За обедом не зевай!

Присел я как-то раз после длительного лесного похода отдохнуть на старую поваленную ветром сушину. За плечами было более полудня ходьбы на лыжах по глубокому рыхлому снегу. Скинув с валенок лыжи, поставил их в снег и сбросил с плеч поднадоевший рюкзак. Самое время за обед приняться.

Лес снегом завален — давненько оттепели не было. Всё в снежной кухте. Хлипенькие деревца снегом к земле пригнуло. Нет-нет да и сорвётся вниз с мохнатых еловых лап под своей тяжестью снежный ком и, рассыпая морозную пыль, рухнет вниз. Тишина. Лишь маленькие птички-корольки попискивают в еловом подросте.

Развязал рюкзак и уже, было, потянулся за термосом с горячим чаем, как моё внимание привлёк огромный муравейник у самого комля большущей ели. На маковке снеговая шапка, один бок добротно снегом запорошен. Заснул под зиму муравьиный дом.

Вдруг замечаю, что с обратной стороны муравейника кто-то невидимый сухими еловыми иголками сорит, словно подкоп под муравейник делает. От меня до муравейника чуть меньше десятка шагов. Отложил я рюкзак в сторону и без лыж, одолевая снежную целину, стал к муравейнику подбираться. Иду, осторожничаю, а сам недоумеваю: «И кто же там такой притаился?». Шаг сделаю — стою. Нет, никого не видно! А иголки из-под муравейника пуще прежнего летят. По снегу от него уже дорожка тянется. Подхожу ближе к муравейнику и осторожно заглядываю в тыл. Ага! Вот в чём дело — из аккуратной норки в самом центре муравейника торчит куцый хвост зелёного дятла, из-под которого нет-нет да и выстрелит очередная порция сухого сора. Дятел совсем бдительность потерял — вон как заработался в поисках муравьиных яиц. А иголки так и сыплются прямо мне под ноги.

Решил я этого лесного старателя немного в себя привести и слегка потянул птицу за хвост. Как только дятел начал пятиться назад, я крепко схватил его обеими руками и вытащил из норки, им вырытой. К моему удивлению, мой пленник даже звука не издал — наверное, был попросту потрясён случившимся. Смотрит на меня карими глазами, только мощный клюв, перепачканный в муравейнике, приоткрыл от изумления. Красивый, оперение нежно-зелёное с необычным салатовым отливом, а на голове красная шапочка. Смотрит дятел на меня пристально и, наверное, про себя думает: «Вот влип так влип! Уже почти до самого лакомства — муравьиных яиц — добрался, и такая досада случилась!» Дятлу было невдомёк, что на него тоже «охотятся». Хорошо я! Ну а если бы лиса или куница? То тогда бы уж давно ветерок по снегу пёрышки гонял. Поминай, как звали!

А дятел немного в себя стал приходить, ожил, забился в ладонях — отпускай, мол, на волю! Делать нечего, разжал я руки, и выпорхнул мой пленник с громким криком на свободу. Прицепился на ствол одинокой берёзы и оттуда устроил перебранку на своём птичьем языке — знать, меня ругал, а может быть, наоборот, благодарил за нужный урок. Ну а я в ответ лишь развёл руками — как бы прося прощения у лесного жителя за возникшее недоразумение. Ну а дятел, словно приняв мои извинения, прошёлся немного по стволу цепким шагом и улетел прочь, оставив меня одного в заснеженном лесу.

Вернулся я к своему походному рюкзаку допивать чай, только, было, присел на сушину и принялся за обед, как вдруг меня самого неожиданно осенила мысль: «А вдруг и за мной кто-нибудь так же охотится, как я только что за тем самым беспечным дятлом?» Я невольно обернулся и покрутил головой по сторонам. «Никого!» — и перевёл дух. Осмотрительность и осторожность в лесу на первом месте стоят. А уж за обедом и вовсе не зевай!