* ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БОРЬБА ИСПОЛИНОВ *

ГЛАВА 1.

Опять сражение. – Все в хаки. - Что такое хаки? – Снова шотландцы. – «Роёр» Поля Поттера. – Белые шарфы. – Двенадцатый. – Без страха и упрека. – Смерть храбреца. – Поражение. – Напрасные уговоры. – Псалом. – Пророчество.

Обе армии – буров и англичан – стояли под Кимберли. Их столкновение было неизбежно. Лорд Митуэн готовился освободить город, осажденный войсками Кронье, а Кронье был намерен непоколебимо защищать свои позиции.

Профессиональная армия англичан, точно так же как и добровольческая* армия буров, спешно заканчивала последние приготовления к бою. Над обоими лагерями нависла зловещая тишина, всегда предшествующая урагану сражения.

Буры, эти сознательные противники наступательной стратегии, все свои надежды возлагали на оборону.

Хорошо укрытые скалами, холмами, пригорками и окопами, буры спокойно поджидали англичан, внимательно следя за каждым их движением.

И все же добровольцы были немного сбиты с толку. Их противников словно подменили. Куда девались белые каски, султаны на шлемах, яркие мундиры и кожаная амуниция англичан! Как сквозь землю провалились медные и жестяные воинские побрякушки. Не осталось и намека на яркую окраску: ни следа белого, черного или другого резкого цвета. Тусклый, блеклый строй английской пехоты двигался на буров какой-то расплывчатой громадой.

Что бы это значило?

Фанфан, лежавший рядом с Сорви-головой, нашел меткое словечко, характеризующее эту странную перемену в английской армии:

– Можно подумать, что англичанишки выкупались в патоке. А, хозяин?

Сорви-голова рассмеялся и ответил:

– Они получили форму хаки.

– А что такое форма хаки? Растолкуй, если можешь, пока не началась потасовка.

– Ну что ж, это совсем нетрудно. Англичане, желая стать как можно незаметнее для слишком уж зоркого глаза наших друзей – буров, приняли на вооружение новую форму цвета не то ржавчины, не то испанского табака. Этот тусклый цвет диких каштанов почти сливается с землей, благодаря чему войска, находящиеся на большом расстоянии, становятся невидимыми. Тем более что у них решительно все окрашено в цвет хаки: шлемы, каски, куртки, брюки, ремни, ранцы, ножны сабель и штыков, одеяла, футляры полевых биноклей, фляги, гетры и патронташи. Поэтому, куда бы ты ни направил взгляд, он всюду встретит однотонную тусклую окраску, ничто не бросается в глаза.

– Славно придумано! Но раз уж господа англичанишки занялись этим, почему бы им не разукрасить себе заодно руки и лица? Вот был бы маскарад, сударь ты мой!

– Ты воображаешь, что шутишь? Не знаю, дошли ли они действительно до того, чтобы красить лица и руки, но в санитарном поезде рассказывали, что белых и серых коней перекрашивают в хаки.

– А почему бы не выкрасить и полковых собак? Тогда хаки стал бы национальным цветом англичан.

Национальным цветом?

Да, это верно! Фанфан прав. Превратив армию в одно тусклое пятно, хаки обесцветил и всю английскую нацию. В каких-нибудь несколько дней этот цвет стал символом крикливого, грубого, беспокойного и кровожадного империализма.

Прежде всего этим цветом завладела мода. Женщины нарядились в платья цвета хаки; ленты, занавески, белье, кошельки, табачные кисеты, носовые платки – все цвета хаки.

Газеты, выпущенные на бумаге хаки, выдерживали десятки изданий. Их листки развевались над ликующей толпой, как развернутые знамена. Нищие, одетые в отрепья хаки, собирали прямо-таки золотую дань.

Потом буйно разрослась литература хаки. Ибо разве не хаки вся эта литература, до безумия возбуждающая британский шовинизм, сводящая с ума великую английскую нацию и пытающаяся доказать ей, что двести пятьдесят тысяч ее солдат, побитых и посрамленных двадцатью пятью тысячами бурских крестьян, суть лучшие в мире войска!..

Хаки стал также цветом теперешнего правительства. И он останется цветом правительства завтрашнего дня, ибо выборы будут проходить под знаменем хаки. У Йорка* была белая роза, у Ланкастера – алая, у Чемберлена – хаки.

Для упрочения славы Великобритании хороши все средства!

Нельзя, однако же, сказать, чтобы дебют нового национального цвета под Кимберли был слишком славен.

Генеральное сражение еще впереди, но прелюдия, предшествующая ему, поистине величественна. Откуда-то издалека, из-за линии горизонта, английские пушки, стволы и лафеты которых также окрашены в хаки, выплюнули несколько лиддитовых снарядов.

Со стороны буров полное молчание: молчат пушки Крезо*, молчат «Максимы"*, молчит и «Длинный Том»; ружья – и те не желают отвечать.

И вдруг над окопами зазвучал хор низких мужских голосов и поплыла плавная, торжественная мелодия. Постепенно к хору присоединялись все новые голоса; пение крепло, ширилось и, разливаясь все дальше и дальше, донеслось до английских линий. Это был старинный псалом гугенотов*, горячая мольба, обращенная к богу-воителю.

Буры стоят, поднявшись во весь рост, не обращая внимания на град снарядов; в правой руке они держат шля-пы, левой сжимают ружья; они поют псалом своих предков.

С английской стороны раздалась в ответ столь же торжественная и протяжная мелодия, похожая на религиозное песнопение.

Это государственный гимн в честь английской королевы, от слишком частого и громкого исполнения которого со времени господства в Англии хаки охрипли все глотки в Соединенном королевстве.

Брошенный в ответ бурам и подхваченный пятнадцатью тысячами солдат лорда Митуэна гимн «Боже, храни королеву» производил грандиозное впечатление.

Даже самые обыкновенные слова этого гимна приобретали в устах солдат хаки угрожающий характер.

Но буры, спокойно на-хлобучив на головы шляпы, уже скрылись в своих боевых укрытиях. Наступил торжественный миг: сейчас произойдет столкновение.

Лорд Митуэн со свойственным ему высокомерным презрением вельможи и вояки решил атаковать буров с фронта. Его отлично вымуштрованные и закаленные в боях войска в два счета вышибут с позиций все это мужичье, всю эту недисциплинированную, необученную армию, лишенную опытных командиров. – Forward! March on!* Взмахнув саблями, офицеры повторили приказ о выступлении; горнисты протрубили атаку, а волынщики, прижав к губам волынки, заиграли шотландский марш.

Сегодня еще раз, и более чем когда-либо, противник оказался вынужденным бросить на первую линию огня шотландскую пехоту.

Но неужели это те самые гайлендеры, которые еще недавно так гордились своей живописной формой?

Куда девались их красные мундиры? А кильты, эти знаменитые шотландские юбочки в разноцветную клетку? А чулки с отворотами? А белые гетры и башмаки с пряжками? Все заменил хаки. Горделивый сын гор превратился в невзрачного пехотинца, одетого в мундир, брюки и гетры цвета дикого каштана. На смену яркому пледу пришло одеяло цвета лошадиного помета. Единственным воспоминанием о форме, которой он так гордился, служит большой, окаймленный мехом кожаный кошель, словно котомка нищего, висящий у него на животе*.

Но не одежда красит человека, и не красный казакин и кильт делают отважными гордонцев. И под формой хаки шотландский солдат сохранил всю отвагу и стойкость гайлендеров. Прикрывшись цепью стрелков, их бригада выступает парадным маршем, в то время как английская артиллерия, заняв позиции на флангах, осыпает буров градом снарядов и шрапнели.

Последние отвечают им тем же, и не без успеха. Артиллерийская прислуга буров работает с изумительной точностью, внося жестокое опустошение в ряды англичан. Время от времени и «Длинный Том», оглушая прислугу своим громоподобным грохотом, тоже посылает англичанам свой чудовищный снаряд.

Сорви-голова прижал к глазам полевой бинокль, как бы следя за полетом ядра, и, увидев, что оно опрокинуло вражескую пушку вместе с ее прислугой и конями, радостно воскликнул:

– В самую точку!.. Браво, господин Леон, браво!

Леон – француз на службе южноафриканских республик. Один из тех, кто вместе с Галопо, Грюнсбургом, графом Виллебуа-Марей и многими другими храбрецами примчался сюда, чтобы пролить свою кровь за священное дело свободы. Выдающийся инженер, Леон взялся исполнять у буров обязанности артиллериста. Под его руководством передвигались и устанавливались все эти смертоносные орудия, он давал точный прицел и, как выразился Сорви-голова, бил в самую точку.

Очень скоро Леон стал изумительным артиллеристом. Англичане, которым он причинял огромный урон, с яростью произносили его имя.

Шотландская бригада приближалась. Завязалась перестрелка.

Молокососы, занявшие отведенную им позицию, оживленно болтали. Точнее, Молокососы-иностранцы. Ибо у молодых буров уже проявлялась отличительная черта ИХ национального характера – молчаливость.

Поль Поттер заряжал свое ружье. Работа не из быстрых: надо засыпать порох в дуло, опустить туда с помощью шомпола пулю, обернутую в пропитанный жиром пыж, потом надеть на затравочный стержень медный пистон… Такая процедура отнимала добрых полминуты, тогда как маузеры успевали сделать за то же время десяток выстрелов. Но юный бур дорожил не столько количеством, сколько качеством выстрелов.

– Вот и все, – спокойно произнес он. – Ружье к вашим услугам, господа «белые шарфы»!

Все английское командование, от генерала до младшего офицера, носило как отличительные знаки своего звания белые шелковые шарфы. Таким образом, нетрудно сообразить, к кому относились грозные слова юного бура: «Ружье к вашим услугам, господа „белые шар-фы“!

– А разве хороший маузер хуже услужил бы им? – спросил Сорви-голова.

– Ах, не говори ты мне о современном оружии! – возразил Поль Поттер голосом, в котором так и звучала нотка злопамятства. – Оно, видишь ли, не убивает. Вспомни госпиталь под Ледисмитом. Гуманная пуля… Ну нет! Пуля моего "роёра" не знает пощады. Тот, в кого она попадает, обречен. Да вот, можешь сам убедиться... Видишь того офицера, налево от нас?.. Да, да, того самого, что взмахнул саблей.

Офицер, о котором говорил Поль, находился на расстоянии не менее пятисот метров. Несмотря на это, острое зрение молодого бура уловило даже движение его руки.

Поль слегка приподнял дуло старинного ружья, секунды три прицеливался и спустил курок. Раздался сильный выстрел, и когда густой дым рассеялся, Сорви-голова, не отрывавший глаз от бинокля, увидел, как офицер судорожно схватился рукой за грудь, замер на секунду и грохнулся, растянувшись ничком.

- Ужасно! - невольно вырвалось у начальника Молокососов.

А Поль, вынув из кармана нож, сделал зарубку на прикладе ружья, затем поднял курок, прочистил дуло и снова методично, не торопясь, как охотник, обстреливающий выводок куропаток, зарядил свой "роер".

Засыпать порох из бычьего рога, доставать пулю из кожаной сумки, укладывать ее в пропитанный жиром пыж, надевать пистон на затравочный стержень - вся эта процедура кажется начальнику Молокососов слишком долгой. Он стреляет без передышки.

- Двенадцатый с тех пор, как мать принесла мне ружье моего покойного отца, - бормочет Поль.

- Что двенадцатый? - удивляется Сорви-голова.

- Этот офицер. Одиннадцатый номер был артиллерийский капитан...

- Адамс! - воскликнул Сорви-голова. - Из четвертой батареи! Так это ты его убил?

- Да. Он потешался над нами. Самые меткие стрелки не могли его достать. Я же мигом снял его с коня.

- Так, значит, ты ничего не знаешь? Ведь он же... это был один из палачей твоего отца.

У Поля вырвался звук, похожий па радостный рев.

- А, так это был он? Тот самый бандит?.. Благодарю, Жан!.. Ты даже не представляешь, какую доставил мне радость!.. Слышишь, отец? Ты отомщен. Ты страшно отомщен!

Между тем мужественные шотландцы, охваченные адским ливнем пуль, явно заколебались. Их шеренги, поредевшие от уничтожающего огня буров, дрогнули.

- Сомкнуться! Сомкнуть ряды! - то и дело кричали офицеры.

Строй сомкнулся, но не двинулся с места. Человеческая волна разбилась об ураган снарядов.

Еще несколько мгновений - и начнется беспорядочное отступление, быть может, бегство.

Генерал Уошоп, командовавший атакой, понял грозившую им опасность.

Это был старый вояка, отважный и добрый. Солдаты шотландской бригады обожали его, а он всех их знал по именам. Вся его военная служба прошла в войсках гайлендеров Гордона. Он, единственный из всех, категорически отказавшись от хаки, носил еще нарядное обмундирование гордонцев.

Когда накануне лорд Митуэн приказал ему предпринять лобовую атаку позиций буров, генерал Уошоп почтительно заметил ему, что подобная задача выше человеческих сил. Но Митуэн заупрямился так же, как Уайт в деле при Ледисмите. Он недооценивал буров, их твердое, как гранит, несокрушимое упорство. Он верил в победу и требовал ее во что бы то ни стало. Уошопу оставалось либо повиноваться, либо отдать свою шпагу.

Отдать шпагу?.. Ни за что!

Но повиноваться - значило идти на смерть. Хорошо! Пусть будет так. Он сумеет достойно умереть!

Со стоицизмом древнего римлянина Уошоп отдал последние распоряжения, написал жене трогательное прощальное письмо и, как рыцарь без страха и упрека, повел свою бригаду па приступ.

И вот наступил момент, когда начали сбываться его печальные предсказания.

С фронта позиции буров оказались неодолимыми. Но все же - вперед! Еще одно усилие, последнее, чтобы спасти воинскую честь.

Он приподнялся на стременах и, потрясая саблей, зычным голосом крикнул:

- Вперед, солдаты!.. Вперед! За королеву! Шотландцы, воодушевленные пылким призывом, ринулись на приступ.

Пальба стала ужасной, а старый генерал, спокойный, как на параде, не переставал выкрикивать своим звучным голосом:

- Вперед, храбрецы! За королеву! Вперед!.. Генерал, служивший яркой мишенью для самых метких стрелков бурской армии, казался неуязвимым. Его каска была продырявлена, мундир изодран, люди вокруг него так и падали, а он продолжал оставаться невредимым.

По ходу битвы он очутился в зоне огня Молокососов. Те стреляли без передышки, опустошая магазины своих маузеров, и все же ни один их выстрел не задел генерала. Но вот Поль Поттер, с изумительным хладнокровием наводивший на него свой "роёр", спустил курок страшного ружья, грохот которого заглушил сухое щелканье автоматических карабинов. Генерал Уошоп, повторяя трагический жест людей, пораженных в грудь, судорожно схватился за нее рукой, зашатался в седле и, скользнув на круп коня, свалился на землю, убитый наповал.

- А-а... еще один! - радостно воскликнул молодой бур. - Это уже тринадцатый!

И он тут же нанес новую зарубку на ложе своего ружья.

Увидев, что генерал убит, шотландцы остановились в нерешительности. Они еще не отступали, но и не двигались больше вперед.

Пальба продолжалась, все более беспощадная и яростная. Ряды шотландцев быстро редели. Уже треть всей их бригады лежали на земле убитыми и ранеными.

- Отступать! - раздалась чья-то команда.

Это конец! Англичане, снова побитые, отходили в беспорядке, с поспешностью, похожей на панику. Как просто было бы теперь превратить их поражение в полный разгром и захватить в плен все десять тысяч обезумевших от страха солдат. Но для этого пришлось бы перейти в атаку, а буры никак не хотели расстаться со своими укреплениями.

Иностранные офицеры умоляли Кронье атаковать англичан. Тот наотрез отказался. Тщетно указывали ему иностранцы на беспорядочное бегство деморализованной армии англичан. Достаточно было отравить галопом в обход войскам королевы хотя бы -две тысячи кавалеристов, чтобы отрезать англичанам возможность отступления.

Кронье только презрительно пожал плечами и даже не удостоил их ответом.

А время между тем шло, приближалась ночь. Скоро уже будет поздно что-либо предпринимать.

Иностранцы взбешенные этим идиотским упрямством, из-за которого гибли плоды блестящей победы, продолжали настаивать.

- Да поймите же вы, - кричал один австрийский офицер, - если мы возьмем в плен корпус Митуэна, то войдем в Кимберли без единого выстрела!

Кронье опять лишь пожал плечами и, даже не потрудившись объяснить причину своего отказа этим отважным людям, которые покинули свои семьи и дела, чтобы сражаться на его стороне, повернулся к ним спиной и обратился к окружавшим его бурам:

- Восславим господа и возблагодарим его за дарованную нам победу, - и первым затянул псалом.

- Ничего не поделаешь, - с грустью прошептал полковник Виллебуа-Марей. - Он не знает даже азбуки современной войны. И заранее можно предсказать, что благодаря раздутой славе и слепой вере в него буров Кронье станет злым гением своего отечества.

Эти воистину пророческие слова меньше чем через два месяца получили печальное подтверждение.

ГЛАВА 2.

Иностранный легион – обреченный легион. – Ночная атака. – «Длинный Том» получает повреждение. – Бронепоезд. – Кронье приказывает, Сорви-голова повинуется, – Вперед, Молокососы! – Динамит. – Железная дорога минирована. – Приказ Фанфану. – Сорви-голова на мосту. – Ирландец. – В пучине.

Нет слов, Европа обнаружила у малоизвестных ей до сих пор буров много благородных и прекрасных черт.

Буры в высокой степени отличались трезвостью, выносливостью, бескорыстием, отвагой, патриотизмом. Эти неотъемлемые хорошие их качества вызвали восхищение всего мира и заставили даже врагов относиться к ним с уважением. Но все же надо признаться, что одно из прекраснейших качеств человека – чувство благодар-ности – было знакомо им лишь в весьма умеренных дозах.

Буры с самого начала платили недоверием тем людям, которые вместе со своей кровью несли им в дар неоспоримый военный опыт.

А ведь эти люди были не простыми искателями приключений. Нет, то были выдающиеся офицеры – французы, австрийцы, немцы, русские, – блестящие способности которых высоко ценились в их родных странах. Несмотря на это, иностранных волонтеров долго держали в стороне от серьезных дел, на самых незначительных постах. Им приходилось с трудом пробивать себе дорогу, как бы па-сильно оказывая бурам те или иные услуги.

Но, вопреки всем стараниям, их так и не оцепили по достоинству до самого конца войны, так и не сумели извлечь из них всю ту пользу, которую они способны были и хотели принести. К их советам редко прислушивались, и в отношениях с ними проявлялось возмутительное равнодушие, доходившее часто до пренебрежения и даже неблагодарности. Об этом в один голос свидетельствуют все иностранцы, сражавшиеся в армии Трансвааля. Их рассказы о бурской войне пропитаны горечью разочарования.

Больше того: буры при каждом удобном случае пользовались иностранцами для выполнения самых трудных и опасных операций. На их долю выпадали самые изнурительные повинности, им поручали самые тяжелые дела, ими сознательно жертвовали и часто посылали на верную смерть без всякой пользы для дела, вернее, для того, чтобы сберечь жизни буров. Словом, европейские добровольцы были в Трансваале на положении иностранного легиона, которым буры широко пользовались для всяких нужд, примерно так же, как мы во Франции используем наш иностранный легион.

Нельзя, впрочем, утверждать, что такое положение вещей было не по душе нашим отважным волонтерам. Ведь этим отчаянным ребятам предоставлялась полная возможность драться, как одержимым, и совершать подвиги, казавшиеся невыполнимыми и граничившие с легендой.

Мы сочли уместным упомянуть здесь об этой не лишенной известного исторического значения черте характера буров, тем более что именно благодаря ей нашему храброму капитану Сорви-голова вскоре представился новый случай отличиться.

В ночь после кровавого поражения, нанесенного английской армии, истомленные буры крепко уснули на тех самых холмах, которые они столь храбро защищали. Часовые едва стряхивали с себя дремоту, и даже стрелки, которые несли службу охранения на далеко выдвинутых постах, отяжелев от усталости, лежали в глубине своих «rifle pits"* полузакрыв глаза и с неизменной трубкой во рту.

Вдруг яркие вспышки огня прорезали темень на юге, загрохотали пушки, и, прорвав ночную тишину воющим полетом, на буров полетели фугасные снаряды, рассыпая вокруг себя фонтаны осколков.

Началась бестолковая суета, послышались призывы: «К оружию!», крики начальников, с большим трудом восстанавливавших боевой порядок, – короче говоря, поднялась та суматоха, которую всегда влечет за собой неожиданное ночное нападение.

Наконец по всей линии загремели и ответные выстрелы буров. Но их пушки били наугад по тем местам, где вспыхивали выстрелы. Разумеется, шуму было гораздо больше, чем дела. По крайней мере, со стороны буров.

И, напротив, создавалось впечатление, что англичане заранее выверили свои прицелы. Несмотря на темноту, их снаряды падали с ужасающей точностью.

В самое короткое время две пушки буров были повреждены и выведены из строя лиддитовыми снарядами. Но несравненно серьезнее оказалось другое: англичане изувечили «Длинного Тома», большую пушку Крезо. Это привело буров в настоящее отчаяние. Послышались гневные, полные ужаса возгласы:

– «Длинный Том» взорван!.. «Том» взорван!.. Проклятые англичане!

– Негодяи! Подлецы! Разбойники!..

Ствол лучшей пушки буров, по своему калибру и дальнобойности превосходившей все английские орудия, был изуродован. Неизвестно откуда пущенный английский снаряд с дьявольской точностью ударил в край ее жерла. Еще немного – и он проник бы в самый механизм «Длинного Тома».

Но последствия и без того оказались внушительными. Жерло орудия сплющилось, словно от удара парового молота, а металл так раскалился, что край жерла стал тем-но-красным. В довершение всего, пушка перевернулась вместе со своим лафетом. Она окончательно вышла из строя.

«Длинный Том»! Бедняга «Том»!

Казалось, что вместе с этой пушкой англичане искалечили душу сопротивления.

Люди теснились вокруг орудия, как возле смертельно раненного главнокомандующего. Отважный французский инженер Леон, словно врач, горестно исследовал повреждение.

– О, я вылечу ее, непременно вылечу! – сказал он, грозя кулаком англичанам, продолжавшим стрелять со стороны Моддера.

Кронье в это время сидел один в своей палатке. Склонившись над картой, он при свете свечи изучал малейшие извилины поля. Ему донесли о несчастье.

– Да разве вы не догадываетесь, откуда стреляют? – спросил он с невозмутимым спокойствием, которое никогда не покидало этого человека.

– Нет, генерал. В той стороне не было ни одной английской батареи.

– Значит, ее установили недавно, минут пять назад.

– Не понимаю, – ответил адъютант.

– А бронепоезд? Забыли?

– Ах да! Проклятый бронепоезд!-воскликнул адъютант.

– Его в таких случаях тихо подводят и останавливают на отрезке железнодорожного полотна, заранее намеченном для математически точного прицельного огня,– продолжал Кронье. – Морские орудия, которые шлют нам сейчас свои снаряды, установлены на специальных платформах и наведены под известным углом, тоже предварительно выверенным. И вот результат!

– Но что же делать, генерал?

– Надо раз и навсегда захватить крепость на колесах. Для этого необходимо разрушить позади нее железнодорожный путь. А еще лучше снова взорвать мост через Моддер.

– Немедленно? – спросил адъютант.

– Да. Но у нас едва хватит людей для защиты позиций, в случае если бы англичанам вздумалось возобновить наступление. А это вполне возможно, потому что нападение бронепоезда – не что иное, как диверсия с целью отвлечь наше внимание. Враг полагает, что нас гораздо больше. Ах, если б у меня было десять тысяч солдат!

– Но ведь для этого рискованного дела вполне достаточно нескольких решительных людей, – возразил адъютант.

– Правильно. Только где найти таких людей?

– А Молокососы? А их командир Сорви-голова? – сказал адъютант.

– Дети! – воскликнул генерал. ~– Да, дети, но смелые, как львы, и хитрые, как обезьяны!

Подумав немного, генерал согласился:

– Хорошо. Позовите сюда капитана Сорви-голова.

– Слушаю, генерал!

Через несколько минут адъютант вернулся в сопровождении отважного француза.

Жан стоял перед знаменитым главой бурских войск, почтительно вытянувшись по-военному, но, как всегда, уверенный в себе и сохраняя чувство собственного достоинства.

Кронье устремил на него ясный и твердый, как сталь, свой единственный глаз и без дальних околичностей спросил:

– Сколько людей в вашем распоряжении?

– Сорок, генерал.

– Можно на них положиться?

– Как на меня самого, генерал.

– Умеете обращаться с динамитом?

Жан вспомнил о своих странствиях по Клондайку, где ему чуть ли не ежедневно приходилось прибегать к динамиту, и, не колеблясь, ответил:

– Да, генерал, и уже давно.

– В таком случае, у меня есть для вас трудное, почти невыполнимое поручение.

– Если только трудное – считайте, что оно уже выполнено. Если невыполнимое – то либо оно будет выполнено, либо мы сами погибнем.

– Дело не в том, чтобы умереть, дело в том, чтобы успешно выполнить поручение.

– Слушаю, генерал!

– Я не обещаю вам за это ни звания, ни почестей, ни даже награды.

– А мы и не продаем своей крови, генерал. Мы сражаемся за дело независимости Трансвааля. Распоряжайтесь нами, как взрослыми солдатами, исполняющими свой долг.

– Именно это я и делаю! Приказываю вам отрезать отступление бронепоезду и взорвать мост. Действуйте немедленно! Ступайте, мой мальчик, и лишний раз оправдайте ваше славное прозвище.

Отдав честь генералу, Сорви-голова вышел. Он вихрем пронесся по лагерю, на который продолжали сыпаться снаряды англичан, собрал Молокососов, приказал им седлать коней и роздал каждому по пять динамитных патронов и бикфордовы шнуры с фитилями. На все это у него ушло не более десяти минут.

– Вперед! – скомандовал он.

Маленький экспедиционный отряд насчитывал сорок одного человека.

Сорванцы бешено скакали, ежеминутно рискуя сломать себе шею среди скал и рытвин, потому что единственными источниками света в этой кромешной тьме были звезды да вспышки пушечных выстрелов.

Но у добрых бурских лошадок такая уверенность и сила в шаге, ими руководит столь безошибочный инстинкт, что ни одна из них ни разу не только не упала, но даже не споткнулась. За пятнадцать минут они пробежали расстояние в четыре километра.

И вот Молокососы уже недалеко от железной дороги. В пятистах-шестистах метрах сверкают воды Моддера. Очертания местности, которую они в качестве разведчиков изъездили вдоль и поперек, настолько знакомы им, что, несмотря на темноту, юнцы узнают малейшие ее извилины. Спешились, не проронив ни слова. Чувствовалось, что англичане здесь так и кишат.

Десять Молокососов остались охранять лошадей. Остальные, захватив динамитные патроны, отправились пешими за своим командиром.

Они передвигались, словно истые индейцы, с бесконечными предосторожностями: ползли, останавливались, прятались то за скалой, то за кустарником и снова пускались в путь.

Бронепоезд находился всего в полутора километрах от них. Пушки его продолжали грохотать, оглушая Молокососов. По железнодорожному полотну сновали какие-то тени, вырисовывались силуэты часовых, расставленных попарно, с промежутками от полутораста до двухсот метров.

Отважные сорванцы с поразительной быстротой и самообладанием прямо голыми руками принялись копать ямки под рельсами. Сорви-голова насыпал в патроны порох, вставлял в них шнуры с фитилями и вместе с Фанфаном укладывал их в ямки и прикрывал сверху землей.

Неосторожное движение, малейший удар по стальным рельсам – и все взорвется. От одной мысли об этом людей менее хладнокровных бросило бы в дрожь.

К тому же их каждую секунду могли заметить часовые. Правда, Молокососы работали лежа, плотно прижавшись к шпалам, с которыми они сливались.

Слава богу! Наконец-то уложены все патроны. Их целая сотня, каждый весом в сто граммов.

Десять килограммов динамита! Так встряхнет, что самим чертям тошно станет!

– Назад! – голосом тихим, как дыхание, скомандовал Сорви-голова.

Молокососы отступили на несколько шагов и припали к земле.

– Ты, Фанфан, останешься здесь, – продолжал Сорви-голова, – а я побегу на мост. Мне понадобится четверть часа, чтобы добраться туда и заложить там петарды *. Когда услышишь взрыв, подожги фитили и беги. Понял?

– Да, хозяин.

– Если через четверть часа взрыва не будет, значит меня уже нет в живых. Ты все равно поджигай тогда… Скажешь Кронье – я сделал все что мог.

– Есть, хозяин!.. Только вот что я тебе скажу: взрывать-то взрывай, да не вздумай сам кокнуться. У меня сердце от горя лопнет.

– Молчи и выполняй! Сбор – после взрыва, у стоянки лошадей.

Отдав тот же приказ другим Молокососам, Сорви-голова принялся укладывать патроны в две провиантские сумки, по пятьдесят штук в каждую. Со стороны могло показаться, что он имеет дело не с динамитом,а с деревянными чурками – так быстро и уверенно он ими орудовал. Одну сумку через правое, другую через левое плечо, в каждой по пять килограммов динамита, и – в путь. Сделав небольшой крюк, Жан свернул прямо к мосту и минут через шесть был уже на месте. Мост, как он того и ожидал, охранялся часовыми. Сорви-голова бесшумно обошел наскоро сооруженные англичанами защитные укрепления и добрался до обвалов, вызванных предыдущим взрывом. Он был в числе тех, кто взрывал тогда мост, и отлично запомнил конфигурацию местности.

Как всегда, Жану невероятно везло: ему удалось взобраться по контрфорсу* до настила моста. Мост был решетчатый. Он состоял из продольных брусьев, поперек которых были наложены шпалы, а на шпалах укреплены рельсы. Вдоль левой его стороны тянулась деревянная дорожка для пешеходов, такая узкая, что два человека, встретившись на ней, с трудом разошлись бы.

А внизу река. Пучина!

Сорви-голова, положившись на свою счастливую звезду и находчивость, смело ступил на дорожку и направился к первому устою моста, собираясь взорвать его.

Но не прошел он и пятнадцати шагов, как раздался резкий окрик:

– Who goes there?

Уловив ирландский акцент в английской речи часового, Сорви-голова решился на отчаянный ход:

– Это ты, Пэдди? Без глупостей, дружище! – с деланым смехом ответил он.

«Пэдди» – общее прозвище ирландцев, подобно тому как «Джон Буль» – прозвище англичан, а «Джонатан» – прозвище янки.

– Томми! Ты, что ли? – с явным недоверием откликнулся часовой. – Подойди поближе… Руки вверх!

– Да не ори1 Смотри, что я стянул… У меня карманы набиты провизией и бутылками виски… На вот, попробуй!

Надо сказать, что ирландцы такие же отчаянные пьяницы, как и храбрецы. Услышав слово «виски», Пэдди опустил свой штык и, прислонив ружье к парапету, почти вплотную подошел к этому любезному мародеру. Они едва различали друг друга впотьмах. Но Сорви-голова успел уже откупорить свою флягу, и до ноздрей столь хорошего ценителя виски, как Пэдди, донесся аромат «божественного» напитка.

Фляга мгновенно перешла из рук лже-Томми в руки Пэдди, который жадно припал к ней губами и, не переводя дыхания, залпом стал поглощать содержимое.

Пока он так наслаждался неожиданным и чудесным угощением, Сорви-голова, протиснувшись между парапетом и ирландцем, дал ему подножку и что было сил толкнул его в проем между двумя шпалами Несчастный парень не успел даже вскрикнуть и, как был, с флягой у рта, так и полетел Послышался глухой шлепок по воде, Пэдди исчез в волнах.

«Бедняга! – пожалел Сорви-голова. – Впрочем, от нырянья не всегда умирают».

Но размышлять было некогда. Минуты текли, а в его положении каждая минута стоила часа. Волны с шумом бились об устой моста; он здесь, под ногами Жана, тот самый устой, который надо подорвать.

Отважный сорванец, рискуя разделить участь ирландца, полез под шпалы и зацепился за одну из них ногами и левой рукой. Нелегко было, находясь в таком положении и действуя одною лишь правой рукой, достать две сумки, наполненные динамитом, и уложить их под настилом. Теперь оставалось только зарядить патроны фитилями и поджечь. Но работа одной рукой отнимала слишком много времени Тогда, чтобы высвободить другую руку, Жан плотнее обвил ногами шпалу и повис над бездной вниз головой.

Внезапно деревянная дорожка задрожала под чьими-то тяжелыми шагами. Над Жаном бежали люди, щелкали ружейные затворы. А под ним, будто его резали, вопил выплывший на поверхность ирландец.

«Пропал!» – подумал Сорви-голова.

Заряжать патроны было уже некогда. Да и зачем? Вполне достаточно одного патрона, чтобы взорвать все остальные. Ему удалось извлечь из сумки патрон и вставить в него шнур с фитилем. Оставалось только поджечь фитиль. Пройдет добрых две минуты, пока он прогорит.

Сорви-голова по-прежнему висел вниз головой. От прилива крови голова готова была лопнуть, в ушах шумело, перед глазами плыли огненные круги; у него едва хватило сил чиркнуть спичкой.

Подбежавшие солдаты увидели мигающий во мраке светлячок и силуэт человека, державшего его.

– Огонь! – раздалась команда.

Грянуло шесть выстрелов.

Сорви-голова, не обращая внимания на пальбу, поднес спичку к бикфордову шнуру и стал дуть на него, чтобы он скорей разгорелся.

Фитиль занялся.

Пули жужжали у самых ушей сорванца, расщепляя шпалы, рикошетом отскакивая от стальных рельсов.

У его ног двадцать фунтов динамита, сверху его обстреливают прибежавшие караульные, а внизу – река. Ни секунды не колеблясь, Сорви-голова разжал ноги, обвивавшие шпалу, и вниз головой полетел в Моддер.

В то же мгновение раздался оглушительный взрыв.

ГЛАВА 3.

Батарея на колесах. – Два взрыва. – Фанфан-воитель. – Подвиги капитана Сорви-голова. – Утонувший ирландец. – Пригвожденный волонтер. – Завоевание шляпы, с меткой «CIV». – Опять марш Молокососов. – Английские пленники – Вероломство пленного капитана – Трагическая смерть одного из членов военного суда.

Бронепоезда как орудия войны используются уже давно. Защитники осажденного в 1870 году* Парижа помнят, как эти громоздкие машины циркулировали по Восточной* и Орлеанской* железным дорогам между двумя пе-редовыми линиями вплоть до самой мертвой зоны.

Они сновали взад и вперед, стреляли и делали страшно много шума, не принося почти никакой пользы.

Да оно и понятно: все передвижения бронепоезда совершались по одним и тем же путям, в его появлении не было никакой неожиданности, а поле его действий было очень ограниченно К тому же он не обладал ни подвижностью полевой батареи, ни неуязвимостью укрепленного бастиона.

Пользовались бронепоездами и при осаде Плевны и во время войны на острове Куба*, впрочем также без особого успеха.

Англичане во многих войнах проявили себя сторонниками этого орудия войны, особенно в экспедициях против афридиев, которых бронепоезд повергал прямо-таки в мистический ужас.

Англичане снова, на свой страх и риск, прибегли к нему в войне с бурами. Риск неизбежный, а опасность до-вольно большая, ибо достаточно сущей безделицы, чтобы превратить эту крепость на колесах в простую груду железа.

Первое и самое главное условие успешности операций бронепоезда – тщательная охрана железнодорожного пути с целью обеспечить поезду возможность отступления. Кроме того, необходимо, чтобы вдоль всего пути были размещены на некотором расстоянии подвижные части, которые могли бы в случае неожиданного нападения прийти ему на помощь. Ибо, предоставленный самому себе, бронепоезд не может долго защищаться.

В начале осады Кимберли англичане принимали все эти разумные меры предосторожности. Но так как буры не атаковывали поезд, несмотря на его участившиеся нападения, английское командование стало пренебрегать осторожностью и снаряжало явно недостаточное количество войска для защиты бронепоезда.

По мере того как росла уверенность англичан в безнаказанности их действий, они становились все более дерзкими.

Бронепоезд, который действовал на фронте Моддера, состоял из трех платформ. На них были установлены три корпуса из листовой стали, хорошо заклепанной и скрепленной стальными перекладинами В общем, бронепоезд представлял собою сооружение из сплошного металла, не пробиваемого пулями и шрапнелью. В его корпусах, стены которых были прорезаны двумя рядами амбразур, укрывался гарнизон из шестидесяти бойцов. Нижний ряд амбразур служил для сидящих стрелков, верхний – для стоящих.

Пушка находилась в задней части корпуса на легко вращающейся платформе и могла обстреливать веером. Мощный паровоз также был одет в броню; незащищенной оставалась лишь верхушка трубы.

И, разумеется, все, не исключая и пушек, было окрашено в цвет хаки.

Но вернемся к описанному выше ночному нападению бронепоезда. Казалось, для этого не было никаких оснований, особенно после полного разгрома, понесенного всего лишь несколько часов назад войсками ее величества королевы. Чем же оно было вызвано?

А тем, что паника среди английских солдат, обезумевших от страха и бежавших врассыпную, как стадо, была так велика, что лорд Митуэн, опасаясь того самого преследования, о котором иностранные офицеры тщетно умоляли Кронье, приказал бронепоезду предпринять эту диверсию.

Наступление буров диктовалось простой логикой военных действий, и генерал решил прибегнуть к этому крайнему средству, чтобы предотвратить или хотя бы ослабить вражескую контратаку.

О, если бы только он знал, что буры, пропев свой псалом, залегли спать!

Между тем Фанфан, мучимый беспокойством, лежал, растянувшись на шпалах, и ждал взрыва моста.

Сорви-голова сказал: «Через четверть часа».

В таком положении, особенно ночью, минуты тянутся, как часы. Юный парижанин волновался, сердце его усиленно билось; ему казалось, что четверть часа уже давно прошло. Ему чудилось, что огонь бронепоезда становится все реже. А что, если эта крепость на колесах прекратит огонь и уйдет восвояси?.. И действительно, прильнув ухом к рельсам, он уловил глухой шум медленно двигавшихся колес.

«Действуй, Фанфан! Самое теперь время поджечь шнур».

Чирк!.. Вспыхнула спичка, бикфордов шнур загорелся.

Фанфан одним прыжком отскочил от железнодорожного полотна и побежал к своим товарищам. Найдя Молокососов на том же месте, где оставил их, он бросил им команду, не имеющую ничего общего с военной терминологией:

– Давай драла!

Юнцы отбежали метров на двести. Бронепоезд приближался. И по мере его приближения тревога в душе Фанфана росла: не слишком ли поздно поджег он фитиль?

Бум!.. – донесся страшный взрыв со стороны реки, сопровождавшийся яркой вспышкой огня.

«Браво, Сорви-голова! Браво!».

Бум!.. – раздалось теперь совсем уже рядом, на железнодорожном полотне. Так и казалось, что там разверзся кратер вулкана: земля задрожала, во все стороны полетели осколки металла и щепки, вспыхнуло ослепительное пламя. Оба взрыва последовали один за другим с промежутком секунд в пятнадцать.

Мост, очевидно, взорван, железнодорожные пути – тоже. И что за ужасное разрушение! Обвалившаяся насыпь, груды исковерканных рельсов и деревянная труха шпал.

Бронепоезд круто остановился на расстоянии трехсот метров от места взрыва.

Отступление было отрезано.

Несколько солдат спрыгнули с поезда на полотно дороги и побежали к месту взрыва. Сбежались часовые, прискакали кавалеристы. Люди заметались. Послышались крики, ругань, проклятия, порядком потешавшие залегших в траве Молокососов.

В кучке англичан, состоявшей примерно из тридцати человек, вспыхнул огонек, – видно, кто-то зажег фонарь.

Фанфан шепотом приказал самым метким своим стрелкам:

– Огонь!.. Бей в кучу!

Приказы Фанфана все меньше и меньше походили на военные, но Молокососы исполняли их по-военному точно, и все шло, как полагалось.

Сухо щелкнули маузеры Ружейный огонь мгновенно разметал толпу. Воздух огласился стонами и воплями раненых. Уцелевшие солдаты в страхе разбежались.

– Здорово! Вот здорово!.. – шептал Фанфан. – Бей их, ребята! Сыпь! Сыпь!.. Эх! Если бы нас видел Сорвиголова!.. Какого дьявола, в самом деле, он провалился? Не хочу вот, а сам боюсь за него…

И было от чего тревожиться. Положение капитана Молокососов, действительно, походило на безвыходное. Оторвавшись от железнодорожной шпалы, которая служила ему точкой опоры, он ринулся вниз головой в реку Моддер.

А как сказал один упавший с крыши кровельщик: «Лететь не так уж скверно; упасть – вот в чем мало забавного».

Река Моддер глубока. Сорви-голова .так и врезался в нее пулей, однако вода уменьшила скорость падения.

В то мгновенье, когда Жан погрузился в реку, раздался оглушительный взрыв, сопровождавшийся дождем осколков. Произойди этот взрыв секундой раньше-Сорвиголова взлетел бы вместе с мостом, секундой позже – и он был бы убит обломками. Тогда как теперь, в момент взрыва, его защитил слой воды толщиною в четыре метра. Опять счастливая звезда!

Он проплыл несколько сажен под водой; но не хватало воздуха, и пришлось подняться на поверхность.

И тут его счастливая звезда закатилась. Он подплыл к бревну, которое после взрыва торчало из воды под углом в сорок пять градусов, и потянулся к нему, чтобы подержаться минутку па поверхности и перевести дыхание, как вдруг сильная рука схватила Жана. У самого его уха раздалась кельтская* брань:

– Арра! Поймал!.. Вот он, язычник! Лжебрат! Убийца! Поджигатель! Исчадие ада!..

Сорви-голова узнал ирландца, которого он так любезно отправил в реку.

– Караул!.. Держите!.. – продолжал орать ирландец. – На помощь! Да помогите же доброму христианину взять в плен этого…

Окончание фразы растаяло в следующих, весьма выразительных звуках: буль… буль… буль…

Сорви-голова обеими руками сдавил шею незадачливого болтуна, который должен был, казалось, удовлетвориться тем, что ему удалось уже один раз избежать смерти.

Оба камнем пошли ко дну, и их понесло течением. Но руки Молокососа не ослабевали и под водой.

После необычайно долгого пребывания под водой выплыл только один из них Это был Сорви-голова. Ирландец, задушенный руками юного атлета, исчез навсегда. Отважный сорванец, с упоением вдохнув струю воздуха, постарался разобраться в том, что произошло.

Устой был взорван, и мост, несомненно, поврежден. Над головой Жана на мосту суетились люди с фонарями, и все они неизменно останавливались на одном и том же месте. Значит, по мосту нельзя было пройти даже пешеходам.

До ушей Жана то и дело долетали английские ругательства, крепкая солдатская брань, советы, которые каждый давал и никто не исполнял Потом до него ясно донеслась фраза:

– Какое несчастье! Тут работы дней на восемь, не меньше!

«Отлично! – с восторгом подумал Сорви-голова. – Кронье будет доволен. Теперь остается только соединиться с Фанфаном». Но прежде всего надо еще было выбраться из реки. Жан тихо поплыл вдоль крутых берегов в поисках места, где он мог бы выйти на берег, и вскоре заметил нечто вроде расщелины среди нагромождения скал. Подтянувшись на руках, Жан вскарабкался на один из больших камней и, мокрый, как морской бог, присел на корточки.

Но и теперь он, точно истый могиканин, пристально озирался по сторонам и напряженно прислушивался, инстинктивно чувствуя пока еще незримую опасность, С железнодорожного полотна доносились звуки выстрелов. Жан узнал щелканье маузеров.

«Фанфан! – радостно подумал он. – Его мина взорвалась, видно, в то время, когда я возился в воде с этим болваном ирландцем. Итак, отправимся к Молокососам».

С гибкостью кошки и ловкостью акробата Жан начал карабкаться на груду камней; но прежде чем стать на ее вершину, он, припав к камням, осмотрелся. Тишина, весьма, впрочем, относительная, мало успокаивала его.

Вдруг он вздрогнул: в пяти шагах, лицом к берегу, стоял, опираясь на ружье, английский солдат. Его силуэт четко вырисовывался на фоне ясного неба. Сорви-голова различил даже головной убор: фетровую шляпу с приподнятым по-мушкетерски левым бортом. Такие шляпы носили волонтеры английской пехоты.

Что же, ползти опять вниз по колеблющимся под ногами и срывающимся камням? Бросаться снова в реку и отыскивать другое место? Нет, это невозможно!

Во что бы то ни стало надо пройти мимо волонтера, невзирая на его штык и на тревогу, которую он несомненно поднимет, несмотря ни на что!

«Будет дело», – решил Сорви-голова.

Да, будет дело, короткое, но жаркое.

С тем благоразумием, которое у него всегда прекрасно уживалось с безумной отвагой, Жан обдумывал, как приступить к действиям. Он вспомнил, что в бытность свою в Капе в качестве служанки он видел этих только что прибывших тогда из Англии волонтеров. Они были облачены с ног до головы в хаки и носили широкополые фетровые шляпы, на приподнятых левых бортах которых красовались три буквы:CIV (City Imperial Volunteers*). Эти карикатурные солдаты, насквозь пропитанные идеями самого воинствующего империализма, сходили за героев.

«Пройду!» – решил Сорви-голова.

Он весь подобрался, крепко уперся ногами о камни и приготовился к прыжку.

Раз, два… гоп!

Волонтер, увидев человека, который, как чертик из шкатулки с секретом, выскочил будто из-под земли, отступил на шаг и, наклонив штык, крикнул по-английски;

– Halt! Stop!* Приходилось ли вам, читатель, наблюдать плохую выправку новобранцев, когда инструктор командует:

«К штыковому бою… вся…»?

Правая рука у них бывает поднята слишком высоко, левая нога слишком вытянута, правая недостаточно согну-та. Вместо того чтобы стоять твердо, как глыба, новичок находится в состоянии самого неустойчивого равновесия Достаточно малейшего толчка, чтобы опрокинуть его, чем и пользуются иногда некоторые инструкторы, любители позабавиться. Они хватаются за острие его штыка, слегка толкают и без особого усилия сшибают новичка с ног.

В голове начальника Молокососов, лишь только он признал в солдате волонтера, молниеносно созрел план действий.

«Ты, верно, стоишь как на ходулях, милейший…».

И события вполне оправдали эту догадку, удивительную по своей проницательности для такого юнца.

Да! Наш Молокосос не терял времени даром. Обращая на штык, который вот-вот готов был проткнуть его, не больше внимания, чем он уделил бы какому-нибудь гвоздю, Сорви-голова сделал второй прыжок, еще более ловкий, чем первый, и, схватив ружье волонтера за дуло, изо всех сил толкнул его.

Но такого усилия и не требовалось.

Волонтер – воин столь же усердный, сколь храбрый,– управлял штыком с ловкостью деревенского пожарного. Он тотчас же опрокинулся навзничь, подняв в воздух руки и ноги, а ружье, которого он, конечно, не смог удержать, осталось в руках капитана Сорви-голова.

Зато парень принялся орать, как на пожаре.

«Он поднимет тревогу, привлечет соседний пост», – подумал Жан.

Черт возьми! Из двух зол надо выбирать меньшее. Жан так и сделал. Пригвоздив волонтера к земле штыковым ударом в грудь, он сорвал с него шляпу, нахлобучил ее на себя и со всех ног бросился прочь.

И во-время! Хотя сам волонтер уже перестал дышать, призыв его был услышан. С ближнего поста прибежали солдаты и, увидев мертвое тело, прежде всего начали ругаться.

На войне много и часто ругаются.

А Сорви-голова что было духу мчался туда, откуда доносился грохот маузеров и ли-метфордов. То защитники бронепоезда и Молокососы вели перестрелку, и те и другие, впрочем, без особого успеха.

Открыли огонь и солдаты прибежавшего патруля. Но и эти тоже стреляли наугад. Словом, со всех сторон неслась пальба, никому не приносившая вреда.

Но Жану грозила новая опасность. Его подкованные железом сапоги гулко стучали по камням. Услыхав топот, Молокососы подумали, что к ним приближается неприятель, и наиболее рьяные из них перевели прицел своих ружей в сторону бегущего человека.

– Эти дураки решили, кажется, выбить мне глаз. Не хватает только, чтобы и Полю вздумалось пальнуть из своего «роёра»… – ворчал Сорви-голова, прислушиваясь к жужжанию пуль.

Из благоразумия он припал к земле и стал соображать, как бы дать знать о себе товарищам.

– Ну и дурак же я все-таки! – воскликнул он. –А марш Молокососов!.. Ничего лучшего не придумаешь! И он принялся насвистывать марш Молокососов. Задорный мотив песенки, звонко раздавшийся в темноте, долетел до слуха сорванцов. Фанфан первый уловил его и радостно вскричал:

– Хозяин!.. Эй, вы! Хватит палить! Жан услыхал эти слова, но из предосторожности продолжал насвистывать, не двигаясь с места.

– Ты, что ли, хозяин?.. Не бойсь! Признали. Иди на единение…

Фанфан хотел сказать: на «соединение». Но в такие минуты не очень-то обращаешь внимание на всякие тонкости, особенно, если знаешь, что тебя и так поймут.

И Сорви-голова понял. Поднявшись, он гимнастическим шагом двинулся к Молокососам.

Фанфан встретил его в десяти шагах впереди отряда:

– Ну что, хозяин, вернулся? Все в порядке?

– Да, дружище Фанфан! Все в полном порядке: взорвал мост, утопил одного ирландца, насадил на штык одного волонтера, потерял свою шляпу, зато нашел другую и, вдобавок ко всему, промок до нитки.

– Ну и мастак же ты, хозяин! Только и мы тоже не ударили в грязь лицом: порядком исковеркали пути и помяли бронепоезд. Все, как ты приказал.

– Но это только начало. Теперь надо прикончить его, – сказал Сорви-голова.

– Верно, но для этого нас слишком мало. Необходимо подкрепление, – ответил Фанфан.

– В лагере, конечно, услышали взрывы и, надо полагать, уже послали подмогу, – сказал Сорви-голова. – А все-таки лучше съездить туда, осведомить обо всем Кронье и попросить у него две-три сотни бойцов. – Я поскачу! – ответил Фанфан и сорвался было с места, но до него донесся мерный шаг приближавшегося отряда.

Послышался знакомый говор. Буры!.. Да, это, действительно, были буры. Примчавшись во весь опор из лагеря, они, как и Молокососы, оставили невдалеке своих коней.

Их около трехсот человек. Они приволокли с собой легкую пушку и снаряды, начиненные мелинитом. Кронье отправил их сюда на всякий случай, и они прибыли как раз вовремя. Пока Молокососы вели перестрелку, чтобы отвлечь внимание неприятеля, буры начали рыть окопы.

Ловко орудуя своими кирками и лопатами на коротких ручках, они выкопали первую траншею для укрытия стрелков, затем вторую, с редутом для пушки. Весь остаток ночи ушел на эту работу, подвигавшуюся с удивительной быстротой.

Но только на рассвете и буры и англичане смогли разобраться в позициях друг друга. Результаты осмотра оказались далеко не утешительными для англичан, которые с изумлением увидели против бронепоезда укрепленный бастионами и ощетинившийся штыками вражеский фронт. А пока они рассматривали линию неприятельских окопов, буры навели свою прекрасно замаскированную ветками пушку на большое орудие бронепоезда. И, уж конечно, эта пушка не крикнула англичанам: «Берегись!», отправив им в виде утреннего приветствия хорошенький снарядец в девять с половиной сантиметров. Бронированная стена корпуса была снята, словно резцом, а снаряд, начиненный этим дьявольским веществом – мелинитом, взорвался на левой цапфе* английского орудия.

Страшный удар вдребезги разбил мощный стальной лафет, смял механизм наводки и припаял пушку к башне, ужасно изувечив при этом пятерых солдат.

«Длинный Том» был отомщен.

Англичане, взвыв от бешенства, послали бурам несколько залпов из своих ли-метфордов, не причинивших никакого вреда.

Бурская пушка ответила новым снарядом, который пробил блиндаж корпуса другой платформы и разметал орудийную прислугу, обратив в бегство одних артиллеристов и уложив на месте других. Все же англичане, проявляя безумную храбрость и стойкость, дали еще залп. И тогда в третий раз прогремела пушка буров.

– Они устанут раньше нас. – произнес командир бурских артиллеристов.

И он угадал! Сквозь дым, окутывавший среднюю платформу, уже показался белый платок, которым махали, нацепив его на кончик штыка. Англичане решили вступить в переговоры. Огонь прекратился, и начальник бурского отряда, присланного Кронье, некий фермер по фамилии Вутерс, в свою очередь водрузил над траншеей белый платок. Тогда молодой английский офицер проворно спрыгнул на рельсы, прошел половину расстояния, отделявшего поезд от траншеи, и остановился. Вутерс также вылез из окопа и подошел к неприятельскому офицеру.

– Мы согласны капитулировать, – сказал англичанин, высокомерно поклонившись буру. – Каковы ваши условия?

– Наши условия? Да никаких условий, – спокойно ответил бюргер. – Вы сдадитесь в плен, только и всего. Вы покинете бронепоезд, оставив там все ваше оружие, и остановитесь на расстоянии двадцати шагов от первой нашей траншеи. Оттуда вас отведут в лагерь.

– Надеюсь, наши люди имеют право сохранить свои вещи?

– А что же вы думаете, – насмешливо ответил Вутерс, – мы поведем их нагими?

– Я хотел сказать: свои рюкзаки, – угрюмо поправился англичанин.

– Пожалуй, но после осмотра.

– Нас трое офицеров, и всем нам не хотелось бы расставаться со своими шпагами.

– Об этом будете договариваться с Кронье. Мое дело только доставить вас к нему. Даю вам пять минут. Если ровно через пять минут вы не выстроитесь здесь без оружия, мы возобновим огонь.

Англичане поняли, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, и решили сдаться. Они покинули крепость на . колесах и под водительством своих офицеров выстроились перед траншеей.

Вооруженные буры вышли из окопов, с любопытством, не лишенным уважения, рассматривая англичан. Те сохранили свою прекрасную выправку, хотя большинство из них и не скрывали радости по поводу развязки, которая избавляла их от опасностей войны.

Осторожный Вутерс все же скомандовал по-английски;

– Hands up!* Приказ был немедленно выполнен всеми, за исключением капитана, старшего по чину из троих офицеров.

Затем Вутерс в сопровождении капитана Сорви-голова и тридцати бюргеров и Молокососов приблизился к англичанам, чтобы проверить, нет ли в рюкзаках оружия. Когда он проходил мимо английского капитана, тот выхватил из рюкзака револьвер и выстрелил в упор.

– Вот тебе, негодяй! – крикнул он. – Всех бы вас уничтожить!

Вутерс упал навзничь с раздробленным черепом.

Это отвратительное и низкое убийство вызвало у буров взрыв бешенства. Сорви-голова с молниеносной быстротой поднял ружье к плечу и выстрелил в убийцу. Труп капитана рухнул на тело его жертвы…

На мгновение оба отряда оцепенели.

Но расправа с преступником на месте преступления не успокоила буров, негодование их не знало предела. Все они, старые и молодые, жаждали крови остальных англичан, которые, по их мнению, должны были жестоко поплатиться за подлое преступление одного из своих товарищей.

– Смерть англичанам! Смерть!.. Еще минута – и пленники будут перебиты. Командование перешло теперь к Жану. Его бросило в дрожь при мысли, что сейчас произойдет одно из тех массовых убийств, которые вписываются в историю народов и накладывают позорное пятно как на людей, их совершивших, так и на людей, не помешавших совершиться им. Сейчас ружья начнут сами стрелять…

С риском стать первой жертвой своих обезумевших от гнева друзей Сорви-голова бросился между англичанами и уже нацеленными на них маузерами буров и, подставив свою грудь под выстрелы, крикнул:

– Опустите ружья! Друзья, умоляю – опустите ружья!

Буры спорили, кричали, жестикулировали, но никто из них не выстрелил. Победа была наполовину одержана.

А Сорви-голова продолжал своим звонким голосом:

– Вы люди справедливые и сражаетесь за священное дело свободы. Во имя справедливости, во имя свободы, которую вы непременно завоюете, не карайте этих пленников за преступление, в котором они невиновны.

– Верно! Он прав! – раздалось несколько голосов. Наиболее непримиримые молчали, но и они не решались уже кричать: «Смерть англичанам!» – и вынуждены были молча, хотя и с явным сожалением, опустить свои ружья.

Военнопленные были спасены.

Английский лейтенант подошел к Жану Грандье и, отдав ему честь, сказал:

– Капитан! Вы – великодушный противник и настоящий джентльмен. Благодарю вас лично от себя и от имени этих честных воинов, порицающих отвратительный поступок капитана Хардена.

– Харден? Командир первой роты шотландских стрелков?

– Вы его знали?

– Так это точно был он?

– О, да.

– В таком случае, и я, в свою очередь, благодарю вас, лейтенант.

Во время этого короткого разговора буры осмотрели рюкзаки сдавшихся и, убедившись, что в них не спрятано оружия, решили отправить пленных в лагерь. Честь конвоировать их досталась Молокососам – они ее заслужили.

И вот англичане двинулись, окруженные юными ворчунами, самому старшему из которых не стукнуло еще восемнадцати лет, а младшему не было и пятнадцати. Сорви-голова, наклонившись к уху своего юного друга Поля Поттера, прошептал:

– А знаешь, кто этот английский офицер, которому я размозжил голову?.. Это капитан Харден, один из пяти членов военного суда, убийца твоего отца.

ГЛАВА 4.

Лагерь буров. – Сорви-голова у генерала. – Командировка. – Велосипеды дяди Поля. – Сорви-голова и Фанфан– солдаты-велосипедисты. – Переправа через Моддер. – Английские уланы,. – Преследование. – Неожиданный скачок, велосипедистов.

Возвращение Молокососов в лагерь Кронье было настоящим триумфом. Вошедшая в поговорку невозмутимость буров на этот раз совсем растаяла, и они устроили отважным сорванцам восторженную встречу. Пленных же они приняли с обычным своим добродушием и оказали им всякие мелкие услуги.

Такое отношение глубоко тронуло англичан. Как! Эти великодушные и гостеприимные люди и есть те самые буры, которых английские газеты называли мужичьем, тупицами, белыми дикарями? Пленники, начиненные идеями империализма, не могли прийти в себя от изумления.

Кронье, бесконечно обрадованный успехом дела, которое превратило страшный бронепоезд в груду железа, пожелал увидеть того, кому он был обязан этой победой. Он приказал немедленно прислать к нему капитана Молокососов.

Когда Сорви-голова явился в палатку главнокомандующего, там собралось большое общество: знаменитые начальники, родственники и друзья главнокомандующего и простые волонтеры. Все они беседовали и курили, как равные.

Чувствовалось полное отсутствие иерархии, чванливости, высокомерия. Все эти люди были братьями, бюргерами, солдатами, военная форма которых равно для всех состояла из винтовки и патронташа.

Увидев капитана Молокососов, Кронье поднялся на-встречу и, пожав ему руку, сказал:

– Вы храбрец! От имени бурской армии благодарю вас, мой юный друг.

Глаза отважного юноши увлажнились слезами, сердце сильно забилось.

– Генерал, – ответил он, – вы говорили, что у вас нет возможности наградить меня чином или орденом. Но, поверьте, честь, которую вы мне оказываете, произнесенные вами слова во сто крат дороже любой нашивки на рукаве или значка на куртке!

Все присутствующие встретили слова Кронье и ответ предводителя Молокососов громом аплодисментов.

Двенадцать последующих дней протекли в относительном спокойствии, если не считать обычных на войне инцидентов, являющихся как бы своеобразной разменной монетой военного времени.

А между тем в других областях Оранжевой республики* и Трансвааля в это же самое время происходили серьезные события. Буры неизменно одерживали победы, но не умели пользоваться их плодами.

Ледисмит энергично защищался, все еще держался Мафекинг, а Кронье с его маленькой армией не мог сломить сопротивления Кимберли.

Главные бурские военачальники поговаривали о том, чтобы, объединив все силы, начать генеральное наступление и, нанеся массированный удар английской армии, попытаться одержать над ней решительную победу до прибытия победителя при Кандагаре, лорда Робертса*, назначенного генералиссимусом английских войск в Южной Африке. Словом, чувствовалось, что назревают важные события.

Поднявшись однажды с зарей, Сорви-голова, в который уже раз, наслаждался живописным зрелищем бурского лагеря.

Полная живых красок и неожиданностей картина этого лагеря превосходно описана знаменитым французским полковником Виллебуа-Марей, бесстрашным солдатом и человеком большого сердца, который пал в Трансваале от английской пули.

Позвольте же мне, дорогой читатель, воспроизвести здесь его строки, чтобы дать вам возможность насладиться бесценным ароматом, которым обладает только пережитое лично…

«Благодаря своим приземистым палаткам, напоминающим по форме военную фуражку, кухням, расположенным прямо под открытым небом, своему говяжьему рагу с приправой из овощей бурский лагерь вполне мог бы сойти за французский лагерь в Алжире, если бы не огромные фургоны, установленные длинными рядами или в каре*, если бы не многочисленные стада, возвращающиеся с пастбища или размещенные позади линии всего фронта, если бы не молчаливое спокойствие буров, так резко отличающееся от шумливой оживленности нашей французской военщины. Вы не услышите здесь трубных сигналов; ночную службу несут небольшие группы бойцов, добровольно сменяющие друг друга через определенные интервалы. Шатер генерала, комманданта* или фельд-корнета* служит клубом, куда может войти каждый желающий. Здесь не применяют наказаний и не дают наград, не принуждают и не судят; все исполняется точно в указанные часы по долгу гражданской и воинской чести.

Подобно всем современным армиям, этот лагерь имеет в своем распоряжении почту, телеграф, электрические прожекторы, хорошо оборудованные госпитали. Но самое любопытное в этом лагере – высокий религиозный дух, которым весь он проникнут. Все здесь приписывается «божьему промыслу»: судьба Трансвааля, защита свободы и прав угнетаемого народа. Когда генерала поздравляют с победой, он отвечает: «На то была воля божья».

Человек, которому привелось видеть, как буры ежедневно отправляются на свои ночные посты, кто пешком, кто на лошади, всегда точно в определенное время и при любой погоде, не может не склониться перед высшей силой, превращающей этих вольных, как ветер, людей в строго дисциплинированных воинов.

Сплошь и рядом они идут на свои посты, согнувшись в три погибели под проливным дождем. Легкая одежда едва защищает их, кругом беспросветная тьма, ливень хлещет как из ведра, а бюргеры, наперекор стихии, стоически продолжают свой путь. И так – изо дня в день. Прильнув к склону холма, утопая в грязи или хлюпая по лужам, они бодрствуют до зари на своих постах и спят под открытым небом, каждую секунду готовые отдать жизнь за свое трансваальское отечество».

Но вернемся к нашему герою. Сорви-голова прогуливался по лагерю, рассматривая все, восхищаясь или отмечая недостатки. Он дышал полной грудью в этой воинственной атмосфере и снова и снова поздравлял себя с тем, что принял участие в суровой, полной трагизма, борьбе, от которой зависела судьба целого народа.

Случайно или в силу предчувствия он забрел в то место, где стоял шатер генерала.

Непринужденно войдя в палатку, Жан застал там Кронье. Генерал был один и писал. Он оторвался от своего занятия и, дружески улыбнувшись, произнес:

– Добрый день, Сорви-голова.

– Добрый день, генерал.

– А я как раз собирался послать за вами. Вы мне нужны.

– Рад вам служить генерал. Я уж и так почти две недели веду праздную жизнь.

– И скучаете?

– Еще бы! Ведь после взрыва моста у меня ни разу не было случая поколотить англичан.

– А если я предоставлю вам такой случай?

– Чудесно, генерал! О, если бы со мной была моя рота Молокососов! Но, увы, она почти вся рассеялась. Остались каких-нибудь тридцать человек.

– По возвращении вы сможете восстановить ее в полном составе.

– Значит, мне придется уехать?

– Да… Вы поедете курьером довольно далеко, под Ледисмит. Вы отвезете Жуберу* секретные документы чрезвычайной важности. На телеграф положиться нельзя: английские шпионы проникают всюду. Почта идет слиш-ком медленно. Вам придется двигаться быстрее почты, пожирая дороги, этапы, железнодорожные пути, станции, мчаться без остановки дни и ночи, избегая засад, ускользая от шпионов, превозмогая сон и усталость, и добраться как можно скорее, во что бы то ни стало, любой ценой. Вы обладаете всеми необходимыми для этого качествами: вы храбры, выносливы, предприимчивы, находчивы, вы умеете выйти из любого положения и никогда не теряетесь.

– Располагайте мною, генерал. Когда прикажете отправляться? – Через полчаса.

– Одному?

– Так, пожалуй, было бы лучше. Однако вас могут убить по дороге, а потому возьмите с собой надежного товарища, который, если вы погибнете, мог бы довести до конца это поручение или уничтожить документы, если вы будете ранены или захвачены в плен.

– В таком случае, я возьму своего лейтенанта, Фанфана.

– Ну что ж, Фанфан так Фанфан. А теперь давайте установим ваш маршрут, конечно, без учета неожиданных дорожных происшествий. Отсюда до Ледисмита по прямой триста миль.

«Около пятисот километров», – поправил про себя Жан.

– Накинем еще пятьдесят миль на окольные пути, которые вам придется выбирать. Отсюда до Блумфонтейна* по шоссе восемьдесят миль. От Блумфонтейна до Винбурга вы проедете железной дорогой – тоже восемьдесят миль. От Винбурга по шоссе до Бетлехема восемьдесят пять миль. От Бетлехема до передовых бурских позиций под Ледисмитом снова по железной дороге – около девяноста миль. Если Винбург занят англичанами, – а об этом вы узнаете на узловой станции Смол-диил, – вы проедете поездом до Кронстада и доберетесь до Бетлехема через Линдлей. Рекомендую вам как можно меньше пользоваться железной дорогой. Самое простое было бы, конечно, из Блумфонтейна доехать поездом до Претории, а уже оттуда спуститься до Ледисмита, но такое путешествие отнимет не менее восьми дней. а может быть, и больше. Дороги забиты военным снаряжением, и поезда движутся медленнее хороших лошадей. Потому-то я и советую вам передвигаться больше по шоссейным дорогам – это даст выигрыш во времени.

– Но, генерал, где и как мы найдем лошадей по выходе из вагона?

– А вам они и не понадобятся. Кстати, Сорви-голова, ездите вы на велосипеде?

– О да, генерал! – ответил Сорви-голова, весь просияв при мысли о таком оригинальном путешествии,

– Отлично!

– Велосипед – мой любимый вид спорта, и, не хвастая, могу сказать: я в нем очень силен.

– Охотно верю.

Кронье взял со стола большой конверт, тщательно запечатанный, перевязанный и с обеих сторон покрытый лаком:

– Вот вам документы. Конверт непромокаемый. Зашейте его за подкладку вашей куртки и отдайте его лично в руки генералу Жуберу. Вот пропуск. Он обеспечит вам помощь и поддержку в пределах территории обеих республик. Зайдите на склад, там вы найдете обширный выбор велосипедов. Предусмотрительный дядя Поль прислал их нам сюда вместе с другим военным снаряжением. А теперь, мой мальчик, отправляйтесь, не теряя ни минуты. До свиданья! Да защитит вас Бог, и да поможет он вам вернуться живым и невредимым.

Сорви-голова принадлежал к людям, которых никогда нельзя застать врасплох. Недолго думая, он помчался в свою палатку и, застав там Фанфана, с места в карьер спросил:

– Скажи, Фанфан, ты хороший велосипедист?

И Фанфан ответил важно и убежденно на выразительном жаргоне улицы Гренета:

– Спрашиваешь!.. Я же тренером был. И каким!

– Тогда пойдем выбирать себе машины-и айда на прогулку.

– На войну? На каталке? Шик!.. Багаж и оружие брать?

– Никакого багажа! По одеялу, по ружью, по дюжине сухарей и по сотне патронов.

Они тотчас же отправились в велосипедное отделение склада, где увидели сотню сверкавших новизною машин.

Сорви-голова как истый патриот принялся искать изделия французской марки и скоро нашел именно то, что ему было надо. Это были два велосипеда военного образца; легкие, прочные и удобные машины с отличным ходом и пятикратной передачей. Каплю масла в педали оси, проверить гайки и тормоза – и домой, в палатку! А там.– свернуть одеяла, перекинуть их через плечо справа налево, а ружья – слева направо, привязать к поясным ремням кожаные сумки с сухарями и патронами. На все это ушло не более десяти минут.

Фанфану хотелось отправиться на велосипедах прямо из лагеря. Но здесь не было дорог, а им предстояло спускаться под уклон в двадцать пять градусов. Пришлось идти пешком, волоча за собой машины.Передовые посты остались позади. .Теперь перед ними простиралась степь, безлюдная, на каждом шагу таящая засады и грозящая гибелью.

– Послушай, хозяин, – предложил Фанфан, – а не нажать ли на педали? Чем мы рискуем! Только ноги поразомнем да увидим, как пойдет у нас это дело.

– Идет!

Оседлав велосипеды, друзья покатили прямо на восток. Дороги, правда, не было, но голая, ровная и твердая земля вельдта очень удобна для велосипедной езды. Тем не, менее Фанфану все казалось, что они едут недостаточно быстро.

– Слышь-ка ты, хозяин, молоко мы, что ли, боимся расплескать? Двенадцать километров в час! Махнуть бы со скоростью двадцати пяти… А, хозяин?

– Ну да! Чтобы свалиться в первую попавшуюся яму, наскочить на камень или на какой-нибудь пень? Двенадцать километров в час, а может быть, и того меньше! Ты – солдат-велосипедист, а не гонщик.

– Есть, хозяин! Кстати, куда это мы направляемся таким аллюром?

– На Я кобсдальскую дорогу, что тянется с севера на юг. Каких-нибудь двадцать минут – и мы будем там.

Через пятнадцать минут оба друга выехали на широкую, проложенную бесчисленным количеством воловьих упряжек дорогу. Колеи здесь были очень глубоки, но зато дорожки, утоптанные быками, превосходны.

Сияющий Фанфан болтал, как сорока, и называл себя самым счастливым велосипедистом обоих полушарий. А Сорви-голова, слушая его болтовню, поднимал время от времени голову и тревожно вглядывался в даль. Однако ничего подозрительного, по крайней мере до сих пор, он не приметил.

Так без каких-либо помех они проехали семь-восемь километров. Но вдруг дорога стала круто понижаться и привела к реке.

– Это Моддер, – спокойно произнес Сорви-голова. – Я знал, что он встретится на нашем пути. Тут есть брод. Перейдем.

И оба, вскинув на плечи велосипеды, смело вошли в воду.

Течение, даже у берегов, было очень быстрое. Приходилось крепко упираться ногами в дно, чтобы не быть унесенными потоком.

Река становилась все глубже, вода дошла им сначала до пояса, потом до груди и, наконец, до шеи.

– Эх, ходули бы! – вздохнул Фанфан, тащивший свой велосипед в отчаянно вытянутых над головой руках.

Их ружья, патроны, одеяла – все вымокло, за исключением сухарей, которые из предосторожности привязали к рулям велосипедов. Но патроны воды не боятся, остальное – просохнет!

К счастью, вода в реке была в этот сезон на самом низком уровне; в противном случае наши друзья столкнулись бы с непреодолимыми трудностями.

Вот наконец и другой берег. Отдышавшись и отряхнув с платья воду, взобрались пешком на прибрежный откос и снова покатили. Не было еще и восьми часов утра, но в Африке солнце в это время стоит летом уже высоко. Начинала донимать жара. Фанфан достал из мешка сухарь и стал жадно грызть.

– Постноватая закусочка, – сказал он, набив полный рот. – Не мешало бы добавить к ней хоть каких-нибудь овощей.

– Позавтракаем в Якобсдале, – коротко ответил Сорви-голова.

– Ты ничего не ешь и все молчишь, хозяин. А между тем обычно ты не дурак покушать, да и за словом в карман не лезешь.

– Опасаюсь неприятных встреч.

– А далеко еще до Якобсдаля?

– Три лье.

– Хо! Всего какой-нибудь часок езды! Дорога хорошая… поднажмем на педали, а?

– Нажмем!

Так они мчались уже добрых тридцать минут.

Внезапно Жан Грандье, ехавший впереди, заметил справа, на расстоянии двух километров, небольшой отряд кавалеристов, человек пять-шесть.

Всадники перевели коней на крупную рысь с явной целью перерезать дорогу велосипедистам.

– Фанфан, можешь припустить до двадцати и даже двадцати пяти километров. Видишь кавалеристов?.. Наверное, уланы.

– Слева, да? Вижу.

– Нет, справа.

– Значит, их два взвода. Да, это уланы. Не дрейфь и пошевеливай ногами! Жарь! Жарь!..

Друзья припали к рулям и понеслись со скоростью курьерского поезда.

Но и уланы послали лошадей в карьер. С пиками наизготовку они бешеным галопом мчались наперерез велосипедистам.

Скачка была недолгая, но захватывающая. Ведь это был не один из тех безобидных матчей на хорошо утрамбованной дороге или гоночной дорожке, опасный разве только для кошельков зрителей или для самолюбия его участников.

Дорога скверная, а местами и совсем непроходимая.

Под густым слоем красной пыли коварно притаились рытвины и камни, которых не увидишь, пока не наскочишь на них. А ставкой в этой отчаянной гонке служат жизни двух молодых людей, а быть может, и спасение целой армии.

– Проскочим! – бормочет Сорви-голова.

Его мускулы готовы лопнуть от напряжения, взгляд прикован к дороге; крепко сжимая руль, он инстинктивно объезжает попадающиеся на пути препятствия.

…Уланы все приближались. Уже доносились их крики. Жану явственно послышались слова, от которых закипела вся его кровь: «Pigsticking! Pigsticking!» – «Подколем свинью!.. Подколем!».

«И не иметь возможности подстрелить этих свирепых зверей!» – вздохнул Сорви-голова.

Фанфан, следивший за левым взводом, радостно крикнул:

– Не порть себе кровь, хозяин!.. Обогнали! Пройдем!

Однако правый взвод приближался с молниеносной быстротой. Дорога, правда, немного улучшилась, но оба велосипедиста начали уже выдыхаться.

Фи-ю-ю-ю!.. Фи-ю-ю-ю!.. – просвистело мимо ушей несколько пуль, и началась пальба, Это открыл огонь левый, обойденный взвод. Не столько ради того, чтобы подстрелить беглецов, сколько для того, чтобы они испугались, потеряли самообладание, необходимое при быстрой езде, и свалились с велосипедов.

Но испытанному мужеству капитана Сорви-голова и Фанфана чужда такого рода слабость. Они давно привыкли к музыке пуль.

Вот вдали уже показались окруженные деревьями строения, до них всего пол-лье.

Якобсдаль!

Пол-лье! Еще пять минут этого адского хода – и они спасены.

Левый взвод нагонял их с тылу, правый находился всего в ста пятидесяти метрах.

– Ходу, Фанфан, ходу!

– Жарь! Жарь!.. – подхватил парижанин. Англичане взревели от ярости: эти бесстрашные мальчишки пронеслись буквально под самым их носом.

А тут еще пущенные в карьер кони перемахнули по инерции через дорогу и проскакали метров пятьдесят, прежде чем всадникам удалось их остановить. Но кавалеристы не мешкали. Они круто повернули коней и, вернувшись на дорогу, продолжали преследование. Расстояние, отделявшее велосипедистов от Якобсдаля, сокращалось буквально на глазах. К несчастью, дорога в окрестностях этого городка оказалась истоптанной и изрытой стадами. Молокососам пришлось снова замедлить ход.

Внезапно велосипед Жана попал в засыпанную пылью яму, заднее колесо его занеслось на полном ходу, и Сорвиголова, подскочив в воздух, перекувырнулся и, пролетев метров шесть, растянулся в грязной выбоине.

Фанфан, налетев на его валявшийся посреди дороги велосипед, также перемахнул через руль своей машины и после невообразимого прыжка в воздухе растянулся рядом со своим начальником:

– Видал? Вот так падение – блеск!

ГЛАВА 5.

Отчаянная борьба. – Истребление людей и лошадей. – Король стрелков. – Стычка, в которой Сорви-голова одержал победу, а Фанфан потерял кончик уха.– Последний из оставшихся в живых – На память майору Колвиллу. – В Якобсдале. – В путь!

Все перемешалось в неописуемом беспорядке – руки, ноги, ружья, рюкзаки.

Фанфан, с обезьяньей ловкостью вскочивший первым, нашел в себе силы позубоскалить:

– Ничего страшного!.. А знаешь, я вообще, наверное, резиновый.

Сорви-голова с трудом поднялся на одно колено, тяжело перевел дух и провел рукой по лбу.

– А меня так хватило по голове, – сказал он, – что в глазах будто миллионы электрических лампочек засверкали.

– Ничего не развинтилось, а, хозяин? – спросил Фанфан с какой-то особой, нежной и простодушной тревогой.

– Чепуха! Разве можно в наши годы бояться таких пируэтов! – ответил Жан.

Уланы между тем мчались во весь опор. Их была целая дюжина, и они ничуть не сомневались, что в два счета покончат с этими мальчишками, которые, как им казалось, потеряли способность к сопротивлению.

Сорви-голова собрал все свои силы и самообладание.

Он решил драться и во что бы то ни стало выполнить данное ему поручение. Падение сильно оглушило его, однако он не показал и вида, что ему плохо. Железная воля восторжествовала над физической болью.

Быстро сняв с плеча маузер, Жан прицелился в улан, которые с копьями наперевес мчались на них, припав к холкам своих коней.

– Не стреляй! – бросил он Фанфану.

Читатели «Ледяного ада» помнят, вероятно, каким замечательным стрелком стал Жан Грандье в Клондайке благодаря урокам одного канадца.

Уланы скакали по четыре в ряд.

Раздались подряд четыре выстрела, настолько частые, что они как бы слились в один.

Крр…-точно полотно разорвалось. Четыре всадника первого ряда грохнулись оземь с раздробленными черепами.

Кони второго ряда инстинктивно свернули в сторону, чтобы не раздавить упавших, но лошади убитых продолжали мчаться вперед и после падения своих всадников. Один из коней с молниеносной быстротой скакал посередине дороги; сейчас он наскочит на велосипеды и раздавит обоих Молокососов. То была гнедая лошадь с тем-но-каштановыми манжетами у копыт и с белой звездой на лбу.

Грянул пятый выстрел. Пуля с ужасающей точностью попала в центр белой звездочки и размозжила животному череп. Конь тяжко рухнул в двадцати шагах от велосипедистов,

– Черт возьми, вот это выстрел! – пробормотал Фанфан, такой же спокойный под огнем, как и его командир.

Все произошло почти мгновенно.

Англичане обрушили на Молокососов потоки брани и угроз, которые, однако, произвели на них не большее впечатление, чем карканье ворон.

Уланы уже не решались на лобовую атаку. Они двинулись на противника с флангов. Их строй напоминал острый угол, вершина которого как бы упиралась в сорванцов.

Сорви-голова с невозмутимым спокойствием навел ружье сначала на правофлангового головного кавалериста, затем мгновенно перевел прицел на левофлангового. Он стрелял, как охотник, убивающий дуплетом пару куропаток. Оба солдата упали, даже не вскрикнув, даже не взмахнув руками.

Шесть всадников и одна лошадь уложены семью выстрелами! Есть от чего прийти в ужас!

Впрочем, в Клондайке Сорви-голова превзошел и это достижение, когда во время полярной ночи истреблял арктических волков, причем единственной мишенью ему служил фосфорический блеск их глаз Замечательный стрелок протянул Фанфану свое ружье с опустевшим магазином.

– Дай твое! – сказал он.

Маленький парижанин отдал ему свое заряженное ружье, и Сорви-голова вздохнул с облегчением, снова почувствовав в руках надежное, пригодное к действию оружие.

Англичане на мгновение заколебались. Да и понятно: они желали поохотиться за двумя подозрительными велосипедистами, сыграть забавную партию своей излюбленной игры «подколем свинью», а напоролись на двух молодцов, которые в одно. мгновение уничтожили шестерых улан.

Атака не удалась. Тщетно двое ближайших к Молокососам улан пытаются на полном скаку пронзить их копьями. Копья слишком коротки и не достигают цели, а пущенные в карьер кони вихрем проносятся мимо Молокососов.

Просиявший Фанфан показал уланам нос и крикнул им вдогонку:

– Проваливайте-ка вы со своими палками от метлы! Они годны только на то, чтобы сшибать с деревьев орехи да яблоки!

– Погоди еще радоваться, – заметил Сорви-голова. : – Думаешь, они вернутся?

– Ничуть не сомневаюсь. Всей душой ненавижу их, но охотно признаю их мужество.

– Значит, по-твоему, им мало полученной взбучки?

– Да. А вот и доказательство… Ложись. Скорей!.. Сорви-голова, повалив на землю своего товарища, распластался рядом с ним в канаве.

И вовремя! Грянуло шесть выстрелов. Взвились столбики пыли, взлетели осколки камней.

– Ба! – торжествовал Фанфан. – Да что они, ногами, что ли, стреляют?.. Точь-в-точь, как я!

Уланы убедились, видно, что конной атакой ничего не добьешься; они отъехали метров на триста, спешились и, укрывшись за своими конями, открыли ответный огонь.

Весьма неосторожный ход, когда имеешь дело с таким стрелком, как Сорви-голова.

Огромная выбоина, вырытая бурскими повозками, укрывала не хуже траншеи. Сорви-голова, не обращая внимания па град пуль, которыми осыпали их англичане, прицелился в одну из лошадей противника чуть пониже уха. Сраженный выстрелом конь, прежде чем упасть, вздыбился, открыв при этом скрывавшегося за ним солдата.

Раздался второй выстрел. Улан, пораженный в лоб, опрокинулся навзничь.

– Всего пятеро осталось! – завопил Фанфан, но тут же вскрикнул:-Ужалили!..

Он неосторожно приподнял голову над колеёй, и английская пуля сняла, как резцом, мочку его правого уха.

– Да ты не волнуйся, сущие пустяки!

– Тем лучше. Пора уж кончать, – отозвался Сорвиголова.

Уланы, легкомысленно опустошив магазины своих ружей, прекратили на время огонь. Пока они наспех, торопливо роясь в патронташах, перезаряжали ружья, Сорвиголова с молниеносной быстротой перестрелял лошадей.

Ни одна лошадь не падала сразу. Все они бились, поднимались на дыбы и отскакивали в сторону, обнажая скрывавшихся за ними всадников. Один из пяти оставшихся в живых улан целился в них, стоя на колене. Но Жан успел опередить его, и, пораженный пулей капитана Сорви-голова, он опрокинулся навзничь.

– А теперь только четверо! – торжествовал Фанфан, зажимая рукой сильно кровоточащее ухо.

Вся эта драма длилась не более пяти минут. Уцелевших улан охватил какой-то суеверный страх.

О, если бы у них были кони, как охотно бросились бы они наутек! Но бедным животным досталось сильнее людей: все они были перебиты.

Уланам оставалось только поплотнее прижаться к земле. А кругом – ни ложбинки, ни камня, за которым можно было бы укрыться, лишь кое-где скудные клочья степной травы.

Молокососы же, хотя и уступали уланам в численно-сти, были отлично укрыты от глаз противника.

– Пора кончать! – повторил Сорви-голова. – Нам нельзя терять времени, ведь путешествие только началось. Гром и молния! А как охотно уничтожил бы я целый полк этих проклятых улан!

Сорви-голова прекрасно научился у буров бить врага из засады. Он умел, не обнаруживая себя, следить за всеми действиями противника, мог незаметно для неприятеля изменить позицию или зайти врагу в тыл. Вот и теперь, зарядив свое ружье, он шепнул несколько слов Фанфану, а сам пополз по выбоине.

Уйдя метров на пятьдесят от своего товарища, Жан едва слышно свистнул сквозь зубы.

Фанфан тотчас же насадил на ружье шляпу и, вытянув в сторону руку, приподнял шляпу над выбоиной. Англичане клюнули на эту приманку и принялись нещадно ее обстреливать. Их головы чуть приподнялись над землей. Но для Жана Грандье и этого было достаточно. Паф! Паф!..-раздались его меткие выстрелы. И тотчас же за ними последовали два других: паф, паф!.. Жан послал их наугад, целясь чуть повыше линии цвета хаки, по которой можно было узнать затянутые в мундиры спины улан. Наступила полная тишина. Потом от земли отделился один (всего один!) объятый смертельным ужасом человек.

– Погибли! Все погибли! – кричал он, размахивая белым платком.-Вы убили всех!.. Я сдаюсь, сдаюсь.

– Откуда он взялся? – удивился Сорви-голова, поднимаясь в свою очередь. – Значит, я все-таки промахнулся… Эй, Фанфан! Поднимайся! Победа за нами!

Улан подходил, шатаясь, растерянный, с обезумевшими от ужаса глазами.

– Руки вверх, молодчик! – скомандовал Сорви-голова Тот поднял дрожащие руки и, заикаясь, пробормотал:

– О нет, я не обману… У меня пропала всякая охота сопротивляться… Прошу только об одном: пощадите!

– Охотно, – ответил Сорви-голова, из обычной своей осторожности не опуская, однако, ружья. Внезапно его осенила мысль.

– Номер вашего полка? – спросил он улана, который дрожал и лязгал от страха зубами.

– Третий уланский, – с трудом ответил солдат.

– В таком случае, вы должны знать майора Колвилла.

– Конечно, я его знаю. Он – помощник командира третьего уланского. Наш полк стоит в Ледисмите, а мой эскадрон был отправлен под Кимберли для разведочной службы.

– Вот что: я отпущу вас на свободу, но с одним условием. Согласны?

– Да, вы только скажите. Исполню все, что потребуете.

– Мое имя Сорви-голова, я – Брейк-нек, капитан Молокососов. Это я взорвал мост на Моддере.

– Я очень много слышал о вас, – произнес улан.

– Вы видели, как я только что расправился с вашим взводом?

– О, это ужасно!.. Вы страшный человек!

– Я напоминаю об этом не из хвастовства, а только для того, чтобы вы повторили мои слова майору Колвиллу. Вы прибавите еще: «Человек, которого вы осудили на идиотскую и варварскую игру „Pigsticking“, поклялся убить вас и убьет. Ничто не спасет вас от его мести». А теперь можете идти: вы свободны!

Хорошо вымуштрованный солдат отдал по-военному честь, поблагодарил и поплелся прочь, пошатываясь, точно пьяный, или как человек, одержимый каким-то кошмаром.

– И передайте вашим привет! – крикнул ему вдогонку Фанфан.-А теперь займемся каталками,-добавил он, обращаясь к Жану.

На первый взгляд, велосипед производит впечатление необычайно хрупкой машины, в действительности же он обладает большой прочностью. Когда смотришь на изогнутые под различными углами эмалированные трубочки, из которых построен его корпус, на колеса с тонкими, как лапки паука, спицами, так и кажется, что среднего веса тяжесть, самый незначительный удар могут разладить весь этот механизм. А между тем он не гнется даже под тяжестью толстяка весом в сто килограммов и может устоять против сильнейших ударов, что и подтвердилось на примере велосипедов, выбранных Молокососами.

После внимательного осмотра сорванцы убедились, что в рамах их велосипедов нет даже намека на искривление, и собрались катить дальше, но тут Фанфан, с одной ногой уже на педали, задержался и, окинув взором ужасное нагромождение человеческих трупов и мертвых лошадей, печально произнес:

– Пока защищаешь свою шкуру, все тебе нипочем – знай себе колотишь, будто издеваешься над смертью. Потасовка так и подсыпает тебе пороху в кровь… А кончилась битва, прошла опасность, да как поглядишь вот на такую кучу Маккавеев* которые всего пять минут назад были цветущими парнями, невольно подумаешь: «До чего же это грязная штука – война!».

– Да, но война за независимость священна, – задум-чиво произнес Сорви-голова. – На нас напали, и нам вдвоем пришлось защищаться против двенадцати человек. Моя совесть спокойна, и я не жалею о случившемся.

– Я понимаю: лучше самому убить дьявола, чем дать ему укокошить себя, – согласился Фанфан. – И, уж конечно, я предпочитаю стоять на земле, чем лежать в ней, да еще вечно. Но все-таки, что бы ты там ни говорил, а война – грязная штука… Едем, однако, завтракать.

Оба товарища снова оседлали велосипеды и через, десять минут уже въезжали в Якобсдаль.

Якобсдаль – это большое село или, если хотите, маленький городок.

Сорви-голова и Фанфан вошли в лавку, позади которой было пристроено что-то вроде таверны, и потребовали завтрак. Им подали яйца, две копченые селедки, лук, яблоки ранет, бутылку эля и буханку черствого хлеба.

Изголодавшийся Фанфан забыл все треволнения и ужасы войны и, широко раздувая ноздри, жадно вдыхал запах съестного, словно сказочный людоед, учуявший где-то человечий дух.

– Копченая селедка, как, впрочем, и ящерица, – друг человека, – глубокомысленно произнес он.

Фанфан надрезал селедки в длину, отделил головки, положил на блюдо, потом очистил и нарубил мелко лук, снял кожуру с яблок, нарезал их ломтиками, перемешал все и, обильно полив эту мешанину маслом и уксусом, принялся поглощать свое невообразимое кушанье.

– Ты попробуй только, хозяин, – сказал он, набив полон рот. – Пища богов!

Но Жану эта кулинария внушала мало доверия, он приналег на яйца.

Через четверть часа оба друга, расплатившись с хозяином таверны, катили в Блумфонтейн по тропинке, называвшейся громким словом «дорога».

ГЛАВА 6.

Бешеная езда. – В поезде. – Поезд подорван! – Отчаянные усилия. – Под огнем. – Сорви-голова и Жубер. – Пробито легкое. – Доктор Тромп. – Черный, но не негр. – О том, как «выкручивался» Фанфан.

Дорога была довольно прямая, но скверная, если вообще можно назвать дорогой путь, проложенный повозками.

На ее постройку не пришлось тратиться. Никто не потрудился над ее трассой, никто не позаботился вымостить ее камнем, прорыть по бокам водосточные канавы. О нет! Она возникла совсем иначе. Кому-то надо было проехать от одного селения к другому. Он запряг в повозку пару быков и покатил себе прямиком. За первой повозкой последовала вторая, потом третья… Так с течением времени образовалась широкая колея. И это называлось дорогой!

Повозки передвигались по ней легко, устраивала она и пешеходов, а подчас даже велосипедистов, о чем свидетельствует тот факт, что Сорви-голова и Фанфан проехали по ней без остановки сорок шесть километров, отделявших Якобсдаль от Эммауса.

Но что особенно замечательно: они потратили на это всего-навсего четыре часа! Конечно, на дорогах департамента Сены и Марны* такой рекорд показался бы более чем скромным, но для оранжистской дороги подобная скорость просто чудо!

А если к этому прибавить еще семнадцать километров, которые они проехали от лагеря Кронье до Якобсдаля, да переход через Моддер, да схватку с уланами, то каждый охотно согласится, что оба Молокососа отнюдь не были «шляпами». В Эммаусе, крошечном городишке с библейским наименованием, пришлось сделать остановку. Все здешние мужчины были на войне; в городке остались одни старики, женщины и дети.

Сорви-голова предпочел бы, правда, без передышки мчаться до другого селения, в двадцати четырех километрах отсюда, – но Фанфан запротестовал:

– Селедка с яблоками и сырым луком развела во мне чертов костер. Хозяин, да угости же ты бедного Фанфана хоть кружкой пива, или молока, или какого-нибудь дешевенького винца, а то и просто свежей воды! Все, что угодно, только бы напиться! Умоляю тебя!

Сорви-голова рассмеялся и вошел в ближайший дом. Причудливо путая английские слова с голландскими, он попросил немного молока. Хозяйка дома, молодая женщина, посматривала на него с недоверием. Тогда Сорви-голова вспомнил о пропуске Кронье и показал его своей собеседнице. Мгновенно все изменилось. Молокососам расточали улыбки, пожимали им руки, предлагали отдох-нуть, непременно хотели накормить их всякой всячиной, словом, готовы были ради них перевернуть весь дом вверх тормашками.

– Благодарю! Молока, только молока, – сказал Жан.

Немедленно притащили молоко. Его несли горшочками, кувшинами, ведрами: тут было чем утолить жажду целой роты!

Фанфан пил, рискуя лопнуть, Сорви-голова – более умеренно. Напившись, оба, несмотря на самые настойчивые уговоры остаться, вскочили на свои велосипеды и покатили дальше.

Путь из Эммауса до ближайшего селения, где они остановились, прошел без приключений. Они переночевали в одной бурской семье, оказавшей им братское и самое великодушное гостеприимство.

Оба Молокососа заснули сном праведников, но, как истые воины, проснулись с зарей, наскоро поели и покатили дальше.

До Блумфонтейна оставалось еще восемьдесят четыре километра. На полдороге пришлось переходить вброд Крааль, приток Моддера, то-есть, проще говоря, искупаться. Этот более чем трудный этап был проделан за восемь часов, включая три получасовые остановки.

В Блумфонтейн прибыли в четыре часа. Не позволив себе даже осмотреть город, они отправились прямо на вокзал. Впрочем, этот маленький городок был лишен каких бы то ни было достопримечательностей. Десять тысяч жителей; слишком новые и слишком претенциозные дома, которые к тому же совершенно терялись на непомерно широких улицах. Пропуск Кронье и здесь открыл перед Молокососами все двери.

Но оказалось, что отсюда нет ни одного поезда на Винбург. Поезда ходили только до Претории и обратно. Им предстояло доехать до Кронстада, чтобы уже оттуда на велосипедах добраться до Бетлехема. Особой беды, в сущности, не было, потому что дорога из Винбурга в Бет-лехем – одна из самых скверных в Оранжевой республике.

От Блумфонтейна до Кронстада сто двадцать миль, или двести двадцать два километра. Поезда идут со скоростью не более двадцати пяти километров в час, а порой их скорость не превышает даже пятнадцати-шестнадцати километров. Приняв во внимание возможные задержки, друзья рассчитали, что этот путь займет у них около пятнадцати часов.

Они были в восторге. Подумать только: спать и в то же время двигаться вперед!

– Ведь не быки –же мы, в самом деле, – философствовал Фанфан.

В шесть часов отходил товарный поезд в Преторию. В одном из его вагонов комфортабельно устроили уже начавших уставать посланцев Кронье. Получив по две охап-ки соломы, они соорудили себе постели, от которых успели уже отвыкнуть. Потом проверили погрузку велосипедов и заснули богатырским сном.

Поезд медленно тронулся и покатил. Время от времени он останавливался, свистел, пыхтел, снова трогался, и так – час за часом.

Прошла ночь, наступил день. Молокососы проснулись, поели, попили и снова завалились спать. Им теперь не оставалось ничего другого, как философски относиться к бегу времени.

Прошел еще день, вернее – часть дня. Поезд полз все медленнее и медленнее. В Трансваале пути были загромождены так же сильно, как и в Оранжевой республике.

Кронстад. Наконец-то! Их путешествие длилось целые сутки! Сорви-голова и Фанфан, совсем одеревенев от неподвижности, рады были снова помчаться по проселкам.

Они отмахали без остановки тридцать километров На ночь пришлось сделать привал. На обед – по сухарю И яблоку. А потом ночёвка на берегу маленького притока Вельша, который, в свою очередь, впадает в реку Вааль, Встали с зарей. На завтрак опять по сухарю и яблоку – и в путь! До Бетлехема еще сто километров. Что ж, они их одолеют!

В шесть часов вечера оба Молокососа, измученные, вспотевшие,покрытые красноватой пылью, были уже в Бетлехеме.

Кронье мог гордиться своими посланцами.

Скорей на вокзал!

Им надавали в дорогу еды и питья и усадили в поезд, который должен был отойти через час. Утолив голод и жажду, оба друга заснули под мерный стук колес с чувством людей, хорошо исполнивших свой долг.

От Бетлехема до последнего пункта под Ледисмитом. куда доходят поезда буров, всего восемьдесят миль, то-есть около ста сорока восьми километров.

Поезда идут здесь быстрее, чем на других линиях. Начальник станции уверил их, что в три часа утра поезд проскочит через ущелье Ван-Реннен, и самая трудная часть пути будет пройдена.

Поезд уверенно пожирал пространство, как вдруг раздался сильный взрыв, от которого содрогнулся и остановился на полном ходу весь состав. Все его сцепления разорвались.

Оглушенные и контуженные, Сорви-голова и Фанфан, шатаясь, поднялись на ноги. Рассветало.

– Вот так штука!– вырвалось у маленького парижанина любимое словечко.

На сей раз «штука» оказалась миной, дьявольски отважно и ловко подложенной англичанами.

– Нас подорвали! – вне себя от гнева вскричал Сорви-голова. – Пастух откликнулся на песню пастушки*. А, Фанфан?

Ущелье Ван-Реннен было давно пройдено. Состав находился между Бестерс и Уолкерс Гек, далеко от позиций буров, в совершенно безлюдном месте, где трудно было ожидать какой-нибудь помощи.

Правда, вагоны были обиты стальными листами, однако недостаточно толстыми, чтобы служить надежной защитой. Все же в известной мере и эта броня предохраняла от пуль. Охрана поезда состояла из пятидесяти решительных людей, которые не собирались дешево отдать свою жизнь.

Впереди локомотива буры поместили пустой вагон и тендер с углем. Эта мудрая предосторожность вполне оправдала себя. Искалеченный взрывом вагон полетел под откос с высоты четырех метров. Тендер свалился набок и загородил путь паровозу, который, видимо, не пострадал. Третий вагон не упал, но колеса правой стороны соскочили с рельсов и по самые оси врезались в землю. Следовательно, нельзя было двигаться и задним ходом.

Положение осложнялось еще тем, что англичане, находившиеся в засаде с обеих сторон железнодорожного полотна, открыли огонь.

Под прикрытием ответного огня буров машинист полез под состав, чтобы исследовать путь.

Авария оказалась значительной. Два отрезка рельсов были вырваны и скрючены. Но их можно было заменить: в хвостовом вагоне находился большой запас рельсов. Самое трудное – это сбросить с пути тендер.

Группа в несколько человек вызвалась отправиться на исправление пути; другая группа добровольцев с тем же самоотвержением, что и первая, рискуя жизнью, полезла под третий вагон. Выкапывая землю из-под увязших колес, храбрецы старались свалить поврежденный вагон с насыпи.

Все эти работы отняли много времени и стоили немало крови.

Два бура были тяжело ранены, но они решительно от-казались от помощи:

– Нет, нет! Спасайте оружие. А нами займетесь потом.

Фанфан и особенно Сорви-голова не находили себе места от бешенства.

Наконец, после получасовых усилий и потери двух человек, бурам удалось уложить и закрепить перед локомотивом новые рельсы.

Теперь все зависело от того, сможет ли он дать задний ход и отойти немного назад. Тогда можно было бы пустить его с разгону, как таран, на тендер и сбросить последний под откос.

Почти всем бурам пришлось заняться спасением поезда. Естественно, что стрельба с их стороны ослабла. Англичане стали смелей. Их кавалеристы гарцевали на расстоянии револьверного выстрела от вагонов.

– Опять уланы! – пробормотал Сорви-голова. Улан было около сотни. Две трети из них спешились и открыли огонь по бурам, работавшим на пути. Пришлось бросить работу и снова взяться за ружья. Вокруг поезда завязалось настоящее сражение.

Впервые в жизни Сорви-голова благоразумно отказался подвергать себя риску. Зная, что не имеет права умереть или даже получить ранение до тех пор, пока не передаст Жуберу пакет Кронье, он стрелял из-за прикрытия, что, впрочем, ничуть не отзывалось на меткости его выстрелов.

Англичане упорствовали и несли потери. Можно было уже заметить признаки замешательства в их рядах, когда к ним подошло значительное подкрепление. . Положение буров стало критическим.

Несколько лошадей, испуганных выстрелами, бешено понеслись по степи. Одна из них запуталась в болтающихся поводьях и грохнулась наземь в пятидесяти шагах от поезда.

В уме Жана Грандье мгновенно созрел смелый план.

– Куда сорвался? В уме ли ты? – крикнул ему Фанфан.

– Нам не уйти от них. Выкручивайся как знаешь, а я попытаюсь совершить невозможное. Руку, товарищ! До свидания!

Забыв о благоразумии и не слушая возражений –Фанфана, Сорви-голова думал только о поручении Кронье. Он спрыгнул с площадки вагона и побежал к упавшей лошади.

Пули так и свистели вокруг него. Но Сорви-голова, не обращая никакого внимания на эту музыку и приводя буров в восторг своим бесстрашием и самообладанием, освободил ноги лошади от поводьев, в которых она запуталась. Доброе животное тотчас же вскочило, Сорви-голова прыгнул в седло, дал шпоры и послал ее галопом к Ледисмиту.

Вдогонку ему открыли огонь из двадцати карабинов. Пули неумолимо преследовали его. Вдруг Сорви-голова странно подпрыгнул в седле и зашатался, но тут же выпрямился, вскрикнул не то от боли, не то от бешенства и продолжал свой путь вдоль скалистых берегов, среди которых змеится река Клип перед своим впадением в реку Сюрприз-Гилль.

– Браво, Сорви-голова! Браво!.. – закричал просиявший от гордости Фанфан при виде нового подвига своего командира.

– Браво, Сорви-голова!-вторили восхищенные буры. «А все-таки мы пропали, – размышлял Фанфан, – если только скоро, очень скоро не подоспеет помощь… Эх, попадись и мне такой конек, уж я бы тоже не отказал ему в чести спасти меня на своей спине. Но что поделать – его нет! Придется, видно, пошевелить мозгами».

В эту минуту грянуло радостное «ура». Бурам удалось наконец, выкопав землю из-под колес третьего вагона, пустить его под откос. Путь назад был свободен, по крайней мере на известное расстояние.

Машинист дал задний ход, чтобы сцепить вагоны; потом, разогнав состав и рискуя разбить паровоз, пустил его полным ходом вперед. Первый удар только сместил тендер, второй сдвинул его на край полотна, третий сбросил с насыпи.

Мужество и ловкость буров не пропали даром. Вновь положенные рельсы не подвели. Поезд благополучно прошел. Проскочили! Буры понесли тяжелые потери, но спасли вооружение.

Машинист дал полный ход. Поезд понесся вперед на всех парах и… налетел на огромный обломок скалы, сброшенный на рельсы.

Удар оказался сильнее первого. Он повредил механизм паровоза, из всех отверстий которого повалили густые клубы пара.

– Теперь-то уж совсем погорели! – воскликнул Фанфан. – А так как вы не питаете ровно никакой симпатии к понтонам, господин Фанфан, то и придется вам выкинуть свой номер.

И покуда англичане обстреливали остановленный поезд, Фанфан стал потихоньку пробираться к паровозу.

А Сорви-голова попрежнему мчался на большой английской лошади к бурским аванпостам. Всадник явно слабел. Бедному Молокососу стало трудно дышать, на лбу у него выступил холодный пот, его розовые щеки побледнели. Ему приходилось напрягать всю свою железную волю, чтобы удержаться в седле и осилить боль, терзавшую его при каждом скачке коня. – Домчусь ли? – шептал он ослабевшим голосом. – Надо доехать, надо…

И он снова пришпорил теперь уже взмыленную лошадь, а чтобы не упасть, ухватился за ее гриву.

– Задыхаюсь!.. Пить!.. Пить!.. Я, кажется, отдал бы сейчас весь остаток своей жизни за стакан воды!

На секунду он выпустил из рук гриву коня, достал носовой платок и, просунув его под куртку, зажал им рану на груди.

Вдруг ему почудилось, что показались бурские траншеи.

Так и есть: над гребнями холмов мелькнуло около дюжины желтоватых вспышек, и над его головой засвистели пули.

– Ружейные выстрелы! – прошептал Жан с горькой усмешкой. – Теперь это единственный вид приветствия между людьми.

Он вытащил из-за пазухи платок и замахал им в знак своих мирных намерений.

И хотя белая ткань платка стала красной от его крови, огонь все же прекратился. Из траншей выскочили люди в побежали навстречу этому странному всаднику.

Сорви-голова, бледный, как тяжело больной человек, собрал последние силы, чтобы прямо и гордо держаться в седле.

Он остановил коня, которого буры мгновенно схватили с обеих сторон под уздцы.

– Кто вы? Откуда? Зачем?..

– Я капитан Сорви-голова. Привез бумаги генералу Жуберу от Кронье. Там дерутся… Поезд, на котором я ехал, будет захвачен англичанами.

Буры заметили наконец, как он бледен, увидели кровь, большим темным пятном проступившую на его куртке.

– Вы ранены?.. Мы понесем вас.

– Ведите меня к генералу Жуберу.

– Он сейчас в Нихолсонснеке, а это совсем рядом. «Рядом» означает у буров по меньшей мере километр. В сопровождении группы всадников Жан Грандье направился к генералу.

– Это ваш почетный конвой, дорогой товарищ, – произнес узнавший его фельд-корнет.

– Сейчас мне больше нужна, пожалуй, простая сиделка*, – ответил Сорви-голова, бледный, как полотно, но сумевший еще найти в себе силы шутить.

Наконец они подъехали к большой палатке, над которой развевался национальный флаг. Через открытые полы ее было видно, что она полна пароду.

– Вот мы и приехали, – сказал фельд-корнет. Сорви-голова, сделав отчаянное усилие, сам слез с коня и твердой поступью, но с искаженным от боли лицом приблизился к генералу. Отдавая правой рукой честь, Сорви-голова левой протянул ему обагренный кровью конверт и, не успев ничего сказать, даже не вскрикнув, тяжело рухнул навзничь. Очевидно, это последнее усилие окончательно подорвало его силы.

– Отнесите этого храброго мальчика в больницу. – взволнованно приказал Жубер. – И пусть о нем заботятся, как обо мне самом.

Жана уложили на носилки, и дружеские руки с бесконечными предосторожностями понесли его в ближайший госпиталь.

Через полчаса Сорви-голова пришел в себя. Едва открыв глаза, он тотчас же узнал очки, добрую улыбку я воркотню своего друга, доктора Тромпа.

– Ну конечно, это я, мой дорогой Сорви-голова! Я – Тромп, по профессии целитель. «Тромп – обманите смерть", как вы однажды удачно выразились… Надеюсь провести ее и на сей раз.

– Так, значит, я серьезно ранен? И не скоро смогу снова сражаться? – встревожился Сорви-голова.

– Очень серьезно! Пробита верхушка легкого. Пуля ли-метфорд, не так ли?.. Она попала вам в спину и вышла через грудь. Как вы знаете, эта английская пуля – весьма гуманное существо. Но тем не менее, несмотря на все ее человеколюбие, я просто теряюсь в догадках, как могли вы добраться сюда? Вы молодец, мой мальчик, настоящий герой!.. Герой дня! Сейчас все в лагере только о вас и говорят. Да это и неудивительно.

– Значит, доктор, вы уверены, что я выживу?

– Вполне! Но пока вам надо молчать и отбросить от себя все тревоги. Животное существование, и ничего больше! Старайтесь даже не думать – и, увидите, все пойдет как по маслу.

– Еще одно только слово, доктор! Что с подорванным поездом?

– Поезд взят англичанами, оставшиеся в живых люди захвачены в плен.

– Бедный Фанфан! – вздохнул Сорви-голова. Доктор Тромп, с обычным своим искусством перевязав Жана, дал ему успокоительного, и наш герой заснул крепким сном.

Время бежало. Наступила ночь, потом утро, а Сорви-голова все еще крепко спал. Его разбудил шум: где-то рядом спорили.

– Убирайся вон, черномазый! – кричал на кого-то санитар.

– Не уйду!.. Мне надо с ним повидаться.

– А, не уйдешь? Так на тебе, получай!..– и санитар замахнулся палкой.

Но тут негр заговорил довольно странным для африканца языком:

– Отстань, чертов дуралей!.. Он сразу узнает меня, если только жив…

И, не обращая внимания на санитара, негр затянул марш Молокососов.

– Фанфан! Да это же Фанфан! – радостно закричал Сорви-голова.

Санитар пытался было помешать Фанфану войти, но тот, услыхав голос друга, с ловкостью заправского Гавро-ша дал санитару подножку, от которой тот растянулся на полу, а сам вихрем влетел в госпитальную палатку и подскочил к койке Жана Грандье, который ждал его с распростертыми объятиями.

Перед раненым предстал какой-то черный человечек, вращавший белками глаз. От него нестерпимо несло запахом машинного масла и колесной мази.

Сорви-голова так и затрясся от неудержимого смеха. А обрадованный Фанфан воскликнул:

– Ну, если раненый хохочет, значит, наполовину уже здоров. Да, хозяин, это я! Ты жив, я свободен. Мы счастливы!. Пойду умыться. Потом обнимемся и поболтаем.

– Нет, Фанфан, нет! Постой! Расскажи только, как тебе удалось выбраться оттуда?

– Ты же сказал мне: «Выкручивайся», вот я и выкрутился… Когда уланы подошли, чтобы подцепить нас, я пробрался к углю и вывалялся в нем с головы до пяток. Потом я навел косметику превосходной черной краской из колесной мази и стал негром, настоящим негром самого чудесного черного цвета. Англичанишки приняли меня за кафра и называли «боем"*. А невеселое, скажу тебе, занятие – быть здесь кафром или боем. Англичане, едва увидев меня, тут же влепили несколько здоровенных пинков сапожищами по задку моей кареты, приговаривая:

«Пошел прочь, мошенник!» Я, разумеется, не заставил их повторять это напутствие и помчался в лагерь. Там меня били за черную кожу. А здесь тоже побили, да еще наврали, что ты умер. Но, как видишь, я решил сам убедиться в этом. Теперь я с тобой. Ты жив… Молчи! Тебе нельзя говорить… Я счастлив! Бегу мыться. Потом вернусь и буду по-братски за тобой ухаживать.

ГЛАВА 7.

Выздоровление. – Сорви-голова хочет вернуться на фронт. – Пятнадцать дней спустя. – Битва на Спионскопе. – Луи Бота. – Наступление буров. – Страшная пальба. – Пленники. – Смерть генерала Вуда. – Горе капитана Сорви-голова.-Последняя воля. – Патрик Ленокс. – Возвращение под Кимберли.

Современная «пулька», как, по свойственной ему склонности к деликатному обращению, называл ее доктор Тромп, и на этот раз оказалась гуманной.

Выздоровление Жана Грандье шло с поразительной быстротой.

Этому немало способствовали, кроме неустанного внимания доктора Тромпа и ухода преданного Фанфана, крепкий организм и неугасимая воля к жизни нашего героя.

Не обошлось, конечно, и без асептики.

– Видите ли, дорогой мой, – повторял своему пациенту доктор, – без асептики нет и не может быть настоящей хирургии. Вас здорово поддели… Случись это лет двадцать назад, вы через два-три дня умерли бы от такой раны. А теперь от этого не умирают. Я хотел бы даже заполучить вас с обоими пробитыми легкими, насквозь пробуравленной печенкой и пусть даже с дыркой в желудке.

– О, вы слишком добры ко мне, доктор! – стараясь сохранить серьезность, ответил Сорви-голова. – Благодарю вас и в следующий раз непременно постараюсь устроить так, чтобы меня привезли к вам изрешеченным, как шумовка.

– И увидите тогда, что процесс выздоровления не станет от этого ни более длительным, ни более трудным.

– Итак, доктор, до следующего раза!

Этот разговор происходил спустя восемь дней после ранения Жана.

Фанфан, отмытый добела, покидал своего друга только для того, чтобы побегать по лагерю и собрать для него свежие новости.

Под Ледисмитом продолжали драться. На фронт то и дело отправлялись партии подлечившихся раненых. С нетерпением ожидал своей очереди и Сорви-голова.

В конце второй недели он уже отлично ходил, проявлял волчий аппетит и во что бы то ни стало хотел вернуться в строй.

Однако доктор Тромп настоял, чтобы он пробыл в гос-питале еще неделю. Всю эту неделю Сорви-голова сгорал от нетерпения ринуться в битву.

И битва произошла. Жестокая битва! Она прославилась благодаря бесстрашному наступлению буров и вошла в историю под названием «сражение на Спионскопе».

«Коп» – это на языке буров более или менее крутой холм, подъем на который не представляет, однако, больших трудностей. Полевые укрепления, траншеи, нагромождения скал и засеки превращали его в удобную стратегическую единицу.

Спионскоп высился над долиной Вентера, левого притока Тугелы. Со стороны английских позиций он представлял собой три вала, вернее – три контр-эскарпа*.

Англичане сильно преувеличивали стратегическое значение Спионскопа, в то время как буры недооценивали его. Может быть, потому, что в их руках были другие высоты, господствовавшие над этим холмом.

Но, какова бы ни была причина, бюргеры плохо охраняли свои позиции на Спионскопе. Настолько плохо, что однажды ночью англичанам удалось выбить оттуда весь бурский гарнизон, состоявший из ста пятидесяти человек. А заняв холм, они затрубили победу. Они были искренне убеждены, что овладели ключом от Ледисмита.

Телеграф немедленно разнес эту весть по всей Европе, а падкая до сенсаций английская печать преувеличила и раздула ее до размеров события огромной важности. Словом, известие о взятии бурских позиций на Спионскоие вызвало в Англии один из тех взрывов энтузиазма, которые превращают великую нацию в посмешище всего мира.

По существу, то была простая военная операция, стычка на аванпостах, в результате которой, как это часто бывает на войне, вскоре завязалось действительно большое сражение.

На другой же день англичанам пришлось запеть совсем иную песню.

Жубер понял, какой стратегический и моральный ущерб нанесла бурам эта потеря, и приказал генералу Луи Бота во что бы то ни стало отобрать у англичан позиции на Спионскопе.

Бота, молодой, тридцатипятилетний генерал, уже четыре дня успешно бился под Колензо.

Это был энергичный человек, прекрасный знаток маневренной войны, умевший быстро вынашивать свой замысел и хорошо выполнять его. Короче говоря, генерал Бота был выдающимся полководцем.

Противником его был генерал Уоррен, командовавший английскими войсками.

Еще накануне Сорви-голова вошел в состав отряда генерала Бота. В виде единственной награды за свой подвиг он выпросил у генерала Жубера позволение идти в бой в первых рядах.

Старый генерал горячо рекомендовал нашего героя генералу Бота. Вспомнив о происхождении Жана Грандье, Жубер пожал ему руку и произнес:

– Я тем более горжусь таким храбрым и преданным нашему делу солдатом, как вы, что и в моих жилах течет французская кровь.

Бота тепло встретил отважного посланца Кронье и доверил ему командование небольшим отрядом авангарда, которому предстояло действовать в ближайшую же ночь.

Авангард состоял из трехсот пятидесяти буров, набранных во всех частях из числа самых выносливых и ловких бойцов. Молокососы, рассеянные теперь по всем фронтам, были представлены в нем Жаном Грандье и Фанфаном Это была отборная часть, опираясь на которую Бота впервые в военной практике буров решился на обходное движение.

Речь шла ни больше ни меньше как о том, чтобы взобраться ночью на один из трех валов Спионскопа и на рассвете ударить по первой английской траншее.

Дерзкий замысел, который именно благодаря своей смелости должен был увенчаться успехом, но какою ценой!

Никто из людей не сомневался, что все они обречены, но с тем большим мужеством шли они на приступ.

Тяжелое задание.

Молокососы выступили со своим отрядом в полночь. Оставив лошадей у подножия первого вала, они стали карабкаться вверх.

Положение буров было ужасно. Под ногами пропасть, наверху, над головами, траншеи англичан с их шкваль-ным огнем, а еще повыше, слева от траншей, английская артиллерия.

Люди взбирались медленно. Затаив дыхание, избегая малейшего шороха, они с ловкостью кошек цеплялись за каждый выступ.

Авангард поддерживали пятьсот человек, сосредоточенных у подножия второго вала, и столько же – у третьего.

Сорви-голова и Фанфан возглавляли передовой отряд, Они отлично были знакомы с местностью, которую успели изучить, когда эскадрон Молокососов действовал тут в качестве разведчиков.

Это опасное и утомительное восхождение длилось три с половиной часа.

На рассвете передовые английские караулы подняли тревогу.

Измученные и задыхающиеся от усталости буры сгрудились за выступом земли, чтобы передохнуть, прежде чем ринуться на штурм английской траншеи.

Отличительная черта этой операции – наступление, и притом один из труднейших его видов – ночная атака. Ни возгласов команды, ни криков «ура», ни театральных эффектов. Примкнутые штыки, маузеры с полными магазинами да пронзительный свисток, означающий: «Вперед!».

О, какие же они храбрецы! Какой стремительный порыв! И откуда взялась такая горячность у этих бесспорно отважных, но обычно спокойных буров, характеру которых противно всякое бравирование опасностью?

Между бурами и первой английской траншеей, до отказа набитой солдатами, простиралась открытая местность Бойцы генерала Бита бесстрашно устремились вперед, хотя бурская военная школа и не учила их наступательному бою.

– Да здравствует свобода!

Эти магические слова рвались у них прямо из сердца, переполненного горячим патриотизмом, и часто переходили в предсмертный хрип.

Буров встретил убийственный залп ли-метфордов Пушки грохотали без перерыва, поливая их шрапнелью и лиддитовыми снарядами. Скошена была уже половина отряда. Но и тяжело раненные буры собирали последние силы для ответного огня. Даже те, кому уже не суждено было вырваться из объятий смерти, судорожно хватали ружья и, спустив курок, тут же умирали с возгласом: «Да здравствует свобода!».

К ним можно было отнести слова, сказанные о русских одним из наших знаменитых генералов:

«Для того чтобы вывести из строя русского солдата, нужны две пули: одна – чтобы повалить его, другая – чтобы его убить"* Наступил все же момент, когда буры дрогнули. Сорви-голова и Фанфан находились в первых рядах, но ни один из них не получил еще ни единой царапины.

Война всегда чревата неожиданностями.

– Вперед! Вперед! От этих пуль не умирают!.. – крикнул Сорви-голова, первым бросаясь на неприятеля.

– Вперед! – вторил парижский Гаврош, ни на шаг не отстававший от своего друга.

Как раз в эту минуту вступили в действие резервные отряды буров. Они только что вскарабкались на другие валы и с ходу пошли на штурм английских позиций. Загремела артиллерия генерала Бота. Пушки Круппа, «Максимы» и орудия Крезо извергали на английские траншеи убийственный град стальных снарядов Теперь дублинские стрелки, которые защищали английские передовые укрепления, в свою очередь стали нести тяжелые потери. Их ряды буквально таяли. Скоро положение дублинцев стало безнадежным. Из пятисот защитников триста уже выбыли из строя. К тому же они попали в окружение. Ничего не поделаешь – приходилось сдаваться!

Английский капитан с раздробленным левым плечом размахивал белым платком, нацепленным на кончик сабли.

– Hands up! – крикнули Сорви-голова, Фанфан и несколько буров, первыми спрыгнувшие в траншею.

Англичане побросали оружие, подняли руки и сдались на милость победителя. Их немедленно отправили вниз, в бурский лагерь.

Трудно переоценить значение этого первого успеха, купленного столь дорогою ценой. Но то было лишь на-чало. Надо еще отвоевать остальные позиции.

На помощь англичанам подошел генерал Вуд с двумя пехотными полками. То были отборные английские войска. Они храбро ринулись в штыки под водительством своего отважного начальника.

Сорви-голова навел на генерала ружье. Сейчас он выстрелит и убьет его…

Внезапно он вздрогнул и отвел свой маузер. Жан узнал того самого генерала, который некогда спас его от злей-щей и оскорбительной пытки «pigsticking».

Разумеется, это враг. Но враг честный и благородный!

В душе юного француза никогда не умирало чувство благодарности к своему спасителю.

Жану Грандье хотелось как-нибудь спасти его, укрыть от пуль. Он отлично понимал, что Вуда сейчас убьют, тем не менее он думал о том, как было бы хорошо взять его в плен, избавить от всех опасностей войны, окружить заслуженным вниманием.

Убийственный огонь буров остановил контратаку англичан. Бюргеры стреляли, пользуясь малейшим прикрытием, причем каждый из них целился в заранее намеченную жертву. Их огонь косил ряды англичан. Протяжный и тоскливый стон на несколько мгновений заглушил пальбу.

Английские солдаты отступали, невзирая на просьбы, угрозы и даже удары своих офицеров. Генерал Вуд пал одним из первых. Сорви-голова бросился к тому месту, где он свалился, и отыскал его среди мертвых и раненых. Высвободив из-под трупов и увидев его, бледного, окровавленного и еле дышавшего, Жан воскликнул:

– Это не я, генерал! О нет, не я! Клянусь!

Сорви-голова расстегнул его мундир, поднял рубашку и увидел по обеим сторонам его груди круглые синеватые отверстия с дрожащими на них каплями крови.

Фанфан, прибежавший вслед за своим другом, помог ему осторожно усадить раненого.

С первого же .взгляда им стало ясно, что раны смертельны. Да и сам генерал, казалось, не питал никаких иллюзий относительно своего состояния.

– Генерал! – снова заговорил Сорви-голова. – Мы отнесем вас в тыл, в госпиталь. Вас будут лечить, вас спасут!

Раненый, уже несколько секунд напряженно вглядывавшийся в лицо Жана, видимо, стараясь что-то вспомнить, узнал наконец это молодое честное лицо, на котором нетрудно было прочесть выражение глубокого горя. Из побелевших губ его вырвалось тихое, как дыхание, слово:

– Брейк-нек!

– Да, генерал, это я. И я в отчаянии, что вам так плохо! Но мы вас спасем.

– Благодарю. Мне уже никто не поможет. Умираю… Я прошу вас только… Во внутреннем кармане мундира бумажник, в нем завещание… Передайте его после боя какому-нибудь английскому офицеру, пусть отошлет моей семье. А меня снесите туда, поближе к моим товарищам по оружию… Обещаете?

– Клянусь, генерал!

– Благодарю… Вашу руку… Прощайте! Взгляд его потускнел, на губах показалась струйка розоватой от крови пены, он глубоко вздохнул и замолк навсегда Между тем со всех сторон сбегались и вступали в бой резервы буров. Англичане, понесшие огромные потери, отходили к месту слияния рек Венгера и Тугелы. Было около двух часов пополудни. Там и сям еще шла перестрелка. Но пушечные выстрелы раздавались реже. То были последние судороги ожесточенной битвы.

Буры победили: Спионскоп снова в их руках!

Сражение кончилось. Победители пропели благодарственный псалом, а генерал Жубер в ответ на многочисленные поздравления обнажил голову и скромно ответил:

– С божьего соизволения.

Обе стороны понесли жестокие потери. На поле битвы осталось более полутора тысяч убитых и раненых.

Генерал Уоррен попросил перемирия, и Жубер, верный своим правилам, великодушно согласился.

Другой на его месте, безусловно, отказал бы и тем самым сделал бы свою победу более полной и надежной. Скоро, увы, именно так и поступят англичане, воспользовавшись неизмеримо более тяжелым положением буров. Мы увидим, как они будут испепелять огнем стопушечной артиллерии своих великодушных противников и жестоко истреблять истощенных, умирающих от голода и ран бойцов, не щадя ни женщин, ни детей.

Впрочем, для буров скоро вообще пробьет час, возвещающий конец их победам, плодами которых они не умели пользоваться. В самом непродолжительном времени им предстоит столкнуться с новой стратегией, на службу которой англичане бросят подавляющие противника силы.

И это будет конец! Но если буры и падут на глазах равнодушной Европы, они, как хорошо сказал старик Крюгер, все же увидят весь мир и спасут свою национальную честь.

Как только перемирие было подписано, Сорви-голова поспешил исполнить волю генерала Вуда.

Он потребовал носилки и попросил у Бота почетный караул, чтобы отдать генералу последние почести. Получив разрешение бурского полководца, Сорви-голова в сопровождении двадцати солдат, трубача и носильщиков отправился па поле битвы.

Шествие двинулось в нейтральную зону, где буры и англичане бок о бок мирно выполняли скорбное дело – разыскивали и уносили с поля боя раненых и мертвых.

При виде траурной процессии все они тотчас же бросали работу и, вытянувшись в струнку, отдавали честь.

Но вот кортеж приблизился к английским линиям. По приказу Жана Грандье трубач заиграл парламентерский сигнал.

Из траншеи выступил взвод англичан во главе с юным офицером.

Сорви-голова удивленно воскликнул:

– Лейтенант Патрик Ленокс! Вы? И свободны?

– Счастлив приветствовать вас, капитан Сорви-голова!

– Но как же вы очутились здесь?

– Мне удалось бежать… после того как мой отец был убит на моих глазах в бурском госпитале.

– Его убили?! Кто же мог совершить столь низкое преступление, противное сердцу каждого порядочного человека?.. Верьте мне, лейтенант: моими устами все буры осуждают этот гнусный поступок.

– Да, Сорви-голова, я знаю, вы – честный противник, и я жму вашу руку с искренней симпатией, которая навсегда останется неизменной.

– И вы, лейтенант, также можете быть уверены в моем к вам расположении.

После того как оба молодых человека обменялись теплым рукопожатием, Сорви-голова произнес:

– Имею честь, лейтенант, передать вам останки генерала Вуда, павшего на поле брани. Вручаю вам также личные бумаги генерала. Я принял последний вздох этого храброго солдата, который поручил мне отнести его тело к своим и позаботиться о том, чтобы этот бумажник был доставлен его семье.

Шотландский офицер обнажил саблю и скомандовал:

– На-караул!

– На-караул! –повторил за ним Жан. Взводы буров и англичан, стоявшие по обе стороны носилок, одновременно отдали последнюю честь усопшему.

– От имени офицерского корпуса ее величества королевы, – взволнованным голосом произнес Патрик, – от имени семейства генерала благодарю вас, товарищ. А теперь прощайте! Желаю вам благополучно вернуться на родину, в прекрасную Францию, к тем, кто вам дорог.

– Прощайте! Желаю и вам также счастливо избежать опасностей войны и вернуться на родину…

На другой день генерал Жубер вызвал к себе капитана Сорви-голова и сказал ему:

– Вы проявили себя как самоотверженный, находчивый и отважный курьер, доставив мне важные бумаги генерала Кронье. Посылаю вас обратно с документами, не менее важными.

– Я весь к вашим услугам, генерал.

– Вы отправитесь через два часа поездом в Блумфон-тейн через Преторию. В Блумфонтейне вы достанете себе коней и во весь опор поскачете в лагерь Магерсфонтейн.

– Слушаю, генерал.

– До свидания! Желаю успеха. Если предчувствие не обманывает меня,-добавил Жубер,-у вас там скоро должно начаться жаркое дело.

ГЛАВА 8.

Старый Боб. – Предчувствия Жубера – Ослепление Коонье – Обходное движение – В окружении – Лагерь Вольверскрааля – Ожесточенная бомбардировка – Героическое сопротивление. – Капитуляция – Четыре тысячи пленных! – Капитан Жюно. – Два друга. – Бегство.

Старая и фатальная для англичан стратегия генералов Митуэна, Уайта, Буллера и Уоррена отжила свой век.

Английское правительство поняло свои ошибки и решило во что бы то ни стало исправить их, не скупясь на деньги и не щадя людей. Командующим английскими силами в Южной Африке назначили маршала Робертса. Прошло уже с месяц, как он прибыл сюда вместе с начальником своего штаба, лордом Китченером.

С первого же дня прибытия они оба неустанно работа-ли над переустройством армии и подготовкой ее к операциям совершенно нового типа.

Неутомимая деятельность лорда Робертса, его воинственное, чисто солдатское красноречие, его бесспорный авторитет полководца быстро подняли воинский дух армии.

Уже одно сознание, что с ними их «старый Боб», вызвало у солдат взрыв энтузиазма и внушило им уверенность в победе.

Теперь, больше чем когда-либо, численное превосходство было на стороне англичан. Страшное превосходство, о которое неизбежно должен был разбиться героизм буров, сколь бы велик он ни был.

Состав английской армии утроился. Ежедневно прибывали пароходы, до отказа набитые людьми, лошадьми, продовольствием и боеприпасами. Английская армия превосходила теперь своей численностью все население обеих республик, включая женщин и детей.

Великобритания насчитывала тогда четыреста миллионов жителей, а в двух крохотных государствах ее противника числилось всего лишь двести тысяч человек*.

Великобритания отправила в Южную Африку двести двадцать тысяч солдат, тогда как буры за все время войны не могли выставить более тридцати тысяч бойцов.

В английские войска беспрерывным потоком вливались подкрепления из метрополии, в то время как бурские отряды, отрезанные от всего мира, несли ничем не возмещаемые потери в людях и снаряжении.

Могущественная Англия, стремясь покончить с этой героической горсткой бойцов, вынуждена была напрячь все свои силы и бросить на буров такое количество войск, которого она никогда не выставляла даже против Наполеона.

Если она и одержит победу, ей не придется особенно гордиться завоеванием, купленным такою ценой.

Таким образом, лорд Робертс начал свои военные операции, располагая всем необходимым для победы, и с армией достаточно многочисленной, чтобы вторгнуться в обе республики. При этом он был еще избавлен от необходимости идти на помощь осажденным генералам Митуэну и Буллеру, которых буры беспощадно колотили.

Старый маршал готовился нанести решающий удар под Кимберли. Главные его силы сосредотачивались перед армией Кронье, которой предстояло выдержать первый натиск.

Кронье славился не только гражданской доблестью и военными способностями. Не менее примечателен был он своим упрямством. Это упрямство, о которое разбивалось все, даже сама очевидность, и должно было привести .его к катастрофе.

В пакете, который Сорви-голова привез Кронье, вме-сте с другими документами находилось письмо Жубера, где генерал давал Кронье несколько советов в связи с но-вой военной ситуацией.

«Остерегайтесь старого Боба, как самого дьявола,– писал Жубер. – Говорят, он задумал что-то новое. Это искуснейший стратег. Он строит все на маневре и избегает лобовых атак. Боюсь, что нас ожидают обходные движения широким фронтом, которые он в силах осуществить благодаря чудовищному количеству своих солдат…».

Кронье, горделиво взглянув на действительно грозные укрепления, возведенные бурами против лорда Митуэна, тихо, как бы про себя, проговорил:

– За такими стенами я не боюсь никого и ничего, даже обходного движения, мысль о котором преследует Жубера. Робертс – такой же английский генерал, как и все прочие генералы, с которыми мне приходилось иметь дело. На обходное движение он не решится.

Кронье совершил двойную ошибку.

Во-первых, Робертс-прирожденный солдат, обязан-ный возвышением исключительно своему таланту полководца, – не был таким же английским генералом, как и все прочие. Во-вторых, он решился.

Все произошло без лишнего шума и треска, без ненужной болтовни и бряцания оружием. По возвращении в лагерь Кронье Сорви-голова снова впрягся в тяжелую службу разведчика. Теперь он служил под командой полковника Виллебуа-Марей, выполняя эту опасную работу с обычной своей находчивостью и усердием. Он набрал отряд в два десятка молодых людей, таких же смелых и ловких, как он сам. В их числе находился, конечно, и Поль Поттер. Фанфан был его лейтенантом.

С невероятной отвагой, но и с неслыханной для таких юнцов осторожностью Молокососы предпринимали дальние объезды по всему фронту Кронье и возвращались всегда с целым коробом важных военных сведений.

14 февраля Сорви-голова примчался во весь опор сообщить своему полковнику, что английские войска заняли Коффифонтейн. Сообщение это было настолько серьезно, что Виллебуа-Марей решил проверить его лично. Он отправился один и вернулся страшно взволнованный. Сорви-голова не ошибся.

Полковник немедленно известил о случившемся Кронье. Последний спокойно ответил, что все это вполне вероятно, но нет никаких причин волноваться.

Однако Виллебуа-Марей, обладавший непогрешимой проницательностью питомца современной военной школы, чувствовал, что это событие является лишь одной из частей широкого обходного движения.

На следующий день полковник, еще более озабоченный, чем накануне, снова поскакал в направлении Коффи-фонтейна, на этот раз в сопровождении австрийского офицера, графа Штернберга. Не доехав до Коффифонтейна, они остановились. Там шло сражение. Гремели пушки. Один раненый английский солдат уверял, что сюда подходит лорд Китченер с пятнадцатитысячной армией. Оба офицера видели, как вдали прошло несколько английских полков.

Иностранные офицеры помчались в Магерсфонтейн поставить в известность об этом Кронье. Но генерал выслушал их равнодушно и, пожав плечами, ответил:

– Да нет же, господа, вы ошиблись! Какое там обходное движение! Его нет и не может быть. Даже очень крупные силы не решились бы на столь рискованную операцию.

Прошло еще двадцать четыре часа.

На рассвете полковник Виллебуа-Марей, взяв с собой восемь кавалеристов, отправился в разведку по направлению к Якобсдалю. На полдороге он увидел английскую армию, тянувшуюся бесконечной лентой, и во весь опор поскакал обратно. К своему великому удивлению, он не заметил ни малейшего признака тревоги в бурских траншеях. Беззаботные буры мирно почивали у своих повозок.

Полковник забил тревогу. Над ним стали смеяться.

– Но неприятель совсем рядом! Его войска вот-вот окружат и захватят вас.

Буры ответили новым взрывом хохота и вскоре опять захрапели.

Виллебуа-Марей бросился к генералу, рассказал ему о страшной опасности, готовой обрушиться на его маленькую армию, умолял отдать приказ об отступлении.

С волнением, от которого исказились благородные черты его лица и задрожал голос, он добавил:

– Генерал Кронье! Вы берете на себя страшную ответственность… Вы будете разгромлены, а между тем в ваших руках исход борьбы за независимость!.. Послушайте меня, я не новичок в военном деле. Опасность велика. Умоляю вас, прикажите отступать! Вы пожертвуете при этом только своим обозом, который и так уже можно считать потерянным, но вы спасете своих людей – четыре тысячи бойцов. Еще не поздно!

Кронье выслушал полковника с тем безропотным терпением, с каким взрослые относятся к шалостям избалованных детей, усмехнулся и, покровительственно похлопав его по плечу, ответил следующими, вошедшими в историю словами:

– Я лучше вас знаю, что мне надо делать. Вы еще не родились, когда я был уже генералом.

– Но, в таком случае, поезжайте убедиться лично, что английская армия наполовину завершила окружение! – не унимался полковник.

Вместо ответа Кронье пожал плечами и отвернулся. День 16 февраля прошел в том же преступном по своей тупости бездействии.

17-го после полудня кавалеристы полковника Виллебуа-Марей снова отправились в разведку. Отряд возглавлял он сам. Перед его взором нескончаемым потоком тянулись колонны английских войск.

Отправился на разведку и граф Штернберг. Сопровождавший его бурский военный интендант Арнольди насмешливо заметил:

– Хотел бы я увидеть хоть одного из тех английских солдат, которые так преследуют ваше воображение.

– Ну что ж, взгляните!-ответил австрийский офицер, простирая руку к горизонту, потемневшему от сплошной массы людей, лошадей и пушек.

Арнольди побледнел, пришпорил коня и, обезумев от волнения, помчался в лагерь Магерсфонтейи.

Еще издалека он принялся кричать:

– К оружию!.. К оружию!.. Англичане!..

– Слишком поздно! – с грустью в голосе заметил Штернберг, скакавший рядом с ним.

– Да, слишком поздно! – как унылое эхо, повторил Виллебуа-Марей, тоже примчавшийся во весь опор.

Кронье убедился наконец в своей ошибке, понял, в какое тяжелое положение поставлена благодаря его слепоте лучшая бурская армия. Надо все же отдать ему должное: в нем мгновенно пробудился бесстрашный воитель.

Приказ об отступлении отдан. В лагере поднялась невообразимая суматоха. Шутка сказать! Обоз состоял из четырех тысяч быков, такого же количества верховых коней и несметного множества повозок*.

Запрягли, как попало, быков, нагрузили наспех повозки. Но еще надо было снять пушки с их гнезд, установить их на лафеты и разослать разведчиков, узнать, какими путями отходить, чтобы не наткнуться на врага. Подумать только! Потеряно целых четверо суток! А Кронье и теперь из-за своего бурского упрямства никак не хотел бросить обоз и налегке, пользуясь чудесной подвижностью буров, вывести их из окружения.

Кронье также ни за что не хотел расстаться со своим обозом, что не только привело, как читатель увидит дальше, к пленению его армии, но и послужило началом крушения всей борьбы буров за независимость.

В два часа ночи лагерь наконец опустел.

Вперемежку с кавалеристами, погонщиками, повозками и верховыми лошадьми ринулись во мрак ночи женщины и дети, перепуганные и оглушенные щелканьем бичей, скрипом телег, мычаньем быков, топотом коней и криками людей.

Что это-отступление? Нет, бегство!

Бежали, то замедляя, то ускоряя шаг, всю ночь и весь следующий день. К вечеру вконец изнуренные животные не могли уже двигаться дальше.

Кронье вынужден был разбить лагерь. Его маленькая армия заняла большой изгиб долины Вольверскрааль на Моддере, между Кудусрандом и Паарденбергом. Теперь Кронье оказался в полном окружении. Сам он был бессилен прорвать железное кольцо. Оставалось надеяться на помощь других бурских армий*.

Но до их прибытия надо продержаться. Хватит ли сил?

Кронье наскоро укрепил свою позицию. Женщин и детей укрыли за скалистым выступом в глубине оврага, вырытого рекой Моддер. Телеги установили на склоне холма, а животных, которых негде было укрыть, привязали к деревьям на берегу реки.

Весь день 19 февраля ушел на рытье траншей, сеть Генералу Девету удалось разомкнуть кольцо англичан и дать Кронье возможность вывести из окружения людей, пожертвовав, разумеется, обозом Кронье отказался. На помощь Девету подоспел генерал Бота. Оба они посылали гонца за гонцом к генералу Кронье, умоляя его выйти из окружения через прорыв, который они обязались удерживать еще в течение суток. Кронье презрительно отка-зался, в выражениях столь грубых, что генерал Девет не решился даже опубликовать его дословный ответ в своей книге. И небольшие отряды Девета и Бота, после тщетного ожидания выхода Кронье из окружения, вынуждены были отойти под натиском англичан.

Последовавшая вскоре после этого сдача армии Кронье англича-нам на некоторое время совершенно деморализовала остальные бурские армии. Дезертирство стало настолько массовым явлением, что Генерал Девет решил распустить по домам большую часть своих солдат, чтобы позволить им справиться с этим моральным потрясением. Только спустя некоторое время к бурам вернулась их боеспособность, но англичане к тому времени уже заняли значительную часть территории обеих республик, и бурам пришлось перейти к партизанской войне. которых была устроена по всем правилам военного искусства. Они выходили на поверхность разрезом, достигающим одного метра в ширину, но по мере углубления сужались до двадцати пяти сантиметров. Большинство траншей имело форму буквы «Т». Проникнуть в них представлялось возможным только с одного из концов.

Здесь и суждено было окопавшейся, исчезнувшей под землей в ожидании помощи армии Кронье выдержать такую страшную бомбардировку, какой не знала еще ни одна из современных войн. Причем Кронье не мог даже отвечать на стальной ураган, разразившийся 19 февраля над его лагерем: у него не было полевой артиллерии, а установить тяжелые орудия под таким огнем было немыслимо.

Бойцам, не покидавшим траншей, эта бомбардировка не причинила существенных потерь. Сто пятьдесят английских пушек, половина которых были крупного калибра, сосредоточили свой огонь сперва по фургонам и повозкам, которые через два часа, воспламенившись от снарядов, превратились в гигантский костер невиданной силы. Покончив с обозом, англичане принялись за животных. То была чудовищная бойня. На берегу реки валялись окро-вавленные туши четырех тысяч быков со вспоротыми животами и изодранными внутренностями.

Огонь не угасал целых двое суток.

От сильного жара трупы животных начали разлагаться.

Лагерь наполнило отвратительное зловоние, воздух в нем стал невыносимым.

Да и траншеи, в которых были битком набиты четыре тысячи людей, лишенных возможности хотя бы на минуту покинуть свои убежища, вскоре превратились в очаги всевозможной заразы Все ужасы войны обрушились на смельчаков. Но и больные, задыхаясь от зловония и нависшего над ними зеленоватого дыма лиддитовых снарядов, изнуренные и искалеченные, они продолжали стойко держаться под не прекращавшимся ураганным огнем и отказывались капитулировать.

Вода в реке, отравленная гниющим мясом, стала ядовитой. Смерть косила женщин и детей.

На четвертый день Кронье попросил перемирия для погребения мертвых.

Лорд Робертс категорически отказал:

– Никакого перемирия! Сдавайтесь на милость победителя!

– Не сдамся! – с достоинством ответил Кронье. – Делайте с нами что хотите, но я не сдамся!

И старый Боб, твердый, как сталь, приказал возобновить бомбардировку.

Снова загремели сто пятьдесят английских пушек, снова стала расти гора мертвых тел… Поле битвы представляло собой какое-то адское средоточие оглушительного грохота, огня и смерти.

Бедные буры!

И это длилось еще целых три дня после отказа в перемирии. Целая неделя пытки! Она прославила на весь мир патриотов, которые выдержали ее, и навлекла позор на тех, кто так варварски воевал с честным противником.

С каждым днем, с каждым часом все теснее сжималось кольцо окружения. Расстояние между бурскими и английскими траншеями, составлявшее вначале восемьсот метров, постепенно сокращалось – сперва до пятисот, потом до четырехсот, и вот, наконец, осталось не более восьмидесяти метров!

Перестрелка теперь велась почти в упор. Гайлендеры Гордона и канадские добровольцы даже перебрасывались с бурами короткими фразами.

Повсюду только и говорили что о капитуляции. И действительно, другого выхода не было.

В семь часов утра буры выкинули белое знамя, огонь прекратился, и Кронье верхом отправился сдаваться лорду Робертсу.

При виде побежденного врага старый Боб снял шляпу и произнес, пожимая руку генералу Кронье:

– Вы мужественно защищались, сэр! Похвала, прозвучавшая как надгробное слово над лучшей армией республики…

Жан Грандье, Фанфан и Поль Поттер выстрелили в последний раз. Случилось так, что их окоп находился против траншеи канадцев, многие из которых были французского происхождения. Когда перестрелка окончилась, между парижанами и канадцами завязались разговоры, которые, впрочем, скоро прервались начавшимся разоружением буров.

Сорви-голова и Фанфан сломали свои маузеры, а Поль Поттер, узнав, что придется сдать англичанам старый «роёр», куда-то исчез. Вернувшись четверть часа спустя, Поль шепнул на ухо Сорви-голове:

– Я спрятал ружье. Оно еще поможет мне перебить немало англичан.

Рота канадцев-французов приступила между тем к разоружению.

Буры уныло брели между двумя рядами гигантов, одетых в столь ненавистное патриотам хаки. Им хотелось преодолеть упадок сил, вполне естественный после целой недели таких страданий. Они старались успокоить боль, сжимавшую их мужественные сердца.

Но когда они сдавали оружие, верно служившее им более пяти месяцев, они испытывали такое чувство, словно на их глазах ломают молот, который должен был выковать независимость их родины. Ружья всегда были для них символом свободы. Едва сдерживаемые рыдания подкатывали к горлу буров, а на ресницах у них сверкали жгучие слезы.

Надо самому пережить весь позор незаслуженного поражения и ужас капитуляции, испытать боль сознания, что ты уже не солдат, ощутить невыносимую муку при виде любимого отечества, попранного сапогом завоевателя, чтобы понять их душевное состояние и посочувствовать им.

Впрочем, англичане в большинстве своем обращались с военнопленными вежливо и даже сочувственно, а канадцы жалели их почти по-братски.

Ротой канадцев командовал великан, добряк с голубыми глазами и длинными рыжеватыми усами. Он плохо владел английским языком и то и дело пересыпал свою речь французскими словечками, сильно отдававшими привкусом местного наречия.

– Да вы не горюйте, my boys*, все это чистая превратность войны, – утешал он военнопленных. – В жизни не видал таких храбрецов, как вы! Мы одолели вас только потому, что нас больше. Один против десяти – тут уж ничего не поделаешь!

Он крепко пожимал пленным руки и от души старался хоть как-нибудь смягчить их горькую участь. Вдруг он увидел Жана Грандье, который гордо, с высоко поднятой головой приближался к нему вместе с неразлучными своими друзьями, Фанфаном и Полем. Слова точно застряли в горле великана, из уст его вырвались какие-то хриплые звуки, он опрометью бросился навстречу Жану, подхватил его, как ребенка, на руки и, чуть не задушив в своих объятиях, воскликнул наконец сдавленным от волнения голосом:

– Ну конечно же, он!.. Жан Грандье, маленький Жан… Наш дорогой маленький Жан!

Сорви-голова, ошеломленный тем, что его называют по имени так далеко от родины, с вполне понятным недоумением посмотрел на канадского капитана.

– Жюно?.. Франсуа Жюно! – в свою очередь воскликнул он растроганно. – Неужели это вы, дорогой мой друг? Славный товарищ! Какая чудесная встреча!

Встреча была действительно чудесная, ибо судьба вновь свела двух героев «Ледяного ада», Жана Грандье и Франсуа Жюно, конного полицейского из Клондайка, который спас золотоискателей, замурованных в пещере Серого медведя бандитской шайкой «Коричневой звезды».

– Вот и еще одна из превратностей войны, – заметил канадец, на глазах которого блеснули слезы при виде вновь обретенного друга.

Этот добрейший великан ничуть не возгордился тем, что из простого солдата дослужился до звания капитана добровольцев.

– Ребята! – гаркнул он своим подчиненным. – Этот милый юноша-француз с нашей любимой старой родины. Он знатный храбрец, даром что у него еще и усы не выросли. Он перестрелял десятки матерых волков и разбойников, этих двуногих гризли, что опаснее всякого зверя.

– Француз из Франции, – размышлял сержант роты, – это вроде как брат.

– Ясное дело, брат! – хором поддержала вся рота. Жану устроили овацию, со всех сторон к нему потянулись руки.

– Брат-то брат, а все же вы мой пленник, – продолжал капитан.

– Увы! – вздохнул Жан. – И даже не один, а вместе-с другом Фанфаном: он тоже парижанин.

– Фанфан?.. Подходящий товарищ!

– А это Поль, тоже мой друг.

– И Поль хорош! А раз они ваши друзья – значит, и наши. И можете быть уверены: еще не было и никогда не будет пленников, с которыми обращались бы так же хорошо, как будут обходиться с вами. И потом, – таинственно шепнул капитан на ухо Жану, – у меня кое-что есть на уме…

Когда разоружение было закончено и наступил полный покой, который неизбежно следует за большими ката-строфами и сильными страданиями, буры стали понемногу приходить в себя. Они получили возможность пообчи-ститься, помыться, перевязать свои раны, поесть и поспать. . Главное, поспать! Бессонница совсем истомила бойцов.

А победители тем временем ликовали. В лагере царило бурное веселье. Еще бы не радоваться! Сорок пять тысяч англичан торжествовали победу над четырьмя тысячами буров.

Сорви-голова, Фанфан и Поль устроились у канадцев, расположившихся на берегу Моддера.

Сорви-голова с таким жаром рассказал по просьбе капитана Жюно о своих приключениях, что буквально привел канадцев в восторг.

Много пили, много ели и без умолку болтали. Но около часа ночи мощный храп начал сотрясать палатки канадцев. И наконец один лишь Франсуа Жюно остался в компании троих Молокососов. Наклонившись к уху Жана, великан чуть слышно прошептал:

– У самой реки стоят три бурских пони, оседланные И со всей амуницией… Я пойду сейчас в палатку. И когда я усну, – ну, понимаете, захраплю, – проберитесь к лошадкам, осторожно спуститесь с ними в воду и, держа их под уздцы, переправьтесь на другой берег. Там вы будете недосягаемы. Вы оплакивали свою свободу, и я, ваш друг, хочу вернуть ее вам.

– Франсуа, дорогой, но вас же могут расстрелять, – с замиранием сердца возразил капитан Сорви-голова.

– Не так страшно! Плевать я хотел на них! Ведь по крови-то я все-таки француз…* Ну как же, согласны?

– Конечно!

– В добрый час! Если увидите часовых, – продолжал капитан Жюно, – не беспокойтесь – они отвернутся, если им прикажут стрелять – они промахнутся, если их отправят в погоню за вами – они поскользнутся и упадут. А теперь, друг мой, прощайте!

– О Франсуа, как вы великодушны!

– Тсс… Ни слова больше! Вашу руку-и в путь, французы из Франции!

Крепко обняв Жана, капитан Жюно проскользнул в свою палатку, а трое молодых людей пошли к берегу, где их ожидали оседланные пони. Следуя совету Жюно, сорванцы вошли в реку и, ухватившись за уздечки бурских лошадок, тихо поплыли по течению.

ГЛАВА 9.

Опасная переправа. – В водовороте. – Одним меньше! – Один конь на двух всадников. – В Питерсбурге. – Англичане! – Осечка! – Капитан Руссел. – Сопротивление бесполез– но. – Капитана Сорви-голова тащат на виселицу. – Тот. кого больше не ждали. – На дороге к Блумфонтейну.

Всплески воды, вызванные движениями плывущих Молокососов и лошадей, выдали их присутствие. Им вслед начали палить, но, как и предупреждал капитан, пули не настигали их.

Тем не менее шлепки пуль по воде действовали отнюдь не ободряюще, а минутами вызывали подлинную тревогу. К тому же река была очень широка, течение ее – стремительно, а ночь черным-черна. Словом, бегство Молокососов сопровождалось всяческими опасностями.

В довершение всего, на самой середине Моддера они попали в водоворот, который завертел и закрутил их, бросая из стороны в сторону, как щепки.

Правда, это длилось всего лишь несколько минут, а может быть, и меньше. Но время в таких случаях тянется неимоверно долго. Вдруг Жан почувствовал, что идет ко дну. Инстинктивно он покрепче ухватился за узду своего пони, который, так же как и Сорви-голова, никак не мог выбраться из водоворота и уже начал бить по воде копытами передних ног.

Жан и сам не понимал, как он вырвался из омута и очутился у противоположного берега. Ему понадобилось одно лишь мгновение, чтобы прийти в себя и протереть глаза. В следующую минуту он уже вглядывался в темноту, стараясь отыскать своих товарищей. Он видел, что какая-то черная масса то поднималась над водой, то снова погружалась в нее. – Ты, Фанфан? – тихо спросил Сорви-голова.

Буль… буль… буль…

– Смелей, Фанфан, я здесь!..

– Ап-чхи!.. Ап-чхи! Если Фанфан… то, очевидно, это я, хозяин.

– А Поль?.. Где ты, Поль?.. По-оль!..

До этой минуты Сорви-голова не беспокоился о юном буре. Подлинный сын своей страны, закалившийся к тому же в трудностях войны, Поль обладал силой и находчивостью взрослого мужчины.

Теперь же его отсутствие встревожило Жана. Сорвиголова все громче и громче звал его, невзирая на риск быть услышанным английскими часовыми на том берегу.

Ни звука в ответ. Полная тишина.

Вскарабкавшись на крутой берег, Жан и Фанфан помогли выбраться из воды пони.

– А где же твоя лошадка? –обратился Сорви-голова к Фанфану.

– На дне.

– Жаль… Поль!.. По-оль!..-снова принялся кричать Жан, а Фанфан стал насвистывать марш Молокососов.

Им отвечала все та же зловещая тишина, прерывавшаяся лишь выстрелами ли-метфордов и доносившейся издалека английской бранью. Никаких следов юного бура! Сорви-голова и Фанфан, пренебрегая опасностью снова оказаться в плену, ходили взад и вперед вдоль берега, окликая Поля. Они потеряли целых полчаса драгоценного времени, пока с болью в сердце не убедились в бесполезности дальнейшего ожидания. Теперь уже не оставалось никаких сомнений: их злосчастный друг погиб в водах Моддера, Бедный Поль! Еще одна жертва этой ужасной войны, еще одного защитника потеряло святое дело независимости.

Оба оставшихся в живых друга приняли эту утрату молча, не в силах произнести ни слова. К горлу подкатывали рыдания. Сорви-голова вскочил в седло, Фанфан примостился позади него на крупе пони, который, почувствовав шпоры, пустился с места в галоп.

Жан взял курс на юго-восток. Он ориентировался по звездам и надеялся вскоре выехать на дорогу, ведущую из Якобсдаля в Блумфонтейн. То был единственный путь, который, находясь на значительном расстоянии от английских войск, замкнувших кольцо вокруг Вольверскрааля, мог быть еще свободен.

Африканская лошадка быстро несла седоков по вельд-ту. Друзья, промокшие до костей, дрожали и лязгали от холода зубами. Единственным утешением их был карабин, с радостью обнаруженный Жаном у седла; по крайней мере, есть чем защищаться при весьма возможной встрече с неприятелем.

Прошел час. Степь оказалась далеко не безлюдной; время от времени до беглецов явственно доносился конский топот. Порой даже слышались отдаленные крики и редкие выстрелы.

Быть может, это были английские разведчики, а может быть, такие же, как и они, беглецы из лагеря Кронье.

Впрочем, бурская лошадка, которой Сорви-голова предоставил полную свободу самой выбирать дорогу, руководствуясь своим чутьем полудикого животного, старательно избегала всяких встреч.

Вот наконец и дорога! Друзья проскакали еще минут тридцать. Рассветало. Вдали стала вырисовываться группа домов. Сорви-голова узнал город Эммаус.

– Помнишь, – спросил он . Фанфана, – как около двух месяцев назад мы проезжали здесь на велосипедах?

– И как удирали от уланов!.. Лучше не вспоминать,– ответил Фанфан.

– Зато как ты потом упивался молоком!

– Это да! Я и сейчас не прочь бы.

– Что ж, попробуем!

Они остановились у поселка. Ни души! Никаких признаков жизни. Даже коровы не мычат. Все фермы разграблены, а некоторые и сожжены. Скот угнан, люди разбежались.

Полный разгром и запустение. Кладбищенская тишина.

– Едем дальше. Наверно, здесь побывали эти чертовы англичане.

Дорога была испещрена свежими следами копыт. Сорви-голова заметил среди мелких отпечатков, оставленных бурскими пони, более крупные и глубоко вдавившиеся в землю следы копыт английских коней.

– Недавно тут побывали хаки, – произнес он, отстегивая от седла карабин.

– Надо смотреть в оба!

Он послал галопом добрую бурскую лошадку, которая не сбавляла шага, несмотря на двойную нагрузку.

От Эммауса до ближайшего поселка десять миль, или восемнадцать с половиной километров.

Пони пробежал это расстояние за час сорок пять минут. До первых домов оставалось уже не более трехсот метров.

Молокососы не сомневались больше в своем спасении. Они смертельно устали и проголодались. Да и пони начал заметно сбавлять ход и усиленно ёкать.

– Придется сделать привал, – сказал Фанфан.

– Разумеется.

Проклятие! В ту самую минуту, когда они уже собирались сойти с коня, из одной фермы выскочил взвод солдат. Их было пятеро. Заметив Молокососов, всадники ринулись на них.

Ну конечно, англичане! Их можно узнать с первого взгляда. Уставший пони не мог взять галопа, между тем как англичане неслись, словно черти.

– Всего пятеро!-воскликнул Сорви-голова.-Я уложу их на скаку.

Он навел ружье и, привстав на стременах, выстрелил. Увы! Вместо сухого щелчка маузера раздался какой-то жалкий, приглушенный звук.

Осечка! Второй выстрел-еще раз осечка. Третий– и снова осечка!

То ли патроны испортились, подмокнув, то ли они были холостые, но они не действовали.

– Гром и молния! – вскричал Сорви-голова. – Мы погибли!

Он ухватил ружье за дуло и прикладом нанес оглушительный удар по первому подскочившему к нему кавалеристу.

Удар пришелся драгуну прямо по голове. Ружье разлетелось вдребезги, но прикончило солдата, который замертво свалился на землю. Конь англичанина, налетев со всего размаха на измученную бурскую лошадку, опрокинул ее на спину. Жана отбросило шагов на десять в сторону, Фанфан же, успевший с проворством обезьяны соскользнуть с крупа лошади, стоял целый и невредимый, но без оружия.

В тот же миг четверо других англичан, не заботясь о своем товарище, который валялся на земле с раздробленной головой, соскочили с коней и, набросившись на Жана Грандье, стали крутить ему руки.

Сорви-голова отбивался, кусался, царапался, но кончилось тем, что его связали, а вслед за ним та же участь постигла и Фанфана, который, проявляя чудеса храбрости в борьбе за своего друга, ожесточенно колотил англичан ногами.

Сорви-голова с налитыми кровью глазами, с пеной на губах, задыхаясь от ярости, кричал прерывающимся голосом:

– Вы оказались сильнее, я в ваших руках… Пусть так! Но порядочные люди не должны унижать человека только за то, что он защищался до конца. Если вы принадлежите к таким людям, обращайтесь с нами, как подобает обращаться с пленными солдатами. Развяжите нас! Эти веревки позорят вас самих гораздо больше, чем нас. Развяжите! Я не убегу, даю честное слово! .

Взвод состоял из двух солдат, сержанта и капитана. Но приказывать имел право только офицер. Узнав по голосу капитана Сорви-голова, офицер слегка вздрогнул и покраснел, но быстро справился с собой. Его губы сложились в ехидную улыбку.

– Брейк-нек! Мальчик мой, – саркастическим тоном произнес он, – я не искал вас, видит бог. Но уж раз вы попались мне, я вынужден ради собственного спокойствия вас уничтожить.

– Капитан Руссел?! – воскликнул Сорви-голова и, несмотря на все свое испытанное мужество, побледнел.

– Так точно! Пред вами командир второй роты седьмого драгунского полка, – злобно усмехаясь, ответил англичанин,-один из пяти членов военного суда, которых вы преследуете с яростью краснокожих…

– И трое из которых уже отправлены к праотцам, – резко прервал его Сорви-голова.

– Знаю! Улан, уцелевший из всего отряда, который вы истребили близ Якобсдаля, передал майору Колвиллу ваши слова, а Колвилл повторил их мне. Сегодня вы мне попались – и уж теперь-то не ускользнете! Прежде мы только смеялись над вашими словами, принимая их за пустое бахвальство, но теперь вынуждены относиться к ним всерьез, так как убедились, что вы человек способный выполнить все свои угрозы. Поэтому мы дали себе слово – я и мой друг, майор Колвилл, – при первом же удобном случае вычеркнуть вас из списка живых. Но так как я терпеть не могу проливать кровь безоружных людей и не могу даже видеть спокойно, как ее проливают другие, то мы вас просто повесим.

– Повесите?! – зарычал Сорви-голова, напрягая все силы, чтобы вырваться из пут.

– Быстро и без затей. Вздернем при помощи самой обыкновенной фуражирской веревки на одной из веток вот этой прелестной белой акации,– произнес капитан Руссел, указывая рукой на дерево, раскинувшее свою пышную крону над шпилем одного из домиков Питерсбурга.

– Разбойники! Мало же я перебил вас!..

– Продолжайте, продолжайте!.. – усмехнулся Руссел. – Приговоренному к смерти все разрешается.

– Приговоренному? Вы хотите сказать: вашей жертве, убийцы! Убивать невинных людей – это вам так пристало, подлец! Иногда вы делаете это, соблюдая юридические формы, чаще же-обходясь без них, но всегда без риска для себя, подлый трус! Палач!

– Пора кончать! – заорал капитан, взбешенный тем, что его солдаты, устыдившись мужественного протеста пленника, смущенно опустили головы. – Веревку! – приказал он одному из солдат.

Солдат, достав веревку, протянул ее капитану.

– Сделать затяжную петлю! Солдат медлил.

– Исполняйте же, my god!* – загремел Руссел, взмахнув хлыстом. – Теперь накиньте петлю на шею осужденного! – продолжал он.

Солдат дрожащими от стыда руками выполнил этот позорный для бойца приказ под пристальным взглядом офицера, готового обрушиться на него за малейшее неповиновение.

Привлеченные шумом, на улицу выбежали из домов женщины и дети. Приготовления к казни привели их в ужас. Дети плакали; женщины, рыдая, молили о пощаде.

Внезапно в степи показался всадник, скакавший во весь опор. Сердце Жана замерло в безумной надежде: может быть, это бежавшие от англичан буры спешат к нему на помощь?

Увы! На всаднике форма хаки, и, кроме того, метрах в трехстах от них он свернул с дороги и скрылся за фермой.

Должно быть, это был английский курьер.

Исчезла последняя надежда Сорви-голова понял, что все для него кончено: сейчас ему придется умереть позор-ной смертью. Солдаты уже вели его к дереву.

Вне себя от горя, Фанфан унижался, умоляя золото-погонного бандита пощадить его друга Англичанин ударом хлыста рассек ему лицо. Невзирая на страшную боль, несмотря на стыд, Фанфан продолжал просить.

– Э! Черт возьми! Повесить и этого! – рявкнул капитан.

Офицера обступила толпа женщин. Они заливались горючими слезами, от которых, наверно, смягчилось бы и сердце тигра.

– Пощадите его, господин офицер, пощадите! Вы же увидите – это мальчик, совсем еще ребенок, сжальтесь над ним! Наши мужья обращаются с военнопленными по-че-ловечески, будьте же и вы таким…

– Молчать, индюшки! – гаркнул затянутый в хаки офицер и, бросившись на беззащитных женщин, начал раздавать направо и налево удары хлыстом.

Ни одного слова не вырвалось больше из уст Жана Грандье, ни одним движением не выдал он своей душевной тревоги. Чтобы казаться невозмутимым, он призвал на помощь всю свою волю. А между тем как улыбалась ему жизнь! Богатый, красивый, отважный и сильный, поборник всего великого и благородного, он находился в том возрасте, когда человек смело глядит в будущее и мечтает помочь всем угнетенным, обездоленным, слабым. Увы! Недолго длились эти мечты.

И как жестоко обернулась для него жертва, принесенная им делу независимости маленького народа!

Сейчас он умрет… В последний раз взглянул он на солнце, только что озарившее восток своим торжественным сиянием, на яркую синеву неба, на широкие просторы вельдта, в бесконечную даль которою уходили, колыхаясь, высокие травы.

Как это часто случается в трагические минуты, в сознании Жана промелькнула вся его жизнь, такая короткая и в то же время такая богатая событиями.

– Прощай, Фанфан! – ласково прошептал он. Обязанности палача по приказанию капитана Руссела согласился выполнить сержант, более выутюженный дисциплиной и потому более покладистый, чем рядовой солдат. Сержант встал на седло и, подняв руки вверх, старался перекинуть конец веревки через самую крепкую ветку белой акации Когда после некоторых усилий это ему удалось, он спрыгнул на землю, не выпуская из рук конца веревки.

– Поднять! – скомандовал офицер-палач. Сержант и один солдат приготовились налечь на веревку, все уже казалось потерянным, и вот-вот должна была совершиться эта неслыханная подлость. Но вдруг над стеной, приходившейся как раз против того места, где стояли Сорви-голова, Фанфан и их убийцы, показалось дуло ружья. Почти одновременно один за другим прогремели два выстрела Оба солдата, державшие верев-ку, даже не вскрикнув, рухнули на землю с раздробленными черепами.

Сорви-голова и Фанфан тотчас узнали знакомый звук маузера.

– Дуплет! – завизжал мгновенно оживший Фанфан Капитан Руссел, остервенев от такого неожиданного поворота событий и боясь, как бы жертва не ускользнула, выхватил револьвер с явным намерением всадить Жану пулю в лоб Однако, прежде чем англичанин успел прицелиться, раздался еще один выстрел, и рука, сжимавшая револьвер, повисла, раздробленная пулей, которая разбила также и рукоятку револьвера. Капитан взвыл от бешенства и боли, махая изуродованной кистью руки. Он был близок к обмороку.

На гребне стены появилась человеческая фигура и ловко спрыгнула на землю Это был молодой человек, вернее, подросток в форме английского лейтенанта. Сжимая в руке ружье, он метнул в капитана полный ненависти взгляд и воскликнул:

– Разбойник!. Вовремя же я подоспел! Сорви-голова и Фанфан, узнавшие, несмотря на переодевание, своего верного друга, которого они считали погибшим, вскричали в один голос:

– Поль Поттер!

Четвертый улан, принявший сперва Поля за офицера, уже поднес было пальцы к козырьку, но, поняв свою ошибку, схватился за ружье. Однако юный бур опередил солдата и, разрядив в него свое ружье, убил его наповал.

Из всех англичан в живых остался теперь только капитан Руссел Он рычал и скрежетал зубами, не помня себя от бешенства, но рана не позволяла ему ни защи-щаться, ни даже бежать.

– Поль! Неужели это в самом деле ты? – не веря своим глазам, твердил Сорви-голова.

– Конечно, я! И как раз вовремя… Какое счастье! Поль держал в одной руке наготове ружье, а другой, не спуская глаз с англичанина, перерезал ножом веревки на своих друзьях.

– А вот сейчас вместо них мы вздернем тебя, как разбойника и убийцу! – объявил он капитану Русселу.

– О да, – поддержал Фанфан, – повесить его! Я сам накину на него петлю.

– Таков закон возмездия! –с безжалостной насмешкой в голосе добавил Сорви-голова. – Превратности войны, как говорит мой друг Франсуа Жюно.

И, сняв со своей шеи затяжную петлю, Сорви-голова передал ее Фанфану,

– Действуй!

Английский офицер, видя свою погибель, бросился было бежать, но Фанфан, мастер шоссона*, ловко сшиб его подножкой. Затем, крепко прижав преступника к земле, парижский Гаврош просунул его голову в петлю и передал другой конец веревки Полю, который с проворством белки вскарабкался по стволу белой акации, перекинул конец веревки через ветку, спрыгнул на землю и сказал Жану:

– Приведи-ка сюда лошадь.

Превосходно выдрессированные животные не испугались выстрелов и стояли на том самом месте, где их оставили Сорви-голова подвел одну лошадь к дереву, а Поль, привязав конец веревки к седлу, ударил коня ногой по животу Тот вздыбился, потом рванулся вперед, затягивая петлю на шее осужденного палача. Рывок был так силен, что тело преступника подскочило до самой ветки.

Лошадь остановилась и снова метнулась вперед, разорвав на этот раз толстую веревку, как нитку. Тело капитана рухнуло на землю.

– Отец! Мы мстим за тебя! – в диком восторге вскричал Поль Поттер.

Избавившись наконец от врагов, трое друзей крепко обнялись.

Сорви-голова и Фанфан, спасенные чудесным вмешательством Поля, так и засыпали его вопросами. Они с жадным любопытством расспрашивали обо всем, что с ним случилось за то время, пока они не виделись.

Молчаливый по природе, бур в нескольких словах рассказал о своих приключениях:

– Течение Моддера уносило меня, но я кое-как все же выбрался. В водовороте я потерял лошадь, но карабин спас. Я был уверен, что вы погибли. Какой-то англичанин стал на моем пути. Я всадил ему штык в живот, Тут мне пришла в голову мысль взять у него взаймы форму хаки. В два счета я напялил ее на себя и получил возможность преспокойно шагать среди бивуачных ко-стров англичан. В одном месте я украл коня и помчался к Блумфонтейнской дороге. Рассвело. Мой хаки, оказавшийся офицерским мундиром, служил мне вместо пропуска, разумеется, если не приглядываться к нему. Я ни-как не думал, что скачу по вашим следам, и вдруг совсем невдалеке отсюда увидел вас в окружении англичан. «Плохо дело!» – подумал я. Сворачиваю с дороги, объезжаю фермы и задами пробираюсь до двора этого домика. Тут, вижу я, дела ваши идут все хуже и хуже… Быстро карабкаюсь на стену и только-только успеваю прицелиться и уложить тех, кто собирался вздернуть тебя, мой дорогой Сорви-голова Вот и все! А теперь, поверьте мне, надо, не теряя ни минуты, скакать в Блумфонтейн… Вот, кстати, и свежие кони.

– Удирать от англичанишек на их же собственных лошадках – честное слово, за всю жизнь ничего забавней не видал! – заметил Фанфан.

– Да, да! – согласился с Полем Сорви-голова. – Поспешим! Здесь так и кишат английские разведчики, а нам во что бы то ни стало надо остаться в живых. Мы должны еще отплатить им за поражение при Паарденберге.

– И отплатить сполна! – подхватили оба Молокососа.