жратву из корыта похоти» или «копание в отбросах мозга», рядом постоянно побирался и обжирался он сам!

Нет, он не должен был читать ни строчки из этих писем. Но он не сразу понял это, и что он теперь мог поделать с увиденным? Ничего! Ни о письмах, ни о визите Лу Саломе он не мог поговорить с Ницше.

Странно, что он и Ницше лгали об одном и том же — каждый из них скрывал от другого Лу Саломе. Интересно, оказывало ли это расхождение такое же влияние на Ницше, как на него? Чувствовал ли Ницше себя грязным? Испытывал ли он чувство вины? И был ли способ использовать это чувство вины в интересах Ницше?

«Тише, — говорил себе Брейер в воскресенье утром, поднимаясь по широкой мраморной лестнице к комнате № 13. — Не предпринимай никаких радикальных действий! Происходит нечто важное. Только посмотри, как далеко мы ушли за какую-то неделю!».

«Фридрих, — сказал Брейер сразу после небольшого медицинского осмотра, — прошлой ночью мне приснился странный сон с вашим участием. Я в кухне ресторана. Повара-растяпы разлили по всему полу масло. Я поскальзываюсь и роняю бритву, которая застревает в трещине. Тут входите вы, хотя выглядите совсем по-другому. Вы одеты в генеральскую форму, но я знаю, что это вы. Вы хотите помочь мне вытащить бритву. Я прошу вас не трогать ее, говорю, что вы только загоните ее еще глубже. Но вы все равно пытаетесь ее вытащить и действительно только загоняете глубже. Она прочно застревает в трещине, и когда я пытаюсь ее вытащить, обрезаю себе пальцы. — Он замолчал и вопросительно посмотрел на Ницше. — Что вы скажете об этом сне?».

«А что вы о нем скажете, Йозеф?».

«По большей части, как и почти все мои сны, это полная чушь — только та часть с вашим участием должна что-то обозначать».

«Вы до сих пор помните этот сон?».

Брейер кивнул.

«Смотрите его и начинайте чистить дымоходы».

Брейер колебался. Он казался встревоженным и пытался сосредоточиться.

«Давайте посмотрим… Я что-то упустил… Моя бритва, вы входите…».

«В генеральской форме».

«Да, вы приходите в образе генерала и пытаетесь мне помочь — но не помогаете».

«На самом деле я только все порчу — я заталкиваю бритву еще глубже».

«Да, все это совпадает с тем, о чем я говорил. Дела идут все хуже: одержимость Бертой, фантазия о поджоге дома, бессонница. Мы должны найти какой-нибудь другой путь».

«А я одет как генерал?».

«Ну, с этим как раз все понятно. Униформа появилась из-за ваших величественных манер, поэтической речи и ваших прокламаций. — Новая информация, полученная от Лу Саломе, придала ему смелости, так что он продолжал: — Это символизирует ваше нежелание присоединиться ко мне, спуститься с небес на землю. Например, возьмем мою проблему с Бертой. По опыту работы с пациентами я знаю, насколько часто возникают проблемы с противоположным полом. В сущности, никто не застрахован от мук любви. Гете знал об этом, и потому его „Страдания юного Вертера“ — такое сильное произведение: эти любовные страдания затрагивают сущность каждого мужчины. Несомненно, такое случалось и с вами».

Не дождавшись ответа Ницше, Брейер продолжал:

«Готов спорить на крупную сумму, что у вас был такой опыт. Почему бы вам не поделиться этим со мной, чтобы мы могли общаться честно, на равных?».

«А не как генерал и штатский, власть имущий и бесправный! О, простите, Йозеф, я обещал не говорить о власти, даже если проблемы власти настолько очевидны, что их просто нельзя обойти! Что касается любви, я не буду отрицать, что все мы, в том числе и я, испробовали вкус причиняемой ею боли. Вы упомянули „Юного Вертера“, — продолжал Ницше. — Но позвольте мне напомнить вам слова Гете: „Будь человеком и не повторяй за мной — но будь собой! Только собой!“ Знаете ли вы о том, что он вставил эту фразу во второе издание книги потому, что слишком многие молодые люди последовали примеру Вертера и покончили с собой? Нет, Йозеф, суть здесь состоит не в том, чтобы я показал вам, как это было со мной, но в том, чтобы я помог вам найти ваш собственный путь перерасти ваше отчаяние. Итак, что там было с бритвой из вашего сна?».

Брейер помедлил с ответом. Признание Ницше того факта, что и он тоже вкусил боль любви, было великим откровением. Стоит ли ему давить на него дальше? Нет, на этот раз хватит. Он позволил вниманию Ницше снова переключиться на себя.

«Я не знаю, зачем в этом сне появилась бритва».

«Не забывайте о наших правилах, Йозеф. Не пытайтесь найти рациональное объяснение. Проговаривайте все, что приходит вам в голову. Ничего не пропускайте». — Ницше откинулся назад и прикрыл глаза в ожидании ответа Брейера.

«Бритва, бритва… Вчера ночью я встретил друга, офтальмолога по имени Карл Коллер, который всегда чисто выбрит. Сегодня утром я думал о том, чтобы сбрить свою бороду, — но я часто думаю об этом».

«Продолжайте чистить!».

«Бритва — запястья — у меня был пациент, молодой мужчина, подавленный своими гомосексуальными наклонностями, который вскрыл себе вены пару дней назад. Сегодня я поеду к нему. Его, кстати, зовут Йозеф. Хотя мне и в голову не приходит вскрывать себе вены, как я уже говорил вам, я подумываю о самоубийстве. Это просто умозрительные измышления — не планирование. Мне кажется, я довольно далек от совершения акта самоубийства. Вероятность того, что я решусь на самоубийство, не выше вероятности того, что я подожгу свой дом или увезу Берту в Америку. Но мысли о самоубийстве все чаще и чаще приходят мне в голову».

«Все серьезные мыслители подумывают о самоубийстве, — заметил Ницше. — Это опора, которая позволяет нам пережить ночь. — Он открыл глаза и повернулся к Брейеру: — Вы сказали, что мы должны найти какой-то другой путь, чтобы помочь вам. Что мы должны сделать?».

«Устроить прямую атаку на мою одержимость! Это разрушает меня. Это поглощает всю мою жизнью. Сейчас я не живу. Я живу либо в прошлом, либо в будущем, которое никогда не наступит».

«Но рано или поздно ваша одержимость должна отступить. Вы не можете не видеть, что моя модель верна. Ясно, что за вашей одержимостью лежат первичные страхи, связанные с existenz.[23] Также ясно, что чем больше мы напрямую обсуждаем эти страхи, тем сильнее становится наваждение. Разве вы не видите, как ваша одержимость пытается отвлечь ваше внимание от этих глубинных жизненных факторов? Это единственный известный вам способ борьбы со страхами».

«Но, Фридрих, я не спорю с вами. Ваша точка зрения звучит убедительно, и теперь я верю, что ваша модель верна. Но прямая атака на мою одержимость не идет с ней вразрез. Когда-то вы назвали наваждение грибом, сорной травой. Я согласен с вашим сравнением, а также я согласен с тем, что если бы давным-давно я бы иначе культивировал свое сознание, эта одержимость просто не принялась бы. Но она здесь, ее необходимо искоренить, устроить прополку. Вы же делаете это слишком медленно».

Ницше поерзал на стуле, явно чувствуя себя неловко под огнем критики Брейера: «У вас есть какие-нибудь предложения относительно искоренения?».

«Я — пленник одержимости: она никогда не покажет мне путь к освобождению. Вот почему я спрашиваю вас о вашем опыте с переживанием боли такого рода и о том, как вы спасались от нее».

«Но именно это я и пытался сделать на прошлой неделе, когда просил вас посмотреть на себя издалека, — отозвался Ницше. — Глобальная перспектива делает трагедию не столь ощутимой. Если мы заберемся достаточно высоко, мы окажемся там, откуда трагедия уже не выглядит трагически».

«Да, да, да, — разговор уже начал надоедать Брейеру, — умом я это понимаю. Но, Фридрих, мне не становится легче от того, что вы говорите про „высоту, с которой трагедия уже не выглядит трагически“. Простите мне мое нетерпение, но между тем, чтобы понимать что-то умом и понимать это сердцем, лежит пропасть — огромная пропасть. Часто, когда я лежу ночью без сна, охваченный страхом смерти, я повторяю афоризм Лукреция: „Когда есть я, нет смерти; когда есть смерть, нет меня“. Потрясающе рациональная и неоспоримо верная фраза. Но когда я действительно напуган, она меня не спасает, не отгоняет страх. Вот когда философия не действенна. Преподавание философии и применение ее в жизненной практике — это совершенно разные вещи».

«Йозеф, проблема в том, что, когда мы отказываемся от рациональных методов воздействия и используем более примитивные средства, мы получаем более примитивного и подлого человека. Когда ты говоришь, что тебе нужно что-то, что будет работать, ты требуешь нечто, влияющее на эмоции. Ну есть и профессионалы в этом плане! И кто же они? Священники! Им известны секреты влияния. Они используют вдохновенную музыку, они заставляют нас чувствовать себя гномами на фоне своих величественных шпилей и парящих нефов, потакают страсти подчинения, предлагают руководство сверхъестественных сил, избавление от смерти, даже бессмертие. Но только посмотрите, какую цену они просят за это, — религиозное рабство, поклонение слабости, застой, ненависть к телу, к радости, ко всему этому миру. Нет, мы не можем пользоваться этими антигуманными успокоительными средствами. Мы должны найти более совершенный способ раскрытия возможностей нашего разума».

«Режиссер моего мышления, — ответил Брейер, — который посылает мне образы Берты и моего горящего дома, судя по всему, не подвластен рассудку».

«Но, как бы то ни было, — произнес Ницше, потрясая сжатыми кулаками, — вы должны понять, что все эти мысли, поглощающие вас, не имеют отражения в реальности. Видения Берты, ореол любви и притягательности, окружающий ее, — все это не существует в реальности. Эти несчастные фантазмы не являются частью человеческой реальности. Все видимое относительно, равно как и все известное нам. Мы сами создаем все свои переживания. И все, что мы сами создали, мы сами можем и уничтожить».

Брейер открыл было рот, чтобы возразить, что как раз такие увещевания совершенно бесполезны, но Ницше было не остановить:

«Позвольте мне объяснить, Йозеф. У меня есть друг — был друг — Поль Рэ, философ. Мы оба верили в то, что бог мертв. Он пришел к выводу, что жизнь без бога не имеет смысла, и горе его настолько велико, что он заигрывает с суицидом: для удобства он постоянно носит на шее флакон с ядом. Но для меня безбожие — повод для радости. Я купаюсь в свободе. Я спрашиваю у себя: „Если существовали боги, зачем было создавать что-то еще?“ Понимаете, о чем я говорю? Одна и та же ситуация, одна и та же информация — но две реальности!».

Брейер удрученно вжался в стул. К этому моменту он был так расстроен, что даже упоминание Поля Рэ не могло его обрадовать. «Но я снова повторяю вам, что все эти аргументы меня не убеждают, — пожаловался он. — Какая польза в этих философских измышлениях? Даже если мы и изобретаем реальность, разум наш устроен так, чтобы мы не знали об этом».

«Но взгляните на вашу реальность! — запротестовал Ницше. — Одного внимательного взгляда достаточно для того, чтобы понять, насколько она надуманна и абсурдна! Посмотрите на объект вашей любви — эту калеку Берту, — какой рационально мыслящий мужчина мог бы полюбить ее? Вы рассказывали мне о том, что она часто глохнет, что у нее появляется косоглазие, что она узлами скручивает руки и плечи. Она не может пить воду, не может ходить, не может говорить по утрам по-немецки, иногда она говорит по-английски, иногда — по-французски. Как понять, на каком языке с ней общаться? Ей бы объявление напечатать, как в ресторане, с анонсом „langue du jour“[24]». — Ницше широко улыбнулся, крайне довольный собственной шуткой.

Но Брейеру было не до улыбок. Он мрачнел на глазах:

«Зачем вы так оскорбительно отзываетесь о ней? Вы никогда не называете ее имя без того, чтобы не добавить „эта калека“!».

«Я всего лишь повторил, что вы рассказывали мне».

«Она действительно больна, но ее болезнь — это еще не вся она. Помимо этого, она исключительно красива. Когда идешь с ней по улице, все головы поворачиваются в твою сторону. Она умна, талантлива, это очень творческий человек — прекрасный писатель, искушенный критик, добрая, чувствительная и, я уверен, любящая женщина!».

«Ну, сдается мне, не такая уж любящая и чувствительная. Только вспомните, как она любит вас! Она пытается соблазнить вас на адюльтер».

Брейер покачал головой: «Нет, это не…».

Ницше не дал ему договорить: «О да, о да! Вы не можете это отрицать. Соблазнение — вот как это называется. Она опирается на вас, притворяясь, что не может ходить. Она кладет свою голову в ваши ладони, губами к вашему мужскому достоинству. Она пытается разрушить ваш брак. Она публично унижает вас, притворяясь беременной вашим ребенком! Разве это любовь? Не дай мне боже такой любви!».

«Я не осуждаю и не критикую своих пациентов, я не позволяю себе смеяться над их болезнями, Фридрих. Уверяю вас, вы просто не знаете эту женщину».

«Хвала господу и за это! Я знал таких женщин. Поверьте мне, Йозеф, эта женщина не любит вас, она хочет уничтожить вас!» — пылко произнес Ницше, сопровождая каждое свое слово постукиванием по блокноту.

«Вы судите о ней по тем женщинам, которых знали вы. Но вы ошибаетесь — все, кто знает ее, думают так же, как и я. Что вы получаете, выставляя ее на посмешище?».

«В этой ситуации, как и во многих других, вы стреножены своими добродетелями. Вам тоже стоит научиться высмеивать! Это путь к здоровью».

«Когда дело касается женщин, Фридрих, вы становитесь слишком суровым».

«А вы, Йозеф, слишком мягким. Зачем вам, несмотря ни на что, защищать ее?».

Волнение не позволило Брейеру оставаться на месте. Он вскочил и подошел к окну. Он смотрел на сад, где ковылял мужчина с завязанными глазами: одной рукой он хватался за сиделку, в другой была зажата трость, которой он проверял тропинку перед собой.

«Дай волю чувствам, Йозеф. Не сдерживайся».

Не прекращая смотреть в окно, Брейер ответил через плечо: «Вам легко критиковать ее. Если бы вы увидели ее, уверяю вас, вы бы по-другому запели. Вы бы оказались у ее ног. Это ослепительная женщина, Елена Троянская, квинтэссенция женственности. Я уже говорил вам, что следующий ее врач тоже влюбился в нее».

«Вы хотите сказать, стал ее новой жертвой!».

«Фридрих, — Брейер повернулся и посмотрел на Ницше, — что вы делаете? Я никогда вас таким не видел. Почему вы так на нее нападаете?».

«Я делаю то, о чем вы меня просили, — ищу другой способ борьбы с вашей одержимостью. Я уверен, Йозеф, что ваши мучения в некоторой степени являются следствием затаенной обиды. Что-то в вас, будь то страх или некая робость, не позволяет вам выразить гнев. Вместо этого вы гордитесь своей кротостью. Вы превращаете необходимость в добродетель: вы глубоко закапываете свои чувства, а потом, не испытывая чувства обиды, начинаете считать себя святым. Вы больше не играете роль понимающего терапевта, вы вживаетесь в эту роль — вы начинаете верить в то, что вы слишком хороши для того, чтобы впадать в гнев. Йозеф, небольшая месть — неплохая штука! Проглоченной обидой можно и отравиться!».

Брейер покачал головой: «Нет, Фридрих, понять — значит простить. Я проследил истоки всех симптомов Берты. В ней нет зла. Наоборот, она слишком добра. Это щедрая, готовая жертвовать собой дочь, заболевшая после смерти своего отца».

«Все отцы умирают — ваш, мой, чей угодно, — это не повод для возникновения болезни. Мне нравятся действия, а не оправдания. Время оправданий — для Берты, для вас, уже прошло».

Ницше захлопнул блокнот. Аудиенция окончена.

Следующая встреча началась так же бурно. Брейер потребовал прямую атаку на одержимость. «Прекрасно, — ответил Ницше, который всегда хотел воевать. — Хочешь войну — получай войну». И в течение следующих трех дней он проводил агрессивную психологическую кампанию, одну из самых креативных — и самых эксцентричных — за всю истории венской медицины.

Ницше начал с того, что вытребовал у Брейера обещание следовать всем его указаниям, не задавая вопросов и не сопротивляясь. Затем Ницше предложил ему составить список из десяти оскорблений и представить, как он высказывает все это Берте. После чего Ницше предложил ему представить, что он живет с Бертой, а потом нарисовать в уме ряд сцен: они сидят за завтраком, и он смотрит на нее через стол: ее руки и ноги сведены судорогой, глаза косят, она слепая, с кривой шеей, галлюцинирует и заикается. Далее появились еще более неприглядные образы: Берта сидит на унитазе, ее рвет; Берта в схватках pseudocyesis.[25] Но ни один из них не смог разрушить волшебное очарование образа Берты.

В следующий раз Ницше опробовал еще более кардинальный метод: «Когда вы начинаете думать о Берте наедине с собой, кричите „Нет!“ или „Стоп!“ как можно громче. Если вы не один, щиплите себя изо всех сил, как только она появляется в ваших мыслях».

Два дня личные апартаменты Брейера оглашались воплями «Нет!», «Стоп!», а предплечье за это время покрылось синяками от щипков. Однажды он так громко крикнул «Стоп!» в фиакре, что Фишман резко остановил лошадей и ждал дальнейших инструкций. В другой раз в кабинет влетела фрау Бекер на звук особенно удавшегося «Нет!». Но эти ухищрения для страсти его разума были что мертвому припарки. Наваждение охватывало его снова и снова!

В следующий раз Ницше порекомендовал Брейеру начать следить за своими мыслями и каждые полчаса записывать в блокнот, как часто и поскольку он думал о Берте. Брейер был несказанно удивлен, обнаружив, что редкий час проходил без мыслей о ней. Ницше подсчитал, что он проводит около ста минут в день во власти наваждения, что в год составляет приблизительно пятьсот часов. То есть, как он объяснил, в течение следующих двадцати лет Брейер отдаст шестьсот драгоценных дней на растерзание однообразным, скучным, неоригинальным фантазиям. Брейер застонал, услышав о такой перспективе. И продолжал отдаваться во власть одержимости.

Ницше попытался поэкспериментировать с другой стратегией: он приказал Брейеру посвящать специально выделенные отрезки времени мыслям о Берте, хочет он этого или нет.

«Вы упорствуете и продолжаете думать о Берте! Тогда я заставлю вас делать это! Я требую, чтобы вы думали о ней в течение пятнадцати минут по шесть раз в день. Давайте просмотрим ваше расписание и выделим шесть пятнадцатиминуток в день. Скажите своей медсестре, что вам требуется, чтобы вас не беспокоили какое-то время, — вам нужно делать записи или оформлять бумаги. Если вы хотите подумать о Берте когда-либо еще — замечательно, дело ваше. Но во время этих шести периодов вы просто обязаны думать о Берте. Потом, когда вы привыкнете к этому, мы начнем постепенно сокращать время принудительной медитации».

Брейер начал жить по предложенному Ницше расписанию, но одержимость предпочитала вариант Берты.

Потом Ницше предложил Брейеру носить с собой специальный кошелек, в который он будет класть по пять крейцеров каждый раз, когда у него появится мысль о Берте; эти деньги он в итоге должен будет пожертвовать на благотворительность. Брейер наложил на этот план вето. Он знал, что это не сработает, потому что ему нравилось жертвовать деньги на благотворительность. Тогда Ницше предложил пожертвовать эти деньги антисемитски настроенному Национальному Союзу Германии Георга фон Шоненера. Не помогло даже это.

Ничего не помогало.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАМЕТОК ДОКТОРА БРЕЙЕРА В ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ УДО МЮЛЛЕРА,

9–14 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Нет смысла и дальше обманывать себя. В наших сеансах принимают участие два пациента, и из нас двоих мой случай более тяжелый. Странно, чем лучше я это осознаю, тем лучше мы срабатываемся с Ницше. Возможно, информация, полученная мной от Лу Саломе, также оказала свое влияние на нашу деятельность.

Разумеется, я ничего не рассказывал о ней Ницше. Я не говорил и о том, что стал самым настоящим пациентом. Но, мне кажется, он чувствует это. Возможно, непреднамеренно, невербально я сообщаю ему информацию. Кто знает? Может, это есть в моем голосе, моих жестах или тоне? Все это происходит каким-то непостижимым образом. Зиг очень интересуется этими деталями коммуникации. Мне стоит поговорить с ним на эту тему.

Чем больше я забываю о том, что должен пытаться помочь ему, тем больше он начинает открываться мне. Только посмотрите, что он выдал мне сегодня! Что Поль Рэ был когда-то его другом. Что он, Ницше, в свое время испытал боль любви. Что он когда-то был знаком с женщиной, похожей на Берту. Может, нам обоим будет лучше, если я просто сфокусирую все внимание на себе и оставлю попытки расколоть его!

Помимо этого, теперь он ссылается на методы, которые использует сам, например метод «изменения перспективы», когда он рассматривает себя в далекой, космической перспективе. Он прав: когда мы рассматриваем обыденные ситуации в контексте всей нашей жизни, жизни всего человечества, эволюции сознания, они, разумеется, теряют в значительности.

Но как изменить мою перспективу? Его инструкции и призывы изменить перспективу не помогают мне, у меня также не получается представить себе, что я отступаю назад. Я не могу эмоционально выйти из центра ситуации, в которой я оказался. Я не могу отойти достаточно далеко. А судя по письмам, которые он писал Лу Саломе, могу поклясться, он тоже не способен на это!

…Еще он придает большое значение проявлению гнева. Сегодня он заставил меня десять раз оскорбить Берту — и каждый раз по-разному. Этот метод я, по крайней мере, могу понять. Разрядка гнева имеет смысл и с психологической точки зрения: накапливающееся корковое возбуждение должно периодически получать разрядку. Судя по тому, что Лу Саломе говорила о его письмах, это его любимый способ. Мне кажется, что внутри него имеется вместительное хранилище злости. Почему, интересно, оно возникло? Из-за его болезни? Или из-за того, что он не признан в профессиональном плане? Или из-за того, что он никогда не получал женской ласки?

У него хорошо получаются оскорбления. Запомнить бы некоторые его перлы. Мне понравилось, как он назвал Лу Саломе «хищницей в шкуре домашней киски».

Ему это не составляет труда, чего не скажешь обо мне. Он совершенно прав: я не умею давать выход гневу. Так было принято в моей семье. Мой отец, мой дядя. Сдерживание гнева помогает евреям выжить. Я не могу даже заметить эту злость. Он настаивает на том, что я злюсь на Берту, но я уверен, что он путает это с собственной злостью на Лу Саломе.

Как ему не повезло с ней! Мне хотелось бы посочувствовать ему. Только подумайте! Этот человек никогда не имел отношений с женщинами. И кого же он выбирает в качестве объекта своей привязанности? Самую властную женщину из всех, кого я когда-либо знал. И ей только двадцать один год! Господи, помоги нам, когда она станет совсем взрослой! В его жизни есть еще одна женщина — его сестра Элизабет. Надеюсь, нам никогда не доведется встретиться. Судя по всему, она не уступает в силе Лу Саломе, но превосходит ее в подлости!

…Сегодня он попросил меня представить Берту младенцем в испачканных подгузниках и сказать ей, как она красива, представляя ее окосевшей и с перекошенной шеей. …Сегодня он сказал мне класть в ботинок по крейцеру за каждую фантазию и не вытаскивать эти монеты весь день. Откуда он берет эти идеи? Создается впечатление, что у него неисчерпаемых запас таких задумок!

…Кричал «Нет!» и щипал себя, отмечал каждую фантазию и фиксировал в гроссбухе, ходил в полных монет ботинках, отдавал деньги Шонереру, наказывал себя за издевательства над собой. Безумие!

Слышал, что медведей учат танцевать и стоять на двух лапах, ставя их на раскаленные кирпичи. В чем разница между этими двумя подходами? Он пытается выдрессировать мой мозг этими забавными карательными методами.

Но я не медведь, и мой мозг слишком сложно устроен для того, чтобы реагировать на эти ухищрения дрессировщика. Эти усилия тщетны — и они унизительны!

Но я не могу винить его. Я сам попросил воздействовать непосредственно на мои симптомы.

Должен быть другой способ.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА,

9–14 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Прелесть «Системы»! Сегодня я чувствовал себя ее жертвой! Я был уверен в том, что подавление гнева лежало в основе всех проблем Йозефа, и я все свои силы потратил на то, чтобы раздразнить его. Возможно, длительное сдерживание гнева обессиливает, изматывает его.

Он считает себя хорошим, ведь он не приносит вреда, разве что себе и природе! Я не должен позволять ему оставаться одним из тех, кто считает себя добрым только по причине отсутствия когтей.

Мне кажется, он должен научиться проклинать, прежде чем я смогу поверить в его великодушие. Он не испытывает гнева. Неужели он так боится, что кто-то причинит ему боль? Может быть, именно поэтому он не осмеливается быть собой? Почему он стремится лишь к скромному счастью? И он называет это своей добродетелью. А на самом деле это трусость!

Он воспитан, вежлив, с хорошими манерами. Его дикая сущность давно одомашнена, он превратил своего волка в спаниеля. И он называет это умеренностью. На самом деле это посредственность!

…Теперь он доверяет мне и верит в меня. Я дал ему слово, что попытаюсь исцелить его. Но врач, как мудрец, должен для начала вылечить себя сам. Только тогда перед глазами пациента предстанет человек, исцеляющий себя. Но я не вылечил себя. Более того, я страдаю тем же, на что жалуется Йозеф. Не делаю ли я своим молчанием того, что клялся никогда не делать? Не предаю ли я друга?

Стоит ли мне рассказать ему о своем недуге? Он перестанет мне доверять. Разве это не причинит ему боль? Разве он не скажет, что я, не вылечив себя, не должен браться за него? Или он может сосредоточиться на моих страданиях и забыть о том, что нужно бороться с его собственными. Может, лучше для него будет, если я промолчу? Или нам лучше узнать о том, что мы оба страдаем одним и тем же недугом и что нам нужно объединиться для решения нашей общей проблемы?

…Сегодня я заметил, как сильно он изменился… Стал более искренним… Он перестал льстить, он больше не пытается сделать себя сильнее, демонстрируя мою слабость.

…Эта лобовая атака на симптомы, которую он попросил меня устроить, это жуткое барахтанье на мелководье! Ничего хуже я не делал. Я должен превозносить, а не унижать! Он как ребенок, которого нужно шлепать, когда он начинает плохо себя вести, когда это приводит к его деградации. И к моей тоже! ЕСЛИ ВРАЧЕВАНИЕ УНИЖАЕТ ВРАЧА, МОЖЕТ ЛИ ОНО ПОЙТИ НА ПОЛЬЗУ ПАЦИЕНТУ?

Должен быть более возвышенный способ.

* * *

ПИСЬМО ЛУ САЛОМЕ ОТ ФРИДРИХА НИЦШЕ, ДЕКАБРЬ 1882 ГОДА. Дорогая моя Лу, Не пиши мне такие письма! Зачем мне эта гадость? Надеюсь, ты сможешь вырасти в моих глазах и мне не придется презирать тебя. Но Лу! Что за письма ты пишешь? Такое могут писать мстительные похотливые школьницы! Зачем мне эта жалость? Пойми, я хочу, чтобы ты выросла в моих глазах, а не упала в них. Как я могу простить тебя, если я не смогу снова увидеть в тебе то существо, ради которого ты можешь когда-нибудь все-таки получить прощение? Прощай, моя дорогая Лу, мы не увидимся больше. Береги свою душу от таких поступков и делай добро другим, особенно моему другу Рэ, раз уж ты не смогла сделать добро мне. Не я создал этот мир, Лу. Жаль, иначе бы я смог взять на себя всю вину за то, что с нами случилось то, что случилось. Прощай, дорогая Лу, я не дочитал твое письмо до конца, но я и так прочел достаточно… Ф. Н.

ГЛАВА 19.

«У НАС НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ, Фридрих. Мне становится только хуже».

Ницше сидел за столом и писал; он не услышал, как вошел Брейер. Теперь он обернулся, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

«Я напугал вас, Фридрих! Должно быть, чудно видеть врача, входящего в твою палату с жалобами на то, что ему становится хуже! Особенно когда он безукоризненно одет и с профессиональной небрежностью несет свой черный врачебный чемоданчик!

Но, поверьте мне, мой внешний вид обманчив. Мое белье влажное, рубашка прилипла к телу. Берта — это наваждение, это веретено в моей голове. Оно затягивает любую светлую мысль!

Я не виню вас, — сказал Брейер, усаживаясь к столу. — Отсутствие прогресса — это моя вина. Я сам попросил вас организовать лобовую атаку на это наваждение. Вы правы — мы недостаточно глубоко проникаем. Мы подстригаем листья, а должны бы выпалывать сорняки».

«Да, мы ничего не выпалываем! — согласился Ницше. — Мы должны пересмотреть выбранный нами подход. Я тоже растерялся. Наши последние сеансы были фальшивыми и поверхностными. Посмотрите, что мы пытались сделать: выдрессировать ваш мозг, взять под контроль поведение! Дрессировка и формирование навыков поведения! Так с людьми не работают! Мы же не дрессировщики!».

«Да, да! После последнего сеанса мне казалось, что я медведь, которого учат стоять и танцевать».

«Вы совершенно правы! Учитель должен возвышать людей. Вместо этого во время наших последних встреч я унижал вас, да и себя вместе с вами. Нельзя бороться с человеческими проблемами животными методами».

Ницше встал и сделал приглашающий жест в сторону камина, ждущих их стульев: «Пойдемте?» Как только они сели, Брейеру пришло в голову, что будущие «лекари отчаяния» откажутся от традиционных медицинских инструментов — стетоскопа, офтальмоскопа, отоскопа, — но со временем и они разработают свою собственную систему снаряжения, первостепенными экспонатами которой будут два удобных стула, стоящих у камина.

«Итак, — взял слово Брейер, — вернемся туда, где мы были до того, как я все испортил, предложив лобовую атаку на одержимость. Вы выдвинули теорию, в соответствии с которой Берта есть отвлечение, а не причина, а истинным локусом моего Angst является терзающий меня страх смерти и безбожие. Может, так оно и есть! Я могу допустить, что вы правы! Вне всякого сомнения, одержимость Бертой позволяет мне оставаться на поверхности бытия, не оставляя мне времени на мрачные или более глубокие мысли.

Но, Фридрих, ваше объяснение не кажется мне вполне исчерпывающим. Во-первых, остается неразгаданной загадка „Почему именно Берта?“. Почему изо всего многообразия механизмов защиты от Angst я выбрал именно этот дурацкий способ? Почему не какой-нибудь другой метод, не какая-нибудь другая фантазия?

Во-вторых, вы утверждаете, что Берта стала всего лишь средством, отвлечением моего внимания от основной проблемы — Angst. Но „отвлечение“ — слабое слово. Оно не способно с достаточной долей объективности описать силу моей одержимости. Мысли о Берте обладают сверхъестественной притягательностью: в них заложен некий мощный потаенный смысл».

«Смысл! — Рука Ницше резко опустилась на подлокотник стула. — Вот именно! Я думал об этом же с тех пор, как вы ушли вчера. Ваше последнее слово — „смысл“ — может оказаться ключевым. Может, с самого начала нашей ошибкой было то, что мы не уделяли должного внимания смыслу вашей одержимости. Вы говорили, что устраняли каждый истерический симптом Берты через выявление первопричины его появления. А также о том, что этот метод поиска первопричины неприменим к решению вашей собственной проблемы, так как первопричина появления одержимости Бертой вам уже известна, — все началось с вашей встречи, ситуация обострилась с вашим расставанием.

Но может оказаться и так, — продолжал Ницше, — что вы нашли неверное слово. Может, все зависит не от первопричины возникновения, то есть первого появления симптома, но от его смысла! Может, — здесь Ницше почти перешел на шепот, словно собирался выдать тайну огромной важности, — может, симптомы несут в себе послание смысла и могут исчезнуть только тогда, когда их смысл понят. Если это действительно так, наша следующая задача ясна: если мы хотим справиться с симптомами, мы должны определить, какой смысл несет в себе ваша одержимость!».

И что дальше, думал Брейер. Что нужно делать, как можно найти смысл одержимости? Возбуждение Ницше передалось и ему, так что он ожидал дальнейших инструкций. Но Ницше откинулся на спинку стула, вытащил гребешок и занялся расчесыванием усов. Брейера охватило напряжение и раздражение.

«Ну же, Фридрих, я жду! — Он потер грудь, глубоко дыша. — Это напряжение здесь, в груди, нарастает с каждой минутой. Скоро будет взрыв. Я не могу избавиться от него. Скажите, с чего мне стоит начать? Как я могу найти смысл, который я сам от себя и спрятал?».

«Не пытайтесь ничего обнаружить, не пытайтесь ничего решить! — отозвался в ответ Ницше, не отрываясь от своего занятия. — Это моя забота. От вас требуется только лишь „прочистка дымоходов“. Расскажите, что значит для вас Берта».

«Разве я недостаточно много говорил о ней все это время? Мне что, опять нужно ковыряться во всех этих мыслях о Берте? Вы уже слышали все: как я касаюсь ее, как раздеваю, ласкаю ее, как горит мой дом, как огонь не щадит никого, как мы, влюбленные, бежим в Америку. Вы действительно хотите послушать еще раз эту чушь?» — Брейер резко вскочил и начал ходить взад-вперед за спиной Ницше.

Голос Ницше остался спокойным и размеренным:

«Меня особенно интригует упорство, которым характеризуется ваша одержимость. Словно рачок, прицепившийся к скале. Йозеф, разве нам не под силу оторвать ее на мгновение и заглянуть внутрь? Говорю вам, начинайте „чистить дымоход“. Попытайтесь выскрести из него ответ на такой вот вопрос: какова была бы жизнь — ваша жизнь — без Берты? Просто говорите. Не пытайтесь говорить умные, осмысленные вещи, не заботьтесь даже о том, как строить предложения. Рассказывайте все, что приходит вам в голову!».

«Я не могу. Я взвинчен, я как сжатая пружина».

«Прекратите носиться по комнате. Закройте глаза и попытайтесь описать, что вы видите под вашими веками. Пусть мысли текут, как им хочется, — не пытайтесь взять их под контроль».

Брейер остановился за спиной Ницше и схватился за спинку его стула. Его глаза были закрыты, он покачивался взад-вперед, как его отец во время молитвы, и начал медленно бормотать:

«Жизнь без Берты — угольно-черная жизнь, бесцветная — кронциркули — шкалы — мраморные надгробные камни — все решено, раз и навсегда — я буду здесь — вы всегда сможете меня здесь найти — всегда! Прямо здесь, на этом самом месте, с этим врачебным саквояжем, в этой одежде, и это лицо, которое день за днем будет все темнее и мрачнее».

Брейер сделал глубокий вдох. Он уже немного успокоился и вернулся на стул. «Жизнь без Берты? — Что еще? — Я ученый, а наука бесцветна. В науке можно только работать, не стоит пытаться жить ею. Мне нужны чудеса. Вот что Берта значит для меня, страсть и волшебство. Жизнь без страсти — кто бы вынес такую жизнь? — Его глаза внезапно распахнулись: — А вы смогли бы? Кто-нибудь смог?».

«Пожалуйста, „прочистите дымоход“ на предмет страсти и жизни», — подтолкнул его Ницше.

«Одна из моих пациенток — повивальная бабка, — продолжал Брейер. — Она старая, высохшая, морщинистая, одинокая. Сердце барахлит. Но она так страстно любит жизнь. Однажды я спросил у нее, откуда берется эта страсть. Она ответила, что причина тому — момент между тем, как поднимаешь в воздух молчащего новорожденного, и тем, как шлепаешь его, чтобы он задышал. Она сказала, что причастность к этому моменту, к этой тайне, разделяющей существование и забвение, обновляет ее».

«А вы, Йозеф?».

«Я как эта повивальная бабка! Я хочу приблизиться к тайне. Моя страсть к Берте неестественна, она сверхъестественна, я знаю это, но мне нужна магия. Я не могу жить черно-белой жизнью».

«Всем нам нужна страсть, Йозеф, — отозвался Ницше. — Страсть дионисиев — это и есть жизнь. Но разве страсть непременно должна быть волшебной и унизительной? Разве не можем мы найти способ стать хозяином страсти? Я хочу рассказать вам о буддийском монахе, которого я встретил в прошлом году в Энгадине. Он живет очень просто. Половину времени, когда он бодрствует, он проводит в медитации и может не общаться ни с кем неделями. Его пища проста, он ест один раз в день, ест то, что ему подают, случается, только яблоко. Он медитирует на это яблоко, пока оно не станет хрустящим взрывом цвета и сока. К концу дня он страстно мечтает о своей еде. То есть, Йозеф, мы не должны отказываться от страсти. Но мы должны изменить обстоятельства страсти».

Брейер кивнул.

«Продолжайте, — поторопил его Ницше. — „Чистите дымоходы“ о Берте — что она значит для вас».

Брейер закрыл глаза: «Я вижу, как убегаю с ней. Убегаю прочь. Берта — это избавление, побег. Чреватый опасностями побег!».

«То есть?».

«Берта — это опасность. Пока я не знал ее, я жил по правилам. Теперь я проверяю на прочность границы этих правил, — может, именно об этом говорила эта повивальная бабка. Я думаю о том, чтобы разрушить свою жизнь, пожертвовать карьерой, изменить жене, потерять семью, эмигрировать, начать новую жизнь с Бертой. — Брейер легонько стукнул себя по голове. — Идиот! Идиот! Я знаю, что никогда не сделаю этого!».

«Но есть что-то заманчивое в этой прогулке по краю?».

«Заманчивое? Не знаю. Не могу сказать. Я не люблю опасность! Если и есть в этом что-то привлекательное, то это не опасность; я полагаю, манит спасение — не от опасности, но от безопасности. Может, я прожил слишком размеренную жизнь!».

«Иозеф, жить в благополучии опасно! Опасно и смертельно».

«Жить в благополучии опасно. — Брейер несколько раз тихо проговорил эту фразу. — Жить в благополучии опасно. Жить в благополучии опасно. Хорошая мысль, Фридрих. Значит, вот чем для меня была Берта — спасением из смертельно опасной жизни? Берта — мое желание свободы, попытка вырваться из ловушки времени?».

«Может, из ловушки вашего времени, этого момента истории. Но, Йозеф, — торжественно произнес Ницше, — не совершай эту ошибку, не думай, что она сможет вырвать тебя из твоего времени! Нельзя разбить время; это самая большая наша проблема. А самый дерзкий вызов — жить, невзирая на эту проблему».

На этот раз переход Ницше на философский тон не вызвал протеста со стороны Брейера. Это было философствование другого рода. Он не знал, что ему могут дать слова Ницше, но знал, что они тронули его, взволновали его.

«Будьте уверены, — сказал он, — я не мечтаю о бессмертии. Жизнь, от которой я хочу спасаться бегством, — это жизнь венской медицинской буржуазии образца тысяча восемьсот восьмидесятого года. Я знаю, что моя жизнь вызывает у других зависть, — во мне она порождает страх. Меня пугают ее однообразность и предсказуемость. Страх этот настолько силен, что порой моя жизнь кажется мне смертным приговором. Понимаете, о чем я, Фридрих?».

Ницше кивнул. «Помните, вы спрашивали у меня, может, в первый наш разговор, каковы положительные стороны страдания от мигрени? Это был хороший вопрос. Он помог мне посмотреть на свою жизнь с другой стороны. И помните, что я вам ответил? Что мигрень заставила меня отказаться от должности университетского профессора. Все до единого — родственники, друзья, коллеги — оплакивали мою беду, к тому же я уверен, что историки напишут об этом так: болезнь Ницше трагически оборвала его карьеру. Но это не так! Совсем не так. Работа в Базельском университете была моим смертным приговором. Она приговаривала меня к пустому существованию в академии, где я был обречен посвятить остаток дней обеспечению материальной поддержки сестры и матери. Я бы не вырвался».

«А потом, Фридрих, мигрень, великий освободитель, снизошла на вас!».

«Неужели, Йозеф, она так сильно отличается от одержимости, снизошедшей на вас! Быть может, между нами намного больше сходства, чем нам кажется!».

Брейер закрыл глаза. Как хорошо было ощущать такую вот близость с Ницше. На глаза навернулись слезы; он сделал вид, что закашлялся, чтобы был повод отвернуться.

«Продолжим, — бесстрастно произнес Ницше. — У нас намечается прогресс. Мы поняли, что Берта олицетворяет собой страсть, тайну, рискованный побег. Что еще, Йозеф? Какие еще значения она несет в себе?».

«Красота! Красота Берты — неотъемлемая часть связанной с нею тайны. Вот, посмотрите, я принес кое-что».

Он открыл саквояж и достал фотографию. Надев свои очки с толстыми стеклами, Ницше подошел к окну, чтобы рассмотреть фотографию при лучшем освещении. Берта стояла в костюме для верховой езды, с головы до пят одетая в черное. Она была затянута в жакет: двойной ряд маленьких пуговиц, застегнутый от ее осиной талии до самого подбородка, изо всех сил старался удержать ее пышную грудь. Левой рукой она изящно придерживала юбку и длинный хлыст, в правой держала перчатки. У нее был волевой нос, короткие густые волосы, из которых игриво выглядывала черная кепочка. Ее большие темные глаза не удостоили камеру своим вниманием, но смотрели куда-то вдаль.

«Грозная женщина, Йозеф, — сказал Ницше, возвращая фотографию и снова садясь на стул. — Да, она очень красива, — но мне не нравятся женщины с хлыстами».

«Красота, — отозвался Брейер, — это важный аспект значения Берты. Меня легко пленить такой красотой. Думаю, легче, чем других мужчин. Красота — это загадка. Я не знаю, как это описать, но женщина, которая обладает определенной комбинацией плоти, грудей, ушей, больших темных глаз, носа, губ — особенно губ! — вызывает у меня самое настоящее благоговение. Это глупо звучит, но я почти уверен в том, что такие женщины обладают сверхчеловеческими способностями!».

«Способностями к чему?».

«Это слишком глупо!» — Брейер спрятал лицо в ладонях.

«Просто „прочищайте дымоход“, Йозеф. Сформулируйте свое мнение — и говорите! Я давал вам слово, что не буду судить вас!».

«Я не знаю, как это сказать».

«Попытайтесь закончить такое предложение: в присутствии красоты Берты я чувствую…».

«В присутствии красоты Берты я чувствую… Я чувствую… Я чувствую себя так, словно нахожусь в недрах земли, в самом центре существования. Я на своем месте. Я там, где нет вопросов о жизни или цели, — в центре — в безопасности. Ее красота дает ощущение полной безопасности. — Он поднял голову. — Вот видите, я же говорил, что это глупо».

«Продолжайте», — невозмутимо откликнулся Ницше.

«Чтобы пленить меня, женщина должна иметь особый взгляд. Это взгляд, в котором светится обожание, — я вижу его перед собой, — широко распахнутые сверкающие глаза, губы сомкнуты в нежной полуулыбке. Словно она говорит… О, я не знаю…».

«Йозеф, продолжайте, прошу вас. Не прекращайте представлять себе улыбку! Вы все еще видите ее?» Брейер закрыл глаза и кивнул. «Что она говорит вам?».

«Она говорит: „Ты восхитителен. Все, что бы ты ни делал, — превосходно. О, дорогой, ты запутался, но так бывает со всеми мальчиками“. Теперь я вижу, как она поворачивается к другим женщинам вокруг нее и говорит: „Разве это не чудо? Разве он не прелесть? Я обниму и утешу его“».

«Вы можете еще что-нибудь рассказать об этой улыбке?».

«Она говорит, что я могу играть в любые игры, какие только захочу. Я могу попасть в неприятности, но, несмотря ни на что, она будет продолжать восхищаться мной, я останусь столь же обожаемым».

«Имеет ли эта улыбка личную историю для вас, Йозеф?».

«Что вы имеете в виду?».

«Обратитесь в прошлое. Содержит ли ваша память такую улыбку?».

Брейер покачал головой: «Нет, ничего не припоминаю».

«Вы слишком поспешно ответили, — настаивал Ницше. — Вы уже качали головой, а я еще даже не закончил задавать вопрос. Ищите! Просто держите эту улыбку перед своим мысленным взором и наблюдайте, что получится».

Брейер закрыл глаза и уставился на разворачивающийся свиток своей памяти: «Я видел, как Матильда так улыбалась нашему сыну, Йохану. Еще, когда мне было десять-одиннадцать лет, я был влюблен в девочку по имени Мэри Гомперц, — она улыбалась мне так! Именно так! Я был так несчастен, когда ее семья переехала. Я не видел ее тридцать лет, но продолжаю мечтать о Мэри».

«Кто еще? Вы не помните улыбку своей матери?».

«Разве я не говорил вам? Моя мать умерла, когда мне было три года. Ей было всего двадцать восемь, она умерла, рожая моего младшего брата. Мне говорили, что она была красива, но я не помню ее, вообще ничего не помню».

«А ваша жена? Может ли Матильда улыбаться этой волшебной улыбкой?».

«Нет. В этом я совершенно уверен. Матильда красива, но ее улыбка не имеет власти надо мной. Я знаю, как глупо думать о том, что десятилетняя Мэри обладает силой, а моя жена нет. Но именно так я чувствую это. В нашем союзе я имею власть над ней, а она нуждается в моей защите. Нет, в Матильде нет этого волшебства. Не знаю почему».

«Для волшебства нужны темнота и ореол тайны, — отозвался Ницше. — Может, ее тайна исчезла под воздействием четырнадцати лет близости, совместной жизни. Может, вы слишком хорошо ее знаете? Может, вы не можете поверить в то, что обладаете такой красивой женщиной?».

«Я начинаю думать, что красота — неверное слово. В Матильде присутствуют все компоненты красоты. В ней есть эстетика, а не сила красоты. Может быть, вы правы — это мне слишком хорошо знакомо. Слишком часто я вижу плоть и кровь под кожей. Еще один фактор: в этом случае нет соревнования — в жизни Матильды никогда не было другого мужчины. Этот брак устроили наши семьи».

«Вы путаете меня, Йозеф: сейчас вы говорите, что вам понравился бы элемент соревнования, но еще несколько дней назад признавались, что боитесь этого».

«Я и хочу, и не хочу соревноваться. Вспомните, вы сами сказали, что мне не надо пытаться говорить умные вещи. Я просто озвучиваю приходящие в мою голову мысли, слова. Дайте подумать — надо собраться с мыслями… Да, красивая женщина привлекает больше, если она желанна и другим мужчинам. Но такая женщина слишком опасна: я сгорю рядом с ней. Наверное, Берта — та самая золотая середина — она еще не полностью сформировалась! Ее красота в зародыше, она еще не расцвела в полную силу».

«То есть, — уточнил Ницше, — она не так опасна потому, что за нее не борются другие мужчины?».

«Не совсем так. Она безопаснее, потому что я знаю потаенные ходы. Любой мужчина может захотеть ее, но я с легкостью расправлюсь с конкурентами. Она полностью зависит от меня — или зависела. Она могла неделями отказываться от еды, если только я не кормил ее с ложечки.

Разумеется, как терапевт, я сожалел о регрессии моего пациента. Цок-цок-цок, щелкал я языком. Цок-цок, какая жалость! Я высказывал профессиональное участие ее семье, но втайне ото всех, как мужчина, — и я никогда не говорил об этом никому до вас — я праздновал победу. Когда она сказала, что мечтает обо мне, я пришел в безумный восторг. Какое достижение — войти в тайные покои, посетить которые не заслужил еще ни один мужчина! А картины снов не умирают, так что там я мог бы прожить вечно!».

«То есть, Йозеф, вы выиграли состязание, в котором вам даже не пришлось бороться за выигрыш!».

«Да, вот и еще одно значение Берты: безопасное соревнование, гарантированная победа. Но красивая женщина, не дающая этой безопасности, — это нечто иное». — Брейер замолчал.

«Продолжайте, Йозеф. О чем вы сейчас думаете?».

«Я думаю о безумной женщине, полностью сформировавшейся красавице, ровеснице Берты, которая пришла на консультацию в мой кабинет несколько недель назад, о женщине, которая вызывает восхищение многих мужчин. Я был очарован ею — и напуган! Я не мог противостоять ей, так что я не смог заставить ее ждать и принял ее вне очереди, в обход моих других пациентов. И только когда она потребовала от меня оказание неприемлемой медицинской услуги, я смог отказать ей».

«О да, мне знакома эта дилемма, — сказал Ницше. — Самая желанная женщина страшит сильнее всего. И, разумеется, не потому, что она такая, а потому, что мы делаем ее такой. Очень грустно!».

«Грустно, Фридрих?».

«Грустно за эту незнакомую женщину, и за мужчину тоже грустно. Мне знакома эта грусть».

«И вы знали такую Берту?».

«Нет, но я знал женщину, похожую на другую описанную вами пациентку, — ту, которой нельзя отказать».

Лу Саломе, подумал Брейер. Лу Саломе, иначе быть не может! Наконец-то он заговорил о ней! Хотя Брейеру и не хотелось переводить внимание в сторону от своих проблем, он, тем не менее, начал расспрашивать Ницше:

«Ну и, Фридрих, что же случилось с той женщиной, которой ты не мог отказать?».

Ницше заколебался, вытащил часы: «Мы сегодня напали на золотую жилу; кто знает, может, ее стоит разрабатывать нам обоим. Но наше время подходит к концу, а вам, я уверен, еще есть что сказать. Прошу вас, продолжайте рассказывать, что значит для вас Берта».

Брейер понимал, что никогда еще Ницше не был так близок к тому, чтобы заговорить о своих проблемах. Может, единственного аккуратно сформулированного вопроса было бы вполне достаточно. Но, когда Брейер услышал, как Ницше подгоняет его: «Не останавливайтесь, у вас мысли разбредаются», он был только рад продолжить.

«Я жалуюсь на то, как сложно жить двойной жизнью, иметь тайную жизнь. Но я берегу ее, как сокровище. Внешняя сторона буржуазной жизни смертельна — все слишком очевидно, вы без усилий можете разглядеть конец и все действия, к концу ведущие. Я знаю, это звучит как бред сумасшедшего, но двойная жизнь — это дополнительная жизнь. Она обещает продлить наши годы».

Ницше кивнул: «Вам кажется, что время пожирает возможности внешней стороны жизни, тогда как тайная жизнь неисчерпаема?».

«Я не совсем так выразился, но говорил я об этом. Еще один момент, может, это как раз и есть самое важное: невыразимое чувство, которое возникало у меня, когда я был с Бертой, или возникает сейчас, когда я думаю о ней. Блаженство! Это вполне подходящее слово».

«Йозеф, я всегда был уверен, что мы любим больше само желание, чем желанного!».

«Любим больше само желание, чем желанного! — повторил Брейер. — Дайте мне, пожалуйста, лист бумаги. Это я хочу запомнить».

Ницше вырвал листок из блокнота и подождал, пока Брейер записывал фразу, сворачивал бумагу и прятал ее в карман пиджака.

«Есть еще кое-то, — продолжил Брейер. — Берта помогает мне выносить одиночество. Сколько я себя помню, меня всегда пугали пустоты внутри меня. А одиночество мое никак не зависит от наличия или отсутствия людей вокруг меня. Понимаете, о чем я?».

«Ах, кто мог бы понять вас лучше меня? Иногда мне кажется, что я самый одинокий человек во вселенной. И, как и в вашем случае, присутствие или отсутствие людей ничего не меняет — на самом деле я ненавижу, когда кто-то вырывает меня из моего одиночества, но и не составляет мне компанию».

«Что вы имеете в виду, Фридрих? Что значит, они не составляют вам компанию?».

«Это значит, что они не дорожат тем, чем дорожу я! Иногда я так увлекаюсь наблюдениями за горизонтами жизни, что, оглянувшись, вдруг вижу, что рядом никого нет, что единственный мой спутник — время».

«Не уверен, что мое одиночество похоже на ваше. Возможно, я никогда не осмеливался погрузиться в него настолько глубоко».

«Быть может, — предположил Ницше, — Берта не дает погрузиться глубже».

«Не думаю, что мне хотелось бы погрузиться в него глубже. На самом деле я благодарен Берте за то, что она спасает меня от одиночества. Вот что еще она для меня значит. За последние два года я ни разу не был одинок — Берта всегда была дома, в больнице, в ожидании моего появления. А теперь она всегда внутри меня, и она все еще ждет».

«Вы приписываете Берте достижение, которое на самом деле принадлежит вам».

«Что вы хотите этим сказать?».

«Что вы столь же одиноки, как и раньше, столь же одиноки, как и все мы, приговоренные к одиночеству. Вы создали себе икону, и теперь она вас согревает. Может, вы более религиозны, чем думаете!»

«Но, — ответил Брейер, — смысл в том, что она всегда здесь. Или была в течение полутора лет. Каким бы тяжелым это время ни было, оно стало самым лучшим, самым „живым“ временем моей жизни. Я видел ее каждый день, я думал о ней постоянно, я мечтал о ней ночью».

«Вы рассказывали мне, что однажды ее не было, Йозеф, — в том сне, который возвращается к вам. Что в нем происходит — вы ищете ее…».

«Он начинается с того, что происходит что-то ужасное. Земля под моими ногами расползается, я ищу Берту, но не могу ее найти…».

«Да, я не сомневаюсь, что в этом сне сокрыт некий важный ключ. Что тогда случилось — разверзлась твердь земная?».

Брейер кивнул.

«Иозеф, почему в тот момент вы должны были искать Берту? Чтобы защитить ее? Или чтобы она защитила вас?».

Повисла долгая пауза. Дважды Брейер закидывал голову назад, словно пытаясь заставить себя сосредоточиться: «Я не могу ничего придумать. Поразительно, но мой мозг больше ни на что не способен. Никогда не чувствовал себя таким уставшим. Утро только началось, но мне уже кажется, что я проработал без остановки несколько суток».

«У меня тоже появилось такое ощущение. Мы сегодня много поработали».

«Но продуктивно, как мне кажется. Теперь мне нужно идти. До завтра, Фридрих».

* * *

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАМЕТОК ДОКТОРА БРЕЙЕРА В ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ УДО МЮЛЛЕРА.

ОТ 15 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Не могу поверить, что прошло всего лишь несколько дней с тех пор, когда я умолял Ницше высказаться. Наконец сегодня он был готов, он хотел этого. Он хотел рассказать мне о том, что, как ему казалось, университетская карьера загнала его в угол, что необходимость обеспечивать сестру и мать возмущала его, что он одинок и страдал из-за красивой женщины.

Да, наконец у него появилось желание открыться мне. Но — и это совершенно поразительно! — я не подтолкнул его! Нельзя сказать, что мне не хотелось его слушать. Нет, еще хуже! Я обиделся на то, что он заговорил! Я был возмущен его вторжением во время, отведенное мне!

Какие-то две недели назад я пытался любыми способами манипулировать им, чтобы выудить из него хотя бы мельчайшую деталь его жизни, жаловался Максу и фрау Бекер на его скрытность, прикладывал ухо к его губам, шепчущим «Помогите мне, помогите мне» и обещал, что он может рассчитывать на меня.

Почему же тогда сегодня я пренебрег его желанием? Неужели я стал жадным? Этот процесс консультирования — чем дольше он продолжается, тем меньше я в нем понимаю. Но это интересно. Все больше и больше я думаю о наших встречах с Ницше; иногда эти мысли врываются в фантазии о Берте. Эти сеансы стали центральным событием моего дня. Я жадничаю, не могу делиться своим временем, часто с трудом могу дождаться нашей следующей встречи. Не потому ли я позволил Ницше отделаться от меня сегодня?

В будущем — кто знает когда, может, через пятьдесят лет? — эта словесная терапия может стать обычным делом. «Angst-доктор» станет стандартной специальностью. Ей будут обучать в медицинских университетах — или, может быть, на факультетах философии.

Какие предметы должны будут присутствовать в расписании будущего «Angst-доктора»? На данный момент я могу с уверенностью настаивать на необходимости введения одного лишь основополагающего курса — «отношения»! Именно в этой области возникают сложности. Как хирург должен для начала изучить анатомию, так и «Angst-доктор» должен сначала разобраться в отношениях того, кто консультирует, с тем, кого консультируют. И, если мне суждено внести свой вклад в такого рода науку о консультировании, я должен научиться наблюдать за отношениями на консультации так же объективно, как и за мозгом голубя.

Наблюдать за взаимоотношениями не так-то просто, когда являешься их частью. Но и с этой позиции мне удалось заметить несколько удивительных тенденций.

Раньше я критически относился к Ницше, но сейчас от этого не осталось и следа. Наоборот, теперь я с трепетом внимаю каждому его слову и с каждым днем приобретаю все большую уверенность в том, что он может мне помочь.

Раньше я верил, что я смогу помочь ему. Теперь нет. Мне почти нечего предложить ему. Он может дать мне все.

Раньше я соревновался с ним, заманивал его в шахматные ловушки. Кончено! Он поразительно проницателен. Его интеллектуальные способности — на высочайшем уровне развития. Я смотрю на него, словно кролик на удава. Я слишком поклоняюсь ему! Хочу ли я, чтобы он парил надо мной? Может, именно поэтому я не хочу давать ему возможность говорить. Может, я просто не хочу слышать о его боли, о том, что и он способен на ошибки.

Раньше я думал о том, как «справиться» с ним. Но не сейчас! Часто я чувствую, как меня накрывает волна нежности к нему. Это перемена. Однажды я сравнил нашу ситуацию с тем, как Роберт натаскивал своего котенка:

«Отойди назад, пусть он пьет молоко. Потом он даст себя погладить». Сегодня, в середине нашего разговора, в моей голове появился еще один образ: два полосатых, как тигрята, котенка, голова к голове, лакают молоко из общей миски.

Еще одна странная деталь. Зачем я сказал о том, что «полностью сформировавшаяся красавица» недавно была в моем кабинете? Неужели я хочу, чтобы он узнал о моей встрече с Лу Саломе? Не играю ли я с огнем? Незаметно поддразниваю его? Пытаюсь возвести преграду между нами?

И зачем Ницше сказал, что не любит женщин с хлыстами? Скорее всего, он имел в виду ту фотографию с Лу Саломе, но он не знает, что я видел ее. Он должен понять, что его чувства к Лу Саломе не так уж сильно отличаются от того, что я испытываю к Берте. Итак, он что, тоже исподтишка дразнил меня? Маленькая интимная шутка? Да, это мы, двое мужчин, которые пытаются быть честными друг с другом, но каждого из нас щекочет чертенок двуличия.

Еще одно новое озарение! Ницше для меня стал тем, кем я был для Берты. Она восхваляла мою мудрость, ловила каждое мое слово, нежно любила наши встречи, с нетерпением дожидалась каждой следующей, — она и вправду упросила меня навещать ее два раза в день!

И чем бесстыднее она идеализировала меня, тем больше сил я вдыхал в нее. Она была болеутоляющим, которое спасало меня ото всех моих мук. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы я забывал про свое одиночество. Она вносила в мою жизнь цель и смысл. В свете ее улыбки я становился желанным, она обещала мне прощение за все скотские импульсы. Странная любовь: каждый из нас нежился в лучах волшебного сияния другого!

Но я не теряю надежды. В нашем диалоге с Ницше скрыта сила, и я уверен, что сила эта не иллюзорна.

Странно, что через какие-то несколько часов я забыл львиную долю нашего разговора. Странная забывчивость, совсем не похожая на испарение ничем не примечательного трепа в кафе. Может ли существовать такой феномен как активное забывание — вычеркивание из памяти чего-то, что не просто важно, но слишком важно?

Я записал одну потрясающую фразу: «Мы любим больше само желание, чем желанного».

И еще одну: «Жизнь в благополучии опасна». Ницше утверждает, что вся моя бюргерская жизнь была прожита опасно. Полагаю, он говорит об опасности потерять свое истинное Я, стать не тем, кем ты на самом деле являешься. Но кто я?

* * *

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА.

ОТ 15 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Наконец, достойный нас результат. Глубина, быстрые погружения и возвращение на поверхность. Холодная вода, вода освежающая. Я люблю философию в действии! Я люблю философию, выточенную из опыта как он есть. Он становится смелее. Его воля и его опыт берет верх. Но не пора ли и мне идти на риск?

Время для прикладной философии еще не пришло. Но сколько еще ждать? Пятьдесят лет, сто? Придет время, когда люди перестанут испытывать такой страх перед знанием, не будут за вывеской «нравственный закон» прятать слабость, обретут смелость сорвать оковы «ты должен». Вот тогда у людей проснется аппетит к моей жизненной философии. Вот тогда люди захотят, чтобы я показал им путь к честной жизни, жизни неверия и открытий. Жизни преодоления. Или страсти преодоления. А есть ли желание более страстное, чем желание подчиниться?

Я знаю и другие песни, которые должны быть спеты. Мозг мой носит мелодии, словно плод, а Заратустра все громче взывает ко мне. Я не техник. Но я должен взяться за работу и обозначить все темные аллеи и освещенные проспекты.

Сегодня наша работа пошла вдруг по принципиально новому курсу. А причина? Идея смысла против идеи «первопричины»!

Две недели назад Йозеф рассказал мне, как лечил каждый из симптомов Берты посредством определения его первопричины. Например, она боялась пить воду. Он вылечил ее, заставив вспомнить, как однажды она увидела, что ее горничная позволяет собаке лакать воду из ее стакана. С самого начала я скептически отнесся к этой истории, сейчас скептицизм только усилился. Вид собаки, лакающей воду из стакана, неприятен? Для некоторых — да! Невыносим? Вряд ли! Причина истерии? Невероятно!

Нет, это не было «первопричиной», но проявлением — некоего глубинного устойчивого Angst! Вот почему метод Йозефа давал столь недолговременные результаты.

Мы должны обратиться к смыслу. Симптом есть не что иное, как посланник, приносящий новость о том, что Angst вырывается из самой глубины души! Мысли о бренности сущего, о смерти бога, одиночестве, цели, свободе — эти мысли, всю жизнь продержанные под замком, теперь рвут свои путы и стучатся в двери и окна сознания. Они требуют к себе внимания. Они хотят, чтобы их не только услышали, но и пережили.

Достоевский пишет, что о некоторых вещах нельзя говорить ни с кем, только с друзьями; иные вещи нельзя рассказывать даже друзьям; и, наконец, есть вещи, о которых нельзя рассказывать даже себе. Вне всякого сомнения, именно то, в чем Йозеф никогда не признавался даже себе, сейчас прорывается в нем.

Что касается значения Берты для Йозефа. Она — это избавление, сопряженный с опасностью побег, спасение от опасности, заключенной в спокойной жизни. А еще страсть, волшебство и тайна. Она великий освободитель, дарующий отсрочку смертного приговора. Она обладает сверхчеловеческими способностями; она колыбель жизни, великая мать-настоятельница: она прощает все дикое и животное в нем. Она обеспечивает ему гарантированную победу над всеми соперниками, неискоренимую любовь, бесконечную дружбу и вечную жизнь в его снах. Она — его доспехи, защищающие от зубов времени, спасительница из бездны внутри и от бездны внизу.

Берта — рог изобилия, квинтэссенция тайны, защиты и спасения. Иозеф Брейер называет это любовью. Но истинное имя этого — молитва.

Приходские священники вроде моего отца всегда оберегают свою паству от происков Сатаны. Они говорят, что Сатана — враг веры, что для того, чтобы подорвать веру, Сатана готов принять любой облик, — и нет ничего опаснее и коварнее, чем покров скептицизма и сомнений.

Но кто защитит нас, святых скептиков? Кто предостережет нас от опасностей, сокрытых в любви к мудрости и ненависти к рабству? Это ли мое призвание? У нас, скептиков, есть собственные враги, собственный Сатана, который подрывает наши сомнения и бросает семена веры в самые хитрые места. То есть мы убиваем богов, но освящаем их заменителей — учителей, художников, красивых женщин. И Йозеф Брейер, знаменитый ученый, в течение сорока лет благословляет полную обожания улыбку маленькой девочки по имени Мэри.

Мы, сомневающиеся, должны быть бдительны. И сильны. Религиозные побуждения свирепы. Посмотрите, как Брейер, атеист, жаждет жизни, внимания, обожания и защиты. Суждено ли мне стать пастырем сомневающихся? Должен ли я посвятить свою жизнь выявлению и уничтожению религиозных желаний, какую бы личину они ни принимали? Враг грозен, религиозное пламя непрерывно питают боязнь смерти, забвения и бессмысленности.

Куда приведет нас смысл? Если я обнаружу смысл одержимости, что дальше? Исчезнут ли симптомы Йозефа? А мои? Когда? Достаточно ли будет быстрого погружения в «понимание» и возвращения на поверхность? Или это должно быть длительное погружение?

И какой это смысл? Один и тот же симптом может нести несколько смыслов, а Йозеф еще не исчерпал смысл своей одержимости Бертой.

Может, мы будем снимать шелуху смыслов слой за слоем, пока Берта не станет для него никем иным, кроме как самой Бертой. Освобожденная от лишних значений, она предстанет перед ним испуганным обнаженным человеческим существом, всего лишь человеческим существом, кем на самом деле являются и он, и она, и все мы.

ГЛАВА 20.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Брейер вошел в комнату Ницше в том же отороченном мехом пальто с черным цилиндром в руке: «Фридрих, взгляни в окно! Этот застенчивый оранжевый шар, низко висящий в небе, — узнаешь его? Нам наконец-то показалось венское солнышко! Давайте отпразднуем это небольшой прогулкой. Мы с вами оба признавались, что во время ходьбы нам думается лучше».

Ницше вскочил из-за стола, словно в ногах у него были пружины. Брейер никогда не видел, чтобы он так быстро двигался.

«Ничто не доставит мне большего удовольствия. Сиделки не позволяли мне высовывать нос наружу три дня. Куда мы пойдем? Нам хватит времени, чтобы уйти за пределы этих булыжников?».

«У меня есть план. Раз в месяц, в субботу, я навещаю могилу родителей. Составьте мне компанию сегодня — до кладбища отсюда меньше часа езды. Я не задерживаюсь там надолго — только положу цветы, а оттуда мы поедем в Simmeringer Haide и часок погуляем в лесу и лугах. Мы вернемся как раз к обеду. По субботам я не назначаю встреч в первой половине дня».

Брейер подождал, пока Ницше одевался. Он часто повторял, что любит холодную погоду, только она его не любит, и поэтому, чтобы спастись от мигрени, он натягивал по два толстых шерстяных свитера, заматывал шею пятифутовым шарфом, влезал в пальто. Одев зеленый солнцезащитный козырек, он венчал это сооружение зеленой баварской фетровой шляпой.

Во время поездки Ницше спросил у Брейера о кипе медицинских карт, медицинской литературы и журналов, торчащих из надверных карманов и рассыпанных по пустым сиденьям. Брейер объяснил, что этот фиакр был филиалом его кабинета.

«Бывает, что я больше времени провожу здесь, чем в кабинете на Бекерштрассе. Недавно один молодой студент-медик, Зигмунд Фрейд, пожелал получить представление о повседневной жизни врача, что называется, из первых рук и попросил у меня разрешение провести со мной весь день. Он пришел в ужас, увидев, сколько времени я провел в этом фиакре, и сразу же на месте принял решение строить карьеру исследователя, а не врача-клинициста».

Фиакр провез их вокруг южной части города по Рингштрассе, пересек реку Вену по мосту Шварценберг, миновал Южный дворец и добрался до Центрального кладбища Вены. Въехав в третьи большие ворота, на еврейскую территорию кладбища, Фишман, который уже десять лет возил Брейера к родительской могиле, безошибочно преодолел лабиринт узких дорожек, по некоторым из которых едва мог проехать фиакр, и остановился перед большим мавзолеем семьи Ротшильдов. Когда Ницше и Брейер вышли, Фишман подал Брейеру большой букет цветов, спрятанный под его сиденьем. Двое мужчин молча прошли по грязной дорожке мимо рядов памятников. На некоторых были выбиты только имя и дата смерти; на других еще и короткая строчка о вечной памяти; третьи украшены звездой Давида или рельефным изображением протянутых рук, которые возвещали о смерти одного из Коэнов, святейшего клана.

Брейер жестом указал на свежие букеты, лежащие на большинстве могил: «В этой стране смерти эти мертвые, а те, — он махнул рукой в сторону неухоженной заброшенной части кладбища, — те действительно мертвые. Никто не присматривает за их могилами, потому что никто из ныне живущих никогда не знал их. Они знают, что такое быть мертвым».

Наконец они добрались до цели. Брейер остановился перед большим участком, принадлежащим их семье, огороженным небольшой каменной изгородью. За ней находились два надгробных камня: небольшой вертикальный памятник, на котором было написано: «Адольф Брейер 1844–1874», и большая плоская серая мраморная плита, на которой были выбиты две надписи:

ЛЕОПОЛЬД БРЕЙЕР 1791–1872. Возлюбленный учитель и отец. Не забыт сыновьями. БЕРТА БРЕЙЕР 1818–1845. Возлюбленная жена и мать. Скончалась в расцвете молодости и красоты.

Брейер взял каменную вазочку с мраморной плиты, вытащил оттуда засохшие цветы, привезенные в прошлом месяце, и аккуратно поместил в нее свежие цветы, полностью распустив бутоны. Положив по небольшому гладкому камешку на могильную плиту родителей и памятник брата, он склонил голову и стоял, погруженный в молчание.

Ницше, уважая одиночество Брейера, вышел на дорожку и пошел вдоль вереницы гранитных и мраморных могильных камней. Вскоре он добрался до владений богатых венских евреев — Голдсмитов, Гомперцов, Олтманов, Вертеймеров, которые в смерти, как и при жизни, стремились слиться с венским христианским обществом. Большие мавзолеи, под крышами которых лежали целые семьи, вход в которые был закрыт массивной, сваренной из железа решеткой, увитой железными же виноградными лозами, охраняли искусно выполненные траурные статуи. Потом он увидел массивные памятники, на которых стояли не зависящие от вероисповедания ангелы; их протянутые руки умоляли, как представлял себе Ницше, о внимании и памяти.

Десять минут спустя с ним поравнялся Брейер: «Вас было легко найти, Фридрих. Я слышал ваше бормотание».

«Я развлекаюсь сочинением скверных стишков во время прогулки. Вот послушайте, — сказал он, когда Брейер зашагал с ним в ногу, — мое последнее творение:

Хоть ни видеть, ни слышать не могут камни,

Каждый тихонько плачет: „Меня запомни. Меня запомни“».

И, не дожидаясь ответа Брейера, спросил: «Кто был этот Адольф, третий Брейер, лежащий с вашими родителями?».

«Адольф был моим единственным братом. Он умер восемь лет назад. Моя мать, как мне сказали, умерла, рожая его. Бабушка переехала в наш дом, чтобы заниматься нашим воспитанием, но она давно умерла. Теперь, — тихо сказал Брейер, — их больше нет в живых, и на очереди я».

«А что это за камешки? Как я вижу, здесь множество памятников безо всяких камешков».

«Это старинный еврейский обычай — просто знак почтения к покойному, знак памяти».

«Знак для кого? Простите меня, Йозеф, если я перехожу грани дозволенного».

Брейер засунул руку за воротник и ослабил узел галстука: «Нет, все в порядке. На самом деле вы задаете такие же бунтарские иконоборнические вопросы, Фридрих. Как странно смущенно поеживаться по той же причине, по которой ты всегда заставлял ежиться других! Но ответить мне нечего. Я оставляю эти камешки ни для кого. Не для показухи — чтобы остальные видели. У меня нет родственников, никто, кроме меня, не приходит на эту могилу. Не из-за предрассудков или страха. И, разумеется, не в качестве залога за последующее вознаграждение: с самого детства мне казалось, что жизнь — это вспышка между двумя абсолютно идентичными пустотами, темнотой до рождения и темнотой после смерти».

«Жизнь — вспышка в пустоте. Хороший образ, Йозеф. Тогда не кажется ли тебе странным, что мы постоянно думаем о второй и никогда не задумываемся о первой?».

Брейер с пониманием кивнул и через какое-то время продолжил: «Но камешки. Вы спросили, кому я их оставляю. В конце концов, что я теряю? Это маленький камешек, небольшое усилие».

«И небольшой вопрос тоже, Йозеф. Я задал его только для того, чтобы обдумать значительно более важный вопрос!».

«Какой вопрос?».

«Почему вы никогда не рассказывали мне, что вашу мать тоже звали Берта!».

Брейер никак не ожидал такого вопроса. Он повернулся к Ницше: «А зачем? Я никогда не думал об этом. Я никогда не говорил вам, что мою старшую дочь тоже зовут Берта. Это не имеет никакого отношения к делу. Как я уже говорил, моя мать умерла, когда мне было три года, и я не помню ее».

«Сознательно — нет, — поправил Ницше. — Но большинство воспоминаний хранятся в подсознании. Вы, разумеется, видели книгу Хартмана „Философия бессознательного“? Ее можно найти в любом книжном магазине».

Брейер кивнул: «Я хорошо знаю эту книгу. Мы много часов обсуждали эту книгу с моей компанией».

«В этой книге чувствуется почерк истинного гения, — но не автора, а издателя. Сам Хартман всего лишь философ-подмастерье, который просто взял и присвоил мысли Гете, Шопенгауэра и Шеллинга. Но его издателю, Дункеру, я говорю „браво!“ — и Ницше подбросил свою зеленую шляпу в воздух. — Этот человек знает, как подсунуть эту книгу каждому читателю Европы. И это в девятом издании! Овербек говорил, что было продано более ста тысяч экземпляров! Можете себе представить? А я буду благодарен, даже если хотя бы одна из моих книг разойдется в двухстах экземплярах!» — Он вздохнул и вернул шляпу на место.

«Но вернемся к Хартману. Он описывает пару дюжин различных аспектов бессознательного и не оставляет сомнений в том, что большая часть нашей памяти и мыслительных процессов проходит за пределами сознания. Я согласен с ним, но только он не заходит достаточно далеко: я уверен, что трудно переоценить влияние подсознания на жизнь, реальную жизнь. Сознание подобно прозрачной коже, покрывающей существование: наметанный глаз видит ее насквозь — все примитивные процессы, инстинкты, вплоть до того самого желания властвовать.

В самом деле, Йозеф, вы сами ссылались на бессознательное вчера, когда говорили о проникновении в сны Берты. Как вы сказали — что вы получили возможность войти в самые потаенные покои, в это святилище, в котором ничто не подвластно тлению? Если ваш образ будет вечно жить в ее памяти, где же он будет прятаться в то время, как она думает о другом? Вне всякого сомнения, должен быть предусмотрен вместительный резервуар для неосознаваемых воспоминаний».

В этот момент они наткнулись на маленькую группку скорбящих, сгрудившихся вокруг навеса, закрывающего свежевыкопанную могилу. Четверо крепких кладбищенских работников на толстых канатах опустили гроб вниз, и теперь скорбящие, и стар и млад, выстроились в очередь, чтобы бросить пригоршню земли на гроб. Несколько минут Брейер и Ницше шли молча, вдыхая влажный кисло-сладкий запах свежевскопанной земли. Они подошли к развилке. Брейер коснулся руки Ницше, показывая, что им надо свернуть вправо.

«Что касается неосознаваемых воспоминаний, — подытожил Брейер, когда они уже не могли слышать стук песка по деревянной крышке гроба, — я полностью с вами согласен. На самом деле, использование гипноза в работе с Бертой принесло много доказательств их существования. Но, Фридрих, на что это вы намекаете? Неужели на то, что я люблю Берту потому, что она носит имя моей матери?».

«Не находите ли вы странным, Йозеф, что несмотря на то, что мы много часов провели в разговорах о Берте, но только сейчас вы говорите мне, что вашу мать звали так же?».

«Я не скрывал это от вас. Я просто никогда не связывал мать и Берту. Даже теперь мне это кажется натянутым и надуманным. Для меня Берта — это Берта Паппенгейм. Я никогда не думал о матери. Ее образ никогда не возникал в моей голове».

«Однако всю свою жизнь вы приносите цветы на ее могилу».

«Это наш семейный участок!».

Брейер понимал, что он был слишком упрям, но, тем не менее, был настроен говорить всю правду. Он почувствовал восхищение упорством, с которым Ницше, не жалуясь и не сдаваясь, несмотря ни на что проводит свое психологическое дознание.

«Вчера мы проработали все возможные значения Берты. Прочистка ваших дымоходов принесла множество плодов — воспоминаний. Как могло получиться так, что имя вашей матери ни разу не пришло в вашу голову?».

«Откуда мне знать? Неосознаваемые воспоминания не подвластны контролю моего сознания. Я не знаю, где они хранятся. У них своя жизнь. Я могу говорить только о том, что реально. А Берта qua[26] Берты — это самое реальное, что было в моей жизни».

«Но, Йозеф, в этом-то и дело. Разве не поняли мы с вами вчера, что ваши с Бертой отношения нереальны, что это иллюзия, сотканная из образов, стремлений и тоски, которая не имеет ровным счетом никакого отношения к истинной Берте?

Вчера мы выяснили, что фантазии о Берте защищают вас от будущего, от страха старения, смерти, забвения. Сегодня я понимаю, что ваше видение Берты искажено призраками прошлого. Йозеф, реально лишь это самое мгновение. В конце концов, в такой момент человек ощущает только себя в настоящем. Берта нереальна. Она всего лишь фантом, который приходит из прошлого и из будущего».

Брейер никогда не видел Ницше таким уверенным — полностью уверенным в каждом слове.

«Давайте посмотрим на это с другой стороны, — продолжал он. — Вы полагаете, что вы с Бертой играете в интимную игру на двоих — это самые близкие, самые сокровенные отношения, какие только можно представить. Так ли это?» Брейер кивнул.

«Но, — сочувственно произнес Ницше, — я уверен, что между вами с Бертой не существует никаких близких отношений. Я уверен, что проблема с одержимостью будет решена, когда вы сможете ответить на один основополагающий вопрос: „Сколько человек включены в ваши отношения?“».

Невдалеке их ждал фиакр. Они забрались в салон, и Брейер приказал Фишману отвезти их в Simmeringer Haide.

Брейер спросил у Ницше: «Я не понял, о чем ты, Фридрих».

«Несомненно, вы видите, что вы с Бертой не вдвоем, не тет-а-тет. Вы с ней никогда не остаетесь наедине. В вашей фантазии есть и другие действующие лица: женщины-красавицы, дарующие искупление; мужчины без лиц, которых вам предстоит победить во имя Берты; Берта Брейер, ваша мать; десятилетняя девочка с полной обожания улыбкой. Если мы все поняли, Йозеф, то ваша одержимость Бертой не связана с Бертой!»

Брейер кивнул и погрузился в глубокую задумчивость. Ницше тоже не произносил ни слова и смотрел в окно — следил за последними футами дороги. Когда они выбрались из салона, Брейер попросил Фишмана забрать их через час.

Солнце уже спряталось за огромной серо-стального цвета тучей, и мужчинам приходилось преодолевать сопротивление ледяного ветра, который только вчера бушевал в русских степях. Они застегнули свои пальто на все пуговицы и ускорили шаг. Первым заговорил Ницше.

«Удивительно, как меня успокаивают кладбища, Йозеф. Я говорил вам, что мой отец был лютеранским священником. Но говорил ли я вам, что на нашем заднем дворе было деревенское кладбище, на котором я и играл? Кстати, вы случайно не читали эссе Монтеня о смерти? Он там советует нам жить в комнате, из окон которой открывается вид на кладбище. Он утверждает, что это прочищает мысли и сохраняет приоритеты жизни в перспективе. А на вас кладбища так действуют?».

Брейер кивнул: «Мне понравилось это эссе! Было время, когда визиты на кладбище были для меня как живая вода. Несколько лет назад, когда я был раздавлен концом моей университетской карьеры, я искал утешения среди мертвых. Могилы каким-то образом успокаивали меня, помогали мне видеть незначительность мелочей жизни. Но потом внезапно все изменилось!».

«Как?».

«Я не знаю почему, но кладбище перестало давать эффект успокоения, просветления. Ушло поклонение, траурные ангелы и эпитафии о сне в божьих объятиях стали казаться мне глупыми, даже жалкими. Пару лет назад произошло очередное изменение. Все, что имеет отношение к кладбищу — могильные камни, статуи, фамильные склепы с мертвецами, — все это начало пугать меня. У меня появился детский страх, словно кладбище населено призраками, и я добирался до родительской могилы, постоянно озираясь по сторонам и оглядываясь. Я начал откладывать походы на кладбище, искал себе компанию. Теперь мои визиты становятся все короче и короче. Часто меня пугает вид родительской могилы, и иногда, когда я стою здесь, я боюсь, что я провалюсь вниз и земля поглотит меня».

«Как в кошмаре о расползающейся под вашими ногами земле».

«Фридрих, вы пугаете меня! Всего лишь несколько минут назад я вспомнил об этом самом сне».

«Может, это и есть сон про кладбище. В этом сне, насколько я помню, вы падаете на сорок футов вниз и приземляетесь на плиту — разве не так вы говорили?».

«Мраморную плиту! Могильный камень! — отозвался Брейер. — С надписью, которую я не мог прочитать. И есть кое-что еще, не думаю, что я говорил вам об этом. Этот молодой студент, мой друг, Зигмунд Фрейд, о котором я уже говорил вам, тот самый, кто однажды целый день проездил со мной по вызовам…».

«Да?..».

«Ну, сны — это его хобби. Он часто просит друзей рассказывать ему свои сны. Точные цифры или фразы из снов особенно интересуют его, и когда я описал ему свой кошмар, он выдвинул новую гипотезу относительно падения именно на сорок футов — ни больше ни меньше. Так как первый раз я видел этот сон накануне моего сорокалетия, он предположил, что сорок футов символизируют сорок лет!».

«Умно! — Ницше замедлил шаг и похлопал в ладоши. — Не футы, а годы! Головоломка этого сна начинает становиться понятной! По достижении сорокалетия вам начинает казаться, что вы проваливаетесь под землю и приземляетесь на мраморную плиту. Но плита — это конец или нет? Смерть ли это? Или же она олицетворяет конец падения — спасение?».

Не дожидаясь ответа Брейера, Ницше продолжал:

«И остается еще один вопрос: Берта, которую вы ищете, когда земля начинает разверзаться, какая это Берта? Молодая Берта, которая дарит иллюзию защищенности? Или мать, которая когда-то действительно оберегала вас и чье имя было выбито на плите? Или смешение двух женщин? Тем более они почти одногодки, — когда умерла ваша мать, она была немногим старше Берты!».

«Какая Берта? — Брейер потряс головой. — Как я могу ответить на этот вопрос? Только подумайте: несколько месяцев назад я думал, что лечение разговором может в конце концов стать точной наукой! Но как дать точный ответ на такие вопросы? Возможно, мерой правильности может служить сила как она есть: в ваших словах чувствуется сила, они трогают меня, создается ощущение их справедливости. Но можно ли верить чувствам? Религиозные фанатики по всему миру ощущают божественное присутствие. Должен ли я считать их чувства менее достоверными, нежели свои собственные?».

«Интересно, — задумался Ницше, — ближе ли сны к нашей истинной сущности, нежели к рациональному или чувствам?».

«Ваш интерес к снам удивляет меня, Фридрих. В обеих ваших книгах вы почти не затрагиваете эту тему. Я могу вспомнить только размышления на тему того, что в снах до сих пор присутствует психическая жизнь примитивного человека».

«Я считаю, что вся история человечества представлена в снах. Но сны зачаровывают меня только на расстоянии: к сожалению, я редко когда могу вспомнить свои собственные сны, — хотя не так давно я видел один сон совершенно отчетливо».

Мужчины шли молча, под их ногами шуршали листья и ветки. Расскажет ли Ницше о своем сне? Брейер уже понял, что чем меньше вопросов он задает, тем больше Ницше рассказывает сам. Лучше было помолчать.

Несколько минут спустя Ницше заговорил снова: «Он был короткий, и, как и в вашем сне, в нем присутствовали женщина и смерть. Мне снилось, что я в постели с женщиной и мы боролись. Кажется, мы тянули простыни в разные стороны. Как бы то ни было, через несколько минут я оказался туго запеленатым в простыни, причем так туго, что я не мог пошевелиться и начал задыхаться. Я проснулся в холодном поту, глотая воздух с криками: „Жить! Жить!“».

Брейер попытался помочь Ницше вспомнить сон подробнее, но тщетно. Сон вызывал у Ницше единственную ассоциацию: то, что он был замотан в простыни, напоминало ему египетскую процедуру бальзамирования. Он превратился в мумию.

«Меня поражает диаметральная противоположность наших снов, — сказал Брейер. — Мне снится женщина, спасающая меня от смерти, тогда как в вашем сне женщина становится орудием смерти!».

«Да, мой сон говорит именно об этом. И я думаю, что так оно и есть! Любить женщину значит ненавидеть жизнь!».

«Не понимаю вас, Фридрих. Вы опять говорите загадками».

«Я хочу сказать, что нельзя любить женщину, не закрывая глаза на уродство, скрытое под прекрасной кожей: кровь, вены, жир, слизь, фекалии — эти физиологические ужасы. Любящий должен вырвать свои глаза, отказаться от истины. А для меня жизнь без истины равноценна смерти!».

«Значит, в вашей жизни нет места любви? — глубоко вздохнул Брейер. — Хотя любовь и разрушает мою жизнь, мне жаль вас, друг мой».

«Я мечтаю о любви, которая будет чем-то большим, чем простое желание двух людей обладать друг другом. Однажды, не так давно, мне показалось, что я нашел ее. Но я ошибся».

«А что случилось?».

Брейеру показалось, что Ницше слегка качнул головой, и он не стал давить на него. Они так и шли в молчании дальше, пока Ницше не подытожил: «Я мечтаю о любви, в которой два человека разделяют страсть к совместному поиску высшей истины. Может, это не стоит называть любовью. Может, это называется дружбой».

Как их сегодняшний разговор отличался от всего, что было раньше! Брейер ощущал близость к Ницше, он хотел даже взять его под руку. Но он чувствовал и разочарование. В этом разговоре на ходу недоставало сжатой интенсивности. Когда возникал дискомфорт, было слишком легко спрятаться за стеной молчания и переключить внимание на облачка выдыхаемого воздуха и треск голых ветвей, дрожащих на ветру. Вдруг Брейер отстал. Ницше, обернувшись к нему, был удивлен, увидев, что его компаньон снял шляпу и склонился над совершенно обыкновенным на вид невысоким растением.

«Дигиталис, наперстянка, — пояснил Брейер. — Я видел как минимум сорок пациентов с сердечными болезнями, чья жизнь зависит от щедрости этого сорняка».

Визит на кладбище разбередил детские раны обоим мужчинам; ноги шагали, а память услужливо демонстрировала картины прошлого. Ницше рассказал сон, который видел в возрасте шести лет, через год после смерти отца.

«Я помню этот сон так же отчетливо, как если бы видел его вчера. Могила открывается, и мой отец, завернутый в саван, встает из нее, заходит в церковь и вскоре возвращается, держа в руках маленького ребенка. Земля снова закрывается над ними, на трещину наползает могильный камень.

Самое страшное заключалось в том, что вскоре после того, как мне приснился этот сон, мой младший брат заболел и в конвульсиях умер».

«Как страшно! — отозвался Брейер. — Как ужасно иметь такой дар предвидения! Чем вы можете это объяснить?».

«Я не могу. Долгое время все сверхъестественное пугало меня, и я действительно искренне молился. Однако последние несколько лет мне кажется, что этот сон не имел отношения к моему брату, что это за мной приходил отец, а во сне проявился мой страх смерти».

Двое мужчин чувствовали себя друг с другом так непринужденно, как никогда, и воспоминания продолжались. Брейер вспомнил, как ему приснилась какая-то трагедия в доме, где он жил раньше: его отец, беспомощный, стоял, покачиваясь, и молился, закутанный в бело-голубую молельную накидку. А Ницше рассказал кошмар, в котором он вошел в свою спальню и на своей кровати увидел умирающего старика, издающего предсмертные хрипы.

«Нам обоим слишком рано пришлось встретиться со смертью, — задумчиво сказал Брейер, — обоим пришлось пережить ужасную потерю в раннем возрасте. Что касается меня, мне кажется, что я так и не поправился. А вы расскажите о своей потере. Как это — жить без отца, без его защиты?».

«Без его защиты или без притеснения с его стороны? Была ли это потеря? Я не могу сказать наверняка. Или это была потеря для ребенка, но не для мужчины».

«А смысл?» — спросил Брейер.

«Смысл в том, что мне никогда не приходилось тащить на своей спине отца, я никогда не задыхался под грузом навязанных им мнений, никогда не должен был мириться с тем, что цель моей жизни — это удовлетворение его противоречивых амбиций. Его смерть могла быть и благословением, освобождением. Его прихоти никогда не были законом для меня. Я был предоставлен самому себе в поиске собственного пути, без необходимости вступать на уже проторенный путь. Подумайте над этим! Мог ли я, антихрист, изгонять лживые верования и искать новые истины под надзором отца-священника, корчащегося от боли с каждым новым моим достижением, отца, который бы расценил мои крестовые походы против иллюзий как нападение лично на него?».

«Но, — отозвался Брейер, — будь вы защищены тогда, когда вам было это необходимо, пришлось бы вам тогда быть антихристом?».

Ницше не ответил, а Брейер не стал настаивать. Он учился подстраиваться под ритм Ницше: любые расспросы на пути поиска истины были позволительны, даже приветствовались; но дополнительный нажим встречал сопротивление. Брейер вытащил часы, подарок отца. Пора было возвращаться к фиакру, где ждал Фишман. Теперь ветер дул им в спину и идти стало легче.

«Вы, наверное, честнее, чем я, — предположил Брейер. — Может, мнения моего отца давили на меня сильнее, чем мне казалось. Но все-таки в основном я очень тосковал по нему».

«О чем вы тосковали?».

Брейер вызвал в памяти образ своего отца и наблюдал за картинками, пробегавшими перед его глазами. Старик в ермолке, бормочущий молитву, прежде чем приступить к ужину — вареному картофелю с селедкой. В синагоге — он с улыбкой наблюдает за сыном, теребящим кисточки на его молельной накидке. Он не позволяет сыну отменять ход в шахматах: «Йозеф, я не могу позволить себе прививать тебе дурные привычки». Глубокий баритон его голоса, наполнявший дом пассажами, которые он исполнял молодым ученикам, готовящимся к посвящению во взрослую жизнь.

«Мне кажется, что больше всего мне недоставало его внимания. Он всегда был главным моим слушателем и даже в последние свои дни, когда он мало что понимал и страдал потерей памяти. Я всегда рассказывал ему о своих успехах, диагностических триумфах, исследовательских открытиях, даже о благотворительных пожертвованиях. Даже после смерти он остался моим слушателем. Долгие годы я представлял себе, что он смотрит через мое плечо, видит и одобряет мои достижения. Чем бледнее становился его образ, тем сильнее мне приходилось сражаться с мыслью о том, что все мои действия и успехи ничтожны, что на самом деле они совершенно бессмысленны».

«Значит ли это, Йозеф, что ваш успех имел смысл лишь тогда, когда он мог быть донесен до эфемерного сознания вашего отца?».

«Я знаю, что это нерационально. Это звучит как вопрос о звуке, с которым падает дерево в пустом лесу. Имеет ли смысл деятельность, которую никто не видит?».

«Разница, разумеется, в том, что у дерева нет ушей, тогда как именно вы, а никто другой, определяете смысл».

«Фридрих, вы намного более самодостаточны по сравнению со мной, — вы самый самодостаточный человек из всех, кого я когда-либо знал! Я помню, как в нашу первую встречу восхищался вашей способностью процветать при полном отсутствии признания со стороны коллег».

«Давным-давно, Йозеф, я понял, что намного легче прожить с запятнанной репутацией, чем с нечистой совестью. Тем более, я не жаден — я не пишу для толпы. И я умею быть терпеливым. Может, мои студенты еще не появились на свет. Мне принадлежит только послезавтра. Некоторые философы рождаются посмертно!».

«Но, Фридрих, вера в то, что вы рождены посмертно, — так ли сильно она отличается от моей потребности в отцовском внимании? Вы можете подождать, даже до послезавтра, но и вы тоже жаждете обрести своего читателя!».

Долгая пауза. В конце концов Ницше кивнул и тихо сказал: «Возможно. Возможно, внутри меня есть кармашки с тщеславием, которые предстоит очистить».

Брейеру оставалось только кивнуть. Он не мог не отметить, что это был первый раз, когда Ницше соглашался с его наблюдениями. Можно ли это считать поворотным этапом их отношений?

Нет, еще нет! Через мгновение Ницше добавил: «Но все-таки есть разница между жаждой родительского одобрения и стремлением возвысить тех, кто пойдет за тобой в будущем».

Брейер промолчал, хотя он прекрасно понимал, что в Ницше говорит не только чувство собственного превосходства; у него были свои темные улочки, где он избавлялся от воспоминаний. Сегодня Брейеру казалось, что все мотивы, и его собственные, и Ницше, происходили из одного-единственного источника — стремления спастись от забвения смерти. Не становится ли он излишне впечатлительным? Может, так на него подействовало кладбище. Может, даже один визит в месяц — это слишком много.

Но даже болезненная впечатлительность не могла испортить настроение, созданное этой прогулкой. Он размышлял над определением, которые Ницше дал дружбе: двое, объединяющиеся для поиска некой высшей истины. Разве не этим он и Ницше занимались сегодня? Да, они стали друзьями.

Эта мысль принесла утешение, хотя Брейер прекрасно понимал, что их становящиеся все более глубокими отношения и увлекательные дискуссии не приближали его к избавлению от боли. Дружбы ради он попытался отогнать эту пренеприятную мысль.

Но Ницше, как настоящий друг, не мог не прочитать его мысли: «Мне нравится эта наша совместная прогулка, Йозеф, но мы не должны забывать raison d'etre наших встреч — ваше психологическое состояние».

Когда они спускались с холма, Брейер поскользнулся и схватился за молодое деревце, чтобы не упасть. «Осторожнее, Фридрих, глина скользкая», — Ницше подал Брейеру руку, и спуск продолжился.

«Я думал о том, — продолжал Ницше, — что, хотя наши дискуссии кажутся многословными, рассеянными, мы, тем не менее, все ближе и ближе подходим к решению проблемы. Предпринятые нами лобовые атаки на одержимость Бертой действия не возымели. Но за последние пару дней мы смогли выяснить почему: потому что одержимость имеет отношение не к Берте, точнее, не только к ней, но ко всему сонму значений, в Берту вложенных. Мы оба с этим согласны, не так ли?».

Брейер кивнул с желанием вежливо намекнуть, что помощь вряд ли может быть оказана посредством такого рода интеллектуальных формулировок. Но Ницше торопился продолжить: «Теперь становится ясно, что нашей основной ошибкой было то, что мишенью мы считали Берту. Мы выбрали не того врага».

«А враг — это?..».

«Вы знаете, Йозеф! Зачем заставлять меня говорить об этом? Истинный враг — это основополагающий смысл вашей одержимости. Вспомните, о чем мы говорили сегодня: вы снова и снова возвращались к страху пустоты, забвения, смерти. Они все здесь, в вашем кошмаре, в расползающейся под ногами почве, в падении на мраморную плиту. Они в вашем страхе перед кладбищем, в думах о бессмысленности, в желании быть увиденным и запомненным. Парадокс, ваш парадокс, состоит в том, что вы посвящаете себя поиску истины, но не можете вынести обнаруженное вами зрелище».

«Но и вы, Фридрих, вы тоже не можете не бояться смерти и безбожия. С самого начала я спрашиваю вас: как вы справляетесь с этим? Как вы миритесь с этим ужасом?».

«Может, пора вам сказать, — ответил Ницше важным голосом. — Раньше мне не казалось, что вы готовы услышать меня».

Брейер, заинтригованный заявлением Ницше, решил не обижаться на эту манеру излагать пророчества.

«Я не учу, что вы должны „справляться“ со смертью или „мириться“ с нею. Так вы предадите жизнь! Вот что я скажу вам: умрите вовремя!»

«Умрите вовремя! — фраза поразила Брейера. Приятная полуденная прогулка становилась крайне серьезной. — Умрите вовремя? Что вы хотите этим сказать? Умоляю вас, Фридрих, я вам снова и снова повторяю, что я просто не могу выносить, когда вы говорите что-то важное загадками. Зачем вы делаете это?».

«Вы задали два вопроса. На какой из них мне отвечать?».

«Сегодня расскажите мне о своевременной смерти».

«Живи, пока живется! Смерть становится не такой страшной, когда человек довел свою жизнь до логического завершения. Если человек живет не вовремя, он не сможет вовремя и умереть».

«Но что это значит?» — снова спросил Брейер, запутавшись еще сильнее.

«Спросите себя, Йозеф: довели ли вы свою жизнь до логического завершения?»

«Вы отвечаете вопросом на вопрос, Фридрих!».

«А вы задаете вопросы, ответы на которые вам известны», — парировал Ницше.

«Если бы я знал ответ, зачем стал бы я спрашивать?».

«Чтобы не признаваться себе, что вы знаете ответ!».

Брейер замолчал. Он понимал, что Ницше прав. Он перестал настаивать и заглянул внутрь себя: «Довел ли я свою жизнь до логического завершения? Я многого достиг, я достиг большего, чем кто-либо от меня ожидал. Материальный достаток, научные достижения, семья, дети — но мы уже обо всем этом говорили».

«Йозеф, вы продолжаете уклоняться от ответа на мой вопрос. Как вы прожили вашу жизнь? Или она сама показывала вам, как нужно жить? Сами вы выбрали эту жизнь или это она выбрала вас? Любили ли вы ее? Или сожалели о ней? Вот что меня интересует, когда я спрашиваю у вас, довели ли вы свою жизнь до логического завершения. Использовали ли вы все ее ресурсы? Вспомните тот сон, в котором ваш отец стоял и беспомощно молился, пока его семья переживала какую-то трагедию. Похожи ли вы на него? Не стоите ли вы так же беспомощно, оплакивая жизнь, которой у вас никогда не было?».

Брейер чувствовал, как растет напряжение. Вопросы Ницше ввинчивались в него; он не был защищен от них. Он едва мог дышать. Грудь, казалось, вот-вот разорвется. Он остановился и сделал три глубоких вдоха, прежде чем отвечать.

«Эти вопросы — вы знаете на них ответы! Нет, я не выбирал! Нет, я не жил так, как я хотел! Я жил назначенной мне жизнью. Я — истинный я — был закован в эту жизнь».

«А это, Йозеф, я уверен, и есть первопричина вашего Angst. Прекордиальное давление мучает вас потому, что грудь вашу разрывает эта не прожитая вами жизнь. И сердце ваше отстукивает время. А скупость времени неизбывна. Время берет, берет — и никогда ничего не отдает обратно. Как ужасно слышать, что вы прожили назначенную вам жизнь! И как ужасно встречаться со смертью, никогда не высказав даже претензии на свободу при всех с этим связанных опасностях!».

Ницше взобрался на свою кафедру, голос проповедника звенел. Брейера окутала волна разочарования; он знал, что это ему не поможет.

«Фридрих, — сказал он, — это все высокопарные фразы. Я восхищаюсь ими. Они трогают мою душу. Но они далеки, безнадежно далеки от моей жизни. Что такое претензия на свободу в моей повседневной жизни? Как я могу обрести свободу? Я не вы — одинокий молодой человек, отказавшийся от душащей его университетской карьеры. Мне уже поздно этим заниматься! У меня семья, подчиненные, пациенты, студенты. Уже слишком поздно! Мы можем проговорить всю жизнь, но я не могу изменить свою жизнь — она слишком плотно переплелась с нитями других жизней».

Повисла долгая пауза, которую нарушил усталый голос Брейера: «Но я не могу спать, а сейчас я не могу терпеть боль этого давления в моей груди».

Ледяной ветер трепал его пальто, он дрожал и заматывал потуже шарф на шее.

Ницше, что редко случалось, взял его под руку. «Друг мой, — прошептал он, — я не могу сказать вам, как нужно жить по-другому, потому что даже если я сделаю это, вы все равно будете жить по-своему. Но, Йозеф, я все-таки могу кое-что сделать для вас. Я могу подарить вам подарок, сильнейшую мою идею, мысль из мыслей. Возможно, она вам будет уже чем-то знакома, так как я вкратце отметил ее в „Человеческое, слишком человеческое“. Эта мысль станет ведущей силой моей следующей книги, может, всех моих следующих книг». — Его голос стал ниже, приобретая формальный торжественный тон, который словно бы объявлял кульминацию всего, происходившего ранее. Мужчины шли рука об руку. Брейер в ожидании слов Ницше смотрел прямо перед собой.

«Йозеф, попытайтесь прояснить свой разум. Представьте себе такой мысленный эксперимент! Что, если какой-нибудь демон скажет вам, что жизнь, которую вы ведете сейчас и вели раньше, вам придется пережить еще раз, и еще бесчисленное количество раз. И в ней не будет ничего нового, только каждая боль и каждая радость, все невыразимо малое и великое, что было в вашей жизни, вернется к вам в той же последовательности и преемственности — даже этот ветер, и эти деревья, и эта скользкая глина, даже кладбище и страх, даже этот момент нежности, когда мы с вами, рука об руку, бормочем эти слова? — Брейер не сказал ни слова, и Ницше продолжал: — Представьте себе бесконечные песочные часы существования, которые переворачиваются снова, снова и снова. И каждый раз мы с вами тоже оказываемся вверх ногами, простые пешки, вот мы кто».

Брейер даже не пытался его понять: «Как эта… Эта… Эта фантазия…».

«Это не просто фантазия, — настаивал Ницше, — это более реально, чем мыслительный эксперимент. Только вслушайтесь в мои слова! Не думайте ни о чем больше! Подумайте о бесконечности. Оглянитесь назад — представьте себе, что вы бесконечно далеко всматриваетесь в прошлое. Время тянется назад в вечность. А если время бесконечно далеко тянется назад, разве то, что может случиться, не происходило уже когда-то? Может, то, что сейчас происходит, уже происходило раньше? А если все уже происходило ранее в бесконечности времени, что вы, Йозеф, можете сказать об этом моменте, о нашем перешептывании под сводами деревьев? Разве и это не происходило раньше? И время, которое бесконечно далеко протягивается в прошлое, разве в будущее оно не должно протягиваться в бесконечность? Разве мы не должны возвращаться постоянно в это мгновение, в любое мгновение?».

Ницше замолчал, давая Брейеру время усвоить свои слова. Был полдень, но небо затянуло темными тучами. Начал падать слабый снег. Показался смутный силуэт Фишмана с фиакром.

На пути к клинике мужчины возобновили разговор. Ницше утверждал, что выдвинутая им гипотеза о вечном повторении всего сущего может получить научное подтверждение, хотя он и назвал ее мысленным экспериментом. Брейер скептически отнесся к предложенному Ницше доказательству, которое было основано на двух метафизических принципах: что время бесконечно, а запас силы (основного содержания космоса) ограничен. При условии наличия ограниченного количества потенциальных состояний мира и бесконечности прошедшего времени, утверждал Ницше, можно сделать вывод о том, что все возможные состояния уже имели место быть и что состояние настоящего момента должно быть повторением, так же, как и то, что породило его, и то, что стало его следствием, и все остальные состояния в прошлом и будущем.

Брейер еще больше растерялся: «Вы хотите сказать, что данный конкретный момент через цепь случайных событий должен был происходить и раньше?».

«Поймите, что время было всегда, время бесконечно далеко протягивается в прошлое. В этой бесконечности времени — неужели рекомбинации событий, составляющих мир, не повторялись бесконечное количество раз?».

«Как глобальная игра в кости?».

«Именно так! Глобальная экзистенциальная игра в кости!».

Сомнения Брейера относительно предложенного Ницше космологического доказательства вечного повторения не рассеивались. Но Ницше находил ответ на каждый его вопрос, так что в конце концов терпение Брейера иссякло и он сдался.

«Йозеф, вы снова и снова просите о конкретной помощи. Сколько раз вы просили меня заняться вами, предложить что-то, что сможет изменить вас? Сейчас я даю вам то, о чем вы просили, а вы не обращаете на это внимания, углубляясь в ненужное детализирование. Послушайте, друг мой, услышьте мои слова, — это самая важная вещь из всего, что я когда-либо скажу вам: позвольте этой мысли овладеть собой, и, я клянусь, вам никогда не стать прежним!»

Брейер остался бесстрастным: «Но как я могу поверить в это, не имея доказательств? Я не могу заставить себя верить. Разве мне не придется отказаться от одной религии только для того, чтобы принять другую?».

«Доказательство исключительно сложное. Оно до сих пор окончательно не разработано, на это потребуются годы работы. А теперь, после нашего разговора, я даже не уверен в том, что мне стоит тратить время на разработку доказательства на космологической базе, — возможно, остальные сочтут его безумием. Может, они, как и вы сейчас, будут придираться к чрезмерной сложности доказательства, что отвлечет их внимание от самого главного момента этой теории — психологических последствий вечного повторения».

Брейер промолчал. Он выглянул в окно фиакра и покачал головой.

«Давайте поставим вопрос иначе, — продолжал тем временем Ницше. — Разве не можете вы допустить, что вечное возвращение возможно? Нет, подождите, мне не нужно даже это! Скажем просто, что оно возможно или только лишь возможно. Этого вполне достаточно. Несомненно, легче поверить в существование вечного повторения и доказать его, чем поверить в сказку о вечном проклятии! Что вы теряете, соглашаясь признать такую возможность? Сможете ли вы тогда думать об этом иначе как о „пари Ницше“?» Брейер кивнул.

«Тогда я настаиваю, чтобы вы подумали и о том, как вы можете использовать вечное возвращение в вашей собственной жизни — не абстрактно, но сегодня, сейчас, максимально конкретно!».

«Вы намекаете, — сказал Брейер, — что каждое мое действие, вся боль, которую я испытываю, — все это будет происходить со мной в бесконечности?».

«Да, вечное возвращение предполагает, что любое действие, которое вы выбираете, вы должны быть готовы избрать для себя на вечность. Это же утверждение справедливо и для любого несовершенного действия, для любой мертворожденной мысли, для любой не избранной вами альтернативы. И вся не прожитая вами жизнь останется наростом внутри вас — жизнь, которую вы никогда уже не сможете прожить. И не услышанный вами голос совести будет вечно взывать к вам».

Брейер был полностью сбит с толку; ему было трудно слушать. Он попытался сосредоточиться на массивных усах Ницше, ползущих вверх и вниз на каждом слове. Так как он не мог видеть рот и губы Ницше, он не мог предугадать, что скажет его собеседник. Иногда Брейер перехватывал взгляд Ницше, но, заглянув в эти колючие глаза, переходил на мясистый, мощный нос или вверх, на густые нависающие брови, которые были похожи на надглазные усы.

Наконец Брейер смог вставить вопрос: «То есть, как я понял, вечное возвращение обещает в некотором роде бессмертие?».

«Нет! — горячо возразил Ницше. — Я говорю о том, что жизнь нельзя изменить, нельзя оборвать ради некой перспективы жизни в будущем. Бессмертна именно эта жизнь, этот момент. Нет никакой жизни после смерти, никакой цели жизни, апокалиптического трибунала или Судного дня. Этот момент будет всегда, и вы, только вы сами, будете своим собственным слушателем».

Брейер вздрогнул. Когда он начал лучше понимать мрачные перспективы предложения Ницше, он прекратил сопротивление и весь превратился в сосредоточенное внимание.

«Йозеф, я еще раз повторяю, позвольте этой идее завладеть вами. И позвольте мне задать вам еще один вопрос: нравится ли вам эта идея? Или нет?».

«Она мне не нравится! — Брейер почти перешел на крик. — Жить вечно, думая о том, что я не жил, не чувствовал аромата свободы, — эта идея вселяет в меня ужас».

«Тогда, — настаивал Ницше, — живите так, как вам нравится!»

«Все, что мне сейчас нравится, Фридрих, — это мысль о том, что я выполнил свой долг перед окружающими».

«Долг? Может ли долг взять верх над любовью к себе и вашим собственным поиском безусловной свободы? Пока вы не нашли себя, понятие „долг“ остается всего лишь эвфемизмом для использования других людей для собственного роста».

Брейер собрался с силами для очередного возражения: «Такая вещь как долг перед окружающими существует, и я был предан этому долгу. В этом, по крайней мере, я имею смелость быть уверенным».

«Лучше, Йозеф, намного лучше иметь смелость менять свои убеждения. Долг и преданность — это обман, мистификация, занавес, за которым можно укрыться. Самоосвобождение — это священное нет, даже долгу». Брейер в страхе смотрел на Ницше. «Вы хотите обрести себя, — продолжал Ницше. — Как часто я слышал это от вас? Как часто вы жаловались, что так и не познали свободу? Ваше великодушие, ваш долг, ваша преданность — это стены вашей же тюрьмы. Вы не сможете выжить с такими вот мизерными достоинствами. Вы должны научиться осознавать собственную слабость. Свобода не может быть частичной: ваши инстинкты тоже изголодались по свободе; дикие собаки в вашем чулане заходятся лаем, они рвутся на свободу. Прислушайтесь, слушайте внимательно, — разве вы их не слышите?».

«Но я не могу быть свободным, — взмолился Брейер. — Я связан священным брачным обетом. На мне долг перед моими детьми, моими студентами, моими пациентами».

«Чтобы вырастить детей, вы должны вырасти сами. Иначе вы будете заводить детей от одиночества, под влиянием животных инстинктов или чтобы законопатить дыры в себе. Ваша задача как родителя состоит не в том, чтобы произвести на свет свое подобие, очередного Йозефа, — это более высокое предназначение. Задача состоит в том, чтобы произвести на свет творца. А ваша жена, — безжалостно продолжал Ницше. — Разве брак не стал для нее такой же тюрьмой, как и для вас? Брачный союз не должен становиться тюрьмой, он должен быть садом, в котором выращивается нечто возвышенное. Возможно, единственный способ спасти ваш брак — это расторгнуть его».

«Я дал священный супружеский обет».

«Брак есть нечто большое. Это многое значит — всегда быть вдвоем, сохранить свою любовь. Да, брак священен. И все же…» — Ницше замолчал.

«И все же?..» — переспросил Брейер.

«Брак священен. Но, — голос Ницше стал строже, — лучше разрушить брак, чем позволить ему разрушить себя!»

Брейер закрыл глаза и погрузился в глубокую задумчивость. До конца путешествия никто из них не произнес ни слова.

* * *

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА.

ОТ 16 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА.

Прогулка началась на рассвете и закончилась затемно. Мы, наверное, зашли слишком далеко в глубь кладбища. Может, нам стоило повернуть назад раньше? Не слишком ли круто я обошелся с ним, дав эту идею. Вечное возвращение — мощный молот. Он разбивает тех, кто пока не готов к этому.

Нет! Психологу, знатоку человеческих душ, требуется суровое обращение больше, чем кому-либо другому. Иначе он утонет в жалости. А его студент захлебнется на мелководье.

Как бы то ни было, в конце нашей прогулки Йозеф казался крайне подавленным, он едва мог говорить. Некоторые не рождаются сильными. Истинный психолог, подобно художнику, должен любить свою палитру. Может, я должен был быть добрее, терпеливее. Обнажил ли я его прежде, чем научить ткать новую одежду? Рассказал ли я ему о «свободе от», не рассказав о «свободе для»?

Нет, проводник должен быть мостиком над стремниной, но не может быть костылем. Проводник должен рассказать обо всех испытаниях, что ждут его ученика. Но он не может выбирать за него путь.

«Стань моим учителем, — просит он. — Помоги мне преодолеть отчаяние». Должен ли я скрывать свою мудрость? А обязанности ученика? Он должен закалиться, научиться выносить холод, его руки должны крепко держаться за перила моста, он должен множество раз теряться на неверных тропинках, пока наконец не найдет верный путь.

Одинокий обитатель гор, я путешествую самыми короткими путями — от вершины к вершине. Но ученики сбиваются с дороги, если я вырываюсь слишком далеко вперед. Я должен научиться ходить медленнее. Сегодня мы, наверное, шли слишком быстро. Я разгадал загадку сна, отделил одну Берту от другой, вновь похоронил мертвеца и научил умирать вовремя. Все это стало прелюдией для мощной темы повторения.

Не слишком ли глубоки нанесенные мной раны? Зачастую он казался слишком расстроенным, чтобы разговаривать со мной. Но чему я бросил вызов? Что разрушил? Только лишь пустые ценности и шаткие убеждения! Еще мы должны сталкивать все, что нетвердо держится на ногах!

Сегодня я понял, что лучший учитель тот, кто учится у учеников своих. Может, он прав насчет моего отца. Как отличалась бы от сегодняшней моя жизнь, если бы я не потерял его! Может, он прав, и молот мой бьет так сильно потому, что я не могу простить ему его смерть? Может, молот мой бьет так громко потому, что мне до сих пор необходимо быть услышанным?

Меня беспокоит его молчание в конце нашей прогулки. Глаза его были открыты, но он, казалось, ничего не видел. Он едва дышал.

Но я знаю, что в тихую ночь выпадает самая обильная роса.

ГЛАВА 21.

ОТПУСКАТЬ ГОЛУБЕЙ было почти так же тяжело, как расставаться с семьей. Брейер плакал, распахивая проволочные дверцы и поднимая клетки к открытому окну. Сначала голуби не поняли, что происходит. Они поднимали головы от золотого зерна в кормушках и непонимающими глазами смотрели на Брейера, который размахивал руками, пытаясь объяснить им, что он открыл им путь на свободу.

Только когда он начал раскачивать их клетки и стучать по ним, голуби выпорхнули из открытых ворот своей тюрьмы и, не бросив прощальный взгляд на хозяина, улетели в раскрашенное кроваво-красными полосами утреннее небо. Брейер с грустью следил за их полетом: каждый взмах синих, отливающих серебром крыльев знаменовал собой окончание его научно-исследовательской карьеры.

Небо уже давно опустело, но он продолжал стоять у окна. Это был один из самых болезненных дней его жизни, и он еще не отошел от утреннего разговора с Матильдой. Снова и снова он вспоминал подробности этой сцены и пытался найти менее болезненные, более тактичные способы объявить Матильде о своем уходе.

«Матильда, — сказал он ей, — я не знаю, как сказать об этом иначе, поэтому скажу просто: мне нужна свобода. Я чувствую себя загнанным в угол. В этом нет твоей вины, это судьба. И судьбу эту выбирал не я».

Ошеломленная и напуганная, Матильда только и могла, что смотреть на него.

Он продолжал: «Внезапно я постарел. Я вдруг понял, что я старик, погребенный в жизни — в профессии, в карьере, в семье, в культуре. Все это было мне навязано. Я ничего не решал. Я должен дать себе шанс! Я должен дать себе возможность найти себя».

«Шанс? — переспросила Матильда. — Найти себя? Йозеф, что ты говоришь? Я не понимаю тебя. О чем ты просишь?».

«Я ни о чем тебя не прошу! Я прошу себя кое о чем. Я вынужден менять свою жизнь. Иначе я встану перед лицом смерти, понимая, что мне так и не довелось пожить».

«Йозеф, это безумие! — Матильда перешла на крик, глаза ее были широко распахнуты от ужаса. — Что с тобой случилось? С каких это пор ты говоришь о твоей жизни и моей жизни? У нас одна жизнь на двоих; мы заключили соглашение соединить наши жизни».

«Но как я мог дать что-то, если это не было моим?».

«Я перестаю тебя понимать. „Свобода“, „найти себя“, „так и не довелось пожить“ — твои слова для меня бессмысленны. Что происходит с тобой, Йозеф? Что происходит с нами?» — Матильда не могла больше говорить. Она зажала рот кулаками, отвернулась и разрыдалась.

Брейер видел, как она дрожит. Он подошел поближе. Она едва могла дышать, уткнувшись головой в диванный подлокотник, слезы падали в ладони, грудь содрогалась от рыданий. Пытаясь успокоить ее, Брейер положил руку ей на плечо — только для того, чтобы увидеть, как она с отвращением отшатывается. Именно тогда, в тот самый момент он вдруг четко осознал, что подошел к развилке своей жизни. Он отвернулся, отошел от толпы. Он порвал со своей прежней жизнью. Плечо его жены, ее спина, ее грудь больше не принадлежали ему; он отказался от права касаться ее, и теперь ему придется встретиться с этим миром без живого щита ее плоти.

«Будет лучше, если я уйду прямо сейчас, Матильда. Я не могу сказать тебе, куда я пойду. Будет лучше, если я и сам не буду об этом знать. Я введу Макса в курс всех дел. Я все оставляю тебе, не забираю ничего, кроме некоторой одежды и чемоданчика; денег я беру ровно столько, чтобы не умереть от голода».

Матильда все еще плакала. Она, казалось, просто не могла реагировать на его слова. Слышала ли она его вообще?

«Когда я буду знать, где остановлюсь, я дам тебе знать».

Нет ответа.

«Я должен идти. Я должен изменить свою жизнь, если я хочу взять ее под контроль. Я думаю, что когда я сам смогу выбирать свою судьбу, нам обоим будет лучше. Может, я выберу эту самую жизнь, но это должен быть выбор, мой выбор».

Плачущая Матильда так и не ответила. Ошеломленный Брейер вышел из комнаты.

Весь этот разговор был жестокой ошибкой, думал он, закрывая голубиные клетки и возвращая их на полку в лаборатории. Оставалась только одна клетка, птицы в которой не могли летать после хирургических экспериментов, которые лишили их равновесия. Он знал, что ему придется убить их перед уходом, но он больше не хотел брать на себя ответственность ни за кого и ни за что. Так что он сменил им воду, насыпал корма и оставил на произвол судьбы.

«Нет, мне ни в коем случае не надо было рассказывать ей про свободу, выбор, ловушки, судьбу и поиск себя. Как она могла понять меня? Я сам едва себя понимаю. Когда Фридрих впервые заговорил со мной на этом языке, я не мог понять его. Лучше бы он нашел другие слова, например „небольшой отдых“, „профессиональное утомление“, „длительная поездка на североафриканские минеральные воды“. Слова, которые были бы ей понятны. И она могла бы предъявить их в качестве объяснения семье, обществу.

Бог мой, что она будет им всем рассказывать? В каком положении я ее оставил? Нет, стоп! Это ее дело! Не мое. Брать на себя ответственность других значит добровольно забираться в ловушку, — не только для меня, но и для них».

Размышления Брейера были прерваны звуком шагов, приближающихся к нему по ступенькам лестницы. Матильда распахнула дверь, ударив ею о стену. Она выглядела просто ужасно: бледное лицо, в беспорядке свисающие на него волосы, горящие глаза.

«Я перестала плакать, Йозеф. И теперь я отвечу тебе. Есть кое-что неправильное, кое-что порочное в том, что ты сказал мне. И еще кое-что действительно глупое. Свобода! Свобода! Ты говоришь о свободе. Что за жестокие шутки надо мной! Хотела бы я обладать твоей свободой — свободой получать образование, выбирать профессию. Никогда раньше не возникало у меня столь непреодолимого желания получить образование. Как бы мне хотелось, чтобы я могла найти слова, обратиться к логике — и показать тебе, как глупо звучат твои слова!».

Матильда замолчала и схватила стоящий у стола стул. Отказавшись от помощи Брейера, она какое-то время сидела на нем, пытаясь совладать с дыханием.

«Ты хочешь уйти? Ты хочешь выбирать новые повороты своей жизни? Не забыл ли ты о том, что ты уже выбрал? Ты выбрал меня в жены. И разве ты действительно не понимаешь, что ты решил посвятить себя нам, мне? Что это за выбор, если ты отказываешься признавать его? Я не знаю, что это, может, прихоть или импульс, но это не выбор».

Страшно было видеть Матильду в таком состоянии. Но Брейер знал, что он должен стоять на своем: «Я должен был стать „Я“, прежде чем становиться „Мы“. Я принимал решения до того, как созрел достаточно для того, чтобы делать выбор».

«Тогда это тоже выбор, — огрызнулась Матильда. — Кто этот „Я“, который не стал Я? Через год ты скажешь, что этот сегодняшний „Я“ еще не созрел и все принятые им решения не считаются. Это самый настоящий самообман, способ увильнуть от ответственности за собственные решения. На нашей свадьбе, когда мы говорили „да“ раввину, мы говорили „нет“ всем остальным альтернативам. Я могла бы выйти замуж и за других мужчин. С легкостью! Многие мечтали обо мне. Не ты ли говорил, что я была самой красивой женщиной в Вене?».

«Я и сейчас говорю так».

Матильда на мгновение заколебалась. Затем, отбросив это заявление, продолжила: «Разве ты не понимаешь, что ты не можешь вступить в брак со мной, а потом вдруг сказать: „Нет, я забираю свои слова обратно, я пока не уверен“. Это аморально. Порочно».

Брейер не ответил. Он задержал дыхание и представил, что прижимает уши к голове, словно котенок Роберта. Он знал, что Матильда была права. И он знал, что она заблуждалась.

«Ты хочешь, чтобы у тебя была возможность выбора и, в то же время, хочешь иметь возможность в любой момент отказаться от своего решения. Ты попросил меня отказаться от моей свободы, того малого, что у меня было, по крайней мере, от свободы выбирать себе мужа, но сам ты хочешь, чтобы твоя драгоценная свобода осталась за тобой, чтобы ты мог удовлетворить свою похоть с пациенткой двадцати одного года от роду».

Йозеф вспыхнул: «Так вот о чем ты думаешь? Нет, здесь не замешана ни Берта, ни какая-либо другая женщина».

«Ты говоришь одно, а на твоем лице написано другое. Я не получила образование — не по моему выбору. Но я не дура!».

«Матильда, не преуменьшай значение моей битвы. Я сражаюсь со смыслом всей моей жизни. Человек несет ответственность перед остальными людьми, но есть у него и более высокий долг — перед самим собой. Он…».

«А женщина? Что ты скажешь о ее долге, ее свободе?».

«Я не говорю только о мужчинах, я говорю о личности — мужского или женского пола, — каждому из нас приходится выбирать».

«Я не ты. Я не в силах выбрать свободу, если выбор мой загоняет в кабалу других. Думал ли ты о том, что твоя свобода для меня значит? Какой выбор есть у вдовы или у покинутой женщины?».

«Ты свободна, так же, как и я. Ты молода, богата, привлекательна, здорова».

«Свободна? Да чем ты только думаешь сегодня, Йозеф! Только подумай! Какая может быть свобода у женщины? Мне не позволили получить образование. Я ушла из дома своего отца в твой дом. Мне приходилось отвоевывать у матери и бабушки даже право на выбор одежды и мебели».

«Матильда, это реальная жизнь, это всего лишь твое отношение к культуре, которая загоняет тебя в рабство. Несколько недель назад ко мне на консультацию приходила молодая русская женщина. Русские женщины не обладают большей независимостью по сравнению с венскими, но эта русская женщина провозгласила свою свободу: она отреклась от семьи, она требует образования, она пользуется своим правом выбирать ту жизнь, которую ей хочется. И ты можешь делать это! Ты свободна делать все, что тебе заблагорассудится! Ты богата. Ты можешь взять другое имя и уехать в Италию!».

«Слова, слова, слова! Тридцатишестилетняя еврейка путешествует в одиночестве. Йозеф, ты говоришь глупейшие вещи! Проснись! Живи реальной жизнью, а не в мире слов! А что будет с детьми? Взять другое имя! Им всем что, тоже придется подыскивать себе новые имена?».

«Помнишь, Матильда, после того как мы поженились, ты только и мечтала о том, чтобы иметь детей. Дети, еще дети. Я умолял тебя подождать».

Она сдержала рвущиеся наружу гневные слова и отвернулась от него.

«Я не могу сказать тебе, как быть свободной, Матильда. Я не могу придумать путь, по которому ты пойдешь, потому что иначе он больше не будет твоим путем. Но, если тебе хватит смелости, я уверен, ты сможешь найти свою дорогу».

Она встала и пошла к двери. Повернувшись к нему, она проговорила, тщательно подбирая слова: «Послушай меня, Йозеф! Ты хочешь найти свободу и делать выбор? Тогда знай, что этот момент — это тот самый момент выбора. Ты говоришь мне, что тебе нужно изменить свою жизнь и что когда-нибудь ты можешь решить, что ты будешь снова жить здесь.

Но, Йозеф, я тоже выбираю свою жизнь. Мой выбор таков: я говорю тебе, что возврата нет. Ты никогда больше не будешь жить со мной как со своей женой потому, что с того самого момента, как ты сегодня покинешь этот дом, я перестаю быть твоей женой. Ты не можешь решить вернуться в этот дом, потому что он больше не будет твоим домом».

Брейер закрыл глаза и покивал головой. Следующее, что он услышал, был звук захлопнувшейся двери и шаги Матильды, спускающейся вниз по лестнице. Он чувствовал себя разбитым после все этих ударов, но помимо этого присутствовало странное воодушевление. Матильда говорила ужасные вещи. Но она была права! От этого решения нельзя отказываться.

«Итак, свершилось, — думал он. — Наконец со мною что-то происходит что-то настоящее, не просто измышления, но что-то в реальном мире. Снова и снова я представлял себе эту сцену. И вот теперь я чувствую ее! Теперь я знаю, что такое взять свою собственную судьбу под контроль. Это ужасно, и это прекрасно».

Он собрал вещи, поцеловал спящих детей и тихонько прошептал им слова прощания. Только Роберт проснулся, пробормотал: «Папа, куда ты?», но моментально уснул снова. Это было на удивление безболезненно! Брейер изумился тому, как он, чтобы защитить себя, заморозил все чувства. Он взял чемодан и спустился по ступеням в кабинет, где провел все утро за составлением длинных инструкций фрау Бекер и трем терапевтам, которым собирался передать своих пациентов.

Стоит ли ему писать объяснительные послания своим друзьям? Он колебался. Разве не наступило время порвать все связи с прошлой жизнью? Ницше сказал, что новое «Я» должно быть построено на пепелище старой жизни. Но потом он вспомнил, что сам Ницше продолжал переписываться с некоторыми своими старыми друзьями. Если даже Ницше не мог жить в полнейшем одиночестве, зачем ему требовать от себя больших жертв?

Так что он написал прощальные письма самым своим близким друзьям: Фрейду, Эрнсту Фляйшлю и Францу Брентано. Каждому он объяснил, что подвигнуло его уйти, прекрасно при этом понимая, что все эти причины, изложенные в коротенькой записке, не казались достаточными или понятными. «Поверь мне, — убеждал он каждого из них, — это не легкомысленный поступок. У меня есть серьезные основания для таких действий, и я все вам расскажу позже». Перед Фляйшлем, другом-патологоанатомом, получившим серьезное заражение во время вскрытия трупа, Брейер чувствовал себя особенно виноватым: многие годы тот мог обратиться к нему за медицинской и психологической помощью, и теперь он отбирал у друга эту возможность. Перед Фрейдом, который зависел от него, получая не только дружбу и профессиональные советы, но и финансовую поддержку, он тоже чувствовал себя виноватым. Зиг, конечно, очень любил Матильду, но Брейер надеялся, что со временем друг сможет понять и простить его решение. К своему письму Брейер приложил отдельную записку, в которой Брейеры официально соглашались взять на себя все долги Фрейда.

Он плакал, спускаясь по ступенькам дома на Бекерштрассе, 7 в последний раз. Пока районный Dientsmann бегал за Фишманом, Брейер задумался, уставившись на латунную табличку, прикрепленную к двери парадного входа: ДОКТОР ЙОЗЕФ БРЕЙЕР, КОНСУЛЬТАНТ — ВТОРОЙ ЭТАЖ. Когда он в следующий раз окажется в Вене, этой таблички уже не будет. Не будет и его кабинета. О, гранит, кирпичи и второй этаж никуда не денутся, но это уже не будут его кирпичи; из кабинета скоро исчезнет любое напоминание о его существовании. Он испытывал такое же чувство всякий раз, когда навещал дом, где жил в детстве, — маленький домик, от которого веяло как чем-то очень привычным и знакомым, так и крайне болезненным равнодушием. В нем жила уже другая сражающаяся за жизнь семья; возможно, там был еще один мальчик, подающий большие надежды, который много лет спустя станет врачом.

Но в нем, Йозефе, необходимости не было: он будет забыт, место, которое он занимал, будет поглощено временем и существованием других. Через десять-двадцать лет он умрет. И умрет он в одиночестве: не важно, кто в этот момент находится рядом с нами, ведь умираем мы одни.

Он пытался подбодрить себя, думая о том, что, если человек одинок и не связан никакими обязательствами, он свободен! Но когда он забрался в фиакр, бодрость эта уступила место ощущению подавленности. Он окинул взглядом другие дома на своей улице. Интересно, за ним кто-нибудь наблюдал? Не облепили ли его соседи все окна? Они, вне всякого сомнения, знают о том, что здесь происходит судьбоносное событие. Узнают ли они об этом завтра? Будет ли Матильда при помощи своих сестер и матери выбрасывать его вещи на улицу? Он слышал, что взбешенные жены способны на такое.

Первой его остановкой стал дом Макса. Макс не удивился его приезду, потому что днем раньше, непосредственно после прогулки по кладбищу с Ницше, Брейер по секрету сообщил ему о своем решении покинуть Вену и начать новую жизнь и попросил заняться финансовыми делами Матильды.

Макс снова настойчиво пытался убедить его не совершать этот необдуманный поступок, не разрушать свою жизнь. Но усилия его были тщетны; Брейер твердо стоял на своем. Наконец Макс устал и подчинился решению своего шурина. В течение часа мужчины рылись в семейной финансовой документации. И все же, когда Брейер собрался уходить, Макс вдруг вскочил и закрыл дверной проем своим мощным телом. Какое-то мгновение, особенно когда Макс развел руки в стороны, Брейер всерьез думал, что тот собирается применить физическую силу и не дать ему уйти. Но Макс просто хотел обнять его. Голос его дрогнул на словах: «Что, в шахматы сегодня не играем? Моя жизнь никогда не станет такой, как прежде, Иозеф. Я буду жутко по тебе скучать. Ты был моим самым лучшим другом».

Слишком измотанный, чтобы найти слова для достойного ответа, Брейер обнял Макса и торопливо покинул его дом. Забравшись в фиакр, он приказал Фишману везти его на железнодорожную станцию и, почти добравшись до места, сообщил ему, что уезжает в очень долгую поездку. Он выдал ему двухмесячную зарплату и пообещал связаться с ним по возвращении в Вену.

Ожидая посадки в поезд, Брейер бранил себя за то, что не сказал Фишману о том, что никогда не вернется сюда. «Так небрежно с ним обойтись — как ты мог? После десяти лет вместе?» Но он простил себя. Все происходящее превышало дневной запас его выносливости.

Он направлялся в Крузлинген, небольшой швейцарский городок, где в санатории Бельвью последние несколько месяцев лечилась Берта. Он был сбит с толку, в голове царил хаос. Когда и каким образом он решился навестить Берту?

Когда поезд тронулся, он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и погрузился в размышления о событиях сегодняшнего дня.

«Фридрих был прав: все это время моя свобода находилось от меня на расстоянии вытянутой руки! Я мог бы давным-давно вырвать у них свою жизнь. Вена стоит, как стояла. Жизнь продолжается и без меня. Я бы все равно исчез, лет через десять или двадцать. Если взглянуть на это из космоса, какая разница когда? Мне уже сорок лет, мой младший брат уже восемь лет как мертв, отец — десять, мать — тридцать шесть. Так что, пока я в состоянии видеть и передвигать ноги, я возьму небольшой кусочек своей жизни в свое распоряжение, — разве я так уж многого прошу? Я так устал служить, так устал заботиться о других. Да, Фридрих был прав. Должен ли я навсегда остаться запряженным в плуг долга? Должен ли я вечно сожалеть о том, какой жизнью я живу?».

Он попытался уснуть, но стоило ему задремать, как перед его мысленным взором возникали мордашки детей. Он содрогался, как от боли, когда думал о том, что им предстоит расти без отца. Он напомнил себе, как Фридрих верно отметил: «Не плодите детей, пока не станете истинными творцами и не будете плодить творцов». Неправильно рожать детей под влиянием потребности, неправильно использовать детей для того, чтобы заполнить свое одиночество, неправильно придавать смысл своей жизни, производя на свет очередную копию себя. Неправильно и пытаться обрести бессмертие, отправляя в будущее свое семя, — словно бы в сперме содержалось сознание!

«Так как же быть с детьми? Они были ошибкой, они были навязаны мне, пока я не имел выбора. Но они есть, они существуют! Об этом Ницше ничего не говорил. А Матильда предупредила, что я могу никогда больше их не увидеть».

Брейер впал в отчаяние, но быстро взял себя в руки. Нет! Отгоняй прочь все эти мысли! Ницше прав: долг, собственность, преданность, самоотверженность, доброта — эти наркотики, которые убаюкивают, усыпляют, погружают в такой глубокий сон, что человек просыпается только в самом конце своей жизни, если, конечно, вообще просыпается. И открывает он глаза только затем, чтобы увидеть, что он никогда не жил по-настоящему.

«У меня есть только одна жизнь, жизнь, которая может повторяться вечно. Я не хочу вечно сожалеть о том, что я потерял себя, стараясь исполнить свой долг по отношению к детям.

У меня появился шанс построить новую жизнь на пепелище старой! Когда я сделаю это, я найду способ добраться до своих детей. Меня больше не будет тиранить Матильда со своими воззрениями на социально дозволенное! Кто может не позволить отцу видеться с детьми? Я превращусь в топор. Я прорублю себе путь к ним, прорвусь к ним! А сейчас помоги им господь. Я ничего не могу сделать. Я тону и сначала должен спастись сам.

А Матильда? Фридрих говорит, что единственный способ спасти наш брак — это расторгнуть его! „Лучше разрушить брак, чем позволить ему разрушить себя!“ Может, Матильда тоже стала жертвой нашего брака. Может, ей будет без меня лучше. Может, она была такой же пленницей, как и я. Лу Саломе сказала бы так. Как это у нее было: что она никогда не позволит себе попасть в рабство чужих слабостей? Может, мое отсутствие станет для Матильды долгожданным освобождением!».

Он добрался до Констанц поздно вечером. Брейер переночевал в скромном привокзальном отеле; пора было, сказал он себе, привыкать ко второму и третьему классу условий жизни. Утром он нанял карету до Крузлингена, санатория Бельвью. По прибытии он сообщил директору, Роберту Бинсвангеру, что в Женеву его привел неожиданный запрос о консультации. Он оказался достаточно близко к Бельвью, чтобы проведать свою бывшую пациентку, фройлен Паппенгейм.

В просьбе Брейера не было ничего необычного: его имя было хорошо известно в Бельвью, он был давним другом прежнего директора, недавно скончавшегося Людвига Бинсвангера-старшего. Доктор Бинсвангер предложил послать за фройлен Паппенгейм немедленно: «Она сейчас гуляет со своим новым врачом, доктором Даркиным. Они обсуждают ее состояние». Бинсвангер встал и подошел к окну: «Вон там, в саду, вы можете увидеть их отсюда». — «Нет, нет, доктор Бинсвангер, не мешайте им. Я совершенно уверен, что ничто не может быть важнее сеансов общения доктора и пациента. Тем более солнце сегодня такое великолепное: последнее время в Вене я почти совсем не видел солнца. Если вы не возражаете, я подожду ее в саду. Мне, к тому же, было бы интересно оценить состояние фройлен Папенхайм, особенно как она ходит, со стороны».

На одном из газонов огромных садов Бельвью Брейер увидел Берту и ее врача, которые прогуливались взад-вперед по тропинке, вдоль которой росли высокие, тщательно подстриженные самшитовые деревья. Он тщательно выбирал наблюдательный пост: белая скамейка на террасе, почти полностью скрытая из виду голыми ветвями сиреневого кустарника. Отсюда Берта была у него как на ладони; может, когда она будет проходить мимо, он сможет услышать, что она говорит.

Берта и Даркин только что миновали скамейку и теперь удалялись от него по дорожке. Ветерок донес до Брейера ее лавандовый аромат. Он жадно вдохнул его и ощутил боль сильнейшей тоски, пронизавшей его тело. Какой она казалась слабой! Вдруг она остановилась. Правую ногу скрутило судорогой; он вспомнил, как часто это случалось, когда с ней гулял он сам. Берта прильнула к Даркину, ища поддержку. Как крепко она обнимала его, так же крепко, как обнимала раньше Брейера. Теперь обе ее руки сжимали руки Даркина, она всем телом прижалась к нему! Брейер вспомнил, как это тело прижималось к нему. О, как он любил ощущать ее груди! Как принцесса, почувствовавшая горошину через целую груду матрасов, он мог чувствовать эту бархатную, податливую грудь в обход всех препятствий: ее каракулевая пелерина и его отороченное мехом пальто были не толще осенней паутинки для его желания.

И тут четырехглавую мышцу свело жестокой судорогой! Она схватилась за бедро. Брейер знал, что за этим последует. Даркин тут же подхватил ее на руки и положил на соседнюю лавочку. Теперь он будет делать ей массаж. И точно, Даркин уже снимал перчатки, аккуратно просовывал руки под ее пальто и начинал массировать бедро. Будет ли Берта стонать от боли? Да, тихонько. До Брейера доносились ее стоны! А теперь закроет ли она глаза, словно входя в состояние транса, закинет ли руки за голову, выгнет ли спину дугой, выставляя свою грудь вперед и вверх? Да, да, вот! Теперь ее пальто распахнется — да, он видел, как ее рука незаметно расстегивает пуговицы. Он знал, что платье ее задралось, как всегда. Точно! Она постоянно сгибает и разгибает колени — вот этого Брейер раньше не видел, — и подол платья забирается вверх почти до самой талии. Остолбеневший Даркин стоит рядом, не отрывая глаз от ее розовых шелковых трусиков и очертаний темного треугольника.

Из своего укрытия Брейер заглядывает через плечо Даркина, ошеломленный не менее его. Прикрой ее, глупец! Даркин пытается привести ее платье в должный вид и застегнуть пальто. Руки Берты мешают ему. Ее глаза закрыты. Она в трансе? Даркин выглядит взволнованным — «я был бы не лучше», — думает Брейер, — и нервно оглядывается по сторонам. Слава богу, вокруг никого! Судорога начинает отпускать. Он помогает Берте встать, и она пытается идти.

У Брейера начинается головокружение, ему кажется, что он покинул свое тело. В происходящем вокруг есть что-то нереальное, словно бы он смотрел спектакль в каком-то огромном театре с балкона, из первого ряда. Что он чувствует? Может, он ревнует Берту к доктору Даркину? Он молод, красив и одинок, Берта прижималась к нему сильнее, чем когда-то прижималась к нему. Но нет! Нет ни следа ни ревности, ни враждебности. Наоборот, он чувствует симпатию и некую близость к Даркину. Берта не разделяет их, наоборот — она оказывается связующим звеном, объединяющим их в братство волнения.

Молодые люди продолжили прогулку. Брейер улыбнулся, увидев, что теперь не пациентка, а доктор шел неуклюжей, шаркающей походкой. Он искренне сочувствовал своему преемнику: как часто ему самому приходилось бороться с неудобствами пульсирующей эрекции во время прогулок с Бертой! «Вам повезло, доктор Даркин, что сейчас зима! — сказал себе Брейер. — Летом намного хуже — никакое пальто вас не спрячет. Придется запихивать под ремень!».

Пара, дойдя до конца тропинки, повернула назад и направилась в его сторону. Берта схватилась за щеку. Брейер видел, что теперь судорога охватила ее глазничные мышцы, она билась в агонии. Ни дня не обходилось без приступа лицевой боли, tic douluoreux,[27] и боль была столь сильной, что справиться с ней мог только морфий. Берта остановилась. Он точно знал, что будет дальше. Это было ужасно. Снова ему показалось, что он в театре и, как режиссер или суфлер, показывает актерам, что делать и говорить дальше. Возьми ее лицо в руки, ладони — на щеки, большие пальцы — на переносицу. Вот так, правильно. Теперь, слегка нажимая, поглаживай ее брови. Хорошо! Он видел, как расслабляется лицо Берты. Она потянулась к запястьям Даркина и приложила его руки к своим губам. Брейера пронзила боль, словно от удара ножом. Его руки она целовала так лишь однажды: это был момент их самой острой близости. Она подошла ближе. Он слышал ее голос: «Папочка, мой дорогой папочка». Брейеру было очень больно слышать эти слова. Так она обычно называла его.

Это все, что он смог услышать. Но этого было довольно. Он встал и, не сказав удивленным медсестрам ни слова, вышел за ворота Бельвью и сел в ждущий его экипаж. Как в тумане, он вернулся в Констанц, где как-то умудрился сесть на поезд. Свисток локомотива помог ему прийти в себя. Сердце его бешено колотилось. Он откинулся на спинку сиденья и погрузился в обдумывание увиденного. «Эта медная табличка, мой венский кабинет, дом, в котором я вырос, теперь вот Берта — все они остаются на своих местах, я не являюсь необходимым условием их существования. Я случаен, заменяем. Спектакль Берты может проходить и без меня. Никто из нас для этого не нужен, даже сам господь бог. Ни я, ни Даркин, ни все наши преемники».

Голова Брейера шла кругом. Может, ему требовалось больше времени, чтобы все произошедшее уложилось в его сознании. Он устал. Он откинулся назад, закрыл глаза в поисках убежища в мечтах о Берте. Но безуспешно! Его мысль шла по проторенным привычным дорожкам: он устроился перед мысленной сценой, подготовил исходные декорации и ждал, что будет дальше, — всегда решала Берта, не он, — и вернулся на свое место в зале в ожидании начала спектакля. Но действие не начиналось. Ничто не двигалось. Сцена оставалась недвижима в ожидании его указаний.

Экспериментируя с фантазией, Брейер обнаружил, что теперь он может по своему желанию вызвать и прогнать образ Берты. Когда он звал ее, она с готовностью появлялась в любом виде и в любой позе, в какой он пожелает. Но она больше не вела независимое существование: ее образ оставался застывшим до тех пор, пока он не приказывал ей двигаться. Настройки ухудшались: он не был привязан к ней, она не имела над ним власти.

Это была удивительная трансформация. Никогда раньше Брейер не думал о Берте с таким безразличием. Нет, не с безразличием, но так спокойно, с таким самообладанием. Не было ни жгучей страсти, ни желания, но и злобы не было. Впервые он понял, что они с Бертой были товарищами по несчастью. Она была такой же жертвой, как и он. Она тоже не смогла обрести себя. Она не выбирала свою жизнь, она была свидетельницей одних и тех же нескончаемых сцен.

На самом деле, думая о Берте, Брейер вдруг осознал весь трагизм ее жизни. Может, сама она этого не понимала. Может, она отказалась не только от выбора, но и от самого осознания этого. Она так часто «отсутствовала», пребывала в состоянии транса, даже не проживая свою жизнь. Брейер знал, что в этом плане Ницше ошибался! Он не был жертвой Берты. Они оба были жертвами.

Как много он узнал! Если бы он только мог начать все сначала и стать ее врачом именно теперь. День, проведенный им в Бельвью, показал, насколько недолговечным был эффект его терапии. Как глупо было многие месяцы тратить на работу с симптомами — банальные, поверхностные стычки, — отказываясь от настоящей битвы, внутреннего сражения не на жизнь, а на смерть.

Поезд с ревом вырвался из длинного туннеля. Взрыв яркого солнечного света вернул Брейера в настоящее. Он возвращался в Вену повидаться с Евой Бергер, его бывшей медсестрой. Он изумленно оглядел купе поезда. «Я снова сделал это, — подумал он. — Я сижу в поезде и мчусь к Еве, не имея при этом ни малейшего понятия, когда и как я принял решение повидаться с ней».

Добравшись до Вены, Брейер взял фиакр до дома Евы и подошел к ее двери.

Было четыре часа дня, и он чуть не развернулся и не ушел, будучи уверенным — и надеясь, — что она на работе. Но она была дома. Она явно была шокирована его появлением и стояла, молча уставившись на него. Когда он спросил, можно ли ему войти, она пригласила его в дом, окинув смущенным взглядом соседские двери. В ее присутствии ему сразу же стало легче. Шесть месяцев прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз, но ему, как и раньше, было легко выговариваться ей. Он рассказал ей обо всем, что случилось с тех пор, как он уволил ее: встреча с Ницше, постепенная трансформация, происшедшая с ним, решение претендовать на свободу и уйти от Матильды, от детей, его последняя немая встреча с Бертой.

«И теперь, Ева, я свободен. В первый раз за всю мою жизнь я могу делать все, что я хочу, идти, куда я хочу. Скоро, возможно, сразу после нашего разговора, я поеду на вокзал и выберу, куда ехать дальше. Даже сейчас я не знаю, куда я поеду: может, на юг, к солнцу, может, в Италию».

Ева, женщина довольно разговорчивая, обычно отвечала целой речью на каждое его предложение, но сейчас, что удивительно, сохраняла молчание.

«Разумеется, — продолжал Брейер, — я буду одинок. Ты знаешь, какой я. Но я смогу знакомиться со всеми, с кем захочу».

В ответ от Евы — ни слова.

«Или приглашу старого друга составить мне компанию в путешествии по Италии».

Брейер не мог поверить своим словам. Вдруг перед его глазами возникли его голуби, они заполняли собой все небо и все они кишели у окна его лаборатории, возвращаясь обратно в свои клетки.

Ева не отвечала на его инсинуации. Это напугало его, но и принесло облегчение. Она начала задавать ему вопросы.

«О какой свободе ты говоришь? Что ты имеешь в виду под словосочетанием „непрожитая жизнь“? — Она недоверчиво покачала головой. — Йозеф, я мало что понимаю. Я всегда мечтала иметь твою свободу. Какую свободу могла иметь я? Когда тебе приходится думать о том, как расплатиться с мясником, у тебя не хватает времени думать о свободе. Ты хочешь освободиться от своей профессии? Посмотри, чем занимаюсь я! Когда ты меня уволил, я была вынуждена принять любое предложение, и теперь единственная свобода, о которой я мечтаю, — это свобода не работать в ночную смену в Главной больнице Вены».

«Ночная смена! Вот почему она дома в такое время», — подумал Брейер.

«Я предлагал тебе помочь устроиться на другую работу. Ты не отвечала на мои послания».

«Я была шокирована, — ответила Ева. — Я получила хороший урок: рассчитывать можно только на себя и ни на кого другого». Только сейчас, впервые за все это время, она подняла голову и заглянула Брейеру прямо в глаза.

Брейер вспыхнул от стыда, что не защитил ее, и начал просить у нее прощения, но Ева заторопилась сменить тему, заговорив о своей новой работе, свадьбе ее сестры, здоровье ее матери, отношениях с Герхардом, молодым юристом, с которым она впервые встретилась, когда он лечился в госпитале.

Брейер знал, что своим визитом компрометирует ее, и собрался уходить. У дверей он неловко протянул ей руку и начал задавать вопрос, но заколебался, — а имеет ли он теперь право общаться с ней в том же фамильярном тоне? Он решил рискнуть. Хотя было ясно, что близости между ними уже не существовало, пятнадцать лет дружбы так просто вычеркнуть было нельзя.

«Ева, я сейчас уйду. Но, пожалуйста, позволь мне задать тебе один последний вопрос».

«Спрашивай, Йозеф».

«Я не могу забыть то время, когда мы были близки. Помнишь, однажды, поздно вечером, мы сидели в кабинете и проговорили целый час. Я рассказал тебе, как отчаянно и неудержимо меня тянет к Берте. Ты сказала, что боишься за меня, что ты мой друг, что ты не хочешь, чтобы я разрушил свою жизнь. Потом ты взяла мою руку, как сейчас я беру твою, и сказала, что ты готова сделать все, что угодно, все, что бы я ни попросил, только бы спасти меня. Ева, не знаю сколько раз, наверное, сотни, я вспоминал этот наш разговор. Ты не представляешь, что это для меня значит, как часто я жалел, что отделался отговорками. А спросить я тебя хочу вот о чем — это, наверное, несложный вопрос: были ли твои слова искренними? Должен ли я был ответить тебе?».

Ева высвободила свою руку, положила ее Брейеру на плечо и, запинаясь, произнесла: «Я не знаю, что сказать, Йозеф. Я не буду лгать. Прости, что я так отвечаю на твой вопрос, но во имя нашей былой дружбы я должна быть честной. Йозеф, я не помню этого разговора!».

Два часа спустя Брейер обнаружил себя в вагоне второго класса, несущего его в Италию.

Он понял, как важно для него было весь этот последний год иметь за своей спиной Еву в качестве подстраховки. Он рассчитывал на нее. Он всегда был уверен, что она придет к нему на помощь по первому же его зову. Как она могла забыть?

«Йозеф, а чего ты ожидал? — спросил он себя. — Что она, замороженная, лежит на полке в шкафу в ожидании того момента, когда ты откроешь дверь и вернешь ее к жизни? Тебе уже сорок лет, и пора бы понять, что твои женщины существуют независимо от тебя: у них своя жизнь, они взрослеют, они строят свою жизнь, они стареют, они заводят новые знакомства. Не меняются только мертвецы. Только твоя мать, Берта, парит во времени, ждет тебя».

Внезапно ужасная мысль яркой вспышкой пронзила его мозг: не только Ева и Берта будут жить дальше без него, но и Матильда, что она тоже будет существовать без него, что придет день, и она полюбит другого. Матильда, его Матильда, с другим мужчиной — нет, мысль об этом была невыносимо болезненна. Слезы текли из его глаз. Он поднял глаза на багажную полку в поисках своего чемодана. Вот и он, на расстоянии вытянутой руки, тянется к нему своей латунной ручкой. Да, он точно знал, что должен делать: схватить эту ручку, поднять чемодан, снять его с металлической полки, сойти с поезда на следующей же станции, все равно где, и сдаться на милость Матильды.

Но перед его внутренним взором возник образ Ницше, сила влияния которого парализовала его.

«Фридрих, как я мог все бросить? Я был идиотом, послушавшись тебя!».

«Ты уже отказался от всего, что было важно для тебя, еще до того, как мы встретились. Вот почему ты впал в отчаяние, Иозеф. Помнишь, как ты оплакивал потерю исключительно одаренного паренька?».

«Но теперь у меня ничего не осталось!».

«Ничто есть все! Чтобы стать сильным, тебе для начала потребуется пустить корни в ничто и научиться жить в самом одиноком одиночестве».

«Моя жена, моя семья! Я люблю их! Как я мог покинуть их? Я выйду на следующей станции».

«Ты бежишь от себя самого. Запомни, что каждый момент возвращается вечно. Подумай об этом: каково вечно бежать от свободы!».

«Я должен…».

«Ты должен только стать тем, кто ты есть. Стать сильным, иначе ты вечно будешь использовать других для своего развития».

«Но Матильда! Мои клятвы! Я должен…».

«Должен, должен! Ты не выживешь с такими вот мизерными достоинствами. Учись быть грешным. Создай новое „Я“ из праха своей старой жизни».

Слова Ницше преследовали его до самой Италии.

«Вечное возвращение».

«Бесконечные песочные часы существования переворачиваются — снова и снова».

«Позвольте этой мысли овладеть вами, и, я клянусь, вам никогда не стать прежним».

«Нравится ли вам эта идея? Или нет?».

«Живите так, как вам нравится».

«Пари Ницше».

«Доведите вашу жизнь до конца».

«Умрите вовремя».

«Имейте смелость менять свои убеждения!».

«Эта жизнь — это ваша жизнь навеки».

Все началось два месяца назад в Венеции. И теперь путь Брейера снова лежал в город гондол. Когда поезд пересекал швейцарско-итальянскую границу и Брейер услышал итальянскую речь, мысли его отвлеклись от вечных вероятностей и вернулись в завтрашнюю реальность.

Куда он пойдет, сойдя с поезда в Венеции? Где он проведет эту ночь? Что будет делать завтра? Что делал Ницше? Когда здоровье позволяло, он гулял, думал и писал. Но это был он. Как?..

Брейер знал, что для начала нужно было найти, чем зарабатывать себе на жизнь. Наличных денег ему хватит только на несколько недель, после чего Макс позаботится о том, чтобы банк ежемесячно высылал ему чек на скромную сумму. Он, разумеется, может продолжать лечить. Как минимум три его бывших ученика работали в Венеции. Он мог бы без труда найти себе клиентов. Языковой барьер тоже не представлял для него проблемы: он хорошо воспринимал языки на слух и немного знал английский, французский и испанский; он быстро научится говорить по-итальянски. Но разве он принес такую огромную жертву только для того, чтобы воспроизвести в Венеции ту же жизнь, которую он вел в Вене? Нет, та жизнь остается в прошлом!

Может, найти работу в ресторане? Смерть матери и слабость бабушки заставили его научиться готовить, а потом Брейер часто ассистировал при приготовлении семейных трапез. Матильда дразнила его и выгоняла из кухни, но в ее отсутствие он часто околачивался у плиты и давал указания поварихе. Да, чем больше он думал над этим, тем больше ему нравилась эта идея. Но его манила не управленческая деятельность и не работа с деньгами: он хотел иметь дело с едой — готовить, украшать, подавать на стол.

Он приехал в Венецию поздно вечером и снова переночевал в привокзальном отеле. Утром он нанял гондолу, добрался до центра города, где несколько часов гулял, погруженный в свои мысли. Многие местные жители оборачивались на него. Он понял причину этого, когда увидел свое отражение в витрине магазина. Длинная борода, шляпа, пальто, костюм, галстук — все это отталкивающе черного цвета. Он выглядел чужаком, точно соответствующим образу стареющего богатого венского еврея-врача. Прошлой ночью на вокзале он заметил группу проституток-итальянок, заманивающих клиентов. К нему не подошла ни одна из них, и не удивительно! От бороды и похоронных одеяний нужно избавляться.

Его план понемногу приобретал все более конкретные очертания: во-первых, визит в парикмахерскую и посещение магазина с недорогой одеждой. Потом он начнет активно учить итальянский язык. Недели через две-три он, скорее всего, сможет начать знакомиться с ресторанным бизнесом: Венеции наверняка нужен хороший ресторан с австрийской кухней, или даже с австро-еврейской — во время своей прогулки он видел несколько синагог.

Тупое лезвие туда-сюда таскало за собой кожу его щеки, атакуя двадцатиоднолетнюю бороду. Иногда парикмахеру удавалось чисто сбрить кусок бороды, но в большинстве случаев его лезвие зацеплялось за свалявшиеся клочья жесткой, как проволока, рыжеватой бороды, и резко дергало. Парикмахер был упрям и нетерпелив. Его можно понять, подумал Брейер. Шестьдесят лир за такую бороду — смешные деньги. Жестом показав ему остановиться, Брейер извлек из кармана двести лир и предложил побрить его понежнее.

Двадцать минут спустя, когда он разглядывал себя в треснутое зеркало парикмахерской, волна жалости к своему лицу накатила не него. Все эти десятилетия он не вспоминал о битве со временем, которую вело его лицо под покровом бороды. Теперь он видел, что на нем отпечатались усталость и следы сражений. Твердо держались только лоб и брови, и они обеспечивали уверенную поддержку ослабевшим, разгромленным дряблым кускам плоти, из которых состояло его лицо. Из каждой ноздри исходила огромная расщелина, отделяющая щеку от губ. Под глазами разбегался веер мелких морщинок. С каждой щеки свисало подобие индюшиного зоба. А его подбородок! Он совсем забыл о том, что борода скрывала позор крохотного подбородка, который теперь выглядел еще более жалким и изо всех сил старался спрятаться под навесом влажной нижней губы.

По дороге к магазину одежды Брейер рассматривал, во что одеты люди на улицах, и решил приобрести теплое короткое темно-синее пальто, крепкие ботинки и толстый полосатый свитер. Но все, кого он видел, были младше его. Что носили люди постарше? В конце концов, где они все? Все вокруг выглядели так молодо. Кто станет его другом? Как он будет знакомиться с женщинами? Может, это будет официантка в ресторане или учительница итальянского. «Но, — подумал он, — мне не нужна другая женщина! Мне никогда не найти такую, как Матильда. Я люблю ее. Это безумие. Почему я ушел от нее? Я слишком стар для того, чтобы начинать новую жизнь. Я самый старый человек на этой улице. Может, разве что эта старуха с клюкой старше меня или вон тот сгорбившийся продавец овощей».

Вдруг у него закружилась голова. Он чуть не падал. За своей спиной он услышал голос:

«Йозеф, Йозеф!».

«Чей это голос? Он кажется знакомым!».

«Доктор Брейер! Йозеф Брейер!».

«Кто может знать, где я?».

«Йозеф, послушайте! Я считаю от десяти до одного. Когда я досчитаю до пяти, вы откроете глаза. Когда я скажу „Один“, вы проснетесь окончательно. Десять, девять, восемь…».

«Мне знаком этот голос!».

«Семь, шесть, пять…».

Его глаза открылись. Над собой он увидел улыбающееся лицо Фрейда.

«Четыре, три, два, один! Теперь вы совсем проснулись! Сейчас!».

Брейера охватила тревога: «Что случилось? Где я, Зиг?».

«Все в порядке, Йозеф. Просыпайся!» — Голос Фрейда был твердым и вместе с тем успокаивающим.

«Что произошло?».

«Подожди пару минут, Йозеф. Ты все вспомнишь».

Брейер увидел, что лежит на кушетке в своей библиотеке. Он сел. И снова спросил: «Что произошло?».

«Это ты мне расскажешь, что произошло, Йозеф. Я сделал все точно так, как ты говорил».

Брейер все еще ничего не понимал, и Фрейд пояснил:

«Неужели ты не помнишь? Ты пришел ко мне вчера вечером и попросил приехать к тебе сегодня утром в одиннадцать, чтобы ассистировать при проведении психологического эксперимента. Когда я приехал, ты попросил загипнотизировать тебя, используя в качестве маятника твои часы».

Брейер засунул руку в жилетный карман.

«Вот они, Йозеф, на кофейном столике. Потом, помнишь, ты попросил дать тебе инструкцию крепко уснуть и визуализировать набор событий. Ты сказал, что первая часть эксперимента будет посвящена расставанию — с твоей семьей, с друзьями, даже с пациентами, и что я должен по необходимости давать тебе внушения вроде „Попрощайся“ или „Ты не можешь вернуться домой“. Следующая часть эксперимента была посвящена началу новой жизни, и от меня требовалось давать такие внушения: „Продолжай“ или „Что ты собираешься делать дальше?“».

«Да, да, Зиг, я просыпаюсь. Я начинаю все это вспоминать. Сколько сейчас времени?».

«Час дня, воскресенье. Ты был в этом состоянии два часа, как мы и планировали. Скоро все соберутся на обед».

«Расскажи мне в подробностях, что происходило. Что ты видел?».

«Ты быстро вошел в транс, Йозеф, и большую часть времени был под гипнозом. Я могу предположить, что разыгрывалась какая-то увлекательная драма — но безмолвно, в твоем внутреннем театре. Раза два-три казалось, что ты вот-вот выйдешь из транса, и я погружал тебя глубже в это состояние, внушая тебе, что ты путешествуешь, чувствуешь, как качается поезд, ты кладешь голову на спинку сиденья и крепко засыпаешь. Судя по всему, каждый раз мне это удавалось. Что я еще могу рассказать тебе? Казалось, ты был очень несчастен; пару раз ты плакал, пару раз выглядел напуганным. Я спрашивал тебя, не хочешь ли ты прекратить это, но ты качал головой, и я вел тебя дальше».

«Я говорил вслух?» — спросил Брейер, потирая глаза. Он все еще пытался окончательно прийти в себя.

«Мало. Твои губы практически постоянно двигались, так что я подумал, что тебе казалось, что ты с кем-то разговариваешь. Я смог разобрать лишь несколько слов. Несколько раз ты звал Матильду, еще я услышал имя Берта. Ты говорил о дочери?».

Брейер колебался. Что он должен был ответить? Он хотел рассказать Зигу обо всем, но интуиция подсказывала, что этого делать не следует. В конце концов, Зигу было всего двадцать шесть, и он относился к Брейеру как к отцу или старшему брату. Эти отношения стали привычными для них обоих, и Брейер не был готов к неудобствам, которые неизбежно возникнут из-за резких перемен.

Тем более Брейер знал, насколько неопытен и подвержен предрассудкам был его молодой друг в вопросах любви и чувственных отношений. Он вспомнил, как смутил и озадачил Зига своим утверждением о том, что все неврозы начинаются в супружеской постели! А каких-то несколько дней назад Фрейд с негодованием осуждал эротические приключения молодого Шницлера. Какого же понимания можно было ожидать от него в отношении сорокалетнего отца семейства, влюбленного в пациентку двадцати одного года от роду? Особенно если учесть, что Зиг безгранично обожал Матильду! Нет, откровенничать с ним не стоит. Лучше поговорить об этом с Максом или Фридрихом!

«О дочери? Не могу сказать точно, Зиг. Я не помню. Но мою мать тоже звали Берта, ты знал об этом?».

«Ой, да, я совсем забыл! Но она умерла, когда ты был совсем маленьким, Йозеф. Зачем тебе понадобилось прощаться с ней сейчас?».

«Может, я никогда раньше не позволял ей уйти. Я думаю, что некоторые взрослые поселяются в мозге ребенка и не хотят уходить. Может, стоит выдворить их оттуда, пока мы еще можем контролировать свои мысли!».

«Гм-м-м, интересно. Посмотрим, что ты еще говорил. Я слышал: „Больше никакой медицины“, а еще, как только я собрался будить тебя, ты сказал: „Я слишком стар, чтобы начинать новую жизнь!“ Йозеф, я горю любопытством! Что все это значит?».

Брейер осторожно подбирал слова: «Вот что я могу тебе сказать, Зиг. Все это связано с профессором Мюллером. Он заставил меня задуматься о том, как я живу, и я понял, что на данном этапе я уже принял большинство уготованных мне решений. Но мне стало интересно, как бы это выглядело, если бы я сделал тогда другой выбор: жизнь без медицины, без моей семьи, венской культуры. Так что я попробовал провести мысленный эксперимент, освободить себя от этих случайных конструктов, встретиться с неопределенностью, даже начать какую-нибудь другую жизнь».

«И что ты понял?».

«У меня еще не окончательно прояснилось в голове. Мне нужно будет время, чтобы со всем разобраться. Единственное, в чем я вполне уверен, так это в том, что нельзя позволять жизни управлять собой. Иначе это закончится тем, что в сорок лет у тебя появится ощущение, что ты так никогда и не жил по-настоящему. Что я понял? Может, что жить надо сейчас, чтобы в пятьдесят я не вспоминал о своих сорока с сожалением. Это и тебя касается. Каждый, кто хорошо тебя знает, Зиг, понимает, что ты обладаешь исключительными способностями. На тебе лежит огромная ответственность: чем плодороднее почва, тем большее преступление не возделывать ее».

«Ты стал другим, Йозеф. Может, транс изменил тебя. Ты никогда не говорил со мной так. Спасибо, твоя вера воодушевляет меня, но она и возлагает на меня груз ответственности».

«А еще я понял, — сказал Брейер, — или, может, это одно и то же, не знаю точно… Я понял, что мы должны жить так, как если бы мы были свободны. Да, от судьбы не уйдешь, но мы должны наталкиваться на нее, мы должны желать, чтобы уготованное нам судьбой случилось с нами. Мы должны любить свою судьбу. Это как…».

Послышался стук в дверь.

«Вы, двое, все еще здесь? — спросила Матильда. — Можно мне войти?».

Брейер быстро открыл дверь. Матильда внесла в комнату тарелку с крошечными дымящимися wurst[28] в конвертиках из слоеного теста: «Твои любимые, Йозеф. Я утром вдруг вспомнила, что уже сто лет тебе их не готовила. Обед готов. Макс с Рахелью уже здесь, остальные в пути. Зиги, ты остаешься. Я уже накрыла на тебя. Твои пациенты подождут еще часок».

Поняв намек Брейера, кивком показавшего, что их нужно оставить наедине, Фрейд вышел из комнаты. Брейер обнял Матильду: «Знаешь, дорогая, странно, что ты спросила, здесь ли мы до сих пор. Я потом расскажу тебе, о чем мы говорили, но это было похоже на путешествие далеко-далеко. Мне кажется, что я очень долго был в отъезде. А теперь я вернулся».

«Это хорошо, что ты вернулся, Йозеф, — Матильда коснулась его щеки и нежно потрепала бороду. — Я рада приветствовать тебя дома. Я скучала по тебе».

Обед, в соответствии со стандартами семьи Брейеров, проходил в узком кругу — за столом лишь девять взрослых: родители Матильды; Руфь, вторая сестра Матильды, с мужем Мейером; Рахель и Макс; и Фрейд. Дети ввосьмером сидели за отдельным столиком в фойе.

«Что ты на меня смотришь, — промурлыкала, обращаясь к мужу Матильда, убирая со стола большую миску картофельно-морковного супа. — Ты заставляешь меня краснеть, Йозеф, — прошептала она, ставя на стол огромную тарелку с тушеным телячьим языком и изюмом. — Прекрати, Йозеф, что ты уставился на меня!» — повторила она, помогая убрать со стола перед подачей десерта.

Но Йозеф не прекращал. Словно впервые, он изучал лицо жены. Ему было больно видеть, что она тоже принимает участие в этой битве со временем. Ее щеки не были изрезаны расщелинами — она этого не допустила, — но она не смогла удержать все фронты, и тоненькие морщинки разбегались из уголков глаз и ото рта. Ее волосы, собранные назад и вверх и завернутые в блестящий пучок, были пронизаны столбиками седины. Когда это появилось? Была ли в этом доля его вины? Объединившись вместе, он и она понесли бы меньшие потери. «Почему это я должен прекратить? — поинтересовался Брейер, приобнимая Матильду за талию, когда она потянулась за его тарелкой. Потом он прошел следом за ней в кухню: — Почему мне нельзя смотреть на тебя? Я… Но, Матильда, я довел тебя до слез!».

«Это хорошие слезы, Йозеф. Но и грустные, когда я думаю, как много времени прошло. Странный какой-то день. Так о чем вы все-таки говорили с Зиги? Знаешь, что он сказал мне за обедом? Что он собирается назвать свою первую дочь в честь меня! Он говорит, что хочет, чтобы в его жизни были две Матильды».

«Я всегда подозревал, что Зиги умен, но теперь мы можем быть в этом уверены. Этот день действительно странный. Но и очень важный — я решил взять тебя в жены».

Матильда поставила обратно поднос с кофейными чашками и притянула его голову к себе для поцелуя в лоб: «Ты напился шнапса, Йозеф? Ты говоришь какую-то чепуху, — она снова подняла поднос, — но мне это нравится. — Прежде чем толкнуть дверь в столовую, она обернулась к нему и сказала: — Я думала, что ты решил взять меня в жены четырнадцать лет назад».

«Дело в том, что я выбираю это сегодня, Матильда. И каждый день».

После кофе и фирменного торта Матильды Фрейд умчался в больницу. Брейер и Макс прихватили по бокалу сливовицы в библиотеку и сели за шахматы. После милостиво короткой партии, в течение которой Макс быстро расправился с французской защитой, проведя испепеляющую фланговую атаку королевой, Брейер остановил руку Макса, который собрался расставлять фигуры для следующего захода. «Мне нужно поговорить с тобой», — сказал он своему шурину. Макс быстро справился с разочарованием, отодвинул в сторону фигуры, закурил очередную сигару, выпустил длинную струйку дыма и выжидающе посмотрел на Брейера.

После тех осложнений, которые возникли пару недель назад, когда Брейер впервые рассказал Максу о Ницше, мужчины заметно сблизились. Ставший терпеливым и сочувствующим слушателем, Макс в течение всего этого времени с большим интересом следил за встречами Брейера с Удо Мюллером по его рассказам. Сегодня он казался ошеломленным подробным пересказом вчерашней беседы на кладбище и удивительного утреннего сеанса гипноза.

«То есть, пока ты был в трансе, первое, что ты обо мне подумал, было то, что я попытаюсь преградить дверь, чтобы не дать тебе уйти? Да, я, наверное, так бы и поступил. А кого я буду обыгрывать в шахматы? Но серьезно, Йозеф, ты как-то иначе выглядишь. Ты действительно считаешь, что выкинул Берту из головы?».

«Это поразительно, Макс. Теперь я могу думать о ней точно так же, как о любом другом человеке. Я будто перенес хирургическую операцию по отделению образа Берты от всех эмоций, которые я приписывал ему раньше! Я абсолютно уверен в том, что эта операция была произведена в тот момент, когда я увидел ее в саду с новым доктором!».

«Ничего не понимаю, — потряс головой Макс. — Или от меня и не требуется что-либо понимать?».

«Мы должны постараться. Может, я ошибаюсь, утверждая, что мое увлечение Бертой умерло в ту же минуту, когда я увидел ее с доктором Даркиным, — я имею в виду свою фантазию о докторе Даркине, которая была настолько правдоподобной, что до сих пор кажется мне событием реальной жизни. Я уверен, что моя влюбленность начала сдавать позиции еще с тех пор, как Мюллер объяснил мне, каким образом я наделил ее столь сильной властью. Гипнотическая фантазия о Берте и докторе Даркине появилась как раз вовремя, чтобы устранить ее полностью. Она перестала иметь власть надо мной, когда я увидел, что знакомые мне сцены повторяются с ним, словно механически. Вдруг я осознал, что она не имеет силы. Она не в состоянии контролировать собственные действия, на самом деле она такая же беспомощная и пассивная, как и я в свое время. Мы были всего лишь дублерами в драме одержимости друг для друга».

Брейер ухмыльнулся: «Но, знаешь, со мной случилось и более важное событие: мои чувства к Матильде изменились. Я в какой-то мере ощущал это в трансе, сейчас это выглядит совершенно определенно. Во время обеда я не мог оторвать от нее глаз, и на меня накатывали волны нежности».

«Да уж, — улыбнулся Макс, — я видел, как ты на нее смотришь. Было забавно наблюдать за тем, как краснела Матильда. Словно я давным-давно наблюдаю за какими-то вашими играми. Может, все предельно просто: ты ценишь ее теперь потому, что ты близко подошел к пониманию, каково было бы потерять ее».

«Да, и это тоже, но есть и другие причины. Знаешь, много лет я возмущался, потому что мне казалось, что Матильда посадила меня на поводок. Я ощущал себя ее заложником и мечтал вырваться на свободу — попробовать других женщин, жить другой, совершенно не похожей на эту жизнью.

Но когда я сделал то, о чем меня просил Мюллер, когда я вырвал свою свободу, я запаниковал. В трансе я пытался избавиться от этой свободы. Я протягивал обрывок своего поводка сначала Берте, потом Еве. Я говорил им: „Пожалуйста, привяжите меня. Вот моя шея. Я не хочу быть свободным“».

Макс мрачно кивнул.

«Помнишь, — продолжил Брейер, — что я рассказывал тебе о своей поездке в Венецию в трансе? Эта парикмахерская, где я увидел свое стареющее лицо? Улица магазинов с одеждой, на которой я оказался самым старым? Помню, Мюллер что-то говорил об этом: „Не ошибись в выборе врага“. Думаю, в этом все дело! Все эти годы я сражался не с тем врагом. Моим истинным врагом была не Матильда, а судьба. Истинным врагом было старение, смерть, мой собственный страх свободы. Я винил Матильду за то, что она не дает мне увидеть то, что я сам не желаю видеть! Интересно, сколько еще мужей испытывают те же чувства по отношению к своим женам?».

«Могу предположить, что я один их них, — сказал Макс. — Знаешь, я часто вспоминаю наше детство, годы, которые мы провели вместе во время учебы в университете. „Ах, что мы потеряли! — думаю я. — Как я мог позволить этому времени ускользнуть из наших рук?“ А потом начинаю тайком винить в этом Рахель, — будто это она виновата в том, что детство уходит, будто она виновата в том, что я старею!».

«Да, Мюллер сказал, что наш истинный враг — это „ненасытная пасть времени“. Но я почему-то не чувствую себя таким уж беззащитным перед этой пастью. Сегодня, чуть ли не в первый раз, я чувствовал, что я хочу жить той жизнью, которой я живу. Я подтверждаю сделанный мною выбор жизни. На данный момент, Макс, мне бы не хотелось ничего менять из того, что я сделал».

«Каким бы умным ни был твой профессор, Йозеф, сдается мне, что ты со своим экспериментом с гипнозом переплюнул его. Ты нашел способ принять необратимое решение, не принимая необратимого решения. Но я до сих пор не могу кое-что понять. Что было с той частью тебя, которая направляла ход эксперимента уже непосредственно под гипнозом? Пока ты находился в трансе, часть тебя должна была осознавать, что происходит на самом деле».

«Ты прав, Макс. Где был свидетель того, как „Я“ разыгрывало остальную часть „Меня“. Когда я думаю об этом, у меня начинает кружиться голова. Когда-нибудь кто-то, кто будет намного умнее меня, придет и разгадает эту загадку. Но мне не кажется, что я переплюнул Мюллера. На самом деле мне кажется, что дела обстоят совершенно иначе: думаю, я разочаровал его. Я отказался следовать его предписаниям. А может, я просто осознал пределы своих возможностей. Он часто повторяет: „Каждый человек должен определить для себя, какое количество правды он сможет вынести“. Кажется, я с этим определился. А еще, Макс, я разочаровал его как врач. От меня не было никакой пользы. На самом деле я уже давно даже и не думаю о том, чтобы вылечить его».

«Не казни себя за это, Йозеф. Ты всегда слишком строг с собой. Ты не такой, как он. Помнишь, мы вместе записались на курс по религиозным мыслителям — доктор Джодл, да? — и называл он их „духовидцами“. Вот кто твой Мюллер — духовидец! Я уже давно перестал понимать, кто из вас врач, а кто пациент, но если бы ты лечил его и даже если бы ты мог изменить его — а ты не можешь, — захотел ли бы ты менять его? Ты когда-нибудь слышал о женатом или окультуренном, прирученном духовидце? Нет, это уничтожит его. Я думаю, ему на роду написано быть одиноким пророком. Знаешь, о чем я думаю? — спросил Макс, открывая коробку с шахматами. — Я думаю, что был проведен достаточный курс лечения. Может, его пора заканчивать. Может, еще немного такого вот лечения, и в живых не останется ни пациента, ни доктора!».

ГЛАВА 22.

МАКС БЫЛ ПРАВ. Пора было остановиться. Но Йозеф все равно удивил сам себя, когда в понедельник утром он вошел в плату № 13 и объявил о своем полном выздоровлении.

Ницше, который причесывал свои усы, сидя на кровати, был удивлен еще больше. «Выздоровел? — воскликнул он, роняя свой черепаховый гребень на покрывало. — Не может быть! Как такое могло случиться? Вы казались таким расстроенным, когда мы расставались с вами в субботу. Я беспокоился о вас. Не слишком ли я был суров? Вызывающ? Я думал, что вы, наверное, откажетесь от нашего терапевтического проекта. О чем я только не думал, но мне и в голову не приходило, что я услышу о полном вашем выздоровлении!».

«Да, Фридрих, я и сам удивляюсь. Это произошло внезапно — это был непосредственный результат нашего вчерашнего сеанса».

«Вчерашнего? Но вчера же было воскресенье. Мы с вами не встречались».

«Нет, встречались, Фридрих. Только вас там не было. Это долгая история».

«Расскажите мне эту историю, — попросил Ницше, вставая с кровати. — Расскажите мне все до мелочей! Я хочу знать все о вашем выздоровлении».

«Пойдемте, сядем на наши стулья для разговора», — сказал Брейер, устраиваясь на привычном месте.

«Так много надо рассказать», — начал он, и сидящий рядом с ним Ницше жадно наклонился к нему, балансируя буквально на краешке сиденья.

«Начнем с субботнего дня, — торопливо вставил Ницше, — после нашей прогулки в Simmeringer Haide».

«О да! Эта безумная прогулка на ветру! Это была прекрасная прогулка. И ужасная! Вы правы — когда мы вернулись к фиакру, я был в ужасном состоянии. Ваши слова били по мне, словно молот по наковальне. Они еще долго звучали во мне, особенно одна фраза».

«Какая фраза?».

«О том, что единственный для меня способ спасти мой брак — разрушить его. Это одно из самых непонятных мне утверждений: чем больше я над этим думал, тем сильнее оно сбивало меня с толку!».

«Мне стоило выражаться яснее, Йозеф. Я хотел только сказать, что идеальные отношения в браке возможны только тогда, когда они не являются необходимым условием выживания человека».

На лице Брейера все еще было написано полное непонимание, и Ницше добавил: «Я имел в виду, что для того, чтобы быть полностью связанным с другим человеком, вам придется сначала найти связь с самим собой. Если мы не можем смириться со своим одиночеством, мы начинаем использовать другого как укрытие от изоляции. Только когда человек сможет жить подобно орлу, не имея возможности высказаться кому бы то ни было, сможет обратиться к другому с любовью, только тогда он будет способен заботиться о росте другого. Итак, если человек не способен разрушить свой брак, этот брак заключен на небесах».

«То есть, Фридрих, вы хотите сказать, что единственный способ спасти брак — это быть способным разрушить его? Это уже легче понять. — Брейер задумался. — Этот указ прекрасно подходит холостяку, но для холостяка он практически неосуществим. Чем такой эдикт может быть полезен мне? Мне это напоминает попытку перестроить корабль в открытом море. В субботу я столкнулся с парадоксом необходимости окончательно и бесповоротно разрушить отношения с женой для того, чтобы спасти наш брак. И тогда меня посетило внезапное озарение».

Ницше, распаленный любопытством, снял очки и слишком уж сильно подался вперед. Еще пара дюймов, подумал Брейер, и он не сможет удержаться на стуле. «Насколько хорошо вы представляете себе, что такое гипноз?».

«Животный магнетизм? Месмеризм? Я мало знаю об этом, — ответил Ницше. — Я слышал, что сам Месмер был негодяем, но не так давно я прочитал, что некоторые знаменитые французские врачи используют месмеризм при лечении большого количества разнообразных заболеваний. И еще, конечно же, что вы применяли его в работе с Бертой. Я знаю только то, что это похоже на состояние сна, в котором человек становится исключительно внушаемым».

«Не только, Фридрих. В этом состоянии человек способен переживать поразительно правдоподобные галлюцинаторные видения. Я вдруг понял, что в состоянии гипнотического транса я смогу пережить разрыв отношений с женой, избежав этого в реальной жизни».

Брейер рассказал Ницше все, что с ним происходило. Почти все! Он начал было описывать, как наблюдал за Бертой и доктором Даркиным в саду Бельвью, но почему-то решил умолчать об этом. Так что в рассказ вошла только его поездка в Бельвью и импульсивный побег оттуда.

Ницше слушал, все быстрее кивая головой и закатывая глаза в сосредоточенном напряжении. Когда Брейер закончил свой рассказ, он не произнес ни слова, как если бы был разочарован.

«Фридрих, у вас пропал дар речи? Это с вами впервые. Я тоже сбит с толку, но я знаю только одно: сегодня я чувствую себя замечательно. Я жив. Мне лучше, чем когда-либо. Я ощущаю свое присутствие — я здесь, с вами, а не притворяюсь, что я здесь, думая втайне о Берте». Ницше выслушал его, но сам так ничего и не сказал.

Брейер продолжал: «Фридрих, мне тоже грустно. Я даже не хочу думать о том, что наши беседы прекратятся. Вам известно обо мне больше, чем кому-либо, и я ценю нашу связь. Но есть и еще одно чувство — стыд! Да, я выздоровел, но я испытываю чувство стыда. Мне кажется, что, обратившись к гипнозу, я обманул вас. Я пошел на риск, ничем не рискуя! Я, должно быть, разочаровал вас».

Ницше энергично покачал головой: «Нет, вовсе нет!».

«Я знаком с вашими стандартами, — возразил Брейер. — Вы просто не можете не думать, что я дал слабину. Я не раз слышал от вас вопрос: „Какое количество правды вы можете вынести?“ Даже в состоянии транса я не смог оправдать ваши ожидания. Я представлял себе, как пытаюсь проследовать по вашему примеру в Италию, пытаюсь зайти так же далеко, как это сделали вы, так далеко, как вам бы этого хотелось, — но мне не хватило духа».

Все еще качая головой, Ницше подался вперед, положил руки на подлокотник стула, на котором сидел Брейер, и сказал: «Нет, Йозеф, ты зашел далеко, — дальше большинства из нас».

«Я думаю, я дошел до предела своих далеко не безграничных возможностей, — отозвался Брейер. — Вы всегда говорили, что я должен найти свой путь и не искать единый путь или ваш путь. Может быть, работа, общество, семья — это и есть мой путь к смыслу жизни. Но мне все равно кажется, что я не смог, что я привык к комфорту, что я не могу смотреть на солнце истины, как это делаете вы».

«Да и мне порой хочется укрыться в тени».

В задумчивом голосе Ницше звучала грусть. Он тяжело вздыхал, и Брейер вспомнил о том, что они, два пациента, были связаны терапевтическим контрактом, в соответствии с которым только один из них мог излечиться. Может, еще не поздно, подумал Брейер.

«Фридрих, хотя я и объявил себя излечившимся, мне бы не хотелось прекращать общение с вами».

Ницше покачал головой — слабо, но решительно:

«Нет, оно исчерпало себя. Пришло время».

«Это будет эгоизмом с моей стороны, — возразил Брейер. — Я так много взял и так мало дал взамен. Но я знаю и то, что у меня было так мало возможностей помочь вам — вы совсем не хотели мне помогать, у вас даже не было приступов мигрени».

«Лучший подарок, который вы можете мне сделать, — это помочь мне разобраться в вашем выздоровлении».

«Я думаю, — ответил Брейер, — что самым мощным фактором стало то, что я понял, кто мой истинный враг. Когда я осознал, что должен бороться с истинными врагами — с временем, со старением, со смертью, — я пришел к пониманию того, что Матильда не противник, не спаситель, но попутчик, составляющий мне компанию в утомительном путешествии по реке жизни. Каким-то образом эта простая мысль выпустила из заключения всю мою любовь к ней. Сегодня, Фридрих, мне нравится идея о вечном повторении моей жизни. Наконец, я могу сказать: „Да, я выбрал жизнь для себя. И я сделал хороший выбор“».

«Да, да. Я понимаю, что вы изменились, — сказал Ницше, подгоняя Брейера. — Но я хочу понять механизм этого изменения».

«Я могу сказать только то, что в течение последних двух лет я был сильно напуган собственным старением, или, как вы сказали, „аппетитом времени“. Я сопротивлялся — но вслепую. Я нападал не на врага, а на свою жену, и в конце концов, в отчаянии, обрел спасение в руках того, кто мог спасти меня. — Брейер замолчал, почесывая голову. — Я не знаю, что добавить, разве что благодаря вам я нашел ключ к разгадке жизни: во-первых, желать необходимое, во-вторых, любить желаемое».

Ницше, пораженный словами Брейера, едва сдерживал волнение.

«Amorfati — люби свою судьбу. Йозеф, наше родство душ поистине сверхъестественно! Я планировал посвятить следующий — и последний в этом курсе занятий — урок именно Amorfati. Я собирался научить вас бороться с отчаянием, превращая „так это было“ в „так сделал я“. Но вы опередили меня. Вы стали сильным, может, даже созрели, — но… — Ницше запнулся, охваченный внезапным волнением. — Эта Берта, которая ворвалась в ваш разум и пленила его, которая не давала вам покоя — вы не рассказали мне, как изгнали ее».

«Это не имеет значения, Фридрих. Намного важнее то, что я перестал оплакивать прошлое и…».

«Вы говорили, что хотите тоже дать мне что-то. Помните? — воскликнул Ницше, и отчаяние в его голосе встревожило Брейера. — Так дайте мне то, о чем я прошу. Скажите мне, как вы заставили ее уйти! Я хочу знать все подробности!».

«Каких-то две недели назад, — вспомнил Брейер, — это я умолял Ницше сказать мне, что конкретно мне нужно делать, а Ницше утверждал, что единого пути не существует и каждый должен искать свою собственную истину. Насколько же сильно должен страдать Ницше, чтобы отрекаться теперь от своих собственных слов и надеяться вычленить из моего выздоровления путь к своему собственному. Нельзя потакать ему в этом», — решил Брейер.

«Я ничего так не хочу, как что-то дать вам, Фридрих, — сказал он. — Но это должен быть реальный, вещественный дар. В вашем голосе я слышу настойчивость, но вы скрываете свои истинные желания. Доверьтесь мне — один-единственный раз! Скажите мне, что именно вы хотите получить. Если я могу дать вам то, что вам нужно, это будет вашим».

Ницше вскочил со стула и начал расхаживать взад-вперед по комнате. Через несколько минут он подошел к окну и остался стоять там, повернувшись спиной к Брейеру.

«Серьезному человеку нужны друзья, — заговорил он, обращаясь скорее к себе самому, нежели к своему собеседнику. — Когда все рушится, у него остаются его боги. Но у меня нет ни друзей, ни богов. Во мне, как и в вас, живут страсти, и ничто не может сравниться со страстным желанием совершенной дружбы, дружбы inter pares, среди равных. Что за опьяняющие слова — inter pares, слова, в которых отрада и надежда для такого, как я, который всегда был одинок, который всегда искал, но никогда не встречал того, кто в точности ему подходит.

Иногда я изливал душу в письмах сестре, друзьям, но когда я сталкиваюсь с людьми лицом к лицу, я пристыжено отворачиваюсь».

«Как вы отвернулись от меня сейчас?» — перебил его Брейер.

«Да», — отозвался Ницше и замолчал.

«У вас есть, что мне рассказать сейчас, да, Фридрих?».

Ницше, не отрываясь от окна, покачал головой:

«В тех редких случаях, когда меня охватывало одиночество, и я позволял себе публичные излияния о своих страданиях, часом позже я содрогался от отвращения к себе, я становился чужим самому себе, словно я лишался собственного общества.

Я также не позволял никому откровенничать со мной — я не испытывал ни малейшего желания навлекать на себя долговое обязательство взаимных откровений. Я сторонился всего этого, до того самого дня, разумеется, — он обернулся к Брейеру, — когда я пожал вашу руку и согласился на заключение нашего странного договора. Вы стали первым человеком, с которым я дошел до конца. Но даже от вас я первое время ожидал предательства».

«А потом?».

«Вначале, — ответил Ницше, — вы смущали меня: я никогда не слышал столь искренних рассказов. Потом я стал нетерпеливым, потом — критичным и осуждающим. Затем все снова изменилось: я начал восхищаться вашей смелостью и честностью. Потом появилось трепетное отношение к вашему доверию мне. А теперь, сегодня, я с глубокой грустью думаю о расставании с вами. Я видел вас во сне прошлой ночью — это был грустный сон».

«Что вам приснилось, Фридрих?».

Ницше вернулся на стул и заглянул в лицо Брейера:

«Мне снилось, что я просыпаюсь здесь, в больнице. Кругом темнота, мне холодно. Никого нет. Я хочу найти вас. Я зажигаю лампу и заглядываю в пустые комнаты — вас нигде нет. Я спускаюсь по лестнице в общую комнату и вижу там странную картину: костер — не огонь в камине, а именно костер, аккуратно сложенный посреди комнаты, вокруг которого сидят, словно греются, восемь высоких камней. Меня вдруг охватила дикая грусть, и я расплакался. Тогда я действительно проснулся».

«Странный сон, — сказал Брейер. — Что вы можете про него сказать?».

«Я помню только ощущение глубочайшей грусти, сильную тоску. Раньше я никогда не плакал во сне. Поможете?».

Брейер повторил про себя простое слово, сказанное Ницше: «Поможете?». Вот чего он ждал. Мог ли он три недели назад представить себе, что услышит такие слова от Ницше? Нельзя упускать такую возможность.

«Восемь камней греются у костра, — отозвался он. — Любопытный образ. Знаете, что приходит мне на ум? Вы, конечно, помните, как в Gasthaus герра Шлегеля у вас начался приступ мигрени?».

Ницше кивнул: «Большую часть помню. Но какое-то время я был без сознания, так?».

«Я не все рассказал вам, — сказал Брейер. — Когда вы были в коматозном состоянии, у вас вырвалось несколько грустных фраз. Одна из них звучала так: „Нет гнезда, нет гнезда!“».

Ницше смотрел на него непонимающими глазами:

«„Нет гнезда“? Что я хотел этим сказать?».

«Я думаю, что под этим вы подразумевали, что для вас нет места ни среди друзей, ни в обществе. Думаю, Фридрих, вас манит домашний очаг, но вас пугает это ваше желание. — Голос Брейера стал тише: — В это время года вы, наверное, одиноки. Большинство пациентов уже покинули стены больницы, чтобы встретить рождественские праздники в кругу семьи. Может, комнаты в вашем сне опустели именно поэтому. Вы искали меня, а наткнулись на костер, у которого греются восемь камней. Кажется, я знаю, что это может значить: мой семейный очаг окружают семь человек: пятеро моих детей, моя жена и я. Может, восьмой камень — это вы? Может, в этом сне — желание дружбы со мной и тепла моего очага. Если это так, рад буду принять вас. — Брейер подался вперед и сжал руку Ницше: — Поедемте ко мне домой, Фридрих. Пусть мое отчаяние отступило, но нам не нужно расставаться. Будьте моим гостем на праздники, а еще лучше — оставайтесь у меня на зиму. Это доставит мне удовольствие».

Ницше на мгновение накрыл руку Брейера своей — лишь на мгновение. Затем он встал и вернулся к окну. Дул северо-восточный ветер, дождь яростно барабанил по стеклу. Он обернулся:

«Спасибо, друг мой, за ваше приглашение. Но я не могу принять его».

«Но почему? Я уверен, это пойдет вам на пользу, да и мне тоже. У меня в доме пустует комната почти такого же размера, как эта. И библиотека, где вы сможете писать».

Ницше тихо, но твердо покачал головой: «Несколько минут назад, когда вы сказали, что дошли до предела своих небезграничных возможностей, вы имели в виду столкновение с одиночеством. Я тоже дошел до своего предела — предела близости. Здесь, с вами, даже сейчас, когда мы разговариваем с глазу на глаз, по душам, я стою на пределе».

«Эти границы можно и расширить, Фридрих! Давайте попробуем!».

Ницше расхаживал взад-вперед: «Когда я говорю: „Я больше не могу выносить одиночество“, моя самооценка падает в неизведанные глубины, ведь я отказался от самого высокого во мне. Избранный мною путь требует оказывать сопротивление опасностям, которые могут увести меня в сторону».

«Но, Фридрих, быть с кем-то — это не то же самое, что покинуть себя! Когда-то вы сказали, что вы можете многому у меня научиться в плане общения с людьми. Позвольте мне научить вас! Иногда полезно быть подозрительным и сохранять бдительность, но иногда стоит расслабиться и позволить другому подойти ближе. — Он протянул Ницше руку: — Садитесь обратно, Фридрих».

Ницше послушно вернулся на стул и, закрыв глаза, сделал несколько глубоких вдохов. Потом он открыл глаза и выпалил: «Йозеф, проблема не в том, что вы можете предать меня, а в том, что я все это время предавал вас. Я был нечестен с вами. А теперь, когда мы стали близки, когда вы приглашаете меня в свой дом, мой обман гложет меня изнутри. Пора покончить с этим! Никакой больше лжи между нами! Позвольте мне выговориться. Послушайте мою исповедь, друг мой».

Отвернувшись в сторону, Ницше уставился на цветочный узор кашанского ковра и проговорил дрожащим голосом: «Несколько месяцев назад я близко сошелся с удивительной русской девушкой по имени Лу Саломе. До этого я никогда не позволял себе любить женщину. Может, это потому, что я был окружен женщинами с детства. После смерти отца вокруг меня были только холодные, надменные женщины — мать, сестра, бабушка и тетки. Какие вредные установки должны были зародиться еще тогда, потому что с тех пор мысль о романе с женщиной приводила меня в ужас. Чувственность, женская плоть казались мне дымовой завесой, барьером на моем пути к выполнению миссии. Но Лу Саломе была совсем другой, или мне только так казалось. При всей своей красоте она стала мне сестрой по духу, близнецом по разуму. Она понимала меня, указывала мне новые направления, — те головокружительные вершины, которые мне никогда раньше не хватало смелости покорять. Я думал, она станет моей ученицей, протеже, апостолом.

Но потом случилась катастрофа! Во мне родилась страсть. Она использовала ее, чтобы стравить меня с моим близким другом, Полем Рэ, который и познакомил нас. Она заставила меня поверить, что я был тем самым мужчиной, для которого она создана, но, когда я предложил ей себя, она презрительно оттолкнула меня. Я был предан всеми — ею, Полем Рэ и моей сестрой, которая попыталась разрушить наши отношения. Все превратилось в прах, и я живу в изгнании, вдали от всего, что когда-то было мне дорого».

«Когда мы говорили с вами впервые, вы упомянули три предательства».

«Первым был Рихард Вагнер, который уже давно предал меня. Эта боль уже утихла. Двое других — Лу Саломе и Поль Рэ. Да, я имел в виду именно их. Но я притворился, что этот кризис пройден. Вот в чем заключается мой обман. Правда такова, что я так и не смог — до этого самого момента — разрешить этот кризис. Эта женщина, Лу Саломе, завоевала мой мозг и свила там гнездышко. Я так и не смог прогнать ее. Ни дня, а то и часа не проходит, чтобы я не подумал о ней. Большую часть времени я ненавижу ее. Я представляю себе, как набрасываюсь на нее с кулаками, как унижаю ее публично. Я хочу видеть ее поверженной ниц, умоляющей простить и принять ее! Иногда наоборот — я тоскую по ней, я представляю, как беру ее за руку, как мы плывем по озеру Орт, встречаем вместе рассвет на Адриатике…».

«Она — ваша Берта!».

«Да, она — моя Берта! Когда вы описывали свою одержимость, когда вы пытались вырвать ее с корнями из своего мозга, когда вы пытались понять, в чем ее смысл, вы говорили и за меня! Вы делали двойную работу — за себя и за меня. Я прятался, словно женщина, но стоило вам уйти, как я выползал из своего укрытия, ставил ноги в ваши следы и пытался идти вашей дорогой. Я был трусом, я полз за вами, оставляя вас одного перед всеми опасностями и унижениями этого пути».

По щекам Ницше бежали слезы, он вытирал их салфеткой.

Вдруг он поднял голову и посмотрел Брейеру в глаза:

«Вот моя исповедь, вот мой позор. Теперь вы понимаете, почему меня так интересует, каким образом вам удалось вырваться на свободу. Ваше освобождение может стать и моим освобождением. Теперь вы знаете, почему мне так важно знать, каким образом вы очистили свой мозг от Берты! Теперь-то вы скажете мне?».

Но Брейер покачал головой: «Я уже плохо помню, что происходило со мной в состоянии транса. Но даже если бы я и смог вспомнить все подробности, чем бы они могли быть полезны вам, Фридрих? Вы сами говорили мне, что не существует единого пути, что единственная великая истина — это та истина, которую мы находим для себя сами».

Склонив голову, Ницше прошептал: «Да, да, вы правы».

Брейер откашлялся и набрал в грудь побольше воздуха: «Я не могу рассказать вам того, что вам хотелось бы услышать, но, Фридрих… — Он замолчал, сердце его бешено колотилось. Теперь была его очередь выжимать из себя слова. — Мне нужно кое-то рассказать вам. Я тоже не был честен с вами, и пришло время исповедоваться и мне».

Брейеру в голову вдруг пришла ужасная мысль, что он может сейчас говорить или делать все, что угодно, — в глазах Ницше это будет выглядеть четвертым великим предательством в его жизни. Но отступать было поздно.

«Боюсь, Фридрих, что эта исповедь может стоить мне дружбы с вами. Молю бога, чтобы этого не случилось. Прошу вас, поверьте, что я рассказываю вам это из преданности, так как я не могу даже думать о том, что то, что я хочу вам сейчас рассказать, вы услышите от кого-то другого. Что вы в четвертый раз в своей жизни почувствуете, что вас предали».

Застывшее лицо Ницше напоминало маску смерти. Он втянул глоток воздуха, услышав первые слова Брейера. «В октябре, за несколько недель до нашей с вами первой встречи, я устроил нам с Матильдой небольшой отпуск в Венеции. Там, в отеле, меня ожидала странная записка».

Брейер достал из кармана пиджака послание Лу Саломе и передал его Ницше. Он видел, как Ницше читал и не мог поверить своим глазам.

21 октября 1882 года. Доктор Брейер, Мне нужно встретиться с вами по неотложному делу. Будущее немецкой философии под угрозой. Давайте встретимся завтра в девять утра в кафе Сорренто. ЛУ САЛОМЕ.

Записка дрожала в руке Ницше, когда тот повторял: «Я не понимаю. Что… Что…».

«Сядьте, Фридрих. Это длинная история, и я должен начать рассказывать ее с самого начала».

В течение следующих двадцати минут Брейер рассказал ему обо всем — о встречах с Лу Саломе, о том, как от своего брата Жени она узнала про лечение Анны О., о том, как она умоляла его помочь Ницше, о том, как он согласился помочь ей.

«Вы, должно быть, думаете, Фридрих, что, наверное, не было еще врача, который согласился бы на такую странную консультацию. И в самом деле, когда я вспоминаю наш разговор с Лу Саломе, я сам не могу поверить, что согласился выполнить ее просьбу. Только представьте себе! Она просила меня изобрести лекарство от недуга, к медицине отношения не имеющего, и заставить не желающего лечиться пациента принять это лекарство, причем так, чтобы сам он ничего не заподозрил. Но каким-то образом ей удалось убедить меня. На самом деле она считает себя полноправным партнером в этом предприятии, и, когда мы виделись с ней в последний раз, потребовала отчет о прогрессе „нашего“ пациента».

«Что?! — воскликнул Ницше. — Вы недавно виделись с ней?».

«Она без предупреждения появилась в моем кабинете несколько дней назад и настаивала на том, чтобы я предоставил ей информацию о ходе курса терапии. Разумеется, она ничего от меня не получила и, раздраженная, ушла».

Брейер продолжил свой рассказ, перечислив все свои впечатления от их совместной работы: как он безуспешно пытался помочь Ницше, зная, что тот скрывает отчаяние, вызванное расставанием с Лу Саломе. Он даже раскрыл свой генеральный план, в соответствии с которым он притворился, что он сам нуждается в лечении от отчаяния, чтобы удержать Ницше в Вене.

Ницше буквально подпрыгнул на месте, услышав это: «То есть вы хотите сказать, что это все было ложью?».

«Поначалу, — признался Брейер, — я планировал „справиться“ с вами, разыграть роль сотрудничающего пациента, постепенно меняясь с вами ролями, что помогло бы вам стать пациентом. Но ирония ситуации заключается в том, что я действительно стал пациентом, что инсценировка роли стала реальностью».

Что еще можно было сказать? Выискивая упущенные детали в памяти, Брейер не нашел ничего. Он рассказал все.

Ницше закрыл глаза и опустил голову, обхватив ее обеими руками.

«Фридрих, с вами все в порядке?» — озабоченно поинтересовался Брейер.

«Моя голова — я вижу вспышки света — обоими глазами! Зрительная аура…».

Брейер немедленно перешел на роль врача: «Приступ мигрени пытается начаться. На этой стадии мы можем с ним справиться. Лучшее средство — кофеин и эрготамин. Не двигайтесь! Я сейчас же вернусь».

Выбежав из комнаты, он помчался вниз по ступенькам к центральному посту персонала, потом в кухню. Он вернулся через пару минут, неся поднос с чашкой, кувшинчиком крепкого кофе, водой и несколькими таблетками. «Сначала выпейте эти таблетки — спорынья с солями магния для защиты желудка от кофе. Потом выпейте весь этот кофе».

Когда Ницше проглотил таблетки, Брейер спросил его: «Вы не хотите прилечь?».

«Нет, мы должны поговорить об этом!».

«Откиньте голову на спинку стула. Я погашу свет. Чем меньше зрительной стимуляции, тем лучше». — Брейер опустил шторы на всех трех окнах и приготовил холодный влажный компресс, которым прикрыл глаза Ницше.

Несколько минут они молча сидели в полумраке. Затем Ницше заговорил успокаивающим голосом.

«Между нами одни интриги, Йозеф, — все между нами, все так по-макиавеллиевски, так нечестно, вдвойне нечестно!».

«Что мне оставалось? — Брейер говорил тихо и медленно, чтобы не дразнить мигрень. — Может, нужно начать с того, что мне нельзя было соглашаться. Должен ли я был рассказать вам обо всем этом раньше? Вы бы развернулись на каблуках, и больше бы я никогда вас не увидел!».

Ницше молчал.

«Я не прав?» — спросил Брейер.

«Да, я бы сел на первый же поезд из Вены. Но вы лгали мне. Вы же давали мне обещания…».

«И я сдержал каждое, Фридрих. Я обещал сохранить в тайне ваше настоящее имя, и я сдержал это обещание. Когда Лу Саломе расспрашивала о вас — если быть точным, требовала отчета, — я отказался говорить на эту тему. Я даже не сообщил ей о том, что мы видимся. И было еще одно обещание, которое я сдержал, Фридрих. Помните, я говорил вам, что в коматозном состоянии вы сказали несколько фраз?».

Ницше кивнул.

«Еще вы сказали: „Помогите мне!“ Вы повторяли эту фразу снова и снова».

«„Помогите мне!“, — я так говорил?».

«И не раз! Пейте кофе, Фридрих».

Ницше допил чашку, Брейер снова наполнил ее крепким черным кофе.

«Я ничего не помню. Ни „Помогите мне“, ни другой фразы, „Нет гнезда“ — это не я говорил».

«Но это был ваш голос, Фридрих. Со мной говорила какая-то часть вас, и этому „вам“ я дал обещание помочь. И я никогда не предавал эту клятву. Пейте кофе. Я выписываю вам четыре чашки».

Ницше пил горький кофе, Брейер тем временем сменил компресс: «Как ваша голова? Вспышки света? Хотите помолчать какое-то время и передохнуть?».

«Мне лучше, намного лучше, — слабым голосом произнес Ницше. — Нет, я не хочу молчать. Молчание будет волновать меня еще больше, чем разговор. Я привык работать, когда во мне бушуют такие чувства. Но для начала дайте я попробую расслабить мышцы в висках и кожу черепа. — Три-четыре минуты он медленно и глубоко дышал, тихо ведя счет, потом заговорил: — Вот, так значительно лучше. Когда я считаю вдохи, как сейчас, я представляю, что мои мускулы расслабляются с каждой цифрой. Иногда я могу сосредоточиться, только когда концентрируюсь на дыхании. Вы когда-нибудь обращали внимание на то, что воздух, который вы вдыхаете, всегда прохладнее воздуха, который вы выдыхаете?».

Брейер наблюдал и ждал. Слава господу, пославшему мигрень! — думал он. Она заставляет Ницше, пусть ненадолго, но оставаться на своем месте. Холодный компресс позволяет видеть только его рот. Усы Ницше вздрогнули, как если бы он собирался что-то сказать, а затем, судя по всему, передумал.

Наконец Ницше улыбнулся: «Вы думали, что манипулируете мной, а я все это время думал, что манипулирую вами».

«Но, Фридрих, все, что было зачато во лжи, рождено было сейчас в честности».

«И — ах! — за всем этим стояла Лу Саломе, в любимой своей позе, держа поводья, с кнутом в руке, управляя нами обоими. Вы многое рассказали мне, но одну деталь все же упустили, Йозеф».

Брейер протянул к нему руки, ладонями вверх. «Мне больше нечего скрывать».

«Ваши мотивы! Это все — составление плана, все эти увертки — потребовало потратить много времени, много сил. Вы — врач, человек занятой. Зачем вам это? Зачем вы вообще согласились ввязаться в такую аферу?».

«Я сам часто задавал себе этот вопрос, — сказал Брейер. — Я не знаю, как вам ответить, могу сказать только, что я сделал это, чтобы доставить удовольствие Лу Саломе. Она очаровала меня. Я не мог отказать ей».

«Но вы же отказали ей, когда она последний раз появилась в вашем кабинете».

«Да, но я тогда уже познакомился с вами, дал вам обещания. Поверьте мне, Фридрих, ей это было не по вкусу».

«Я отдаю вам честь — вы сделали то, что мне самому никогда не удавалось. Но расскажите мне, чем в самом начале, в Венеции, она очаровала вас?».

«Я не думаю, что могу ответить на этот вопрос. Я знаю только то, что после получаса общения с ней я понял, что не могу ни в чем ей отказать!».

«Да, то же самое она делала и со мной».

«Видели бы вы, как смело она подошла к моему столику в кафе».

«Я знаю эту походку, — ответил Ницше. — Ее римский имперский марш. Она не утруждает себя заботой о преградах, словно ничто не может стоять на ее пути».

«Да, и этот ореол непоколебимой уверенности! А еще в ней есть что-то от самой свободы — ее одежда, ее волосы, ее платье. Она полностью свободна от условностей».

Ницше кивнул: «Да, ее свобода поразительна — и восхитительна! Этому нам всем можно у нее поучиться. — Он медленно повернул голову, и на лице его появилось довольное выражение — боли не было. — Мне Лу Саломе иногда кажется мутантом, особенно если принять во внимание тот факт, что этот бутон свободы расцвел в самой дремучей чаще буржуазного общества. Вы знаете, ее отец был русским генералом. — Он взглянул Брейеру прямо в глаза. — Сдается мне, она с самого начала перешла с вами на „ты“, не так ли? Предложила вам называть ее по имени?».

«Именно так. Еще, когда мы разговаривали, она смотрела мне прямо в глаза и касалась моей руки».

«Да, и мне это знакомо. Йозеф, когда мы первый раз встретились, я был совершенно обезоружен, когда я собрался уходить, а она взяла меня под руку и предложила проводить меня до отеля».

«Со мной она вела себя точно так же!».

Ницше напрягся, но продолжал: «Она сказала, что не хочет расставаться со мной так скоро, что ей просто необходимо побыть со мной подольше».

«Мне она говорила то же самое, Фридрих. А когда я сказал, что моей жене не понравится видеть меня идущим рука об руку с молодой женщиной, она рассердилась».

Ницше усмехнулся: «Представляю себе, как она среагировала на это. Она с неприязнью относится к конвенциональному брачному союзу — она считает это эвфемизмом для сговора женщин».

«Именно это я от нее и услышал!».

Ницше вжался в стул. «Она ни в грош не ставит все условности, за исключением одной — во всем, что касается мужчин и секса, она целомудренна, словно кармелитка!».

Брейер кивнул: «Да, но мне кажется, что мы можем неверно расценивать ее послания. Эта девушка так молода, почти ребенок, она еще не знает о том, как действует на мужчин ее красота».

«В этом я вынужден с вами не согласиться, Йозеф. Она прекрасно понимает, насколько она красива. Она использует ее для того, чтобы господствовать над мужчинами, она высасывает из тебя все соки, а потом переходит к следующей жертве».

Брейер не отступался: «Есть и еще один момент: она так обаятельно пренебрегает условностями, что не стать ее сообщником просто невозможно. Я и сам удивляюсь, как я мог согласиться прочитать письмо, написанное вам Вагнером, при том, что я предполагал, что она самовольно завладела им!».

«Что?! Письмо Вагнера? Я заметил, что одно куда-то пропало. Наверное, она взяла его, когда гостила в Таутенберге. Она ни перед чем не остановится!».

«Она даже показала мне несколько ваших писем, Фридрих. Я сразу почувствовал, что она полностью мне доверяет», — и тут Брейер почувствовал, что, говоря это, он рискует больше, чем когда бы то ни было.

Ницше вскочил. Холодный компресс слетел с его лица: «Она показывала вам мои письма?! Ах, ведьма!».

«Пожалуйста, Фридрих, не будите мигрень! Вот, выпейте последнюю чашку и сядьте, как сидели, — я сменю компресс».

«Хорошо, доктор, в этом смысле я полностью в ваших руках. Но мне кажется, опасность миновала: вспышки света перед глазами прекратились. Должно быть, ваше лекарство действует».

Ницше прикончил последнюю чашку с чуть теплым кофе одним большим глотком. «Все! Хватит! Я за полгода не выпиваю столько кофе! — Осторожно покрутив головой, он снял компресс и отдал его Брейеру. — Он мне больше не нужен. Судя по всему, приступ закончился, не начавшись. Удивительно! Если бы не вы, это все вылилось бы в несколько дней мучения. Жалко, — он бросил взгляд на Брейера, — что я не могу возить вас с собой!».

Брейер кивнул.

«Но как она посмела показать вам мои письма, Йозеф! И как вы могли их читать!».

Брейер открыл было рот, чтобы ответить, но Ницше взмахом руки заставил его замолчать: «Не надо отвечать. Я могу вас понять, понимаю даже, как вам польстило ее доверие. Я чувствовал то же самое, когда она показывала мне письма Рэ и Гилло, который был ее учителем в России и тоже влюбился в нее».

«Как бы то ни было, — сказал Брейер, — я знаю, что это не может не причинять вам боль. Меня бы ранило известие о том, что Берта рассказала другому мужчине о наших с ней самых интимных моментах».

«Да, это причиняет боль. Но и лечит. Расскажите мне все о вашей встрече с Лу. Не щадите меня!».

Теперь Брейер понимал, почему он не рассказал Ницше о том, как в трансе наблюдал за прогулкой Берты с доктором Даркиным. Эти мощные эмоциональные переживания освободили его от ее чар. А Ницше именно это и было нужно — не рассказ о чужих переживаниях, не понимание умом, но его собственные эмоции и переживания, достаточно сильные для того, чтобы сорвать с этой двадцатиоднолетней русской женщины ореол иллюзий, которым он ее окружил.

А какое переживание может быть сильнее для Ницше, чем «подслушивание», наблюдение за тем, как эта женщина очаровывала другого мужчину, используя те же приемчики, против которых однажды не смог устоять он сам? Так что Брейер начал рыться в памяти, пытаясь восстановить каждую минуту, проведенную с ней. Он пересказал Ницше все, что она говорила ему: что она хочет учиться у него, стать его протеже, как она льстила ему, как хотела включить Брейера в свою коллекцию великих умов. Он рассказал, как она вела себя: как она любовалась собой, как поворачивала голову — и так и эдак, как улыбалась, как играла язычком, облизывая пересохшие губы. Описал ее гордо поднятую головку, полный обожания взгляд, прикосновение ее руки, накрывающей его руку.

Ницше, откинув свою массивную голову назад и закрыв глаза, был весь обращен в слух. Казалось, его переполняли эмоции.

«Фридрих, какие чувства вызвали у вас мои слова?».

«Такая буря чувств, Йозеф».

«Расскажите мне обо всем».

«Слишком много, чтобы это могло иметь смысл».

«Не пытайтесь найти смысл, просто начинайте „чистить дымоходы“».

Ницше открыл глаза и взглянул на Брейера, как будто желая убедиться в том, что он больше не ведет двойную игру.

«Давайте, — подгонял его Брейер. — Можете считать это приказом врача. Я хорошо знаю одного больного, который утверждает, что это помогает».

Ницше, запинаясь, заговорил: «Когда вы рассказывали о Лу, я вспоминал мои встречи с ней, мои впечатления — все то же самое, даже страшно. Со мной она вела себя точно так же, как и с вами. Мне казалось, что у меня отнимают все эти острые моменты, священные воспоминания».

Он открыл глаза: «Трудно облекать мысли в слова — очень трудно!».

«Поверьте мне, я лично могу засвидетельствовать, что эта трудность вполне преодолима! Продолжайте! Ваша сила в вашей слабости!».

«Я верю вам. Вы знаете, что говорите. Я чувствую…» — Ницше замолчал, его лицо залила краска.

Брейер настаивал: «Закройте глаза. Вдруг вам будет легче говорить, не видя меня. Или лягте на кровать».

«Нет, я останусь здесь. Я хотел сказать, что я рад вашему знакомству с Лу. Теперь вы знаете меня. А я чувствую родство с вами. Но в то же время я зол, я оскорблен. — Ницше открыл глаза, словно хотел убедиться, что не обидел Брейера, и продолжил тихим голосом: — Вы оскорбили меня этим надругательством. Вы растоптали мою любовь, втоптали ее в прах. Мне больно, вот здесь», — он постучал кулаком по груди.

«Я знаю где, Фридрих. Мне знакома эта боль. Помните, как я расстраивался, когда вы называли Берту калекой? Помните…».

«Сегодня моя очередь быть наковальней, — перебил его Ницше. — И теперь ваши слова бьют по мне, словно молот, разрушая цитадель моей любви».

«Продолжайте, Фридрих».

«Вот и все, что я чувствую, — разве что еще грусть. И потеря, огромная потеря!».

«Что вы потеряли сегодня?».

«Все те сладкие, драгоценные моменты близости с Лу — они пропали. Наша любовь — где она сейчас? Утеряна! Все втоптано в пыль. Теперь я понимаю, что потерял ее навсегда!».

«Но, Фридрих, потере должно предшествовать обладание».

«На озере Орт, — голос его стал еле слышным, словно Ницше пытался уберечь эти трепетные воспоминания от тяжелой поступи слов, — мы с ней однажды поднялись на вершину Сакро-Монте встречать золотой закат. Мимо проплывали два светящихся коралловых облака, похожих на слияние двух лиц. Едва касаясь друг друга, мы поцеловались. Это был священный момент — единственный, какой я знаю».

«Вы с ней когда-нибудь потом вспоминали этот момент?».

«Она знает о нем! В письмах, которые я посылал ей издалека, я часто упоминал закаты у Орт, бризы Орт, облака над Орт».

«А она сама, — настаивал Брейер, — когда-нибудь говорила об Орт? Был ли этот момент так же свят и для нее?».

«Она знала, что озеро Орт было!».

«Лу Саломе была уверена в том, что я должен знать все о ваших с ней отношениях, так что изо все сил старалась описать каждую вашу встречу в мельчайших подробностях. Она клялась, что не упустила ничего. Она много рассказывала мне о Люцерне, Лейпциге, Риме, Таутенберге. Но Орт — клянусь вам! — она упомянула мимоходом. На нее это событие не произвело какого-то особого впечатления. И еще кое-то, Фридрих. Она пыталась вспомнить, но, по ее словам, она не помнит, чтобы вы когда-либо целовались!».

Ницше не произнес ни слова. Глаза его наполнились слезами, голова поникла.

Брейер знал, что поступает жестоко. Но он знал, что если он будет вести себя иначе, это будет еще большей жестокостью по отношению к Ницше. Это была единственная возможность, другой такой уже никогда не представится.

«Простите меня за жесткость, Фридрих, но я следую совету великого учителя. „Предлагая другу отдохнуть, — говорил он, — убедись, что это будет жесткая постель или походная койка“».

«Вы хороший ученик, — ответил Ницше, — эта постель жестка. Послушайте, насколько жестка. Позвольте мне объяснить вам, как много я потерял! Пятнадцать лет вы делите постель с Матильдой. Вы — центр ее существования. Она любит вас, заботится о вас, знает, что вы любите из еды, беспокоится, если вы опаздываете. Когда я выгоняю Лу Саломе из своих мыслей — а я понимаю, что именно это сейчас и происходит! — понимаете ли вы, чего я лишаюсь?».

Глаза Ницше смотрели не на Брейера, а куда-то внутрь, словно он читал какой-то внутренний монолог.

«Знаете ли вы, что ни одна другая женщина не касалась меня? Никогда не чувствовать прикосновения женской руки, никогда не быть любимым — никогда! Жить, когда никто на тебя не смотрит, — знаете ли вы, каково это? Часто по нескольку дней я не произношу ни слова, разве что „Guten Morgen“ и „Guten Abend“[29] хозяину Gasthaus. Да, Йозеф, вы совершенно верно поняли мои слова об отсутствии гнезда. Мне нигде нет места. У меня нет дома, нет друзей, с которыми я общаюсь каждый день, нет полного вещей чулана, нет семейного очага. У меня нет даже статуса, так как я отказался от немецкого гражданства и никогда не проводил ни в одном городе достаточное количество времени для того, чтобы получить швейцарский паспорт».

Ницше бросил на Брейера пристальный взгляд, словно ему хотелось, чтобы тот его остановил. Но Брейер молчал.

«О, Йозеф, у меня есть свои способы обмана, свои секреты: я знаю, как вынести одиночество, могу даже прославлять его. Я говорю, что должен жить отдельно ото всех, чтобы думать своей головой. Я говорю, что мне составляют компанию великие умы прошлого, что они выползают из своих укрытий на мой свет. Я смеюсь над страхом одиночества. Я утверждаю, что великий человек должен испытать великую боль, что я ушел слишком далеко в будущее и никто не может идти со мной. Я заявляю, что если меня не понимают, боятся или отвергают — тем лучше! Это значит, что я на прицеле! Я говорю, что моя храбрость — во встрече с одиночеством без толпы, без иллюзии о великом кормильце, и это говорит о моем величии.

Но снова и снова меня охватывает один и тот же страх… — Он засомневался, стоит ли продолжать, но решился: — Да, я бравирую тем, что я посмертный философ, да, я уверен, что мой день придет, да, я, в конце концов, верю в вечное возвращение, — но я все равно боюсь умереть в одиночестве. Знаете ли вы, каково это — знать, что после твоей смерти твое тело может пролежать ненайденным дни, недели, пока кто-нибудь не почувствует вонь? Я пытаюсь успокоить себя. Часто, когда мое одиночество достигает пика, я начинаю разговаривать сам с собой. Не громко, но меня пугает гулкое эхо моих же собственных слов. Только Лу Саломе — она и только она — могла заполнить эту пустоту».

Брейер не мог найти слов, чтобы выразить свое сожаление, высказать благодарность Ницше за то, что именно ему он решился доверить самые свои сокровенные тайны. Он слушал молча. В нем росла надежда на то, что он, несмотря ни на что, все-таки сможет стать лекарем отчаяния Ницше.

«А теперь, благодаря вам, — закончил Ницше, — я знаю, что Лу Саломе была всего лишь иллюзией. — Он покачал головой и посмотрел в окно: — Горькое лекарство, доктор».

«Но, Фридрих, разве мы, ученые, в поиске истины, не должны отрекаться от иллюзий?».

«ИСТИНА — прописными буквами! — воскликнул Ницше. — Я совсем забыл, Йозеф, что ИСТИНА — это такая же иллюзия, но без этой иллюзии нам не выжить. Поэтому я должен отречься от Лу Саломе в пользу какой-то другой, мне пока не известной иллюзии. Трудно поверить в то, что ее больше нет, что ничего не осталось».

«Ничего не осталось от Лу Саломе?».

«Ничего хорошего», — лицо Ницше было искажено отвращением.

«Подумайте о ней, — настаивал Брейер, — вызовите образы. Что вы видите?».

«Хищная птица — орел, чьи когти испачканы в крови. Волчья стая, которую ведут Лу, моя сестра, моя мать».

«Испачканные в крови когти? Но она хотела помочь вам. Столько усилий, Фридрих, — поездка в Венецию, потом в Вену».

«Она не для меня это делала! — отозвался Ницше. — Может, для себя самой, как искупление, ведомая чувством вины».

«Она не произвела на меня впечатление человека, которого гложет чувство вины».

«Тогда, может, ради искусства. Она ценит искусство — и она ценила мои труды — уже написанное и то, что только будет написано. Она хорошо в этом разбирается, могу поклясться.

Странно, — размышлял Ницше вслух. — Я познакомился с ней в апреле, почти ровно девять месяцев назад, а сейчас я чувствую шевеление великого произведения. Мой сын, Заратустра, толкается, хочет родиться. Около девяти месяцев назад она заронила семя Заратустры в борозду извилины моего мозга. Может, таково ее предназначение — оплодотворение плодоносных умов великими книгами».

«То есть, — предположил Брейер, — обращение ко мне с просьбой помочь вам не делает Лу Саломе врагом».

«Нет! — Ницше стукнул по ручке стула. — Это ваши слова, не мои. Вы не правы! Я никогда не поверю, что она заботилась обо мне. Она обратилась к вам ради себя самой, чтобы ее судьба свершилась. Она никогда не знала меня. Она использовала меня. Все, что вы рассказали сегодня, говорит об этом».

«То есть?» — спросил Брейер, хотя он прекрасно знал, что услышит в ответ.

«То есть? Это очевидно. Вы сами сказали мне, что Лу похожа на вашу Берту, — это автомат, играющий свою роль, одну и ту же роль, — с вами, со мной, со все новыми и новыми мужчинами. Кто перед ней — не имеет значения. Она соблазнила нас обоих одинаково: та же самая женская хитрость, то же коварство, те же жесты, те же обещания!».

«Но этот автомат управляет вами. Она господствует в вашем сознании: вас беспокоит ее мнение, вы тоскуете по ее прикосновениям».

«Нет. Больше не тоскую. Ничуть. Единственное, что я сейчас чувствую, — это ярость».

«На Лу Саломе?».

«Нет! Она не стоит моей злости. Я ненавижу себя, я злюсь на похоть, которая заставила меня желать такую женщину!».

Чем эта горечь лучше одержимости или одиночества, думал Брейер. Изгнание Лу Саломе из мыслей Ницше — это только часть процедуры. Нужно еще прижечь кровоточащую рану, оставшуюся там, где раньше была она.

«Зачем так злиться на себя? — спросил он. — Помнится, вы говорили, что у каждого из нас в чулане заходятся лаем дикие собаки. Как мне бы хотелось, чтобы вы были добрее, великодушнее к человеку в себе!».

«Помните мое первое утверждение, высеченное на граните? Я повторял вам его много раз, Йозеф: „Стань тем, кто ты есть“. Вы не только должны совершенствовать себя, но и должны не попадать в ловушки, расставленные другими. Но лучше уж смерть в сражении с чужой силой, чем роль жертвы женщины-автомата, которая даже не замечает тебя! Это непростительно!».

«А вы, Фридрих, видели ли вы когда-нибудь Лу Саломе?».

Ницше вскинул голову. «О чем это вы?» — спросил он.

«Она могла играть свою роль, но вы, какую роль играли вы? Так ли сильно вы, да и я тоже, отличались от нее? Вы ее видели? Или же вы видите только хищницу — апостола, поле, на котором вы высеиваете свои мысли, последователя? Или, подобно мне, вы видели красоту, молодость, атласную подушечку, механизм для удовлетворения похоти? Не была ли она победным трофеем в состязании с Полем Рэ? Кого вы видели перед собой на самом деле, ее или Поля Рэ, когда после вашей первой встречи вы попросили его предложить ей выйти за вас замуж? Сдается мне, вам нужна была не Лу Саломе, а кто-то, похожий на нее».

Ницше молчал. Брейер продолжал свой монолог: «Я никогда не забуду нашу прогулку в Simmeringer Haide. Эта прогулка во многом изменила мою жизнь. Из всего того, что я узнал в тот день, одним из самых мощных озарений стало осознание того факта, что я привязан не к Берте, а к тем личным значениям, которые я приписал ей, и значения эти ничего общего с ней самой не имели. Вы заставили меня понять, что я никогда не знал ее по-настоящему, — что никто из нас двоих не знал истинного лица другого. Фридрих, разве вы не можете сказать это и о себе? Думаю, никто ни в чем не виноват. Может, Лу Саломе использовали не меньше, чем вас. Может, все мы — товарищи по несчастью, неспособные увидеть истинной сути друг друга».

«Я не хочу понять, чего хочет женщина, — сказал Ницше резко. — Я хочу быть от них подальше. Женщины развращают, портят. Думаю, достаточно сказать, что я непригоден для них, и на этом можно остановиться. Но иногда мне этого не хватает. Время от времени мужчине нужна женщина, как нужна домашняя пища».

Запутанный, безапелляционный ответ Ницше вызвал волну воспоминаний у Брейера. Он думал о том, какое удовольствие он получает от Матильды и своей семьи, об удовлетворении, которое ему приносит новое восприятие образа Берты. Как грустно было думать о том, что его друг никогда не сможет испытать такие чувства! При этом он не мог придумать ни одного способа изменить искаженный взгляд Ницше на женщин. Может, он ожидал слишком многого. Может, Ницше был прав, когда утверждал, что его отношение к женщинам было заложено в первые годы жизни. Может, эти установки укоренились так глубоко, что лечение разговором никогда не сможет добраться до них. Подумав об этом, он понял, что запас идей у него иссяк. Более того, времени почти не оставалось. Очень скоро он лишится доступа к Ницше.

Внезапно сидящий рядом с ним на стуле Ницше снял очки, закрыл лицо носовым платком и разрыдался.

Брейер остолбенел. Он должен был что-нибудь сказать.

«Я тоже плакал, когда понял, что должен отказаться от Берты. Так трудно отказываться от этого видения, этого волшебства. Вы оплакиваете Лу Саломе?».

Ницше, все еще пряча лицо в платок, высморкался и энергично покачал головой.

«Может, ваше одиночество?».

И снова Ницше покачал головой.

«Вы знаете, почему вы плачете, Фридрих?».

«Не уверен», — услышал он приглушенный голос Ницше.

Брейеру пришла в голову забавная идея: «Фридрих, пожалуйста, давайте попробуем провести эксперимент. Можете представить себе, что у слез есть голос?».

Ницше отнял от лица носовой платок и посмотрел на Брейера красными удивленными глазами.

«Просто попытайтесь минут на десять наделить свои слезы голосом. Что бы они вам рассказали?» — мягко уговаривал его Брейер.

«Я по-дурацки себя чувствую».

«Я тоже чувствовал себя не лучше, когда пробовал на себе все те странные эксперименты, которые вы мне предлагали. Доставьте мне удовольствие. Попытайтесь».

Не глядя на него, Ницше начал: «Если бы одна моя слезинка могла чувствовать, она бы сказала… Она бы сказала… — и он произнес громким свистящим шепотом: — Свобода, долгожданная свобода! Все эти годы взаперти! Этот человек, этот сухарь, никогда не разрешал мне вытечь. Вы это имели в виду?» — спросил он уже обычным своим голосом.

«Да, хорошо, очень хорошо. Продолжайте. Что еще?».

«Что еще? Слезы бы сказали, — опять переход на свистящий шепот, — как хорошо на свободе! Сорок лет в этом пруду, в этой стоячей воде. Наконец-то, наконец-то этот старик взялся за уборку! О, как я все это время мечтал вырваться наружу! Но это было невозможно до тех самых пор, пока венский доктор не распахнул перед нами проржавевшие ворота». — Ницше замолчал и потер глаза платком.

«Спасибо, — сказал Брейер. — Первооткрыватель проржавевших ворот — великолепный комплимент. Теперь своим голосом расскажите мне о том, что за грусть скрывается за этими слезами».

«Нет, это не грусть! Наоборот, когда я несколько минут назад говорил с вами о смерти в одиночестве, я испытал огромное облегчение. Не то, о чем я говорил, но сам тот факт, что я говорил об этом, что я наконец-то, наконец-то делюсь с кем-то своими чувствами».

«Расскажите мне больше об этом чувстве».

«Мощное. Волнующее. Священное мгновение! Вот почему я плакал. Вот почему я плачу сейчас. Со мной никогда раньше такого не было. Посмотрите на меня! Я не могу перестать плакать».

«Это хорошо, Фридрих. Плач очищает».

Ницше кивнул, уткнувшись лицом в ладони: «Странно, но именно сейчас, когда я в первый раз в своей жизни рассказываю о своем одиночестве, обо всей его глубине, отчаянии, одиночество исчезает! Когда я сказал вам, что никогда не позволял трогать меня, — в тот самый момент я впервые позволил себе быть тронутым. Ни с чем не сравнимый момент: словно какая-то огромная глыба льда, висящая внутри меня, внезапно сорвалась и разбилась».

«Парадокс! — сказал Брейер. — Одиночество существует только в одиночестве. Разделенное одиночество умирает».

Ницше поднял голову и медленно вытер дорожки слез со своего лица. Он прошелся по усам гребнем пять или шесть раз и водрузил обратно на нос свои очки с толстыми стеклами. После короткой паузы он сказал:

«У меня остался еще один секрет. Может, — он посмотрел на часы, — последний. Когда вы сегодня вошли в мою комнату и объявили о своем выздоровлении, Йозеф, я пришел в ужас! Я был так погружен в свое несчастье, так расстроен потерей raison d'etre (единственного повода) быть с вами, что я не мог заставить себя порадоваться с вами этой прекрасной новости. Эта разновидность эгоизма непростительна».

«Вполне простительна, — ответил Брейер. — Вы сами говорили мне, что мы состоим из нескольких частей, каждая из которых требует выражения. Мы можем нести ответственность только за окончательный компромисс, а не за капризы и импульсы всех этих частей по отдельности. Ваш так называемый эгоизм простителен именно потому, что я небезразличен вам настолько, что вы готовы разделить эту радость со мной сейчас. Мое прощальное пожелание вам, мой дорогой друг: чтобы слово „непростительное“ было вычеркнуто из вашего словаря».

Глаза Ницше вновь наполнились слезами, и снова он вытащил свой носовой платок.

«А это что за слезы, Фридрих?».

«Это из-за того, как вы сказали „мой дорогой друг“. Я часто произносил слово „друг“, но до этого самого момента это слово не было действительно моим. Я часто мечтал о дружбе, в которой двое людей объединяются для достижения некоего высшего идеала. И вот, сейчас, это случилось! Мы с вами объединились именно так! Я принял участие в победе человека над собой. Я действительно ваш друг. А вы — мой. Мы друзья. Мы — друзья, — какое-то мгновение Ницше казался почти веселым. — Мне нравится, как звучат эти слова, Йозеф. Я хочу повторять это снова и снова».

«Тогда, Фридрих, принимайте мое предложение и оставайтесь у меня. Вспомните свой сон: мой домашний очаг — это ваше гнездо».

Приглашение Брейера остудило Ницше. Он сидел, медленно качая головой, и только потом ответил: «Этот сон соблазняет и мучает меня одновременно. Я как и вы. Я хочу согреться у семейного очага. Но меня пугает перспектива сдаться комфорту. Это все равно что отказаться от своего „Я“ и своей миссии. Для меня это будет одним из видов смерти. Может, этим и объясняется символика инертного греющегося у огня камня».

Ницше встал, прошелся по комнате и остановился за своим стулом: «Нет, друг мой, мне суждено искать истину на самой темной стороне одиночества. Мой сын, Заратустра, будет истекать мудростью, но его единственным спутником будет орел. Он будет самым одиноким человеком в мире».

Ницше снова взглянул на часы. «Я уже достаточно хорошо изучил ваше расписание за это время, Йозеф, чтобы понимать, что вас ждут пациенты. Я не могу более вас задерживать. Каждый из нас должен идти своей дорогой».

Брейер покачал головой: «Перспектива расставания с вами убивает меня. Это нечестно! Вы так много для меня сделали и получили так мало взамен. Может, образ Лу утратил свою власть над вами. А может, и нет. Время покажет. Но я уверен, что мы бы еще многое могли сделать».

«Не стоит недооценивать ваш дар мне, Йозеф. Не стоит недооценивать дружбу, не стоит недооценивать тот факт, что я понял, что я не чудак, что я могу общаться, до меня можно достучаться. До сих пор я только вполсилы эксплуатировал свою концепцию Amorfati: я научился — лучше сказать, свыкся с мыслью, — любить судьбу. Но теперь благодаря вам, благодаря вашему открытому сердцу я понял, что у меня есть выбор. Я навсегда останусь один, но как прекрасно иметь возможность выбирать, что делать. Amorfati— выбирай свою судьбу, люби свою судьбу».

Брейер встал напротив Ницше. Между ними стоял стул. Брейер обошел стул. Мгновение на лице Ницше держалось испуганное выражение загнанного в угол человека. Но, когда к нему приблизился Брейер с распростертыми объятиями, он ответил ему тем же.

Днем 18 декабря 1982 года Йозеф Брейер вернулся в свой кабинет, к фрау Бекер и ожидающим его появления пациентам. Потом он пообедал в обществе своей жены, детей, тещи и тестя, молодого Фрейда и Макса с семьей. После обеда он вздремнул, и ему снились шахматы, он делал из пешки ферзя. Он еще тридцать лет занимался благоустроенной медицинской практикой и никогда больше не применял лечение разговором.

Тем же самым днем пациент из палаты № 13 клиники Лаузон Удо Мюллер заказал фиакр до станции и в одиночестве отправился оттуда на юг, в Италию, к теплому солнцу, неподвижному воздуху, где он собирался встретиться, действительно собирался встретиться, с персидским пророком по имени Заратустра.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА.

Фридрих Ницше и Йозеф Брейер никогда не встречались. И психотерапия, разумеется, не была изобретена в ходе их встреч. Тем не менее жизненная ситуация главных героев соответствует фактологии, и все основные составляющие этого романа — душевные муки Брейера, отчаяние Ницше, Анна О., Лу Саломе, отношения Фрейда с Брейером, трепещущий зародыш психотерапии — все это действительно имело место в 1882 году.

Поль Рэ познакомил Фридриха Ницше с молодой Лу Саломе весной 1882 года, и у них завязался короткий, бурный и целомудренный роман. Ей предстояло сделать головокружительную карьеру: она стала не только великолепной писательницей, но и практикующим психоаналитиком; она была знаменита тесной дружбой с Фрейдом и многочисленными романтическими увлечениями, — одним из них стал немецкий поэт Райнер Мария Рильке.

Отношения с Лу Саломе, осложненные присутствием Поля Рэ и подрываемые сестрой Элизабет, закончились для Ницше ужасно; утраченная любовь и мысли о том, что его предали, мучили его еще долгие годы. В конце 1882 года — время начала событий книги — Ницше находился в глубокой депрессии, были даже заметны суицидальные тенденции. Полные отчаяния письма к Лу Саломе, выдержки из которых процитированы в этой книге, подлинные, хотя нельзя с уверенностью сказать, были ли эти письма действительно отправлены или же это черновики. Письмо Вагнера к Ницше, приведенное в главе 1, тоже подлинное.

Большую часть своего времени в 1882 году Брейер уделял лечению Берты Паппенгейм, известной под псевдонимом Анна О. В ноябре того года он начал обсуждать этот случай со своим молодым протеже, своим другом Зигмундом Фрейдом, который, как и обозначено в романе, был частым гостем в доме Брейера. Двенадцать лет спустя история Анны О. стала первым случаем, описанным Фрейдом и Брейером в «Исследованиях истерии», книги, ознаменовавшей собой начало психоаналитической революции.

Берта Паппенгейм, как и Лу Саломе, была удивительной женщиной. Через несколько лет после прекращения терапии у Брейера она стала одним из первых социальных работников, причем настолько выдающимся, что была посмертно помещена на памятную западногерманскую почтовую марку в 1954 году. Тот факт, что она и Анна О. — это одно и то же лицо, не был достоянием публики до тех пор, пока Эрнст Джонс не написал об этом в биографической книге 1953 года «Жизнь и труд Зигмунда Фрейда».

Был ли исторический Йозеф Брейер одержим страстью к Берте Паппенгейм? О внутреннем мире Брейера известно мало, но имеющиеся данные не позволяют исключить эту возможность. Противоречивые исторические источники единогласны лишь в том, что процесс лечения Брейером Берты Паппенгейм вызвал в них обоих бурю сложных чувств. Брейер был полностью поглощен своей юной пациенткой и проводил с ней больше времени, чем со своей женой Матильдой, что вызвало у нее ревность и негодование. Фрейд рассказывал своему биографу, Эрнесту Джонсу, о сильной эмоциональной привязанности Брейера к своей молодой пациентке, и в письме своей невесте, Марте Бернайс, написанном в тот период, уверял ее, что с ним ничего подобного не случится. Психоаналитик Джордж Поллок предположил, что столь сильная реакция Брейера на Берту может быть обусловлена тем, что он рано потерял мать, тоже Берту.

Драматический случай с ложной беременностью Анны О. и паническим бегством Брейера с преждевременным завершением терапии вошел в анналы психоанализа. Фрейд впервые рассказал об этом случае в 1932 году в письме австрийскому писателю Стефану Цвейгу, которое Эрнест Джонс включил в биографию Цвейга. Только недавно Альбрехт Хиршмюллер, выпустивший в 1990 году биографию Фрейда, выразил сомнение в том, что такой случай имел место быть, и предположил, что все это — миф, созданный Фрейдом. Сам Брейер никогда никак этот случай не комментировал и опубликованным им в 1895 году отчетом по истории болезни только усугубил недоразумения, необоснованно сильно преувеличивая эффективность проведенного им лечения.

Стоит отметить, что, как бы ни было велико влияние Брейера на развитие психотерапии, сам он обращался к психологии лишь на коротком этапе своей карьеры. Брейер остался в истории медицины не только как автор важных научных открытий в психологии дыхания и равновесия, но и как великолепный диагност, который лечил целое поколение великих людей Вены fin de siecle.[30].

Проблемы со здоровьем преследовали Ницше практически всю жизнь. В 1890 его состояние сильно ухудшилось, и он, полупарализованный, постепенно сходил с ума. Похоже на форму третичного сифилиса, от которого он и умер в 1900 году, хотя по общепринятому мнению раньше он страдал от другой болезни. Вероятнее всего Ницше (клиническую картину заболевания которого я составил на основании яркого биографического скетча пера Стефана Цвейга, датированного 1939 годом) страдал от сильнейшей мигрени. Это заболевание вынудило Ницше консультироваться со многими европейскими специалистами, так что вполне вероятно, что его убедили обратиться за помощью и к знаменитому Йозефу Брейеру.

Встревоженная Лу Саломе не стала бы обращаться к Брейеру за помощью для Ницше. Если верить многим ее биографам, эта особа не была обременена сильно выраженным чувством вины, и большинство своих романов она заканчивала без особых угрызений совести. Она не была склонна распространяться о своей личной жизни, так что, насколько мне удалось выяснить, никогда не заявляла публично о близких отношениях с Ницше. Письма, которые она ему писала, не сохранились. Вероятнее всего, они были уничтожены Элизабет, сестрой Ницше, которая всегда враждовала с Лу. У Лу Саломе действительно был брат Женя, который изучал медицину в Вене в 1882 году. Однако крайне маловероятно, чтобы Брейер в том году на студенческой конференции представлял случай Анны О. Письмо Ницше (приведенное в конце главы 12), адресованное Петеру Гасту, другу и редактору, и письмо Элизабет Ницше (приведенное в конце 7-й главы), адресованное Ницше, вымышлены, равно как и клиника Лаузон, Фишман и шурин Брейера Макс. (Однако Брейер действительно был большим любителем шахмат.) Все сны, описанные в романе, вымышлены, за исключением двух снов Ницше — о встающем из могилы отце и предсмертном хрипе старика.

В 1882 году психотерапия еще не появилась на свет; Ницше, разумеется, никогда этим не занимался. Однако, читая Ницше, нельзя не отметить, как сильно он был озабочен проблемами самопознания и личностных изменений. С целью соблюдения хронологии я цитировал только работы Ницше, датированные до 1882 года, преимущественно «Человеческое, слишком человеческое», «Несвоевременные размышления», «Утренняя заря» и «Веселая наука». Но при этом я позаимствовал и значительное количество великих идей из «Так говорил Заратустра», ведь большую часть этой работы Ницше создал через несколько месяцев после завершения повествования этой книги, и мысли эти уже роились в его голове.

Я выражаю свою благодарность Ван Харви, профессору религиозных исследований Стэнфордского университета, который позволил мне прослушать бесподобный курс лекций, посвященный Ницше, за долгие профессиональные дискуссии, за критическую оценку моей рукописи. Также я хочу поблагодарить своих коллег на факультете философии, особенно Экарта Фостера и Дагфинна Фоллсдейла, которые дали мне возможность посещать соответствующие лекции по немецкой философии и феноменологии. Многие вносили свои предложения в содержание рукописи: Мортон Роуз, Герберт Котц, Дэвид Шпигель, Гертруда и Джордж Блау, Курт Штайнер, Изабель Дэвис, Бен Ялом, Джозеф Франк, участники Стэнфордского биографического семинара (председательствуют Барбара Бэбкок и Дайана Миддлбрук) — всем спасибо. Бетти Вейдебонкур, библиотекарь отделения истории медицины Стэнфордского университета, — Ваш вклад в мои исследования неоценим. Тимоти К. Донахью-Бомбош перевел письма Ницше, адресованные Лу Саломе. Многие вносили редакторские замечания и помогали в работе над книгой: Алан Ринзлер, Сара Блэкберн, Ричард Элман, Лесли Бекер. Сотрудников «Basic Books», особенно Джо Энн Миллер, благодарю за огромную поддержку; Феб Хосс редактировал как предыдущую, так и эту мою книгу. Моя жена, Мэрилин, которая всегда была моим первым, самым дотошным и самым безжалостным критиком, в этот раз превзошла самоё себя, не только обеспечивая постоянную критику от первой до последней страницы, но и предложив название книги.

Примечания.

1.

Лу (Леля) Саломе — реальный человек. Уроженка Петербурга, она была дочерью русского генерала. Будучи разносторонне образованной и очень талантливой женщиной, она входила в круг знакомых многих европейских знаменитостей. Среди ее поклонников — Ницше, Рильке, Ведекинд, Мартин Бубур, Поль Рэ, Герман Эббингаус, Фердинанд Теннис, Фридрих Пинельс, Пол Бьер, Виктор Тауск. — Прим. ред.

2.

Евреи, убирайтесь вон. — Прим. перев.

3.

Kaisersemmel (ю. — нем., австр.) — венский розанчик (круглая булочка со спиральными бороздками на верхней корке). — Прим. ред.

4.

Seltstangeri (нем.) — хлебцы с солью и семечками. — Прим. ред.

5.

Giesshubler (нем.) — минеральная вода. — Прим. ред.

6.

Schlag (нем.) — взбитые сливки.

7.

Основной причиной, единственным поводом. — Прим. перев.

8.

Сиблинги — родные братья/сестры. — Прим. ред.

9.

Гостиница (нем.). — Прим. ред.

10.

Dichter (нем.) — поэт, творец. — Прим. ред.

11.

Нет! Нет! Бог мой! (нем.).

12.

Стол для постоянных гостей (в кафе, ресторане и т. п.). — Прим. ред.

13.

Angst (нем.) — тревога, беспокойство, боль. — Прим. ред.

14.

Shtup (идиш, неприст.) — совершать половой акт. — Прим. ред.

15.

Постоянно посещаемое заведение (нем.).

16.

Мильфёй, букв. «тысячелистник» — торт из слоеного теста.

17.

Süße Mädchen (нем.) — букв. "сладкие девушки".

18.

Сердце (лат.).

19.

Weltanschauung (нем.) — мировоззрение. — Прим. ред.

20.

На отдыхе (франц.). — Прим. перев.

21.

Алкивиад, герой одноименного диалога Платона, высокомерный и заносчивый афинянин, чванясь своим знатным происхождением, богатством и высоким покровительством, лелеет надежду добиться больших почестей и обрести великую власть. Сократу, беседующему с ним в своей манере, с помощью вопросов, часто провокационных и саркастических, удается убедить Алкивиада в его крайнем невежестве. — Прим. ред.

22.

In vivo (лат.) — на живом организме. — Прим. ред.

23.

Existenz (нем.) — существование. — Прим. ред.

24.

«Языка дня» (франц.). — Прим. перев.

25.

Ложная беременность (лат.). — Прим. ред.

26.

В качестве (лат.). — Прим. ред.

27.

Невралгия тройничного нерва (лат.). — Прим. ред.

28.

Wurst (нем.) — колбаски. — Прим. ред.

29.

«Доброе утро», «добрый вечер» (нем.). — Прим. ред.

30.

Конца девятнадцатого века (франц.). — Прим. перев.