Избранная проза и переписка.

ПРОЗА.

ЧУЖИЕ ДЕТИ.

Девочку довели до двери, или, быть может, даже донесли, а мальчик долго карабкался сам на седьмой этаж по винтовой лестнице, и весь лестничный колодец был полон его вздохами, пыхтением и неясным бормотаньем. Очевидно, он сам себя успокаивал и подбадривал после паденья, но не особенно удачно, потому что где-то на третьей или четвертой площадке раздались всхлипывания и короткий вопль.

Маруся, в папильотках, в халате нараспашку крикнула ему по-французски:

— Если упал, вставай и иди поосторожнее.

Мальчик ответил густым голосом по-русски, что он не понимает. Маруся махнула рукой и вернулась в комнату. Терять что-либо из происходящего там было обидно. На низком, широком диване с грязными простынями и лиловым одеялом сидела сестра Маруси, Нина, только что приехавшая из Марселя, и Нинина подруга Сонька, получившая телеграмму. Обе плакали и в третий раз объясняли Марусе, что Нину нужно спрятать, что Нинин муж — подлец и что потом всё как-нибудь устроится, но нельзя же врываться к Павлу Петровичу с двумя чужими детьми.

— Почему же с чужими? — жадно и испуганно спросила Маруся.

— Потому что это же не Павликовы дети, — заорала Нина, — это же изверговы дети, клянусь тебе моим Васенькой. Вот смотри — Сонька, моя родная сестра не верит, что это дети не Павликовы.

Услыхав, что Нина ко всему еще приплела Васеньку, расстрелянного в 20-м году, Маруся замахала руками, взялась за голову, потом поискала глазами на полу спички и закурила чей-то окурок. Под диваном взвизгнул тонкий голос и медленно пропел что-то о козлике. Маруся нагнулась и вытащила девочку из-под дивана. Было странно, что такая толстая девочка могла залезть под такой низкий диван, но Маруся ничему уже в это утро не удивлялась. Звякнула пружина, рванулись зацепившиеся волосы и на полу у ног Соньки молча забарахталась грязная круглая девчонка лет трех. Она не плакала и деловито извивалась, пробуя встать. Так как под диваном ей приходилось лежать на животе, ее клетчатый фартук был покрыт пухом застарелой пыли и Марусиными волосами.

— Волосики, — сказала девочка про пыль и вдруг быстро встала.

В открытую дверь постучали. Маруся ахнула и закрыла руками папильотки, но это был мальчик, который наконец доплелся доверху. На нем было короткое, но элегантное пальтишко и кепочка с пуговицей на козырьке. Нина и Сонька перестали плакать, и Маруся увидела на старом от слез и усталости лице сестры выражение отчаяния и злости.

— Вот, — сказала она высоким голосом, — вот думала оставить их у тебя или Соньки, а вы, черт вас знает, какие бездомные, разве я знала, что вы тут так живете до сих пор. — Она усмехнулась и, посмотрев на Марусю, добавила ядовито: — Парижанки.

— Я же тебе писала, — сказала Маруся и оглянулась на диван и продранное кресло, — я же тебе писала, что шарфы расписываю, а Сонька с тех пор, как Ванечка сошелся с Ольгой, а Веревкин заболел…

Сонька горестно высморкалась.

— Это у тебя еще романтика, — заныла она, — появление героя и страсти и всякие там Евгении Онегины в любительских кружках. За тобой вот сейчас муж гонится и убить хочет, потому что у вас свой автомобиль есть.

— У нас нет автомобиля, — поправил строго мальчик, — папа сдает посуточно грузовики-камионы 1.

— Почему он по-русски говорит? — удивилась Сонька и посмотрела на мальчика, как на диковинную птицу. — Смотри, всё понимает.

Мальчик обиделся и покраснел.

— Разучится, — равнодушно ответила Нина, — пойдет в школу и забудет, а сейчас ничего говорит, и девочка говорит, болтают так, что голова пухнет.

Потом пили чай. Маруся, накинув на папильотки забракованный на работе шарф, сбегала вниз и купила на свои деньги черного хлеба и масла, а детям принесла по банану. Чаепитие продолжалось до полудня. Маруся не пошла на работу, нужно было всё узнать про сестру, которую она не видела пять лет. Оказалось, что муж Нины — пьяница, но зарабатывает здорово, что-то делает со старыми грузовиками и потом их сдает для перевозки мебели и фруктов, что квартира у них — три комнаты и ванная, что Нина всегда имеет несколько сот на булавки, что в местном кружке она пела зимой дуэт «Мой миленький дружок» и познакомилась с Павликом, который приезжал по делам из Парижа. Они сошлись. «Мы сошлись, — сказала Нина, рыдая и наливая мальчику чай на блюдечко, — и он предложил приехать к нему в Париж. Но я еще колебалась, я еще подлеца этого жалела, хотя, видит бог, ненавижу его уже пять лет, и что слез пролила от его грубости и хамства, вам, девочки, и не понять. А вчера он меня неубранной кухней попрекнул. Я ему заорала, что люблю другого. И он сказал: “Скатертью дорога, но забирай своих неизвестно чьих детей”. Я бросилась в поезд, не предупредив Павла Петровича».

— Так он, значит, за тобой не гонится? — спросила Маруся.

— Не гонится, наверно, — неожиданно спокойно ответила Нина и стала подкрашиваться. Она долго приводила себя в порядок, и Сонька завивала ей крендельками виски, вдруг сама оживившись необычайно, потом они ушли покупать чулки и шляпу и звонить по телефону, а Маруся, затянув одеялом постель, села в кресло и взяла девочку на колени. Но мальчик сейчас же стащил девочку за руку на пол и повел ее мыться. Маруся, никогда в жизни не наблюдавшая детей, с ужасом увидела, что мальчик намылил сестре руки до локтя и колени, и потом полил из стакана на нее сбоку. Затем он немного вытер ее чем-то и велел лечь спать. Девочка, мокрая и спокойная, тотчас же заснула, раскинув доверчиво руки, как кукла в коробке, и тогда мальчик подошел сам к Марусе и спросил ее, куда ушла его мать.

— Не знаю, — неожиданно для себя стесняясь, ответила она. — Сейчас она вернется, я думаю, ты пока поиграй, а мне одеться надо.

— Чем играть? — спросил племянник.

Игрушек не оказалось, перерыли всё и нашли только несколько стеклянных ярких пуговиц, пришитых к убогой линялой кофточке. Мальчик спорол пуговицы ножом, отнес их в угол и разложил на полу. Маруся, раскручивая папильотки, смотрела на него в зеленое, как бы заплесневелое зеркальце и с внезапной жалостью и ужасом представила себе жизнь своей сестры с ее толстым, усатым, жарко-румяным мужем, и трели неприятного Нининого голоса по утрам, в невиданной квартире из трех комнат, с ванной, и рожденье этих никому не нужных детей, и пьянство на их крестинах, и всё то, что при них изо дня в день говорилось и делалось. Маруся не хотела замуж. Ее друг сердца — странный, запуганный и очень некрасивый человек — иногда исчезал недели на две, ссылаясь на тоску и она подозревала, что как муж он бы внес в жизнь еще большее уныние и неприятности. Но сейчас она решила его навестить прямо в русской лавке, где он служил месяца два и откуда его уже грозились выгнать. Лавка была недалеко, но Маруся хотела взять детей с собой. Девочка проснулась сама очень скоро и сразу села, как на пружинке. Это была очень хорошенькая девочка, розовая, нежная и большеглазая.

— Смотри, — сказал мальчик и насыпал ей на живот пуговицы. — Если подуть, они ходят, как черепахи.

— Пуговицы? — звонко спросила девочка.

— Кто? — испуганно спросила Маруся.

— Игрушки, — ответил мальчик, и Маруся поняла, что в роскошной квартире Марселя игрушек не больше, чем в ее неприглядной комнате, где никогда не будут праздноваться крестины, где она никогда не думала о детях сестры, но так часто вспоминала свое еще недавнее чудовищно-беспризорное детство, затертое долгим, беспокойным девичеством старшей сестры.

В русской лавке была почему-то распродажа помидоров. Марусин друг, закапанный красным жидким соком, как чьей-то худосочной кровью, перебирал мятые помидоры без всякого толку и болезненно морщился. На тротуаре стояла группа людей, но покупать никто не начинал. В истории Марусиной сестры этот странный, тихий, закапанный человек разобрался неожиданно быстро.

— Ну, и возьмем их себе, — сказал он почти яростно, — отдадим в детский сад, а сами поженимся. Возьми помидорчик, — добавил он для девочки и улыбнулся до ушей. И Маруся вдруг порозовела и оживилась. Она заняла у жениха денег, завернула в газету десяток помидоров, условилась о вечернем свидании и пошла домой, держа на локте круглую девочку и ведя за руку худого мальчишку с синими веками и разбитой губой.

— Это ты на лестнице упал? — спрашивала она быстро. — Ничего, мы переедем в нижний этаж, будешь ходить в школу.

— А мама? — спросил мальчик.

А мама с Сонькой куда-то пропали.

Маруся убрала комнату, нафаршировала помидоры рисом, поджарила их на спиртовке и потом прикрыла их двумя подушками, чтобы дошли. Дети грызли корки и болтали, как птицы. Раза три они принимались спать, но сразу просыпались и срочно подыскивали занятие. Мальчик чистил рукавом девочке ботинки, причесывал и раза два еще вымыл. Маруся ему уже доверяла вполне и на девочку они уже смотрели оба как на произведение искусства и предмет роскоши. К вечеру развернулись события. Сначала пришел продавец помидоров с деревянным паровозом и резиновым негром.

— Ах, — восклицала девочка и прижимала кулачки к груди. Негр лежал у нее на коленях, украшенный Марусиными пуговицами, как это негру и полагается.

— А я машинистом буду, — сказал мальчик непередаваемой русской интонацией беспризорного из советского фильма «Путевка в жизнь».

— Машинистом, — отвечал Марусин жених польщенно и ел сырой рис из обгорелого помидора. — Пальтишко тебе справим по форме, всё как следует.

Потом детей раздели и снова стали мыть девочку. Но тут пришли Сонька и Нина. Сонька была в Нининой шляпе и дико накрашенная, в ушах у нее болталась стеклянная дрянь до плеч. Нина была в новой шляпе, вроде паровозной трубы с помпоном вместо дыма и казалась пьяной. Во всяком случае, вид у нее был странный и счастливый.

— Детей отправляю к отцу, — объявила она. — Поль сейчас мало зарабатывает, дети к отцу поедут, он их принять должен, не могу же я навязать чужих детей постороннему человеку. Извиняюсь, — сказала она и протянула руку закапанному человеку, — вы Марусин знакомый, повлияли бы вы на нее, что ли? Разве так жить можно? Разве ей можно детей доверить?

Сонька хохотала и трясла серьгами. Видимо, она провела сегодня богатый впечатлениями день и ее собственное будущее временно казалось ей лучезарным и интересным, как и Нинино. Голую девочку спешно одели, ахнули, взглянув на часы, и Сонька поклялась на иконку в углу, что довезет детей в Марсель невредимыми. Она взяла девочку на руки и, пошатываясь, стала спускаться с лестницы. Мальчик, шумно дыша, пошел за нею вслед. Паровоз и негра понес он.

Нина, возбужденная и опять в слезах, покричала им что-то с площадки, потом вернулась в комнату, взялась за виски и села к столу.

— С одной стороны изверг с детьми, с другой стороны Павел Петрович, — сказала она трагически. — Он мной безумно увлечен, как Васенька в 19-м году, помнишь, Маруся?

— Разрешите представиться, — вдруг забормотал Марусин друг и нелепо фатовато подхихикнул. — Зовут меня Веньямин Сергеевич. Горошков моя фамилия.

Маруся стояла у дверей, до нее все еще доносился стук на лестнице и пыхтенье.

— А как детей, значит, звать? — спросила она вяло.

Сестра громко всхлипнула.

— Лилечка их звать, — ответила она, — и Федор…

ВИЛЛА «НАДЕЖДА».

Когда инвалид Евгеньев возвращался вечером с работы из Парижа в свое загородное жилище, он проходил каждый раз мимо русской виллы «надежда» и останавливался у забора поговорить с ребенком.

Это был ребенок пяти с половиной лет. Он ходил босиком и смотрел строго. Он был требовательный и настойчивый, и хотя у него, по-видимому, вначале не было никаких игрушек, он мог вдруг захотеть, вот именно, луну. Это был одинокий ребенок, и потому Евгеньев с ним разговаривал по четверти часика по вечерам или даже иногда днем, когда бывал свободен. Он думал, что делает это из жалости или от собственного одиночества, но потом оказалось, что он этого ребенка, неизвестно за что, очень любил. Первый их разговор был такой:

— Ты русский мальчик? — спросил Евгеньев.

Ребенок подошел к забору и медленно влез на приступочку, держась за угловой столбик. Он осмотрел левый пустой рукав Евгеньева и сказал дерзко:

— У тебя одна рука, а у меня две. Но моя рука для тебя была бы всё равно слишком маленькая.

— Не нужно мне твоей руки, — сказал обиженно инвалид, — владей на здоровье. Это маму зовут Надеждой?

— Маму зовут Надя, — ответил мальчик, — а меня — Симеон, а папу — Дима.

Вилла была маленькая и странная. Ее, видимо, задумали как русский барский дом, но потом денег не хватило, что ли. Терраса, очевидно, годилась только для сушки белья, и в комнатах, должно быть, было сыро. На калиточке сверху стояло названье: надежда — с маленькой буквы, и номер — девять.

— Мне тоже будет девять лет, — сказал Симеон и плюнул в Евгеньева. Впрочем, сейчас же оказалось, что он плюнул не в него, а в русского мальчика, шедшего из детского сада. Мальчик был чистенький, в фартучке французского образца и вроде как бы в дворянской фуражечке.

— Подожди, попадешь ты к нам в школу, — крикнул мальчик, подходя к забору сзади Евгеньева, — там таких, как ты, по углам держат.

— Не ссорьтесь, деточки, — забормотал Евгеньев, сталкивая ребенка с приступочки во дворик, — это же бог знает что вы делаете.

Школьник отошел в сторону и засвистел. Симеон запрыгал от злости и запел «Маделон». Школьник, перебивая, запел крикливо, как, вероятно, пели в школьном хоре, про лягушонка. Из окна выглянула женщина в синей повязке на волосах, бледная, сероглазая и очень сердитая.

— Сеня, — закричала она, — иди сюда, негодяй.

Евгеньев поклонился и сконфузился. Дама махнула рукой и скрылась. Но так как на террасе она потом не показалась, сцена, почти без перерыва, продолжалась дальше.

— Я хожу уже к вам в школу, — сказал Сеня хвастливо, — и по углам не стою.

— Только на Закон Божий ходишь, — ответил школьник, — и к батюшке подлизываешься. Симеон, — передразнил он кого-то басом. Сеня подумал.

— Я не подлизываюсь, — шепнул он в сторону Евгеньева, — я верующий.

— А кто ругается? — спросил школьник. — Нет, ты скажи, кто хуже всех ругается?

— А кто один из всех знает «Верую до будущего века, аминь»? — крикнул Сеня.

Евгеньев растерялся и ушел. Но с тех пор Симеон поджидал его сам у забора. Он, вероятно, мог бы вдохновить Нестерова, этот грязный босоногий мальчишка. Особенно когда играл на поганой дудочке с несколькими дырками и смотрел вкось из-за забора на лес. Евгеньев дарил ему шоколад, просил не ругаться и все посматривал с опаской на окна. Надя показывалась редко. Один раз она вышла на дорогу, резко хлопнув калиткой, и было в ее серых глазах и черной лисе, падающей с плеча, что-то такое, отчего у Евгеньева сразу заболело сердце. За ней шел некрасивый человек. У калитки он остановился, перекрестил Надину спину и пошел назад.

— Дима, — предложил Симеон, — я тебе сейчас расскажу что-то интересное. Приду домой и расскажу.

— Не надо, — сказал Дима и скрылся на террасе. Потом он показался в верхнем оконце и уныло постоял, облокотясь неизвестно о что, так как подоконников в доме не было — полное отсутствие цветов и стаканов в окнах было тому порукой.

Однажды Симеон попросил Евгеньева увезти его в Африку.

— Мы будем крестить негров, и они станут белые, — объяснил он.

— Зачем? — удивился инвалид.

— А затем, — хитро прищурился Симеон, — что у тебя вторая рука вырастет, если ты будешь благословлять.

— Куда мне в Африку, дружок? — завздыхал Евгеньев: — зачем ты ко мне с этой рукой всё пристаешь, ей-богу?

— А как ты в гробу руки сложишь? — тихо спросил он Евгеньева.

Странный был мальчик, и что ему было отвечать?

А осенью Симеона приодели. У него появилось синее пальто с якорем и длинные вязаные штаны, его постригли, помыли и ему купили тачку и совок. Он возил тачку боком и нес в вытянутой руке совок, полный дождевых червей. Он играл с червями странно и вдохновенно: он рыл им могилы и закапывал их. Но не успевал он развезти по кладбищу землю в тачке, как из всех свежих холмиков высовывались чистенькие розовые головы червей, и покойники, виляя, выползали на дорожку, на самое видное место. Игра, в общем, была противная и Евгеньеву не нравилась.

— Гробокопатель, — говорил он Симеону, качая головой.

Потом Симеона стали возить в Париж: в цирк, кинематограф и к доктору. Он порозовел и неожиданно очень похорошел. Стал играть нормально: в кегли там, в лошадки, и оплеванный им школьник получил доступ во дворик виллы. Звать себя он попросил Сеней. А Евгеньев вдруг затосковал и начал волноваться. Потом Сеня заболел дифтеритом. Это случилось чуть ли не накануне переезда всей семьи в Париж. Хлопали двери на вилле «надежда», у ворот тесно и неуклюже стояли в грязи две частных машины. Проходил, опустив голову, священник, бывший офицер, вызывали карету «скорой помощи». Евгеньев стоял у калитки часа три, ничего не понимая. Но Симеон никуда не уехал — он умер. И тело утром повезли куда-то в черном высоком автомобиле. Инвалид снова стоял у калиточки, он был пьян и плакал.

— Младенец, — говорил он, снимая шляпу, ветру, — какой был младенец этот Симеон, какие он черные слова говорил, как руку мою жалел, Господи. Да пропади она пропадом, рука.

С террасы бегом спустилась Надя в шелковом ослепительно-синем халатике, она хотела бежать за автомобилем, но не побежала. Она смотрела не серыми уже, а огромными темными глазами мимо забора и кричала.

— Надежда, моя единственная надежда. Всё ведь ради тебя…

И ветер нес ее слова по Медону.

ПЕРВЫЙ СОН.

— Это тебе кажется, — сказал сон мальчику. — Это совсем не телега проехала, это гремят пушки, это начинается Полтавский бой.

— Я тоже не думаю, чтобы это была телега, — ответил мальчик, засыпая. — Тут на колесах делают синие ободки из ваты, что ли, и телеги не тарахтят. Это только в книгах пишут: затарахтела телега, но я никогда не слыхал ни одной телеги. Конечно, бывают мотоциклеты, но они воют, как дикие волки. Я их даже часто путаю с волками, когда сплю.

— Спи, спи, не тарахти, — зашептал сон, глядя недоверчиво: дескать, можно ли уже начинать, и, увидя, что рука мальчика вздрогнула, сжимая носовой платок, а потом вдруг стала слабой и прозрачной, засуетился, прячась за портьерой, потому что не хотел терять времени.

Он переоделся учителем из школы, переоделся очень плохо, но главное было в желтеньких усах и в прыщиках на лбу, и он это хорошо понимал. Он налепил себе на лоб слишком много прыщиков, штук на пять больше, и усы сделал слишком яркие, но мальчик обманулся легко и быстро забормотал наизусть какое-то стихотворение про Пьеретту, которая несла на плече кувшин с молоком.

— Нет, — сказал учитель, — ответь мне лучше про Полтавский бой, начиная с того места, где Кутузов пошел бить французов.

— Я еще маленький, — ответил мальчик слащаво. — Я еще не проходил, я еще сам француз.

— А как твоя фамилия? — спросил сон громовым голосом, уже не боясь, что мальчик проснется, и надел на голову кудрявый паричок Петра Великого, но желтые усы оставил.

Мальчик был действительно маленький и глупый, заметить ничего не мог.

— Меня зовут Пьер, — ответил мальчик неохотно. — И тебя тоже зовут Пьер, я теперь вспомнил, что ты построил Ленинград, мы туда хотим вернуться с папой, а мама не хочет. Скажи мне, пожалуйста, за это, где мой заяц Мими, которого украла Симонна у меня в позапрошлом году?

— Я не знаю, — ответил большой Пьер и заморгал глазами воровато, как Симонна, потом он заплакал и сказал тонко: — Отец, отец, эти русские обвиняют меня, что я украла этого желтого кролика у ихнего сына. Я его никогда, никогда даже не видела.

Но уже посреди комнаты стоял желтый заяц и, подняв лапу, делал стойку на воров, как охотничья собака. За стеной папа мальчика и два его товарища пели и играли на гитарах.

— Было дело под Полтавой, — завыл заяц и посмотрел невидящими стеклянными глазами на отельные линялые обои. Цветы на обоях весело шелохнулись и немножко проросли. Синяя роза уронила лепесток на пол, и он тяжело покатился, как гулкий шарик, под кровать.

— Пли! — заорал Петр Великий.

Мальчик вздохнул и сел на постели. Нечего было и думать о покое. Под окном шел Полтавский бой. Торговки цветов, рыдая, уносили свои букеты в подворотни. Русский генерал-сосед превратился в фотографию своего сына, убитого под Каховкой, и плоско прокрался вдоль стены к чьей-то чужой лошади. Картечь завизжала на весь Париж. Заяц перебежал дорогу шведскому королю, и он тотчас же отступил. Он был весь нежный и белокурый, ему принесли мундир из соседнего музея, и он заговорил по-шведски и фински. Петр Великий ударил мальчика и велел ему бежать вперед.

— Я — маленький, — зарыдал мальчик, — я хочу отвечать Бородино.

С пятого этажа спустилась русская девочка Елена с сияньем на голове.

— Я — святая, — сказала она, — я — Елена, я — остров.

И стала сворачивать из бумаги треуголку. Петра Великого уже не было. На огромной площади лежал он в маленьком мавзолейчике, и люди платили по франку, чтобы посмотреть на него.

— Кто победил при Бо-ро-ди-но? — строго спросил учитель с желтыми усами.

— Французы, — пискнула Симонна.

— Суворов, — крикнул Саша, разносчик пельменей из лавки Дуга.

— Я, — сказала Елена и стала кривляться. Она надела треуголку набекрень и подняла левую ногу до потолка. — Я учусь балету и буду мисс La Russie emigree лет через восемь.

Спящего мальчика никто не трогал. Минут пять тому назад он тихо запер всех солдат в коробку и снова улегся в постель. Синяя роза уронила на него жучка, и жучок сидел у него на мизинце и распускал из-под крыльев длинный тюлевый тоненький шлейфик.

— Меня зовут Плющ, — звенел жучок.

— Нет, нет, — сердился мальчик, — Тебя зовут как-то иначе.

— Корсика! — вздохнул на всю комнату Наполеон. — Летние лагеря для шоферов, 600 франков в месяц, а поехать невозможно, потому что надо кормить семью.

— Обойдемся и без тебя, — сказала мама, садясь на кровать мальчика. — Тебе действительно отдохнуть нужно. А Петя все равно поедет в лагерь со скаутами.

— Мал он для скаута и масонства, — ответил отец.

Мать вздохнула и повела бровями на Симонну и Елену. Девчонки сразу исчезли. Мать встала перед зеркалом, у нее были бледные волосы и черные брови, она тоже училась в балетной школе, пока не познакомилась с отцом. Она ходила по комнате и все становилась на носочки, по привычке. Она улыбалась и напевала:

— Вишневый садик коло хаты, хрущи над вишнями гудут.

— Меня зовут Хрущ, а не Плющ, — сказал майский жук с мизинца мальчика. — Я пошутил.

Потом он раскланялся и улетел в стену. Мать засмеялась.

— А Герасименко за мной ухаживает, — сказала она.

— Я хочу пить! — захныкал мальчик, садясь на кровати.

В комнате было тихо, над постелью отца висела Красная площадь в рамочке, на столике мальчика были сложены книжки русской четверговой школы. На обложке истории стоял бородатенький Минин и держал двумя пальцами за плечо толстую девчонку. Это была его жена, которую он хотел заложить.

— Герасименко — сволочь, — сказал мальчик четко. — Я с ним не разговариваю.

— Я тебе поговорю, — сказал отец, выходя в коридор, и оставил дверь открытой.

Мать подала мальчику воду.

— Здравствуйте, Ариадна Игнатьевна, — крикнул отец в коридоре. — Что же вы так рано возвращаетесь? Как сбор?

На лестнице зашуршало платье, вероятно голубое.

— Сбор — хороший, ~ ответила Ариадна Игнатьевна низким полным голосом известной певицу. — Караимов дал пятьсот и программу не взял.

— Похоже на него, — сказал отец и спросил снова: — Что же так рано?

— Я поссорилась, — ответила певица быстро, — Я поссорилась с Верхушиной и Сталяревским. Я спела свой номер и уехала. Она наглая.

— Заходите, — пригласила из двери мать.

— А деточка ваш спит? — спросило голубое платье, входя. — Первый сон до полуночи — самый крепкий. Счастливое золотое детство.

Он плохо спит, — пожаловалась мать. — Даже ругается во сне. Ей-Богу, такой, все-таки, вредный ребенок.

— А вы, душечка, почему не мажетесь кремом на ночь? — спросила певица и уронила цветок с плеча на кровать мальчика. — Конечно, вы — молоды, но это так скоро проходит — молодость.

— Красавица, красавица, — думал мальчик. — Она — самая красивая во всем отеле и думает, что мама моложе ее. Какая она наивная! Совсем мама не моложе ее. Маме наверняка, наверно, лет сорок.

— Что работа? — спросила певица.

— Сегодня сделал 60, — сказал отец с презрением. — Вот и считайте, что остается на руках.

— Спи, младенец мой прекрасный, — запел слабый чужой голос.

Потолок закружился и раздвинулся, посыпались увядшие розовые розы. Первый сон уступает место второму — без сновидений. Наступала полночь.

БЕЛЫЕ ГОРЫ.

Швейцарцы взяли в тот год на каникулы, кроме русских эмигрантских детей, еще детей еврейских и испанских. Они прибывали партиями на вокзал столицы благословенной страны. Кудрявые черные, голубоглазые русые, они все несли на груди плакатик на веревочке с их именем и фамилией. Один мальчик рыдал и объяснял, что он не Иванов, а Бояринов, что они в поезде играли в какую-то сложную игру, приз за которую был плакатик, а потом перед приездом все перепуталось. Его никто не понимал. На вокзале стояли солидные белокурые женщины и улыбающиеся румяные мужчины и, жалостливо бормоча, вылавливали из толпы своих избранников.

Трехлетнего Васильева Петра взяла за руку широкоплечая дама в хорошем сером костюме и голубой шелковой блузочке. Васильева Андрея — высокий мужчина в толстой куртке и больших башмаках.

В городе не было подземной железной дороги. Ходили чистенькие трамваи и разбрасывали искры. Полицейский в белых перчатках разрешил перейти улицу. Сбоку, в переулке стоял прекрасный автомобиль, и шофер с нерусским лицом открыл дверцу и засунул Петра на плюшевое сиденье. Вещей было мало: картонный пакет из универсального магазина с розовой тесемкой, наполненный до половины, и крохотный чемоданчик с кубиками. Петр тихонько хихикал про себя, так как была, очевидно, ночь, а он еще не спит. В деревянном доме с полированной лестницей ему подарили перед сном рубашку с длинными рукавами и подушку в прозрачной наволочке. Оказалось, что он не говорит ни на одном языке. Очевидно, он был недоразвит.

— Как дитя соседей, — сказала Милла, ставя под кровать новенький горшок с переводной картинкой: гном смотрит на гриб, на грибе сидит гусеница.

Но Петр не был недоразвит. Просто у его родителей, живущих в предместье Парижа, не было времени, чтобы им заниматься. Кроме него в семье была дочь, почти барышня четырнадцати лет, и брат Андрэ — семилетний хулиган. Хулиган говорил на сложном уличном наречии и Петра считал грязным бэбэ. Сестра вела сложную тройную жизнь. Дома она держалась жертвой: вздыхала, удивлялась, поругивалась, покорялась, терпела, переносила. В школе она считалась дочерью князя, там она была насмешлива и снисходительна. С соседками-подругами она шла по жизни плечом к плечу и ни в чем им не уступала. Потому что ведь они все равно знали приблизительно всю правду. Они учили ее красить щеки прислюненной оберткой от шоколада и ходить, горбясь, потряхивая волосами, как артистки. Она умела смеяться звонким пустым смехом и бить, взвизгивая, по рукам мальчишек. Андрэ тоже ходил в школу и вообще возвращался домой поздно вечером: битый, голодный, лживый.

Мать шила, отец работал на заводе. Жили очень бедно и беспросветна. И, пожалуй, этот самый Петр и был все-таки единственной радостью семьи. У него были нежные круглые глаза, белая кожа и тихая наблюдательность. На высоте своего роста он рисовал на стенах дома разные смешные картинки: пруд и на нем — утка с почти собачьей головой гонится за низко летящей бабочкой аэропланного типа, дом и по бокам два цветка до неба, лошадь с четырьмя хвостами, и на каждом — бантик, и всякие другие веши. И говорить Петр, конечно, умел. Но его речь была такой страшной смесью междометий русских, украинских, французских, польских, итальянских, произносимых по его адресу соседями и гостями, что его не понимала даже родная мать, говорящая гордо и певуче лишь на одном своем родном языке, ко не имеющая никогда времени научить тому же любимого сына.

Утром Петр появлялся у калитки дома, пузатый, босой, в грязной рубашке, с куском булки в руке. Это он провожал отца на завод, потом он встречал молочника и стучал прутиком по жестяным бидонам. Потом он сажал между камнями двора крошки хлеба, чтобы что-нибудь выросло. Потом он шел к курам и дергал петуха за красные подбородки. Петух всегда это допускал один раз, но потом уносился с воплями мелким шагом, не разбирая дороги, черт знает куда. За домом, у черной дощатой будочки, с одной стороны жил кривой кот, а с другой — голохвостая крыса. Иногда можно было наблюдать целый день, как с двух сторон домика торчат две настороженные морды. Крыса была, очевидно, зла и нахальна, она задыхалась от ненависти к коту и злорадно усмехалась тому, что у него всего один глаз. Кот, моргая своим желтым глазом, прекрасно видел крысу и скрытно волновался. У него вздрагивали лапы. Крыса высовывалась по пояс и показывала зубы — ей нужно было сходить в дом за едой. Тогда кот начинал ползти по камням на животе, шевеля худым хребтом, как змея. Кот бросался. Он и крыса описывали вокруг будки три кольца, и крыса кидалась в свою дыру, кот занимал прежнюю позицию. Крыса высовывала морду, все начиналось сначала.

Товарищей у Петра не было.

— Довольно с меня двух уличников, — говорила мать. — Этого — не допущу.

И вот когда ему исполнилось три года, его отправили на лето прямо за границу, в Швейцарию. Мать сшила ему первые штаны. В штанах был карман. Там лежал кошелек величиной с почтовую марку, и в нем — три франка. В поезде его оглушили и восхитили многочисленные дети, и среди них он увидел собственного брата Андрэ, который показал ему одновременно язык и кулак. Петр спал на коленях у какой-то дамы, щурился в окно, удивлялся, вежливо улыбался и рассказал толстой приятной девочке про крысу, но она его не поняла.

И вот теперь под ватным одеялом, с гномом под кроватью, он вспоминал Андрэ и решил, что он поселился где-нибудь поблизости. Все-таки Андрэ понимал, вероятно, его язык и, может быть, сумел бы сообщить матери о ночной рубашке и поездке в поезде. Он легко вздохнул и заснул. И сразу до самого неба, по бокам деревянного дома, выросли два цветка.

Утром дама в халате развязала пакет Петра и достала оттуда белые носки, сандалии и желтое платье. Нехорошо было водить мальчика, даже такого крошечного, в платье. Она назвала его Петерли и повела в лавку купить костюмчик. Единственные его штаны были слишком толстые и широкие. Андрэ на улицах не было видно. В большом магазине на Петерли надели серый полотняный костюмчик с пуговицами, которые он стал вертеть. Тут же у прилавка стояла другая дама, но помоложе, и около нее — толстая приятная девочка из поезда. Дамы были знакомы.

— Это ужасно, — сказала молодая, Этот несчастный ребенок одет, как нищий. У него в июне месяце — вязаные панталоны.

Девочка хорошо говорила по-французски.

— А по-русски она не говорит, — вздохнула дама. — Вот испанские дети все говорят по-испански, а русские дети не говорят по-русски.

На даму напал азарт. Она не имела детей, хотя была замужем четыре года, она купила девочке груду вещей в сообщила, что пойдет мыть ей голову. И она пошла, улыбаясь, под аркадами рядом с хорошеньким ребенком, который, если присмотреться, был даже чуточку похож на нее.

Жить в деревянном доме даже было немножко странновато поначалу. Было очень тихо. На кухне Милла рубила картофель и морковь и улыбалась с готовностью, когда Петерли к ней заходил. Дом был роскошный. Лежали ковры, стояли книги, на стенах висели картины, рисовать на обоях было запрещена. У террасы росли цветы, похожие на синие колпачки гномов. На них нельзя было наступать. В саду были великолепные голубые елки и тоненькая травка Дама много говорила с Петерли, и вдруг он заговорил на ее языке. Он так чудно правильно передавал гортанные звуки швейцарского наречия, что Милла диву давалась.

— Такой ребенок, — говорила она всем. — Его невозможно наказывать. Он вчера перевернулся с горшком, потому что смотрел, что нарисовано сбоку, и я не могла на него кричать. Бедная госпожа не может думать об его отъезде без слез.

На каменном заборе в конце сада появилась однажды девочка в красном колпаке и в голубом фартуке. Она ела что-то и смотрела на Петерли. Они медленно разговорились.

— Ага, — сказала девочка, узнав, что ее сосед — русский, — ты — большевик?

— Да, — ответил Петерли, не понимая, — я — большевик. У нас была мышь.

Ого, — удивилась девочка, — а в нашем зоологическом саду нет мышей. Ты жил в зоологическом саду?

Тут Петерли промолчал.

— У меня есть брат, — сказала девочка, — но он ничего не понимает. — И добавила: — Как ты.

Она скрылась за забором и через минуту вылезла снова, подтаскивая толстого бледного мальчика. Он пускал слюни и усмехался.

— Ему нельзя ходить в школу, — сказала девочка, — хотя ему семь лет.

Петерли сказал, что он тоже не ходит в школу.

— Тебе, может быть, нет шести лет, — успокоительно заметила девочка.

Петерли показал на пальцах, что ему три с половиной года. Сияло небо, где-то далеко сказочной высотой обступали город Альпы, и над ними, сверяя, летел аэроплан, похожий на бабочку. И вдруг Петерли заплакал. Ему было жалко до ужаса мальчика, пускающего слюни. Ему захотелось увидеть Андрэ, больше чем кого-либо из всей семьи, ему хотелось объяснить, что крыса — это не совсем мышь, но его не научили слову «крыса», потому что здесь их не было.

Быть может, по всему красивому городу» в чистых квартирках и нарядных садиках, десятки чужеземных детей иногда ощущали подобную тоску, вспоминая: кто — развалины, кто — конуру, кто — мать, кто — грубого брата. В их годы связать между собой отдельные куски мира и согласиться с положением вещей было немыслимо. Им нужно было забыть или нельзя было понимать, что возврат к прошлому возможен.

Из-за сияющих гор прилетело письмо на линованной бумаге, написанное сестрой под диктовку матери, где мать умоляла Петерли не забывать ее и благодарила добрую даму. А Петерли уже почти забыл. Ему подарили маленький стол и цветные карандаши, и он рисовал белым карандашом на белой бумаге сияющие горы и огорчался, что не видно. Письмо он принял почти равнодушно. Тоска прошла. Он вспомнил смутно чай, который он пил дома, и сравнил его с овомальтином, который ему разводила Милла в красной кружке. Он имел коллекцию картинок, прилагаемых к шоколаду, у него было серое пальто.

Дама плакала: через три недели приемышу надо было уезжать. Петерли не знал, что его отцу уже послано письмо, где младшего сына предлагали усыновить и оставить в Швейцарии навеки. Он не знал, что его родители на это не согласятся. Он знал только швейцарский язык, и даже во сне к нему больше не являлись ни кот, ни крыса. По городу расхаживали черные кудрявые и русые сероглазые дети, одетые в вязаные курточки, как все маленькие швейцарцы. Они говорили на общем гортанном наречии.

Где-то в горах, в резном темном домике с огромными валунами на крыше, жил Андрэ и иногда пас гусей. Вдали ходили самоуверенные палевые коровы с тяжелыми бубенцами, склон горы был покрыт анемонами, от темно-лилового до нежно-розового цвета. Проходили туристы в бесполых костюмах, на палках были набиты удивительные значки. Внизу, нежно сверкая, до края берега было налито озеро, а за ним стояла Юнгфрау, перекидываясь гребешками к Менху и Эгеру. На краю озера стоял замок. И все было — вдвойне, благодаря озеру, как на игральной карте. Летние каникулы были странные — кончались посреди лета и потом начинались снова под названием «картофельных».

В доме хозяев был еще мальчишка Ганс и девочка Трети. У них были кузены — Ильзэ и Маркус. Вся эта компания однажды отправилась по тропинке в школу, и Андрэ затосковал.

Эти дети не были похожи на парижских. У Ильзэ волосы не были острижены, и странно было видеть светлые толстые косы с розовыми лентами. Андрэ целыми днями поджидал своих товарищей недалеко от школы, на кладбище, у стен церкви. На ограде сидели черные куры, похожие на ворон, шел дровосек и вез на тачке удивительное толстое корневище, ехал на велосипеде трубочист в цилиндре, булочная была похожа на пряничный дом, и, несмотря на лето, было свежо и пахло хвоей и снегом.

Андрэ никому ни разу не написал письма. Он перестал хулиганить вскоре после приезда и теперь умел петь горлом почти не хуже Маркуса. Уезжать он не хотел. Ему ужасно было обидно, что он чем-то выделяется среди других детей, что он не пошел в школу, что он не имеет права мечтать о будущности именно в этой деревне. Хозяйка его жалела. Ему давали очень много есть, и он стал довольно толстый и розовый. Щеки у него лупились от ветра, и загар изменил его совершенно. Он вспомнил как-то брата и пожалел, что не может показать ему гусей. Он представил себе Петерли с карандашиком в руке, рисующего гуся с длинным, как у аиста, клювом. Хотя он и не знал, что Петра теперь называют Петерли, но он мысленно назвал его именно так.

На кладбище заходила молодая слабенькая женщина с мальчиком — сверстником Петра. Он был удивительно круглый и чистый. Они останавливались у могил прадедушки, двух дедушек и отца мальчика, как она объяснила Андрэ, и клали на них серебристые горные растения, чуточку колючие на вид. Она тоже жалела здорового смуглого Андрэ и давала ему то бутерброд, то кусок пряника. Ацдрэ хотел остаться в деревне, но это было невозможно: то ли потому что у него не было ни одной родственной могилы на кладбище, то ли по какой-то другой, непонятной причине, похожей на недоразумение или чью-то ошибку. У Ильзэ и Маркуса недавно родился брат — Францли. Его крестили однажды в воскресенье утром, в местной церкви, и половину детей оставили дома. Там шло приготовление к празднеству. Тетка Францли устраивала пиршество у себя. В нижней половине дома был накрыт стол с огромным количеством приборов. Детям обещали дать вина. Когда все вернулись из церкви, стало тесно и весело. Появились невиданные старички и старушки в красных чулках, щеки у всех были удивительно розовые. Францли был тоже розовый, как яблоко, и одет в белую кофту. Ели утку и пироги со сливками. Каждый должен был петь что-нибудь по очереди. Потом все подхватывали припев, где в милых выражениях просили петь следующего. Очередь дошла до Андрэ. Он слегка покривлялся, поту ж иле я, Ильзэ толкала его ногой и давилась от смеха, но потом решительно встал и запел по-французски. Ропот разочарования пробежал за столом: просили петь по-русски, но Андрэ не умел, он покраснел и тяжело задышал.

— Пожалуйста, — просили все.

И тут Андрэ, охмелев от вина, вспомнил не русскую песню, конечно, а только ее мотив, и, глядя в стол, он начал напевать что-то очаровательное и грустное, что часто пела мать и под гитару и без гитары, вечером, быстро вытаскивая наметку и чертя по материи мелом. Сначала дети засмеялись этому мычанию, но потом замолчали, и одна старушка заплакала. У Андрэ очень горели щеки, все с ним чокнулись и сказали, что он пел удивительно хорошо. Начались веселые танцы. Мать Францли пошла с мужем в первой паре, за ней сестра, дети — в хвосте. Андрэ шел с Ильзэ. Было множество интересных фигур: надо было перескакивать через чужие руки, ползать, а в конце — поставить свою даму на стул и ее поцеловать. Андрэ поцеловал Ильзэ.

— Ты завтра уезжаешь, — сказала она, и Андрэ споткнулся, ставя ее на пол…

Он уезжал. В городе на вокзале ему надели на шею плакатик с именем и адресом. И тут он увидел Петерли. Он шел в сером пальто, рыдая и размазывая слезы перчаткой по лицу. В маленьком чемоданчике были не выкинутые Миллой кубики, а карандаши и бумага. Плакали многие дети и многие дамы. Слышались швейцарские выкрики: мути!

— Приезжайте снова! — кричали дамы.

А приемная мать Петерли положила в его крошечный кошелек огромную серебряную монету.

В поезде братья поговорили: теперь они говорили на одном языке. Петерли был одет наряднее Андрэ, но в Швейцарии они оставляли приблизительно одно и то же: здоровых сверстников, свежий воздух, жалость и внимание к себе.

Дома было чуждо. В первый же вечер Андрэ, лежа на кровати рядом с отцом, слушал внимательно песню матери. Для него эта песня навеки была связана со швейцарской деревней. А Петерли не доискался со сна своего горшка с гномом и горько заплакал. Под подушкой у него лежала бумажка, на которой были нарисованы белые горы. Но на белом фоне их совсем не было видно.

МЕЛОЧЬ.

Предместье подобралось нищее в русской части населения. Французы, впрочем, здесь жили тоже небогатые, мэрия была грязная, скверик — без деревьев. В Париж можно было поехать, пройдя гору и две-три бесконечные улицы. У станции подземной железной дороги, в кофейне, пили у стойки люди в картузиках, пузатые и красные. Было много коммунистов.

У русских была своя церковь в бывшем гаражике. Там служил высокий молодой священник, сбитый с толку церковными распрями и не знавший, кого из бывших высоких лиц можно было без опаски поминать на панихидах и молебнах. Прихожане были не коммунисты и уже не монархисты. Парижа они боялись, работали на заводе чернорабочими, хвалили маленькие страны: Бельгию, Эстонию, Люксембург. В прошлом разбирались неверно, будущего опасались смертельно.

Детишек было десятка два, и для них решили учредить воскресную русскую школу. В первый же раз, в каменном, ледяном, гулком здании, где рискнул поселиться в угловой комнатушке священник, а рядом — хамоватый его служака, набилось много народу. В комнатушке священника натопили печь, почистили пол, поставили самовар. Родители стояли у стен, дети, помытые и взволнованные, сидели на стульях и постели. Две учительницы-доброволицы весело и развязно говорили с детьми, хлопая их по плечам и коленям. Одна из них была молода, детей своих не имела, а в эмиграции хотела созидать и поддерживать.

Священник уныло косился на славянские лица детей и слушал их французскую речь, полную картавых междометий. Один ребенок пяти или шести лет, в клетчатом платье, но с мальчишеской ухмылкой на лице, завладел общим вниманием, так как очень хорошо говорил по-русски.

— Зачем уметь читать? говорил он. — Не надо читать, надо уметь делать аэропланы там, автомобили, можно и грузовики или столы. А читать не надо, зачем читать?

Над ним смеялись смущенно, а мать его, старая и худая, смотрела умиленно и гордо.

— Меня зовут Леонид, — говорил ребенок отчетливо. — Да, Леонид. Я думаю, что буду начальником или заведующим.

Потом он выпил чай и посмотрел снисходительно на священника.

— А ну, почитай, — предложил он ему.

На столе, меж стаканов, появилась книга Чехова «Каштанка», и азартная учительница взяла на колени Леонида. Со вниманием слушали взрослые, вторая учительница даже рот раскрыла от любопытства, старшие дети не понимали языка, младшие — смысла, но Леонид задумался. Он горестно подымал брови, разглаживал платье на коленях, машинально ковырял грязь на подошве. А священник вспомнил, что в Белой армии, куда он попал почти ребенком, у него была собака по кличке Чека, от слова — Чрезвычайная Комиссия, и что у этой собаки была довольно интересная судьба. Вот бы рассказать Леониду о Чеке. Он бы, вероятно, выслушал, потому что развитой мальчик, и отец у него герой и умница, хотя выпивает и хочет уехать в Парагвай.

Молодая учительница читала и вдыхала кислый шерстяной запах Леонида и видела углом глаза, что дети томятся и издеваются над волосами священника и платьем Леонида. А родителям казалось, что их дети сегодня приобщаются к русской культуре, но в привычных мечтах они их видели по-прежнему хозяйками хуторов и заведующими.

НЕСЧАСТЬЕ.

Несчастье пришло давно, может быть, в первый же миг после чудесного спасения, но осознавалось оно так медленно, что в нем она призналась лишь много лет спустя, и в случайной фразе, которая вдруг у нее вырвалась:

— Ты знаешь, я, разумеется, несчастна.

Ее подруга, откровенно несчастная, «как камни», по-французскому выражению, посмотрела ревниво и сказала скороговоркой:

Но все же не так, как я, например.

— О, нет, — сказала Тамара, — о, нет, нет не так, как ты. Ведь посмотри, я не знала до сейчас, что я все-таки, кажется, очень несчастна.

Подруга пожалела Тамару за глупость и предложила рассказать. Они сидели у кофейни, на тротуарчике, под полосатым зонтом, и пили пиво. Тамара сухонькая, как змеиная шкурка, с маленькой головкой в гладких блистающих волосах и с огромными потухшими глазами, все же была прелестна, несмотря на явное давнее свое увядание. Подруга, полная, смятенная, рыжая, влажногубая, в помятом дорогом платье, разумеется, была банальней в сто раз. И лет ей было, как говорили, масса, но такой тип легче сохраняется.

Тамара положила слабый кулачок на сумочку и стала доверчиво рассказывать:

Ведь девочкой же меня считали огнем. Я первый свой романчик, если хочешь знать, имела в 15 лет, на пароходе, шедшем в Константинополь. Он был молоденький, назывался Биль, хотя был русский, и приехал на наш пароход к рейду из Одессы на ледоколе с ранеными. Он взялся за носилки, как санитар, и так прошел. Я же ехала уже давно из Крыма, и у меня был, честное слово, мешок с ложками и больше ничего. Папа ушел за чемоданом и остался почему-то в России. И Биль потерял маму с тетей и рассказывал, что делалось в одесском порту. У них были билеты на Рио-Негро, но пароход ушел раньше: они спустились в порт, когда все было пусто и отходил «Владимир», и с него, кажется, стреляли в тех, кто хотел до него доплыть. Они сидели весь день на чемоданах, а потом сверху из парка на них тоже стали стрелять, и Биль с другими мальчиками пошел отбиваться, но испугался и вернулся. Пришла ночь, казаки на молу убивали своих лошадей в ухо. Я это тоже раньше видала. Народ распускал сплетни и слушки, и тогда из таможни вышла старуха и пригласила некоторых провести у нее время. И Биль с мамой и тетей пошел, и старуха им постелила на полу, в рассказала, что она видела Христа и ничего не боится. И вдруг крикнули, что пришел ледокол, и все бросились. И тут Биль узнал, что берут только раненых, и придумал трюк с санитарством, но зато потерял маму и тетю. Поднялась пальба с моря и с суши, выла собака, и Биль плакал, как девочка, и дрожал, а другие говорили, что в Одессу вошли англичане и лучше бы вернуться. На наш пароход их взяли неохотно, и всюду кричали в трюмах: «У нас тиф! У нас корь!» — чтобы не принимать новых, но в наш трюм Биль все-таки влез и лег на чужую корзину, где уже лежала я с ложками под головой. Пароход был нефтеналивной и полз еле-еле, а у Одессы стал вообще, но утром его взяли англичане на буксир, и я позвала Биля на палубу посмотреть на Россию. Было безумно холодно и серо, вода была мутная, и по ней бежала зыбь, как кроты, и мы старались не смотреть, как какие-то катерочки несутся за нами от маяка, чтобы прицепиться к нам, но не могут догнать, и женщина показывает своего маленького ребенка и, кажется, нас этим ребенком проклинает. Биль был, как девочка, и я спала с ним рядом на корзине, но потом влюбилась, и мне было стыдно спать рядом и иметь вшей, но он предложил помочь мне вычесываться и хвалил мои волосы. Вечерами и ночами мы с ним плакали, и нам кричали: «Не реветь!» В трюме была тьма народу, и тем, кто был без ничего, давали грязную кашку, но не было воды, и мы доставали капельки из-под пара, но иногда падал снег, и мы его собирали в разные кофейники. Он таял и делался желтой водой.

Подруга скрипнула креслом и усмехнулась.

— Но пока, — сказала она, — ничего такого не вижу: все, как у всех, вполне.

Тамара смотрела умоляюще.

— Послушай, — сказала она, — мне это очень важно рассказать, потому что я тоже думала, что это ерунда, и всегда отвечала, что счастлива, и только сегодня, будто уже с утра, начинаю понимать, что тогда произошло и как я была несчастна всегда потом из-за этого. Я ведь думала, что у меня тоска и неохота флиртовать оттого, что я холодная, но теперь я думаю, что действительно могла быть — огонь, если бы жила, как предполагалось. А без России можно продолжать недолго, немножко, потому что в конце концов все начинает идти к чертям, как у тех, кого я любила и кто за мною ухаживал.

— Брось, брось, — сказала подруга нетерпеливо, — брось, брось. Чего тебе лично надо? Ты ведь не где-нибудь, а в Париже. А в своей России сдохла бы за это время раз четырнадцать. Если ты фригидная женщина, то это, разумеется, нормальное несчастье, но найди корень причины и вылечись. У меня есть знакомый психоаналитик, который живо разберется, какая у тебя такая тоска по родине. Талантлив, как собака.

Тамара покраснела.

— Да нет, — сказала она, — ведь корень причины, как выясняется, что я со своей колеи сорвалась, бросая Крым, и что же тут аналитик твой сделает?

— Подожди, — сказала подруга вдохновенно, — может быть, корень вот именно в Биле, а не в России или там Крыме, а ты связываешь, потому что вместе выехала и теперь не можешь ощущать полноту жизни, так как извращена, и тебе нужно вшивую обстановочку и снег, чтобы испытать страсть.

— Бог с тобой, — сказала Тамара уныло и чуть не плача. — Я говорю, что была огонь только потому, что веселая была и танцевать любила, а в Биля влюбилась идеально и жалела, что мой папа его не знает, и мои те, другие, подруги, и вообще.

— Провинция, — сказала подруга, уже со скукой, и порылась в сумке — там лежала телеграмма абсолютно рокового содержания.

Но Тамара не обращала внимания и рассказывала:

— Плыли, плыли, плакали, плакали. Биль хворал, горела нефть в соседнем трюме, была пробоина. Приплыли в Босфор. Стали под ледяные души — дезинфикация. Меховой воротник — к черту. Привезли на остров Халки в Мраморном море, положили на пол в какой-то семинарии, давали фасоль с хиной, будто бы заготовленную от лихорадки для Африки. Но у всех пошли болезни, утром приходили зуавы и спрашивали, есть ли больные, и уносили больных через плечо, и раз унесли Биля…

— Слушай, — сказала подруга с ложным оживлением. Я выехала в 23-м и прямо в Берлин. В Ленинграде был кошмар, но мы иногда страшно веселились. Я позвонила раз по телефону поэту Мариенгофу, и он мне спел мерзость в стихах. Так что советую тебе не обращать внимание на неприятности в детстве, а вспоминать, что повес ел ее. Разве ж это была сознательная жизнь?

— Я ждала, — продолжала говорить Тамара, — я ждала и думала, что все временно, и как у всех. Но посмотри, ты, например, несчастна только потому, что тебя Жерар бросил, а я это не могу считать достаточной причиной для несчастья.

— Что? — задышала подруга. — Не считаешь? Так ты же — дура и выродок, если не считаешь. Читай!

В телеграммке было сказано: «Хорошо, я приду к вам завтра, в последний раз».

— Ты вот страдаешь, а живешь, — бормотала Тамара, как во сне, — а у меня огня нет. Это мне кажется мелочью, — она оттолкнула потную руку подруги с телеграммой. — Я ведь мертвая, да и воскресать мне будет уже поздно, если что случится, и я снова через вши и снег попаду в этот ужасный порт с лошадиными трупами. Вроде Лазаря, которого и Христос не воскресит, потому что воскрешать нечего — и костей не осталось.

— А что Биль? — с негодованием спросила подруга.

— Биля унес зуав, — шелестела Тамара, пудрясь, — унес его зуав через плечо, и он лежал в бараке, пока не умер. Я к нему раз прорвалась и целовала, чтобы заразиться, а он лежал в розовой бумазейной рубашке с бритой головой, как приютская девочка, и звал тетю Пашеньку или Дашеньку (такое старомодное книжное имя), чтобы она ему дала горячую бутылку в ноги, а меня принял за девочку Кэт, с которою где-то встречался, и говорил мне по-английски: «О, Кэт, вы знаете, что нельзя так долго кататься на каруселях».

— Наверно, у него кружилась голова, — сказала подруга с жалостью.

— Потом я стала приютской девочкой взаправду, — бубнила Тамара. — Взяли меня в приют для русских детей, но не обрили, потому что я была самая старшая и сама помогала вычесывать младших девочек. О приюте не буду тебе говорить — это было Бог знает что. А потом я подавала блины в ресторане «Зеленый ресторан» и вышла замуж за русского журналиста и думала, что это на пока, чтобы как-то переждать. Безусловно, я уже была мертва, но этого не знала.

Дальше известно, — сказала подруга хохоча, — дальше — известно: действительно «на пока» вышла, потому что твой муж все-таки состоятельный француз и доктор, и хотя вы и плохо живете…

Не плохо живем, — перебила Тамара, — совсем не плохо. Он моего сына, как своего, любит, но я, оказывается, несчастна. Вот и все.

— Иди к психиатру, — сказала подруга, скучая. — А вот и твой Боба. Не говори ты ему таких мерзостей с детских лет.

Тамара встала. Между столиков продирался мальчик лет двенадцати, одетый для тенниса, холеный, беловолосый, хорошенький. Он подошел к столику и заговорил по-французски:

— О, мама, барышня Жасмэн ужасно играла сегодня, — он тронул ракетку в чехле. — Мне надо отдать подтянуть струны. Ты готова, чтобы идти домой?

Тамара взяла Бобу под руку. Он был ей до плеча и смотрел на нее с привычным жалостливым непониманием, которое она в этот несчастный день почувствовала тоже впервые. Вероятно, весь свет, то есть весь свет без одной своей шестой части и таких международных дур, как эта, вполне неподходящая, подруга, всегда смотрел если не с равнодушием, то с жалостливым непониманием на Тамару и тех Билей, которые как будто вылечились и занялись пока что шоферством…

В квартире гостила ярмарка. Вертелись карусели» и воскресающая для чего-то, именно с утра того дня, Тамара впервые не увидела перед собой за облупленными лебедиными шеями усталого, обритого Биля и рядом румяную мертвую девочку Кэт.

Она сказала глухо и медленно:

— Боба, мы в детстве любили карусели. Любит ли их, например, твоя барышня Жасмэн? Я хочу, чтобы ты пригласил в воскресенье своих товарищей по русской четверговой школе.

И Боба ответил вежливо:

— Да, да, с удовольствием. У меня там даже есть мой лучший друг Жожо, но, несмотря на свое имя, он такой же русский, как я.

ЛЕТНЯЯ КОЛОНИЯ.

Чехи устроили для русских болезненных студентов-эмигрантов колонию отдыха на бывшем лесопильном заводе 2.

Из Праги, Брно, Братиславы, отовсюду, из всех университетов, явились по узкоколейке бледные студенты и студентки с детьми и узлами… Впрочем, вещей было мало: купальные костюмы, туфельки на случай танцев, одна толстая научная книжка, больше ничего.

Но зато как много было детей! Они проносились косяками по двору до речки, взбирались на толстые бревна, лежавшие без толку у бараков, кричали тонкими наглыми голосами. Их было во всяком случае около двадцати штук, от двух до восьми лет.

— Нарожали, — ухмылялись холостяки и замечали, что почти у всех мужья еще не пооканчивали ученье. И на какие средства живут? Стипендия, как известно, при полной успеваемости меньше пятисот крон. Если приехали сюда, значит туберкулез, хотя бы в первой стадии, уже имеется.

Но дело, в общем, не во всей этой банде, которая перевлюблялась друг в друга с первого же вечера и, оставляя детей на кого-нибудь одного (по очереди), до часу ночи распевала и целовалась в лесах и оврагах, — дело в одном крошечном мальчике по фамилии Петровский, которому шел третий год и который был единственным, кто «сыграл в ящик» (по выражению доктора) в той лечебной колонии к концу лета. Собственно, он был здоров по приезде, но слабенький и, как говорится, малокровный. Его мать была не молода, здорова вполне (в колонию попала именно из-за ребенка) и почти понятно, что на припеке у воды у нее появилась идея помолодеть всерьез, а не так, как это делают городские богачи. Ее туберкулезный муж парадоксально остался в городе — подрабатывать, и потому ее никто не мог одернуть вовремя. Она заплела волосы в две косы и вплела в них ленты. Она запела романсы, подставила под лучи свои твердые плечи, стала играть в горелки и танцевать. Издали она была похожа на подростка-идиотку, а вблизи, в своем рваном бессменном купальном костюме, была просто ошеломляюща.

Столовая в колонии была странным помещением: с потолка свешивались ремни и над крышей торчала фабричная труба; под ремнями стояли столы, за которыми сидели дети с матерями, отдельно — закоренелые холостяки (просто уроды и неудачники), и наконец — публика бездетная и львы. Госпожа Петровская ела много и кормила сынишку насильно. Он сопел и давился попеременно борщом, пирогом, грушей, а потом скатывался под скамейку, совершенно бесшумно, и сейчас же возникал у речки и возле двора позади бараков. Он смотрел в грязную воду, — в этой речке не купались, — и тихо шевелил пальцами на ногах. Мать перевела его на босячество, как только сама забросила шелковое табачное платье с несимметричным подолом и пару железных шпилек для волос. Очень трудно говорить об Андрее Петровском, представляя его себе при каких-нибудь иных декорациях, кроме этой речки. Тут он, очевидно, отдыхал от удушья при заглатывании пищи, обязательного купанья в довольно ледяной реке и прогулок на плечах дядей по лесистым холмам дебрями ежевики. У этой речки он был самим собой, и тут ему редко кто мешал. Буйная жизнь колонии ему явно не подходила, и он выкатывался из нее бесшумно, как желтоватая сморщенная горошина, — маленький, несчастный сынок студенческой пары, храбро изучающей русские законы царского времени на русском юридическом факультете в Праге. Безобразная медичка из Брно делала ему вспрыскивания в руку, и от него всегда немножко пахло чесноком.

Случилось так, что на него однажды набрел один из холостяков с толстой книгой, убегающий от девчонки-грузинки Зинаиды, которая его всегда сбивала с ног и показывала свои новые шрамы, корки на царапинах и синяки с гордостью и бесстыдством калеки с паперти.

— Еще один ребенок, — сказал грустно холостяк и высунул язык Андрею. Андрей заморгал и побледнел. Шатаясь на ногах, похожих на тычинки, он, закинув голову, долго смотрел на язык холостяка, пока тот не спрятал. Если бы Андрей был постарше, он бы сказал: еще один взрослый, еще один враг! Но Андрей был мал, ужасно мал для самозащиты, которая особенно требуется типу одиночек. И сказал другое. Он сказал:

— Не дядя ты, а тьфу, — горестно моргнул и помчался бегом совсем маленького ребенка, который должен при остановке обязательно упасть. Он не упал, потому что привалился к теплой ноге матери, подошедшей сбоку и захохотавшей, как русалка, увидевшая мужчину у речки.

— А я ищу вас, ищу, — завопила она призывно и не глядя на Андрея. — А вы всё с книгами да с детишками. Не забывайте, однако, что сегодня спектакль, и мы оба выступаем.

— Я и не забываю, нет! — сказал холостяк взволнованно. — Мы тут только немножко с вашим парнишкой побеседовали.

Когда Андрей спал, был спектакль. Играли на рояле. Мать Андрея пела мощным голосом, мечась на коечке и болтая косами: няня, я не больна, а холостяк пел потом жидко и задыхаясь, без галстука, в сетчатой распашонке на впалой груди: о дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить! Потом танцевали, и мать Андрея рыдала бурно весь остаток ночи в бараке, вспоминая, что несчастна с мужем и связана по рукам и ногам Андреем, который ничем не играет и, может быть, вообще кретин. И, рыдая, жалела Андрея не меньше, чем себя, не зная, чего нужно ей, не зная, что нужно сыну, чтобы стать веселым, крупным и ласковым ребенком.

Потом чернокосая женщина бросилась, как в темноту омута, в свою страсть к холостяку. Они уходили утром на экскурсию, беря у повара огурцы, котлеты и хлеб, оставляя Андрея иногда просто на Зинаиду, шли горами и лесами, собирали чернику, зашли раз к показательному бородатому леснику в зеленом сукне и очень его изумили. Он рассказал им тихим голосом благостного пчеловода, что эти леса — остатки состояния одного барона, что барон живет в Париже, а раньше делал мебель на весь свет. Полопались сейчас бароновы фабрики, и закутил барон в Париже. Ели мед, и холостяк сдуру кричал в тот вечер, что любит госпожу Петровскую до безумия и готов жениться. Он вспоминал с омерзением свою комнату под Прагой, на опушке закиданного бумажками леса, в доме вдовы-собачницы. Весь дом был полон запахом псины, блохами, катышками жесткой седоватой шерсти. И было холодно, голодно и бесприютно. О, как роскошно преобразила бы его жизнь госпожа Петровская: это она бы ругалась с хозяйкой по мелочам, она бы топила по просьбе хозяйки щенков в водопадике, она бы давила его зимой своими жаркими твердыми плечами. И вилась бы на подметенном полу, в лунном свете, сальная черная коса волшебницы, коса, на которой она будто бы хотела повеситься однажды в России. Но тут вышло недоразумение. Поспешная, жалкая сдача холостяка расхолодила госпожу Петровскую уже примерно через месяц. Она стала думать о совести и с ужасом поджидать ее голоса. И однажды ночью этот голос заговорил сразу и хором, как многоколенный орган, и вот по какому случаю. Андрей встал с кровати и пошел почти деловито к разбитому окну, за которым прокатывалась прохладная луна. Он вылез, по-видимому, в дыру окна, однако не порезавшись, обогнул барак и прошелся, как балерина, по бревну. Тут его увидела одна запоздавшая парочка, и дама чуть не завизжала, но не захотела компрометироваться перед всеми и ушла, завернув голову шарфом. Кавалер побежал вслед за Андреем и увидел, что тот хочет перейти на ту сторону черной речки по лунным бликам, и куда он пойдет, если перейдет — неизвестно. Лунатика отнесли к матери, которая дрожа села на кровати и рыдая сказала: вот оно началось, наказанье Божие, что же теперь за человек из него вырастет? Совесть гремела в ней на все голоса, и она целовала Андрея и хотела немедленно уехать с ним к папочке.

— Вы же женщина интеллигентная, — сказала медичка досадливо, — что вы причитаете, ей-богу, как баба. Ребенку вашему нужен воздух и питание.

Помолчала и добавила с ядом:

— Ну, материнский уход.

Андрей трепетал в постели, стуча всеми своими молочными зубами и не понимая, почему над ним толпятся. А косы матери трепались чудовищными ремнями на стене, и она вслух проклинала этого мозглявого холостяка, который так охотно кинулся на первый зов и теперь еще потребовал, чтобы она развелась.

— Заходил у меня ребенок, — рыдала она, — заходил при луне, как взрослый сумасшедший. Что я теперь с ним сделаю?

И наутро она сказала холостяку:

— Нет и нет. Есть девушки — например, Марья Ефимовна, медичка. Присватайтесь!

— Я тебя хочу, — лепетал холостяк, ловя ее за косы и колени. — Я теперь пойду и повешусь.

Он пошел к речке и повстречал лунатика. Андрей ел тину.

— Что ты ешь? — спросил с ненавистью и всхлипывая холостяк.

— Рыбку, — ответил Андрей и слабо улыбнулся. В этой улыбке было столько непонятного, что холостяк схватился за голову. Как роскошная госпожа Петровская могла породить такое чудовище? Этого ребенка тошнит от пирога и мощно тянет на тину. Вероятно — мощно, если он даже и во сне лезет к речке, как крокодил по чутью из фургона цирка.

— Эх, Андрей, Андрей, — сказал холостяк и пошел в лес вешаться, представляя себе своего ребенка от госпожи Петровской: высокого русского кадетика с честными глазами.

Эх, видно, не родится никогда этот подросток в историческом костюме!

Холостяк пропал на двое суток.

— Он повесился! — кричали люди, бегая его искать, и предупредили на второй день полицию соседней деревушки. Полицейский — статный чех в чистенькой форме — скорбно записал показанья и допросил госпожу Петровскую.

— Ваш любовник в последний раз появлялся — где? — Она рыдала и стояла перед полицейским со своими косами в растянутом купальном костюме с дырой на бедре. Андрей ползал рядом и мягко объяснял, что у него болит живот, но никто не обращал внимания.

На следующее утро он был смертельно болен. Доктор колонии произнес страшное наименование болезни и звонил с почты по телефону. К вечеру пришел холостяк, похожий на призрак, и так всех обозлил тем, что не повесился, что его послали самого объясняться с полицией.

А потом в католической часовне на кладбище положили Андрея на каменный столик и засыпали цветами по горло. Рыжие ресницы не покрывали глаз, белые кулачки не складывались крестом. Он был так еще мал, чтобы быть мертвым как следует. И мать, в своем табачном шелковом платье, с аккуратной прической, подпертой снизу чужим гребнем, стояла нерешительно около него и думала, что вот у нее, кажется, будет второе дитя, и может быть не лунатик, но именно Андрея жалко до ужаса, до потери слез, до молчания.

В столовой обсуждали все дело сообща, и даже семилетняя грузинка Зинаида принимала участие в разговоре, обливаясь борщом, как паралитик:

— У него не было даже мяча, — говорила она, — ни одного мяча у него никогда не было. Он сам это сказал, и просил ему купить, но у меня, конечно, не было денег.

РАЗЛУКА.

В доме, после разъезда, остался младший из сыновей — Толечка и фокстерьер — Цыпа. То есть не в доме, а в номере гостиницы, недалеко от Венсенского леса. Русских в этой части Парижа было мало, и значительная часть их, вероятно, жила именно в этой гостинице. Узкий высокий домик, судя по вывеске, имел современный комфорт и назывался «город Лион».

Внутри, внизу, была гостиная, не такая аккуратная и музейная, как в обыкновенных маленьких французских пансиончиках, — здесь всегда царил бытовой хаос и сидела сама хозяйка, предпочитавшая драное мягкое кресло желтому стулу соседней комнаты, называемой конторой.

Хозяйка была великолепна и навек воспитана, ей было лет 65, глаз ее был остер и практическая сметка удивительна. В России у нее было когда-то именье, четыре сына, уважение уезда. Теперь было уважение жильцов «города Лиона» и чужой маленький мальчик, ничей не внук, за которым она добровольно и свысока присматривала.

Единственная прислуга, Розина, ходила, как мышь в колесе, убирая комнаты, она же, по первому разу, напоминала жильцам, что пора вносить плату. Когда выехала красавица, госпожа Верещагина, со старшим сыном Бобсом и кошкой, господину Верещагину напомнила об уплате за комнату (даже еще за две) сразу сама хозяйка. Она засунула в ящичек под ключом с № 19 узкую бумажку, из которой Верещагин узнал, придя домой однажды в три часа ночи, что жизнь, конечно же, продолжается, что пропитых денег хозяйке как раз бы хватило и что она согласна ждать еще только четыре дня, из жалости к ребенку.

Господин Верещагин занимался по перепродаже земельных участочков. Он зарабатывал хорошо, но у него и у его бывшей жены франки не задерживались. Например, фокстерьер Цыпа был куплен за 900 на выставке, а кошка Грушка — за 650. Цыпа был очарователен и сопровождал иногда хозяина в его поездках.

Где-то около Версаля, где «села на землю» самоуверенная казачья семья, в Цыпу влюбилась молодая Ирина, мечтавшая стать раньше певицей, а теперь изучающая куроводство.

— Продайте, — говорила она, выкатывая на Верещагина холодные круглые глаза, — продайте мне этого Цыпу.

И теперь Верещагин решил, что он Цыпу продаст, хотя бы за полцены и в рассрочку. Кто его будет в «Лионе» купать и прогуливать — хозяйка же. На следующее утро решение было объявлено Толечке. Толечка, еще не привыкший к отсутствию матери и брата, обозлился и обнял накрепко Цыпу.

— Попробуй, — сказал он отцу, — и ты увидишь.

Верещагин ударил по столу хлебом.

— Что я увижу? — спросил он тихо. — Что я еще могу на этом свете в эмиграции увидеть?

Толечка подбежал к столу, бросил салфетку, махнул рукой, и у него задрожали губы.

— Продай нас вместе, — завизжал он.

Потом Толечка томился в гостиной около хозяйки. Цыпа лежал на ковре, в тусклом мартовском луче, и нюхал воздух. Ему казалось, что пахнет мышами. Но мышей не было. Была все та же Розина, которая варила обычный бульон для хозяйки и Толечки.

В полдень Толечка с хозяйкой сели за стол в столовой без окон и поели мягкую морковь, разваренное, как каша, мясо и мутный бульон с нитками лука. Заливали капелькой вина в воде.

— Ты слушайся отца, — говорила хозяйка. — У меня было четыре мальчика, и почти каждый из них вел себя лучше, чем ты. Старший хотел стать доктором…

— А кем стал? — спросил Толечка.

Хозяйка не ответила.

Второй интересовался скотоводством и улучшением расы скота…

— Что такое «расы»? — спросил Толечка.

Третий один раз из второго класса гимназия бежал в Америку, и его вернули через полицию.

— А теперь он все-таки уехал в Америку из Парижа и поет в хоре, да? — подсказал Толечка из вежливости.

О четвертом сыне хозяйки, живущем в шестнадцатом округе Парижа, рассказывали все обитатели «Лиона», но мать — никогда. Будто уже с раннего детства этот худой нарядный господин с грубостью во взгляде не имел ни одного благородного плана или мечты.

— Папа хочет продать Цыпу, — сказал вдруг Толечка и заплакал. — Сейчас будем отвозить…

На Толечку надели плащик, на Цыпу — ошейник, прибежавший отец быстро и нервно побрился, порезался, надушился, подождали на улице знакомого шофера и — двинулись. Бедный Цыпа моргал и вздыхал, им овладело смертное томление, а пушок на новом ошейнике вонял неизвестным животным. Удивительно, как бывают нервны такие молодые здоровые собачонки. Например, когда уезжала госпожа Верещагина, воровски оглядываясь по сторонам, хотя все у нее с мужем было законно обусловлено, Цыпа бился чуть ли не в истерическом припадке и забрал в рот всю морду Грушки, торчащую из корзины. Обсосанная Грушка хрипло и противно зарычала. Толечка выбежал на балкон и хотел броситься вниз, так как почувствовал ужас в поведении Цыпы. Глаза у Толечки стали мутные, рот дрожал, как у древнего старика, щеки запали, шея выросла и закинулась по-птичьи. Но тут вышел на балкон старший брат Бобс и дал Толечке по его птичьей шее. Мать уже умчалась вниз с тревогой и обидой в своих изумительных глазках, прижимая к меху шубки корзинку с Грушкой. А Цыпа крутился, ловя будто бы свой, почти не существующий, хвост и, всхлипывая, наоборот, — по-женски.

В ту удивительно длинную ночь, которая впервые была сдавлена одной, оставшейся за ними, комнатой, и когда за стеной, вместо Грушки, матери и отца, был мрак, мусор, сломанный костяной браслет. Толечка проснулся оттого, что его нежная худая нога уперлась под перинкой в жесткое волосатое калено отца. С ним рядом раньше спал Бобс, белый, пухлый, с круглым лицом и французским бредом на устах. И Толечка вспомнил давешнее поведение Цыпы, который, перестав ловить хвост, попробовал разделиться на две части, несясь вниз по лестнице за Бобсом и тут же возвращаясь обратно к Толечке. Он проделал этот идиотский маршрут раз сорок и, как пестрая живая лента, как соединяющий ремень двух машин, носился от автомобиля до комнаты, так что в глазах мелькало. Еще немного, и не стало бы совсем разрыва в этом сумасшедшем движении, связал бы Цыпа навеки комнату с автомобилем, потому что госпожа Верещагина уже заплакала на всю улицу детским плачем от страха, а Толечка, догадавшись, бросился по лестнице вниз в струе Цыпиного движения…

Но тут автомобиль двинулся, Толечка упал от гудка на пороге дома, не дотянувшись до пушистого воротника матери, а Цыпа остановился, как статуя, на балконе с обрывком веревки в зубах. Толечку подобрала хозяйка и напоила валерьянкой. Лицо ее было осыпано пудрой, и она вздыхала. Розина говорила:

— Посмотрите, все-таки какое несчастье, — и примеряла кофточку госпожи Верещагиной.

Когда пришел отец и сварил сыну два яйца всмятку, одно яйцо оказалось тухлым, и Толечка не смог его проглотить. Он скормил яйцо Цыпе: вылил под столиком, прямо в распахнутую пасть, по капле — розовую мерзкую жидкость, и у Цыпы клокотало в горле от отвращения, но он пил.

А теперь им, вдвоем с Толечкой, приходил последний конец — разлука.

Донеслись до фермочки. В доме, похожем на охотничий павильон, пахло русским духом. Все было отмыто и оттерто. В нижнем помещении к стене были прибиты трухлявые, корявые рога, вероятно, допотопного животного. У всей семьи Лещенок были бодро засучены рукава, и кисти рук — вспухшие, но чистые. Бывшая певица Ирина порозовела чудовищно густо, до самых своих прохладных глаз, увидя господина Верещагина. Она вышла, тяжело вертя боками, и вернулась, опустив рукава и подняв волосы с боков.

Моментально сели пить чай, объясняя о цели приезда. Шофер попросил водки, принесли и водку. Могучая старуха Лещенко, такая же лупатая, как Ирина, смотрела с брезгливой жалостью на худого Толечку.

— Нельзя жить в городе детям, — бубнила она.

Господин Верещагин вел себя по-светски.

— Почему же нельзя? — спрашивал он с любопытством. — У нас Венсенский лесок рядом я, и, например, зоологический садик.

— А я чему ему всякую дрянь видать? — спрашивала старуха. — Я раз побывала и чуть не стошнила, ей-Богу. Лежит это на камне, ровно клецка, с гору величиной, а лицо, как у урядника, и глаз кровью налитый. Пропускает себе рыбу в желудок и дышит смрадно. А птица там вся, ровно в розовых галошах, ходит и друг друга в долговязые шеи пощипывает. Смотреть — нехорошо. Кому такие яйца продашь?

— Я редко хожу, — сказал Толечка. — Туда с собакой не пускают. Но, например, там есть тапир. Правда, у тапиров странные ноги?

— Почему именно ноги, а не рыло? — спросил отец с напряженным смешком, но вспомнил о собаке и оживился: — Вот, кстати, хочу вам, Ирина Гавриловна, эту собачку свою презентовать.

Сказал и растерялся от собственной привычки одарять и радовать женщин ценными подарками. С ужасом вспомнил о цене Цыпы, нервах Толечки, о долге хозяйке, но выпил седьмую зубровку и отмахнулся я от всего, кроме глаз Ирины.

— Как? — спросила она, краснея. — Этого Цыпу в подарок?

И стало тихо, непонятно отчего. Цыпа лежал под столом, влипая всем телом, от скорби, в пол, Толечка зажал в руке соленый огурец, и он тек, шофер подмигивал на Верещагина и Ирину хозяйке и хозяину, но они глядели сурово.

— Нельзя, — крикнула старуха Лещенко. — Ирина своих цып имеет — куроводство по последней брошюре, да парники, да расчистка сада под огурчики и клубнику. Он цыплят передавит, мерзавец.

— Помилуйте, мамаша, — густым голосом сказала Ирина, — я ведь не в монастырь поступила, у меня наряды есть, я и в Париж обратно могу перебраться, если вы воду на мне начнете возить с вашим характером.

Ирина посмотрела в смятенные затравленные глаза Верещагина.

— Спасибо, — запела она сладостно. — У меня мечта была на вашу собачку с первого разу, когда вы с Натальей Николаевной к нам в Булонь еще заезжали.

— Ехать, — сказал шофер, — ехать!

Но еще осматривали, несмотря на сумерки, новенькое хозяйство. Цыпу быстро прикрутили мочальной веревкой к гнилой будке, и хозяйка со злостью в каждой толстой морщине бросила ему огромную легкую белую кость от того же допотопного животного, вероятно. Кость была размером с Цыпино туловище и пахла песком и улитками.

В саду же веяло мокрыми грядками, птичьим пером, весной, и Цыпа задрожал крупно и закрыл глаза до половины. Ему было все все равно, и он считал себя агонизирующим. Толечка вытирал нос холодной грязной рукой и стоял у калитки спиной к будке.

По мокрой земле, с дырами в тех местах, где были раньше деревья, шли, задевая друг друга плечами, Ирина и Верещагин, воображая на костях Цыпы и всего остального новую и будто бы прекрасную жизнь.

СТРАШНАЯ КАРТИНА.

Подростку нужен авторитет и уверенность. Помощь, поддержка.

В четырнадцать лет Ольгу раздирали противоречия и сомнения. Ей казалось, что все тверже стоят на пути, чем она.

В конце гимназического лагеря замыкала аллею деревянная церковь. Внутри, иконостас был расписан руками гимназических художников. Священник был в России академиком, он очень хорошо говорил проповеди. Этой весной он впервые спросил Ольгу на исповеди, получает ли она записки от мальчиков.

— Нет, — сказала Ольга и внутренне усмехнулась грешным смешком: получать — не получает, но хотела бы получать. От одного мальчика по имени Кика.

Его мать служит в бельевой, он всегда смеется. Он говорил, что он — однолюб по природе и ищет душу-близнеца. Было ясно, что он Ольгу близнецом не считает.

Под куполом гимназической церкви, как в самом настоящем храме, летали разноцветные голуби, похожие на безногих ангелов. В углу висела страшная картина: дети, одетые в гимназическую форму, катят с горы на санях-«громобое», за их плечами стоит смерть с косой. Был такой случай. Ольгины одноклассники катались на запрещенной горе, и один из них разбился насмерть о столбик на повороте. Он правил санями, на правой ноге у него был надет конек, как тормоз — это не помогло. Он умер, пока его везли на санях к лагерю израненные товарищи. Девочка со сломанной ногой осталась лежать в снегу, поджидая помощи. Разбитая грудь мальчика напоминала при прикосновении мешок с колотым льдом. Портсигарчик в кармане сплющился. Мальчик всего два месяца тому назад приехал из Советской России. В бельевой так и говорили:

— Это ихние советские штучки — наши дети в эмиграции чище и послушнее. Он их сбил: одна паршивая овца все стадо портит. Мой Кика бы этого не сделал.

А преподаватель естествознания сел за картину. Он натянул на мольберт холст и твердой рукой нарисовал бледное зимнее небо. Он дал ослепительный снег с алыми бликами вечерней зари, которая угадывалась за гребешочком елового леса. Он лихо изобразил поворот дороги синей краской, роковой столбик был в двух шагах от саней, дети хохотали и не понимали опасности. На их лицах блуждали ухарские усмешки. Смерть стояла сзади, отставим и сторону косу, чтобы ее хорошо было видно, и опираясь о плечо девочки, срисованной с оригинала. Эта бедная девочка и в жизни была курноса, скуласта, узкоглаза, носила челочку. Ей кто-то написал в альбом: «Вы совсем похожи на японку, не хватает только кимоно. Сядем же скорее и расписную джонку, поплывем… куда? не все ль равно?» Но вместо джонки она села на «громобой» и сломала ногу,

Ольга видела, как на Троицу, когда церковь не запиралась три дня, забежал туда ученик детского сада. Он от кого-то спасался, У него на лице был ужас. Штаны, списавшие на пять пальцев ниже колен, были разорваны на коленах; и в ладони у него лежали каменные розовые шарики. Он задохнулся от счастья, найдя убежище, и, не видя Ольгу, перекрестился кулаком с шариками. И потом он приложился к картине с санями. На полу лежала трава, березки осеняли алтарь, бельевые дамы всюду повесили у икон чистые полотенца, вышитые крестиком. У мрачной картины не было даже цветов. Ольга — сентиментальный подросток, — молилась, чтобы Кика полюбил именно ее. Нужна была поддержка. В самом крайнем случае — Божья. Ей почему-то казалось, что к Богу нельзя обращаться в несчастье: помощь — людское дело, а Бога нужно славить, украшать и благодарить. Но сейчас ей было четырнадцать лет, и Кика никого не любил. У него были слишком бледные и холодноватые глаза. А мать Кики уже разнюхала, что Ольга полюбила ее сына, и сразу приняла угрожающую позицию. Позавчера Ольгин барак ходил в баню перед Троицей. Баня была в одном доме с бельевой. Получая чистый пакетик, завернутый в полотенце, из рук Кикиной матери, Ольга от хорошего к ней отношения сделала реверанс, что считалось позором у нее в классе по отношению к бельевым дамам. Мать Кики усмехнулась и сказала толстой эстонке, латающей груду полу длинных штанов с дырками на коленях:

— А вот я, если бы была директором там или инспектором, знала бы, как этих влюбленных наказывать. Если ты, скажем, за блондином бегаешь, штопай по воскресеньям белые носки, если за брюнетом — черные, — она захохотала. — И все бы, знаете ли, прошло.

— Моя дочка глупости не думает, — сказала ворчливо эстонка. — Он — первый ученик после Михалкова. Михалков — старше дочки на двадцать один месяц. На Перекоп ходил. Ему учиться, должно быть, просто.

В бане была общая раздевальня, шедшая ступенями под самый потолок. Ступени были с чудовищными щелями, и туда, в жидкую грязь, все проваливалось. Раздевальня называлась Каносса. Внизу Ольгина одноклассница изображала голого Генриха на морозе, а наверху — Папа, запершись в замке Матильды, танцевал арлекинаду. Готовились к дивертисменту на Троицу. Дежурная воспитательница, стоя на площадке посреди душей, орала на Тату-Генриха за ее вихляния боками. Костлявая Тата смеялась с визгом и пыталась занять четыре душа. Она толкала мокрой ногой Ольгу и наконец упала на живот около стока. Это было смешно, и Ольга тоже грубо хохотала и украдкой плевала вместе с Генрихом на рыжие волосы одной восьмиклассницы, которую прозвали «гетерка». Но вот она увидела. Сбоку, около душей, держа в руках шаечку, стояла курносая девочка и не входила в толпу. Ей нельзя было упасть, как Тате, прямо на живот, и самой этому обрадоваться. Ее правая нога была чудовищно искалечена. Весь подъем был вывернут и разворочен, что-то торчало, что-то блестело на этой желтоватой ножке лиловым тошнотворным блеском. И стоять японке приходилось, выворачивая бедро. А какие у нее были хорошенькие гладкие плечики, какая нежная, удивительная грудь! Ольга помыла ей голову и достала душ. А так как в классе у них были скверные отношения, то японка стеснялась, а Ольга стыдилась своей случайной доброты.

Дивертисмент на Троицу был хорош, и Кика танцевал с Ольгой. И хохотал, и прыгал, и дергал ее за волосы и больше не упоминал о своих поисках души-двойняшки. И почему теперь вот, в церкви, Ольга с таким отчаяньем вспоминала его — было неизвестно. И она впервые молилась о счастье. А приход, или, вернее, спасенье в церковь ученика детского сада, ее отвлекло. Она смотрела на желтую круглую голову и грязные руки, и отчаянье ее рассеивалось. Теперь ребенок любовался картиной, отойдя от нее на два шага. На его лице было умиленье, относящееся ко всем церковным предметам и захваченное еще, вероятно, из домашней обстановки, и большое любопытство. Он даже разжал пальцы, и один розовый шарик мягко упал в устилающую пол траву. Он выковырял его, увидел Ольгу, хамски усмехнулся и вышел из церкви чуть ли не на одной ноге. Ольга еще помолилась минут пять. Молиться об японке и мальчике было легче, потому что ожидать помощи для других не так беспокойно. Она вышла на крыльцо. Было видно, как давешнего мальчишку бьют у четвертого барака двое других, а он деловито пытается ударить нападающих ногой под колено. В то же время его левая рука вслепую искала карман, чтобы засунуть туда шарики. Было шумно и празднично. В снег и смерть никто не верил.

ПАША ИНГУШОВ.

1. Белая накидка.

Великолепные, серые, умные, искушенные глаза (о, какое одинокое детство, какая самоубийственная юность, какая щедрая, знающая себе цену зрелость). Дама эта сидела за тем столиком в буфетном зале, где говорили об искусстве. Говорили о Лифаре и Стравинском. Стравинского не понимают французы, что, в сущности, понятно, зато немцы до Гитлера… Лифар танцует хорошо: не находите ли Вы, что в Орнане… Дама молчала. Ее мраморные локти сливались со столиком, накидка была из хорошего белого меха, такой мех никогда вдруг не начинает завиваться.

Дама была, строго говоря, некрасива. Но глаза, но подбородок, но раскрытая нежная, крепкая, не потеющая ладонь… Паша Ингушов знал толк в женщинах и всегда говорил, что ему нужна спутница жизни, обладающая волей и немного, понимаете, амазонка.

Паша обошел стол и присел сбоку. Он был знаком с Черемшанским, и тот сейчас же испуганно на него обернулся. Но Паша сделал успокаивающий жест. Пили водку, закусывали жидковатой красноватой икрой. Паша взял бутербродик и сконфуженно надкусил. Дама сидела наискосок от него и скучала. Разговор пошел о Пушкине.

— И вот, — сказал, негодуя, толстый господин, — берутся за это дело и приглашают меня быть организатором. Буфет, чтенье, танцы. Пушкин у них оказывается довоенного образца, по цензурным соображениям многого нет. Например, ода «Вольность» отсутствует. Я беру «Руслана и Людмилу» и устраиваю чтение в лицах. Иван Миронович согласился быть головой.

Паша и учил и даже читал Пушкина, но тут сделал теплые внимательные глаза и перестал слушать. Около буфета началась возня. Там бывшие ученики русской гимназии в Париже припоминали падеспань, потом стали танцевать лезгинку.

— Ингушов, это Ваше дело, — позвал женский голос.

Паша встал и отложил бутербродик, но тут дама посмотрела на него, ее глаза стали удивленными и сияющими. Паша медленно поклонился и, закусив губу, пошел в угол. Там он гикнул и, не оборачиваясь, проплыл очень плавно в сразу образовавшемся кругу.

Милый мой, пойдем со мной, Ты моя картиночка. Как уедешь на Кавказ, Останусь — сиротиночка, —

Иронически спела дама за буфетом.

Их было несколько, этих дам, все — в черном шелку, последняя, за кулебякой и самоваром, — в кокошнике (для иностранцев). Именно она-то и спела про картиночку. Издали дама, действительно, была похожа на боярышню, но вблизи все за нее невольно начинали стесняться. Она ровно улыбалась, повернувшись к самовару, легко и звонко капал на поднос бисер с ее кокошника. Брови были не соболиные, а в один, хорошо присмоленный, волосок, глаза абсолютно пустые, с условным кокетством во взгляде. Она любила Пашу, и он ее иногда любил с того самого бала в пользу пропаганды русского прикладного искусства, когда она была одета опять же боярышней, а он в черной черкеске продавал какие-то оловянные тупые кинжалы и сапоги, вышитые болгарским крестиком.

— Павел, — сказала дама глухо, как в воронку, — зайдите сюда.

Паша повел плечами нагло и трусливо и побежал по лестнице наверх. Наверху бешено танцевали. На площадке стояла балерина Теодореску и пудрилась. Паша стал с нею рядом, мимолетно поцеловал в голое плечо и попросил папиросу.

— Как дела-делишки? — спросила балерина.

— Идут, — ответил Паша и вдруг стих, он вспомнил, что с ним что-то произошло. — Какую я женщину встретил, — крикнул он, дерзко глядя на балерину и беря папиросу. — Какую женщину! Это будет, вот именно, женщина моей жизни.

— С чем и поздравляю, — сказала балерина и ушла в зал.

В дверях она разминулась со странной и некрасивой особой в розовой тафте, которая набежала на Пашу и спросила, который час.

— Часы — в ломбарде, — грубо ответил Паша.

Женщина обиделась, но не ушла, она облокотилась о перила лестницы и подняла глаза вверх. Ресницы у нее были короткие и светлые. У нее было исключительно немодное декольте спереди. Кожа на груди была розовее платья. Быть может, она потому и подымала глаза, чтобы не видеть своего неудачного декольте. Через две минуты к ней выбралась из зала ее подруга — черная с желтым. Она была явно гораздо опытней. Декольте у нее было на спине, спина была красивая, а лицо — нет. Подруга повернулась к Паше спиной и задергала под его взглядом одной кожей, как лошадь.

«Боже мой, — подумал Паша, — и у каждой ведь есть что-нибудь очаровательное. Эта розовая дура, наверно, хорошая хозяйка, а желтая, хоть и стара, но пошла бы за меня со своим темпераментом хоть на костер. Что мне делать с ними, когда я их жалею, когда я так добр, когда я один знаю, что им нужно».

В зале запел сильный голос, и Паша вошел туда. Черноглазая певица пела «Молись, кунак», и Паша прослезился. Он удивился своей чувствительности и решил, что это оттого, что он много пьет в последнее время. «И в карты играю и проигрываю», — додумал он, выходя.

Молись за тех, кто сердцу мил, Чтобы Господь их сохранил. Я верю, верю, близок час, И солнца луч блеснет для нас,

Вещал голос уверенно и томно, когда Паша снова стал спускаться вниз. На середине лестницы он встретил даму в белой накидке. Она шла, небрежно ведя рукой по перилам и наклонив голову. Платье у нее было зеленое, браслет широкий из слоновой кости, волосы подняты вверх с затылка, цвет волос лунный с желтым, руки большие, пальцы длинные, аса дама — лучше всех женщин на свете.

— Простите, — сказал Паша, — а который час?

— Три скоро, — ответила дама и добавила радостно: — Какой удачный бал, правда?

— Да, бал хороший, — согласился Паша. — А вы, простите, не из Берлина? Я там был ребенком и как будто вас встречал.

— Нет, нет, я там не была, — улыбнулась дама в поправила огромный локон у макушки. — Я сразу из Константинополя приехала в Париж с мужем.

Паша нахмурился.

— Я тоже жил в Константинополе, — сообщил он. — У нас был ресторан-шашлычная. Думал ли мой отец, — добавил он горько, — что ему придется баранов жарить? А вы одна пришли на бал? — угрюмо спросил он даму.

— Одна, — ответила дама и внимательно наклонила набок голову. — А вы не шофер?

— Нет, отчего же? — Паша удивился. — Я — характерный танцор и работаю в перепродаже.

— А, — сказала дама.

— Пойдем за столик, — засуетился Паша. — Я вам принесу кулебяки, я вам расскажу… — и он представился: — Ингушов Павел Ильич.

— Елизавета Марковна Семенова, — ответила дама.

За столиком Паша стал жарко рассказывать даме о себе. Дама слушала хорошо. Паша нес об одиночестве, но так, что у него самого щипало в носу, он отворачивал голову, шевелил ресницами, закусывал нижнюю губу и улыбался по-детски. Трогал белую парчовую сумочку дамы, вынул из нее носовой платок, вытер даме капельку пота на подбородке в ямочке и, наконец, устал и съел оба куска кулебяки.

Боярышня за буфетом давно запустила торговлю. Ока и так едва выдала кулебяку Паше. Теперь она, привстав на носки, через головы двух французов, ловила взгляд Паши. Пустота в ее зрачках сменилась злой тревогой. Она вцепилась через блюдо с пирожками в голое плечо Теодореску и что-то сказала. Музыка и шум, и нежелание подслушивать неприятные для себя вещи, временно помогли успокоиться. Но Теодореску подошла к нему. Она совсем не была глупа, эта милая циничная балерина, и выполнять поручение ей было скучно.

— Пойдите, Паша, — сказала она, рассматривая белую накидку, — вас там Любовь Давыдовна спрашивает.

— Bon, — бодро кивнул Паша, встал и пошел.

Его смуглое лицо преобразилось, оно стало свирепым и неприятным, как у хорька.

— В чем дело, Любовь Давыдовна? — он громко.

— Хотите водки? — спросила боярышня.

Паша выпил.

— Это все? — поинтересовался он.

— Пока — все, — многозначительно зашептала боярышня, подсовывая ему пирожок, — но если я еще терплю, то не значит, что буду терпеть до конца.

— И не терпите, — посоветовал Паша, беря пирожок. — Я терпеливых не люблю. Можете в меня хоть стрелять. Я сижу против вас и могу повернуться спиной для удобства прицела.

И ушел, и пошел провожать Елизавету Марковну. И пожалел, что он не шофер и за такси придется платить. По широкой каштановой аллее гремела русская речь. Было душно, но в бальном сиянии особняка чудилось нечто полярное. И в белой накидке тоже. И губы дамы под горячими губами Паши теплели медленно. Она прижала голову Паши к своей груди.

— Мой, — сказала она с недоумением.

— Я вас всегда искал, я вас ждал вечно, — забормотал Паша, сощелкивая со смокинга пудру.

2. Перчатка под столом.

В воскресенье, в кафе Ротонда, часов в пять дня, в углу на диване сидели три дамы: Любовь Давыдовна с черными косами вокруг головы — за косы и за обладание боярским костюмом ее всегда приглашали сниматься на выставках у стендов с полотенцами и пряниками, Зоя Михайловна Фальк, мелкокудрявая и очень неуверенная в себе, притом обиженная до сих пор на свою первую любовь, и Динка Кротова, ужасно озабоченная потерей места лопнувшем банке. Ждали еще и других.

Разговор абсолютно не вспыхивал. Поговорили о кремах, о погоде, о работе, о платьях, о политике. И замолчали. Выпили остывший кофе и сделали вид, что ужасно ждут Марию Оскаровну Мальчикову, но никто точно не знал, придет ли она сегодня. А когда она пришла, все ее поцеловали и похвалили ее шляпу. Мария Оскаровна села и откровенно всхлипнула.

— Сижу, как собака, шью, — сообщила она. — Кажется, раз в неделю прихожу в кафе поговорить, так идите же: мой муж начинает подозревать. Дура была, что все ему тогда рассказала.

— Такие вещи не рассказываются, — сказала Динка. — Это ложь во спасение.

— А сам за мастерицей вторые руки ухаживает, — снова всхлипнула Мария Оскаровна и, картавя, заказала пиво. — Эх, дамочки мои, или, как говорится, гражданочки — не жизнь это, а жестикуляция, как говорится.

Мария Оскаровна выехала из Советской России позже всех остальных, и это чувствовалось по ее манерам и разговору.

— Что Ингушов? — спросила Динка Любовь Давыдовну. — Вы давно обещали его привезти и знакомить.

— Между нами все кончено, — ответила Любовь Давыдовна. — Я ему сказала: я больше под вашу дудку плясать не намерена, попляшите теперь под мою.

Вернется, — вздохнув, пообещала Зоя Михайловна. — У меня вот тоже такой случай был, как же, первая моя любовь, можно сказать… Я еще дура была, неопытная, и он говорит: нет и нет, не люблю вас, а вы лучше учитесь, чем обо мне думать. Путеец он был — студент, а я — гимназистка. А потом приходил и передо мною же на колени становился.

— А потом снова уходил? — с недоумением спросила Динка.

— И опять уходил, — вяло продолжала Зоя Михайловна, — и доуходился до тех пор, пока замуж за Фалька не вышла. Потом, говорят, что волосы на себе рвал и в Белую армию пошел, как на самоубийство, но я этого не знаю: мы уехали сразу.

— А вы бы его любили сейчас, если бы встретили снова? — спросила Мальчикова.

— Ни за что, — нерешительно сказала Зоя Михайловна и подозрительно посмотрела на подруг, но потом решилась и добавила: — Даже если бы он на колени стал.

— А я выйду за француза, — сообщила Динка. — У меня такая внешность международная, что они меня не боятся, а то как, извините, лицо русское, принципы и клятвы после каждого слова, и еще косы на голове — они теперь уже боятся. Извините, — добавила она еще раз в сторону Любовь Давыдовны.

— Пожалуйста, — разрешила та. — Я свою русскую внешность ценю, и мой муж ее ценил всю свою жизнь, и другие многие ценят, даже французы. На последнем балу…

— А Ингушов ценит? — спросила Мария Оскаровна.

— Ингушов мою душу знает, — глухо, как в воронку, сказала Любовь Давыдовна. — Знает мою душу и боится.

— А что я про него знаю! — закричала, оживляясь, Мария Оскаровна. — Я вам все расскажу, но чтобы дальше это не шло и чтобы вы, персонально, когда с ним помиритесь, не показывали бы вида. Иду я вчера по rue de Passy и встречаю его с этой, знаете, Семеновой, которая в бридж по четвергам играет против вокзала Montparnasse. Идет, знаете, в сером костюме, рубашка голубая, франков на восемьдесят, ведет ее под руку и врет какую-то чепуху, а она почти что голову у него на плече держит и в глаза ему заглядывает. Ну такое tableau. Я нарочно с нею поклонилась, но она, натурально, не заметила, но он заметил и покраснел.

— Отчего же ему краснеть? — спросила Динка жадно.

Любовь Давыдовна начала томиться. Она передвинула чашку, бросила папиросу, сорвала с сахара бумажную обертку, передвинула под столом ноги. Все смотрели на нее сбоку.

— Не ревнуйте, — прямо ляпнула Зоя Михайловна. — Ребенок знает, что у него таких историй по десяти на каждом пальце в любое время. Он к вам еще вернется, — добавила она нетвердо.

— А у нее есть деньги, у Семеновой? — спросила Динка.

— Маловато, наверно, осталось, — успокоительно заметила Мария Оскаровна. — Она что-то раньше много больше платьев шила и цен вперед не спрашивала, а теперь у меня давно ничего не заказывает.

— А мосье Ингушов за иностранками ухаживает? — спросила Динка Кротова.

— У него с ними всегда огромные скандалы выходили, — начала было рассказывать Мария Оскаровна, но тут Любовь Давыдовна неожиданно резко встала. Она бросила деньги на блюдечко и повернулась прощаться. Лицо ее потемнело и стало похоже на старинную роспись в церквах, губы были сжаты.

— Вы думаете, это шуточки? — спросила она звонко. — Кому шуточки, кому и нет, — ответила она тут же сама себе и, натянув одну перчатку, пошатываясь, ушла.

Другая перчатка осталась лежать под столом у ног Динки.

3. Волевая женщина.

В светлой квартире было жарко уже с девяти часов утра. На горячем квадратике паркета в луче сидел кот и потел. Шерсть у него сваливалась и завивалась прямо на глазах, но дрянное животное находило в этом какое-то порочное удовольствие и не уходило в тень.

Паша лежал ничком на диване в распахнутой дамской пижаме и смотрел на часы. До завтрака оставался час времени, но нужно было бриться и одеваться. Нужно было встретиться с Лизой в кафе и выпить аперитив. Лиза пошла покупать какие-то билеты по случаю, чтобы уезжать на океан. Лучше бы в Ниццу. Паша каждое лето ездил в Ниццу, но Лиза считает, что летом в Ниццу не ездят. Посмотрела бы она на поезда с русскими лагерями. Кроме того, жара невыносима только в городе, потому что здесь душно. И вообще, уехать они могут только через неделю: не готовы все платья и костюмы. Паша заказал себе дивные вещи, и Лиза тоже, у нее есть одна белая кофточка — это же прямо изумительно. Жаль только, что к портному он не смог пойти сразу, месяц тому назад. Но тогда Лиза могла про него подумать черт знает что.

А теперь это опоздание… Паша встал и лихо намылил лицо у трюмо в столовой, потом он опять задумался, слегка улыбаясь. Лиза, Лиза… Она еще очень хороша собой, и, Бог знает, как она умна и как она его понимает и чувствует, как никто. Но что за характер, какое упрямство, это же невозможно. Паша засмеялся.

— Расскажите мне ваше прошлое, — сказала она ему на днях, и он тогда же подумал, что если бы даже он захотел это сделать, то ему не хватило бы уже всей оставшейся жизни для рассказа, потому что ведь, кроме фактов, нужно бы было объяснить свои переживания, надежды и разочарования, описывать внешность других женщин (а Лиза от этого заревнует и будет мучиться) и показывать их письма (целый чемодан), сохраняемые у товарища в Ванве. Он все свел к минимуму и трагично сообщил ей, что любил до нее всего трижды. Первый раз — дочь соседей Нелли. Она не догадывалась об его чувстве и умерла 15 лет. Второй раз — одну девушку, которая его не любила и вышла замуж за другого. И третий раз, кого он любил третий раз… Паша подумал и сказал:

— А мой третий раз, собственно, и есть ты.

А она, улыбаясь, гладила его голову и рассказывала разные безжалостные неприятные вещи о своей любви к мужу, который ее бросил и давно живет в Америке, об одном пианисте, который умер, как Нелли, не узнав об ее чувстве, и о мерзком невыносимом восьмилетием романе, о котором будто бы никто не знает, с одним известным человеком, которого она бросила после встречи с Пашей. Паша дико ревновал Лизу к ее прошлому, которое она не имела деликатности от него скрыть до конца, и особенно к неизвестному известному человеку — она фамилии так и не назвала. Потом Лиза из упрямства зачитала Пашу чьими-то сладенькими, переписанными в тетрадке, стихами и сводила его в Лувр. Было невыносимо, до головной боли скучно. Монна Лиза была — морда, гораздо хуже Лизочки Семеновой, но Паша смотрел на картину теплыми внимательными глазами. Сфинкс в египетском отделе со своей стертой физиономией откровенно напоминал барана. Какие-то голые женщины привлекли Пашино внимание тем, что у них была уж слишком живая кожа, но Лиза там не остановилась.

Паша ее слушался, и в начале романа ее бабье упрямство, про себя, почтительно называл волей. Теперь же это упрямство его уже беспокоило, и он все подумывал, с какого конца нужно взяться за Лизу, чтобы он мог снова стать самим собой.

— Подавляет меня, — бормотал он сквозь зубы, развязно идя по улице и презрительно глядя в глаза женщинам. — Подавляет меня, — повторял он, медленно ожесточаясь и входя рывком в кафе.

У бара стоял приличный частный шофер в ливрее и Лиза. Лиза пила коричневую жидкость и одновременно пудрилась розовой пудрой. Ничего полярного в ней больше не было (что делает с женщинами дорогой мех!). На платье Лизы были тесно нарисованы васильки, маки, ромашки и колосья. Весь этот узорчик напомнил Паше вялую летнюю уступчивость жниц, где-то в деревне, где он когда— то гостил у своей любовницы — русской фермерши.

— Здравствуйте ласточка, — сказал Паша громко и облокотился о цинк. — Я опоздал, вы не сердитесь?

Взгляд у него стал нехороший и издевательский, свой аперитив он выпил залпом и сразу заказал второй. На душе стало еще более горячо и горько. Волосы у него вспотели, как шерсть у кота, и длинная ровная прядь медленно упала на висок, шелохнулась, как живая, и завилась довольно круто. Шофер хитро улыбнулся, вызывающе развернул французскую газету и явно стал прислушиваться.

— У меня, деточка, мерзкое настроение, — громко — говорил Паша, заказывая глазами третий аперитив. — У меня такое настроение, как у беспризорника.

Он разжал свой смуглый кулак и посмотрел пристально сухую сильную ладонь. Лицо его стало детским и тревожным.

— Линия жизни у меня коротка, вот что сообщил он Лизе. — Не сегодня завтра все равно умру.

— Идем завтракать, — быстро ответила Елизавета Марковна и достала кошелек.

— Иди, — холодно разрешил Паша, — а я зайду за папиросами. Можешь мне даже заказать окрошку.

Лиза улыбнулась, посмотрела на Пашу и вышла. Около Пашиного локтя на стойке лежали деньги, чтобы заплатить за аперитив — пятьдесят франков. Деньги эти Пашу, неизвестно почему, оскорбили. Он посмотрел на шофера с опаской и узнал его.

— Здравствуй, Павел, — сказал шофер, сворачивая французскую газету, как уже ненужный макет одной из эмигрантских масок. — Здравствуй, Павел, как живешь?

— Хорошо, Ваня, — ответил Паша, краснея. — Вот жаль, что я тебя не познакомил со своим большим другом, Елизаветой Марковной.

— А она бывала у моего хозяина, — ответил шофер. — На музыкальные вечера приезжала. Всегда в белом платье, в мехах, с мужем. Шикарная была женщина.

«Почему «была»?» — подумал Паша и тут же понял, что подумал, говоря это, шофер, и нежно пожалел Лизу.

Затем он угостил шофера аперитивом, полебезил перед ним неизвестно зачем, сказал, что нужно как-нибудь поскорее встретиться, и, не дав своего адреса, вышел на улицу.

Было душно. Лиловая грозовая, с голубым, туча выворачивалась из-за крыш, цепляясь за них и линяя по дороге, как животное весной. Все небо над ней и, вероятно, за ней было покрыто клочьями голубой и розовой шерсти.

«Стерва, — уныло подумал Паша про тучу. — Была бы просто лиловой, так нет же: состоит из розового цвета и голубого цвета и не смешивает их вместе».

Тут у Паши в душе вспыхнули две строчки не известного никому, дивного стихотворения, совсем не похожего на те стихи, что читала ему Лиза. Стиха эти должны были, по-видимому, относиться и к Лизе, и к туче, и к белой меховой Лизиной накидке, и, каким-то образом, к Паше. Беспокойство овладело им. Он, как всегда в таких случаях, постарался забыть данные ему неизвестно кем строчки, но мотивчик, сопровождавший их, слабый и нежный, прохладный и грустный, томил его за завтраком до самого кофе.

«Еще стану поэтом, не дай Бог, — подумал он со страхом. — Если бы Лиза, действительно, читала мои мысли, она бы сейчас стала издеваться надо мной. Стерва», — подумал он про Лизу, как про тучу, и барским тоном попросил у русского хозяина ресторанчика зажигалку.

4. Ты уходишь от меня.

После завтрака они пошли в гости к Лизиным знакомым. Паша был пьян, рассеян, и ему хотелось спать. Старый писатель выбежал к ним навстречу в прихожую. В правой его руке самопишущая ручка, опушенная вниз, набухала жирной синей каплей. Он поцеловал Лизу, глядя на нее так, как глядят русские старики на березу в Булонском лесу.

— Красавица моя, — сказал он нежно и сухо поздоровался с Пашей. — А это и есть ваш племянник? — спросил он.

— Слыхали, — пропела жена писателя в синем застиранном платьишке, с завистливыми глазами сплетницы.

Волосы у нее были приподняты небрежно, как кукурузные, и были так же нежны и шелковисты на вид. Вопреки их очевидной нежности, женщина она, конечно, была злая, неаккуратная и добродетельная только в силу своей внешности.

Квартира писателя: комната, кухня, коридор — была уже набита несколькими гостями. Писатель только что выпустил книгу под названием «Перевиденное и передуманное», и книгу эту похвалили в критике, и он решил вспрыснуть успех файф-о-клоком.

Он рассказывал в своей книге о всех замечательных людях, которых он перевидел и которые, в свое время, дарили его своей дружбой. Он всех их хвалил в книге, а Паша по алфавитному указателю знаменитых имен (особенно много было на букву Б) быстро проверил, стоя в углу, кто из знаменитостей сейчас живет в Париже и с кем это у Лизы мог быть роман. Но он не нашел…

В комнате было несколько стариков с очень благородными лицами и большими хорошими глазами. Они размахивали экземплярами книги с длинными надписями на титульном листе и хвалили хозяина. Паша взял чай и сейчас же ушел в коридор. Там он заметил девушку американского типа с ангельскими волосами розоватого цвета, в вишневом платье. Девушка сама поманила его рукой, и они вошли в ванную.

— Ну? — спросил Паша, оглядываясь на раскрытую дверь.

Девушка мистически шевельнула ресницами (о, огромными!) и вынула из сумочки вязаную кремовую перчатку.

— Не узнаете? — спросила она.

— Кто вы такая? — спросил Паша.

— Я — безработная стенографистка, — ответил ангел. — Меня зовут Динка Кротова. Я — племянница профессора Кротова, который сидит сейчас там, с писателями и журналистами. Я с ними, говоря вообще, разругалась и живу самостоятельно, но увязалась за ним сегодня сюда, потому что знала, что вы тут будете.

— Я — тоже племянник, — цинично усмехаясь, представился Паша.

— Я все знаю, — ответила Динка пророческим голосом. — По-моему, действительно, Елизавета Марковна по сравнению с вами — старуха. Возьмите эту перчатку и отдайте её Любови Давыдовне при встрече.

— Bon, — ответил Паша, напряженно соображая, и спрятал перчатку в карман. Скажите мне ваш адрес, — сказал он увереннее и закусил нижнюю губу, ноздри его шевельнулись.

Динка начала быстро мыть руки, заметив кого-то у дверей, и вполголоса назначила свидание у себя на сегодняшний же вечер.

Пашка повернулся уходить.

— Вы натурализованы? — спросила его Динка вдогонку.

— Да, то есть я хочу подать прошение, — сказал Паша небрежно и улыбнулся по-отечески.

Потом они больше уже не разговаривали. Динка стала возиться с собакой в коридоре, а Паша, по настоянию Лизы, слушал чтение хозяина и его мнение о Гаршине.

— Я иначе трактую проблему пацифизма, — говорил писатель весело, и Паша старался не слушать, делая внимательные глаза.

За завтраком они с Лизой решили после гостей поспать, а потом пойти в синема, но Паша сразу же, по приходе домой, затеял выяснение отношений, чтобы успеть поссориться с Лизой и сходить на часок к Динке Кротовой, узнать все про перчатку. Стоя перед Лизой в белых брюках, которые он примерял, Паша твердил со страстной тоской:

— Неужели я и в тебе ошибся, неужели я и в тебе ошибся?

— Довольно, — сказала стареющая на глазах Лиза. — Ради Бога, довольно, а то у меня начнется мигрень.

— Это важнее мигрени, то, что я говорю, — кричал Паша. — Это, Лиза, — трагедия и ужас. Это последнее отчаянье и бездна. Ты от меня все скрываешь, ты любишь какого-то неизвестного человека. Всякая Теодореску меня лучше понимает, чем ты.

— Иди к ней, — взвизгнула по-бабьи Елизавета Марковна. — У тебя удивительное умение опошлять всякую женщину, к которой ты приближаешься.

— И пойду, — мрачно сказал Паша и заходил, как волчонок в клетке. В глазах у него была тоска и злость.

Возможно, что они все-таки бы помирились. Отношения с Пашей строились на быстром учитывании психологического момента, и Лиза это понимала, но тут раздался дерзкий звонок, и Паша с поспешностью открыл двери.

В комнату, волнуясь, вошла Любовь Давыдовна.

— Вы — госпожа Семенова? — спросила она Лизу и отпихнула ногой кота.

— Я, — ответила, вставая с дивана, Лиза.

Паша отошел к окну.

— Вы, — Любовь Давыдовна задохнулась, показала на Пашу и немного помолчала. — Вы похитили у меня этого человека, которого я знаю годы.

— Возьмите его, — сказала Лиза, — забирайте.

Паша тяжело передохнул.

— Павел, иди, — крикнула Любовь Давыдовна.

Паша автоматически открыл чемодан и накидал туда белые и новые костюмы. Он мигом переоделся при полной тишине, за дверью, и вернулся в комнату очень бледный.

— Так ты уходишь от меня? — спросил он Лизу.

Она подняла руку и слабо улыбнулась. На одну секунду она стала похожа на царевну, выпускающую лебедей из рукава.

— Будь же проклята, — прохрипел Паша и пошел, легко неся чемодан, за Любовью Давыдовной.

Внизу лестницы он пересчитал деньги в кармане на ощупь и подозвал такси, не оборачиваясь к спутнице своей жизни.

— Вы едете к Теодореску, — сказала она быстро, — так имейте в виду, что она уехала вчера в Монте-Карло по контракту.

— Не ваше дело, куда я еду, — ответил Паша, подавая ей кремовую перчатку через дверцу такси.

Потом он дверцу захлопнул.

СТРЕЛОК.

Стрелок присел к столу и рассказал свою историю. Дело происходило на кухне, где хозяйка квартиры, Неонила Сергеевна, мыла посуду после ужина и где на кончике стола спешно закусывала ее младшая сестра, забежавшая на минутку с нею посоветоваться. Стрелок помешал беседе двух сестер, но он носил очень известную по учебникам истории фамилию, у него был умирающий от голода вид, смягченный томностью и кроткой усмешкой, и сестры пожалели его.

Было слышно, как в комнате, по левую сторону коридора, девочка Неонилы Сергеевны, Кира, вызывающе звонко учит французскую грамматику, а направо муж-специалист на заводе рассказывает нарочно оглушительно своему приятелю, Черепашкину Осипу, о всех стрелках, с которыми ему приходилось сталкиваться в жизни. Доносилось следующее:

— Они, эти гады, еще в Цареграде расплодились, — говорил муж. — Прикроются там пончиками или, извиняюсь, похабными открытками, а сами норовят хватить дузико или чего еще, и позорят на всю Европу и Азию звание русского человека.

— И в России бывало, — вставлял Черепашин, — этих самых бывших людей ихний босяк Максимка Горький еще описал. Разные там адвокатишки, графы, студенты. Сволочи всегда много было.

Неонила Сергеевна поставила перед стрелком чай в желтой французской мисочке и положила на стол длинный хлеб. Наташка доедала сардинки и смотрела раздраженно заплаканными глазами. Стрелок мешал, но он рассказывал, и сестры слушали.

— У меня связи хорошие, дай Бог всякому, — бормотал он. — Вот и испанский король, царствие небесное ихнему сыну Каваданче, — знал моего отца лично. Имею и в Холливуд письмецо. У меня там кузина большие стала высоты забирать. Называется — Виолетт. А у нас звали Валечкой. Невестой моей у родителей считалась. Первой девочкой в Царском Селе была — великие княгини оборачивались.

— Вы женаты? — спросила Наташка.

— Да, — усмехнулся стрелок, — об этой самой о женитьбе и будет речь, если позволите. В прошлом году я еще в Риге жил и до сих пор имею паспорт латвийского гражданина, по всем правилам. Прилепили только букву к фамилии, испоганили маленько. Да мне это и не важно. Работал я на ткацкой фабрике после того, как у нас правительство именье наше выкупило и надуло подлейшим образом. Именье, как следует — на реке: домик, амбары. А Любочка была дочь пекаря — порядочного человека, да не приведи Бог, мамаша у нее — акушерка и дрянь. Ее, знаете ли, мечта была собственными дочерьми торговать.

— У вас есть фотографии? — спросила Наташка жадно.

Стрелок поднял за веревочку с пола пачку бумажек, фотографий и документов. На любительском снимке валялась на широком диване удивительная маленькая женщина с огромными восьмилетними глазами и кое-как одетая. Это и была Любочка.

— Ей бы мех пошел, — сказала Наташка жалостливо.

Неонила Сергеевна нахмурилась. Сама она была высокая, аккуратная, ширококостная. Русые волосы — на прямой пробор, приутюжены до жидкого блеска, чистый фартук, короткие ногти. Наташка — угреватая, угловатая, худая, завитая, плохо подмазанная, в кроличьей кофточке, несмотря на тепло, — принадлежала все-таки к Любочкиной породе, но печальных восьмилетних глаз у нее не было. Она плакала, бессильно злилась и часто обещала броситься в омут вниз головой, а такая Любочка, поди, все мечтала, все валялась, все надеялась, и ей было совершенно безразлично, что на ней надето, хоть коричневый мамашин халат.

— Сын у меня был незаконный от одной латышки, — продолжал стрелок ровным голосом, подсовывая другую фотографию, на которой губатый и белесый мальчишка сидел на заборе и помахивал солдатскими башмаками: так Любочка, будучи невестой, убедила его усыновить и узаконить. Вот они же рядом. — Любочка доходила до плеча наглому мальчишке. Сбоку стояла, тоже очень маленькая, береза. Любочка положила свою руку, похожую на белую мышь, на плечо молодого князя. Смотреть было грустно.

— Акушерка поначалу не противилась, — журчал стрелок, — пока дом был и все, а потом, не приведи Бог, что пошло. Она мне такие вещи стала говорить, что я вам лучше не повторю. Я раз в нее ночью, при моем характере, чемоданом бросил. Соседи собрались, Любочка плачет, та ругается, а у старшей дочери-разводки сумасшедший припадок начался. Утром ее в больницу повезли. Первый день Пасхи — доктора грубят, не соглашаются, наконец пристроили. Мамаша там же осталась, а я — домой. — Стрелок вздохнул и неуверенно улыбнулся. — Я, знаете ли, Любочке подарок приготовил, — шепнул он и повернул свое бледное лицо с золотистыми усами к Неониле Сергеевне, — две дюжины простынь — у нас на фабрике дешево можно было достать. Так она, — стрелок опять вздохнул от грусти и горячего чая, — еще пуще в слезы. Но не упрекает, а руками так в простыни зарылась и дергается.

Все помолчали.

— Проходит месяц, — сказал стрелок, — и не поверите ли: появляется снова мамаша. Любочка обрадовалась, подарила ей три простыни, поет. Я заглянул в шкаф, а там уже ни черта не осталось — все Любочка раздарила. Один халат висит на гвоздике, и венчальные свечи лежат в бумажке. Зачем же, говорю, Любочка, ты это делаешь? Мягко говорю. Вот Миша из школы в субботу придет — не на что положить. Нельзя же так, говорю. А мамаша сразу руки в бока, пальто на ней толстое, в мае месяце, платок, — с бахромой в петлю, лоб покраснел, орет: не для того я дочку за тебя отдала, княгиней ее сделала, чтобы ты, говорит, червяк, ей препятствовал в желании наградить родственников. И то, и се. А Любочка стоит и, вижу, мучается смертельно. И тут я решил: не житье мне с ней, пока у меня денег нету. И пошел с осени счастья искать, чтобы достойно ее возвеличить. Чтобы носила она, как вы изволили заметить, меха и брошки и дарила бы всем простыни, кому вздумается.

— А Миша? — спросила Неонила Сергеевна.

Стрелок вяло отмахнулся. На маленьких его щечках горел нежный румянец, усы намокли, глаза покраснели. Он сейчас переживал со всей полнотой свою любовь к Любочке. Наташка стала разбирать другие фотографии. На толстом картоне пошлой трогательной декорацией спускалась широкая лестница, и милая тихая женщина в высоком воротничке и в волнах волос вокруг висков, держала на коленях тонконогого бледного мальчика, а рядом застенчивая пышная боярышня с чудовищной грудью держала, отставив руку, на растопыренных, вероятно, пальцах такого же бледного мальчика, но еще поменьше, в вышитой длинной юбке с причудливым узором из дырочек. И неизвестно было, кто из них стрелок: тот ли птенчик на руках боярышни или этот мучной червячок в объятьях серьезной и честной княгини в высоком воротничке.

— Мой брат, — сказал стрелок и мазнул пальцем по боярышне. — Удалось ему окончить университет в Праге, получил место насчет мостов, приехал к нам в то самое лето в Ригу на две недели. Увидел Любочку и затрепетал. И пьет, знаете ли, и руки ей целует, и, чтоб внимание возбудить, сам себе письма стал посылать, через посредство одной конторы, из разных центров.

— А что Любочка? — спросила Наташка.

— Плакала Любочка, — ответил стрелок, — и ничему не противилась.

— Как ничему? — спросила Наташка взволнованно.

— Ни моему отъезду в белый свет, ни брата моего — в Уругвай. «Подождешь?» — спрашиваю. «Подожду», — говорит. Переехала к матери и ждет, а мы ей и писем сейчас не пишем, пока денег не добудем как следует.

В дверь ворвалась дочка Неонилы Сергеевны, Кира. Она неуверенно прищурилась на стрелка и заговорила плаксиво:

— Мама, я могу ли пойти видеть Мишель еще сегодня?

— Спать! — крикнула мать, бросая нож об стол и тревожно что-то соображая. — Послушай, — обратилась она к сестре резко, — пойди-ка сюда.

Кира, развозя ногами во все стороны и скуля по-французски, пошла к отцу и Черепашкину. Сестры стали у выходной двери.

— Ты что, дура? — зашептала Неонила Сергеевна яростно. — Ты что ж опять глупостей понаделала? Раз я тебе говорю: поговори с Черепашкиным, значит, я знаю, что делаю. Подумаешь, княгиня!

Наташка сгорбилась и прошла в комнату направо. Там сразу стало шумно. Запел муж Неонилы Сергеевны:

— Наталия Сергеевна, здравствуйте, здравствуйте.

Завозился на стуле Черепашкин, спрашивая солидно:

— Видали ли вы фильм «Сей человек с востока»?

Защебетала, кривляясь и картавя, Кира:

— А у нас в школе, а у нас одна девочка…

Неонила Сергеевна вернулась в кухню. Стрелок приготовился уходить. Синее, толстое, посеревшее в швах, пальто хомутком облегало его тоненькую шею, в руках он держал перевязанные веревочкой документики и фотографии. Было видно, что и этот груз ему почти непосилен.

— Нате, — сурово сказала Неонила Сергеевна, протягивая пять франков, — и не приходите больше: муж не любит.

Где-то далеко, под боком у акушерки и мечтательно начитанного пекаря ждала Любочка. Братьев ли, которые теперь могли ей посылать письма из разных центров без посредства конторы, меховщика ли, что прочили ей желающие добра люди, и чего иного, что не могли назвать ее вспухшие от слез губы, но что мечтали увидеть ее восьмилетние глаза?

— Счастливо оставаться, — вздохнул стрелок. — Спасибочки, как говорится.

ПУСЯ.

Положим, всегда было такое место, где можно было переночевать, но переть нужно было в данном случае минимум полчаса, да и неизвестно, свободен ли диван, не занята ли кровать и не придется ли спать, как в прошлый раз, на полу под пальто. Но с другой стороны, спать не хотелось вообще, а стоять, раздумывая под дождем, было хуже, чем под дождем идти в определенное место.

И Васильчиков пошел. Он бодро пересек Сену по двум мостам, он добрался до бульвара Монпарнас, не заглянул нив одно кафе и почти промчался по Вожирару. Не прошло, что ли, сорока минут, как он уже подымался по хорошо натертой лестнице на седьмой этаж. Несмотря на то что, по-видимому, уже шел третий час ночи, дверь была отперта мгновенно и радостно Филькой.

— Хозяин спит, — сообщил он Васильчикову. — Дрыхнет мерзавец с двенадцати часов, а мы на кухне пьем винишко, но, впрочем, и капуста еще осталась.

«Мы» — это были почти постоянные ночлежники: писатель Антуанов Антон Антонович, Герасим — танцор и вот Филька.

— Что с тобой? — удивились ночлежники, увидав, что лицо Васильчикова под каплями дождя определенно сияет.

Васильчиков сел за стол и выпил залпом стакан вина свекловичного цвета.

— Братцы, — сказал он русским покаянным тоном, — братцы, я влюбился.

Филька похохотал, другие промолчали. Антон Антонович посмотрел на Васильчикова сверлящими глазами и предложил все рассказать по порядку. Васильчиков, волнуясь, стал рассказывать.

Где-то такое, на окраине Парижа, живет старушка — вдова, пекущая пирожки, и с нею две дочки — красавицы. Старшей — 29 лет, и она ангельски хороша собой, служит мастерицей в хорошем модном доме, одевается дивно, поведения строгого. Младшей, похожей на ребенка, — всего 27 лет и зовут ее дома Пусей. Она не так хороша собой, как старшая сестра, но замечательно поет и выступает в церковном хоре. Она — немножечко курносая, и нервная, и раздражительная, много читает, много мечтает и томится в эмигрантской щели истории. Короче говоря, именно Пуся согласилась стать женою Васильчикова.

— Ну и дурак, — сказал Герасим с презрением, нагло глядя на Васильчикова. — Ну и сволочь, как же ты можешь жениться на неизвестно ком, когда ты сам безработный?

Васильчиков улыбнулся и прилег на диван за спинами товарищей.

— Я счастлив, — признался он оттуда через минуту.

Писатель покрутил головой.

— А эта самая Пуся что в тебе нашла? — спросил он с недоумением.

— Душу, — с готовностью ответил Васильчиков. — Понимаете, братцы, впечатление такое, что мы уже где-то встречались раньше и друг друга хорошо знаем с давних времен.

Наговорив и тому подобных пошлостей, Васильчиков снова выпил вина и лихорадочно блестящими глазами умоляюще посмотрел на Антуанова. Тот потупился.

— Видишь ли, — сказал он, очевидно боясь уронить свое звание психолога и «инженера человеческих душ», — ты про эти самые «встречи у пирамид» брось. Говоря конкретно, она что-нибудь умеет делать?

— Она настроена мистически, — забормотал Васильчиков, — она похожа на католическую святую, она смеется, как дитя. А когда она на днях разбила чашку…

Антуанов махнул рукой. Ночлежники просто завидовали счастью Васильчикова, это было очевидно.

— А мамаша ее что смотрит? — спросил Филька грубо. — Вот уж ручаюсь, что девчонки через все медные трубы давно прошли.

— Не прошли! — крикнул Васильчиков. — Действительно, у старшей был жених, который ее обманул. Француз, кстати сказать. Но с тех пор она верна его памяти и ни на кого не смотрит. Ждет.

— Кого ждет? — спросил Герасим. — Дай мне адрес.

Антуанов забарабанил длинными пальцами по столу.

— Я ложусь спать на диване, — объявил он спокойно. — Филька и Герасим лягут на второй кровати, а вы где? — обернулся он к Васильчикову.

— Пускай лезет к хозяину под перину, — предложил Филька.

— Этого хозяин не любят, — быстро сказал Антуанов. Потом никого не будет впускать. Ложитесь на полу, Васильчиков, все равно невеста приснится.

— Прошу замолчать, — раздался истерический крик из комнаты, — работаю, как каторжник по полировке витрин, и ночью каждый бездельник позволяет себе вваливаться в квартиру и орать, как оглашенный. По какому праву?

Ночлежники, молча и спешно, стали устраиваться. Антуанов поправил подушку на диване, снял ботинки, лег и накрылся дамским пальто. Трое остальных пошли на носках в комнату. При свете маленькой лампочки в углу Герасим и Филька легли на узенькую продавленную кровать недавно сбежавшей жены хозяина, а Васильчиков устроился на стертой оленьей шкурке на полу, около них.

— Не тушите лампу, братцы, — попросил он шепотом. — Мне так мечтать легче.

У стены храпел отвратительным звуком хозяин. С тех пор как его маленькая, молоденькая жена сбежала, он стал пускать к себе кого попало, так как не выносил ночного одиночества, ни днем, ни ночью. Квартирка быстро пришла в упадок, но и до сих пор еще оставались на полочке какие-то вазочки и медведики, а над столом висел забытый портрет коварной женщины в бальном платье с бисерной повязкой на лбу и надутыми недовольными губами.

«И моя жена может сбежать», — недоверчиво подумал Васильчиков и улыбнулся портрету предательницы.

Ресницы беглянки поднялись, и она сказала тонким, нежным голосом.

— Почему вас Федя положил спать на полу, на полу же неудобно спать.

И она презрительно повела голыми плечами.

— Я женюсь, — сообщил ей Васильчиков. — Ах, как жалко, Зоя Ивановна, что вас тут нет. Вы бы мне все объяснили и посоветовали. Вы бы и Пусю мою научили, как украшать комнату.

Портрет улыбнулся кокетливо и исчез, словно потух. И властно, и самоуверенно, и надолго в сны Васильчикова вошла сама Пуся. Она пела в хоре, плакала по-детски над разбитой чашкой, обнимала и целовала Васильчикова, завидовала платьям сестры и неуверенно клялась, что уж завтра наверняка все расскажет матери и попросит у нее благословение.

ПОЭТЕССА.

Она была, как сибирская береза, как украинская вишня в цвету, как одесская акация, как уездная сирень, как столичная орхидея. Все это, в разные эпохи ее жизни в эмиграции, сообщили ей поклонники ее таланта и внешности. И она отвечала им: я не видела никаких русских берез, потому что я выехала из России ребенком, я хожу плакать по утрам в Булонский лес, обнимая парижские березы, я была в Одессе проездом, я не люблю орхидей, я люблю ландыши и фиалки.

Она, конечно, писала стихи. Тяжелая, крупная, на крепких красивых ногах, розовая от ожидания и пудры, она ходила по общественным собраниям и частным квартирам поэтов и низким, вибрирующим голосом читала свои стихи. Из Бессарабии ей присылали деньги, мамалыгу и топленое масло в бутылках, она хорошо одевалась и всюду нравилась. Поэты слегка исправляли ее стихи и приводили ее с собой на собрания. Там они ее сажали на хорошее место и уходили в угол, в толпу своих собратьев. Она была звездой и с млечной дорожкой не смешивалась. Кто мог сказать ей завистливую дерзость, какими эти писаки обменивались между собой? Ее стихи на собраниях выслушивались молча и принимались без критики. Их не печатали, потому что в толстых журналах все крепко держались за свои места, гастрольные журнальчики придерживались местничества, газеты предпочитали лирике политические фельетоны в стихах.

Она не сходилась с другими поэтессами.

— Вы тоже поэтесса? — спросила она раз худое, черное существо, типа Лилит, в дивной серебряной блузочке.

— Нет, я поэт, — ответила Лилит холодно и тускло.

Писали же все, тоже о любви. Гражданская скорбь проникала лишь в скобки, пряталась в многоточия, намекалась между строк. Она негодовала, что именно этого они стыдятся. С крыш, с амвонов нужно бы было кричать о много страдальной Родине. Она упиралась в стену и под псевдонимом пересылала свои стихи в русскую газету, выходящую в Румынии.

— Ангел мой, — сказал ей старый писатель, вы спрашиваете меня, можно ли вам продолжать писать. Но разве вы сами не лучше меня можете ответить на этот вопрос. Разве можно запретить рыбе плавать, а птице — летать? Пишите, ангел мой, пока пишется.

И она писала. В хорошей квартире, с ванной и кухней, среди фотографий дорогих ей людей, против тропининского Пушкина и репинского Толстого, листая Даля и пробегая заложенные места у Блока, она писала. Об институте в Сербии, об университете в Праге, о художественной шкале в Париже, о первой любви к кадету Коновязову, о неудачном с ним браке, о его смерти, о неимении детей, об обмане артиста Пигаевского, о сопернице Кашиной Вере, об интригах Кашиной Лизы. Она писала:

О, нет, не в силах вы предать мои святыни, Вам не понять настойчивой тоски. Настанет день, предвиденный отныне, И ты вернешься. Черные виски Седая прядь украсит змеевидно, И в пламенных очах осядет злая муть. Вы счастливы сейчас. А мне? Мне не завидно — Настанет день иной еще когда-нибудь…

Но вот произошло событие — то чудо, в которое она уже почти не верила. В семь часов вечера, в воскресенье, к ней пришла группа молодых эмигрантских поэтов, которых она всегда к себе приглашала и которые раньше никогда не приходили. Они были вежливы и воспитанны. Они сняли пальто в передней и поправили волосы перед зеркалом. Кто-то из них, вместо нее, запросто сбегал в лавку и принес закуску и вино. С ними была одна поэтесса, бледная и бездарная, как мышонок. Она все время молчала, ничего не ела и курила. А красивый высокий блондин с зелеными глазами запросто читал свои стихи, заставлял читать хозяйку, восхищался и волновался. Двое других, в углу, сосредоточенно читали Блока и изредка подавали такие реплики: а он умел писать, или говорили: тут — вода, здесь бы ему что-то другое нужно, или просто оборвать после второй строфы.

Собственно, она общалась среди всех только с Георгием Петровичем, и это понимание друг друга среди чужого равнодушия сближало их крепкой и нежной нитью.

— Вы живете одна? — блестя глазами, спрашивал Георгий Петрович. — Такая молодая и красивая и не боится жить одна. Как хорошо у вас в стихах сказано:

В уютной квартирке лишь — я да — портрет. Ах, люли, люли, лишь — я да — портрет. Зачем же мне, бедной, жестокий весь свет?

— А кто это этот самый портрет? — спросил поэт, подходя к увитому черным крепом изображению Коновязова. Решительный взор Коновязова поэту не понравился. — И вы его любили по-настоящему? — спросил он тихо.

— Да, была дура, — лихо, по-бабьи ответила она. — Это все ведь поросло забвеньем:

Все травой-муравой поросло. Закатилось в могилушку зло. И в квартирке лишь я да портрет, Ах, люли, только я да портрет.

— Только я да поэт, — сказал поэт, глядя ей в глаза и на что-то намекая.

И такая была в его глазах уверенность, и такое было знание ее грядущей необыкновенной судьбы, что она резко отвернулась, задохнувшись, к голодной поэтессе и сказала весело, еще жалея поэтессу, но уже ужасаясь будущей своей жестокости:

— Вам нужно питаться. Все — в еде, а остальное проходит. Все можно забыть.

— И помнить второй памятью, — сонно ответила поэтесса. — Ах, у вас котик? — оживилась она и вырвала из рук хозяйки желтого кота.

Она поцеловала его в морду и тесно обняла. На этот вечер было достаточно, но в прихожей поэт сказал, она знала вперед, что он это скажет:

— Я приду к вам в среду, так часов в пять.

И пошла любовь, и прошла любовь, и начадила любовь, хоть Пушкина вон выноси…

И ходит по собраниям, разыскивая поэта, бессарабская мамалыга и, поймав поэтов непроницаемый взгляд, начинает читать свои стихи. Но в общем, она все забыла, и второй памяти у нее тоже нет. И только не один, а два портрета поджидают теперь хозяйку в уютной квартирке…

АРТИСТЫ.

К артистке Вере Мальцевой пришел артист Жорж Волгин-Белянов, и они стали обсуждать программу второго спектакля. Вера велела матери принести чай, потом, заперев двери, стала у зеркального шкафа и вывихнула над головой руки.

— Так дальше жить нельзя, — сказала она. — Опять же пресса против нас настроена. Обе парижские газеты написали ругань, а сербская газета сюда не доходит, хотя там очень культурный отдел искусства и репортаж посылается непосредственно отсюда.

Жорж раскинулся по дивану в жанре знаменитого портрета Юсупова. На толстом указательном пальце левой руки он носил кольцо со сложным чужим гербом, где фигурировали и бурбонские линии.

— Верочка, — задумчиво забормотал он, — ведь это мрак какой-то, ведь это же полное отсутствие аудитории и чуткости, ведь это же полное одиночество. Смотрите, например, как Комиссаржевскую качала Америка, а Вас не качает даже русская эмиграция.

— Она сама закачается, — ответила Вера зло. — Я буду ставить через месяц «Бориса Годунова», по случаю полугодия со времени столетнего юбилея. И это не будет опера. Вот.

— Блестящая идея, — согласился Жорж и спросил, есть ли у Веры Пушкин.

Пушкин был. Жорж перелистал однотомное издание, не нашел «Бориса Годунова» и отложил книгу в сторону. Помолчали.

— Зал — никуда, — вдруг зашипела Вера. — И сидят в этом зале одни родственники и танцоры, поджидающие конца, то есть они прямо к концу приходят. Смеются, говорят по-французски, вызывают Митрофанову-Сабанееву, хотя она просто дочь мецената и играть не умеет.

— Переигрывает, — сказал Жорж мечтательно и вдруг взволновался. — Переигрывает по молодости и от застенчивости. Но в «Грозе» она была просто потрясающе прелестна. Она мне напоминала эту, как ее, советскую артистку из «Анны Карениной». — Жорж пошевелил пальцами в воздухе, но фамилии не вспомнил.

Вера Мяльцева уже стояла к нему спиной и смотрела на улицу, плечи ее чуть-чуть дрожали от сдерживаемых рыданий. Жорж, как и все, был влюблен в Митрофанову-Сабанееву, Вера, как и все, была влюблена в Жоржа, Жорж, как и все, не был влюблен в Веру. Он преклонялся перед ее умом и талантом, но и только. Такие мысли могли завести далеко и вызвать у Веры полную прострацию и нежелание работать. Она пересилила себя, по-мальчишески тряхнула кудрями и отошла от окна как раз в тот момент, как по ржавой водосточной трубе спустилась серая кошка. Чайка, и быстро вильнула в раскрытое окно. Чайка вздохнула и села на подоконнике. Она тоже была утомлена жизнью. У нее было поцарапанное веко, хотя коты кошек не бьют до крови, но возможно, что тому виной была лапа соперницы, или, быть может, ей приходилось разнимать дуэлянтов. Кошка сидела по-египетски: аккуратно сдвинув лалы, выпятив грудь, заложив хвост под передние когти, вытянув высоко маленькую голову. Жоржу, однако, она напомнила именно Митрофанову-Сабанееву, и он, склонив голову набок, меланхолически залюбовался.

— Вечер инсценировок — можно, — сказал он через минуту. — Можно там «Сумасшедшего», письмо Татьяны, пир Петрония, «Пир во время чумы»…

— Нет декораций, — ответила Вера.

— Можно в сукнах, — предложил Жорж. — Можно попросить Печенегова написать. Все равно нужно писать, по-моему, к «Борису Годунову» — фонтан. Hein?

— Я буду Лжедмитрием, — сказала Вера, — и пускай Сабанеева будет Мариной, и пускай вы будете Годуновым, и пускай…

Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя хитро и смиренно, по-монашески.

— У меня безумно юношеский тип, — шепнула она, — мне безумно идут костюмы валетов, черкесов, пажей. Правда?

— А Сабанеева пускай будет Эвникой, — не выслушав, предложил Жорж, — а вы — Татьяной или там женой Сумасшедшего, а я буду Сумасшедшим, а братом Сумасшедшего будет Оперов-Громов.

— У Сумасшедшего нет брата, — нервно сказала Вера.

— Всегда ставят с братом, — обиделся Жорж. — Я сам играл брата в 22-м году в русской гимназии, в Болгарии. Это роль — чисто мимическая.

В коридоре весело крякнул звонок и раздались возгласы. Вера прислушивалась, бледнея. Когда шаги остановились у двери, она медленно повернула ключ и бросилась на шею Сабанеевой. Сабанеева вильнула боками и вошла в комнату. Рука Веры неловко соскользнула с шеи Сабанеевой на плечо, полежала там и упала в пространство. Артистки посмотрели друг другу в глаза. Сабанеева была прекрасна. Несмотря на апрельскую сырость, она была в черном шелку с двумя тоненькими лисицами по бокам, которые перекрещивались на спине, как подтяжки с мордочками. Лицо ее уже загорело, и тон грима был пунцово-коричневый. Губы, ногти, мочки ушей, ноздри — все было похоже на двухдневные раны, и только веки, сине-серебряные, подымали с трудом нечеловеческие ресницы над абсолютно зелеными глазами.

Жорж смутился и поцеловал руку Сабанеевой в раструб перчатки. Ей все рассказали, и она все не одобрила.

— Ара говорил Жорж, вертя снятым с пальца кольцом, — вы же будете неотразимы, как Клеопатра, в роли Эвники, вы же будете такой Мариной Годуновой, что пушкинисты заплачут.

Ара сняла круглую шапочку и тоже по-мальчишески тряхнула кудрями. На этот раз волосы ее оказались рыжими, причем тон начищенной меди был совершенно убедителен.

— Я не знаю, — сказала она застенчиво и моргнула по-детски. — Я лично ничего не знаю, но папа говорит, что наш театр приносит одни убытки, благодаря рутине, и надо ставить в духе эпохи. Он говорит, что надо придумать сногсшибательное ревю с наименьшими затратами. У меня есть слух, и я пою все песенки Холливуда. Я не знаю, как вам кажутся мои ноги, но, по-моему, у меня как раз ровные колени и нет моллэ.

В дымно-коричневом шелку перед Жоржем и Верой стояли длинные тонкие ноги в туфлях, похожих на паучков, приклеенных к лепесткам подметок. Ноги были прекрасны. Жорж это сказал. Помолчали. Чайка вскочила на колени Сабанеевой и проехалась мордой по лисицам, и Ара тотчас же стала позировать невидимому художнику для сногсшибательной картины «Женщина с кошкой», или просто «Les deux chattes».

— Друг мой, — вкрадчиво задекламировала Вера, — вы забываете о традициях МХАТа и об истории русского театра, которую мы, эмигранты, должны пестовать вплоть до тех счастливых времен, когда мы все…

— На белых лошадях, — подсказала Ара.

Вера осеклась. Жорж представил Ару в юбочке наездницы на белом коне, летящем с креном к центру вокруг золотой арены, и закатился счастливым смехом. Но тут пришел суфлер Вадимов, он же — переписчик ролей. Он так и был, еще в России, суфлером и переписчиком ролей. Труппу «эмигрантской молодежи, идущей в авангарде, но свято чтущей старину» (сербская газета), он давно и люто ненавидел и радовался ее неуспехам. Но ему платили деньги, и он служил у Ары и очень жалел Веру. Вера ему кого-то смутно напоминала из счастливого прошлого русской провинции, но он никак не мог вспомнить кого. Он перебирал в памяти десятки знаменитых фамилий — нет, все было иначе, ничего общего с Верой. Вадимов был пьяница и плохо суфлировал из-за кривых зубов. Зубы его в России были прямыми, а главное — сплошными, без этих щелей и дыр, но теперь разъехались веером, и он им грозился, что однажды всех повырывает к черту. Ара говорила с ним, как с лакеем, Вера — как с любимой нянькой и живым звеном между нею и славным прошлым русского театра.

— Вы, барышня, значит, играете Мармеладову? — спросил Вадимов Ару сумрачно. — Ролька — пакостная, прямо ух как вам с этой ролькой не совпадать…

— Да нет, — надменно ответила Ара, — это для меня вторая новость. Какая такая еще Мармеладова? Я поражаюсь вашим сведениям.

Вадимов покрутил головой и отошел к шкафу. Там ему захотелось всплакнуть, но, увидя в зеркальной глубине Веру, он снова задумался над ее сходством с кем-то и сел на подоконник.

Гости пили чай, и Вадимову Вера подала чашку на подоконник, туда же она положила холодную котлету. Вадимов пил, ел и вспоминал. И вдруг плавно, как на идеально сложенной сцене с вертящимися декорациями, он вышел сразу на серо-голубую террасу помещичьего дома и нерешительно склонился над жардиньерками. Настурции и герань пахнут резко и неприятно, земля у корней была осыпана сигарным пеплом. Вадимову стало невмоготу, и он быстро обернулся к двери столовой. Из двери шла к нему некрасивая широкоплечая девушка в матроске, со стрижеными волосами, и за нею шла кошка. Девушка подошла к нему и восторженно-застенчиво улыбнулась.

— Конечно, — сказала она, — папа вам во всем поможет, все соседи приедут, если больше не будет дождя и не испортятся совсем дороги. А вы сами разве только суфлер?

— Таланта у меня нет, — ответил Вадимов. — Не чувствую таланта, хотя, конечно, призвание есть огромное. Но, собственно, на мои деньги театр и существует третий год. Так что я очень пока доволен.

Сцена потухла, и Вадимов доел котлету. Девушка оказалась первой и последней любовью Вадимова и дочерью сахарозаводчика в Малороссии.

Ара уходила, с нею уходил Жорж, Вера оставалась, но Вадимов, расталкивая всех, первый помчался к выходным дверям. По дороге он подозрительно осмотрел мать Веры. Печальная, мужеподобная, ласковая, она сморкалась в большой платок, и черты ее лица были тоже грубы и нерешительны, как у Веры. Но на ту девушку она уже совсем не была похожа.

БАБУШКА.

В Сениной комнате над кроватью висел портрет одного видного политического деятеля, открытка «Лео Шишкина и фотография бабушки Марьи Ильинишны, в черном платье, с большой круглой брошкой на груди. Когда однажды сюда невзначай забежала Грета, она посмотрела на стену с уважением.

— Фрау баронин — грос-мутер, — объяснил Сеня небрежно и, вздохнув, добавил: — Крестьян запарывала, гордая женщина. Сейчас в Берлине, очень меня любит, между прочим.

— Фрау баронин! — прошелестела Грета почтительно.

Сеня тронул пальцем круглую брошку на груди бабушки и сказал тихо:

— Дер шифр имеет старушка, первая красавица была при дворе…

Городишко был маленький. Сеня с матерью и сестрой жил на главной площади и потому изучил обывателей за месяц досконально. После того как с фабрик пролетала на велосипедах толпа рабочих, а вокруг площади начинали щелкать железные шторы лавок, на углу вырастала группа молодых людей в новеньких пестроватых костюмах и в галстуках «собачья радость». По тротуарам барышни, возраста бакфиш, возили коляски с пышными малютками, доверенными им старшими сестрами, и хихикали неустанно, дочери городского головы пробегали с рассеянным видом, или с тенниса, или на теннис, и всегда в новых платьях, и уже непременно, где-нибудь рядом с кинематографом, вырастала, как из-под земли, блондинка Грета, дочь пекаря — хозяина дома, где жил Сеня.

Это был самый волнующий момент за целые сутки. Сеня не спеша повязывал тоже «собачью радость» и по истертым деревянным ступеням спускался на площадь.

— Пошел! — захлебывалась Олечка, качая серьгами перед зеркалом. — Ей-Богу, пошел.

Вот подожди! — говорила мать, выходя на площадку. — Женят тебя тут на немке и закиснешь в дыре с булочниками. Иди заниматься сейчас же!

— Мама, — говорил Сеня, возмущаясь, и шел торжественно через площадь, сворачивая внутрь плечи, к кинематографу.

— О! — говорила Грета, удивляясь. — Хер барон? Гутен таг, Сенья!

Сеня бароном не был никогда, но от титула этого не отрекался, тем более что немцев, живущих на главной площади и в пяти-шести улочках вокруг нее, нельзя было, пожалуй, разубедить, что не все русские эмигранты — «хох аристократы».

Сеня и Грета описывали вокруг главной площади несколько правильных кругов и направлялись к центру, к статуе Мадонны, спасшей некогда обывателей не то от чумы, не то от потопа. Тут они горячо говорили о старине, и Сеня рассказывал Грете историю своего рода, о бабушке, имевшей шифр, и о том, что полное его имя — Арсений.

— Хер барон, — говорила Грета, и, как у всех блондинок, в момент подъема чувств, у нее краснели брови.

От Греты пахло пекарней, хотя Грета отцу и не помогала, на затылке отрастающее микадо остренькой колотой щеточкой упиралось в белый воротник… Сеня вздыхал, трогал ее за локоть и провожал домой.

— Господи! — хлопала ему навстречу мать кухонным ножом по столу. — Не буду я тебе ужин подавать по три раза.

Сестра смеялась загадочно, звеня серьгами, и заводила разговор о том, что если у кого переэкзаменовка по математике, то немецкий язык изучать совсем не обязательно.

— Да! — говорил Сеня, проглатывая котлету. — Да, немецкий язык. А ты дура.

И уходил, хлопая дверями, в свою комнату.

Выплывала луна, и внизу, в комнате Греты, всхлипывала и бормотала древняя цитра, пробуя рассказать Сене что-то необыкновенно прекрасное и печальное до бесконечности.

Перемежаясь с математикой, тянулся Сенин роман, и ни одного решающего слова еще не было сказано.

— Пойди погуляй, — сказала мама Олечке как-то днем, располагаясь писать папе письмо с жалобой на Сеню, что он не занимается.

— Некуда! — фальшиво-равнодушно ответила Олечка, ложась на диван, и тут же вскипела неожиданно: — Я тебе говорила: поедем на дачу. Так нет же: дороговизна, не отдохнем, нахалы на пляже пристают. Я в пятый класс перешла — имею, кажется, право! Сенька гуляет с переэкзаменовкой и в ус себе, негодяй, не дует.

Олечка заплакала.

— Тише, — застонал Сеня, сидящий с тетрадкой в углу и закрывая уши ладонями. — Нет никаких сил заниматься. В моей комнате полы через день моют. Мамочка, обрати внимание на Ольку.

Хотелось в лес, но утром Грета была занята, а сейчас мать не пустила его. (Вот погоди, скажу я твоей белобрысой, как отбивать молодых людей от книжки!) И вчера не ходили, и позавчера… Казалось даже, что улыбка Греты начала стираться в памяти, как надпись на памятнике Мадонны, которую они разбирали каждый вечер вместе.

— Хи-хи-хи! — вдруг развеселилась Олечка. — А твоя Гретхен, видно, Фауста разыскала, почище тебя.

Все высунулись в окошко. Рядом с кинематографом молодой человек, помощник Гретиного отца, в костюме цвета персидской сирени, убеждал в чем-то Грету. Грета стояла, опустив голову, а молодой человек убеждал и убеждал. Он махал рукой, щелкал палочкой по сточной решетке и напирал изнутри на грудь крахмальной рубашки, чтобы лежала гладко. Потом они пошли рядом, что Олечку потрясло окончательной радостью, а Сеню обидело остро. Было ясно… Любовь пропадала на глазах из-за паршивой математики.

Они увиделись через три дня за городом, у ржавого креста. Сена сделал откуда-то выписки, что по преданию этот крест поворачивается незаметно, и когда отвернется от города окончательно, то откуда— то из-под земли хлынет река и затопит обывателей, на этот раз уже бесповоротно. Впрочем, крест по виду был не старше двадцати лет и стоял пряменько, но легенда опутывала его таинственностью, и Сене он нравился бесконечно.

Грета была, по случаю ветра, в самодельном вязаном платье, и глаза у нее были печальные и красные от затаенной непонятной обиды. Сеня знал, что вместо блокнота для третьей зарисовки креста нужно развернуть перед Гретой душу, но, во-первых, по-немецки это было сделать трудно, а во-вторых, было обидно за пекарского молодчика. «Барон, барон», а тут булочника предпочла. Все они — как Олечка, только скрывают до поры до времени.

Над городком ползли лиловые облака с красными краями. Облака эти тянулись мягкими тряпичными лапами к солнцу и, как животные весной, теряли, цепляясь за невидимые препятствия, по всему небу легкую свою лиловатую шерсть. Сеня посмотрел на облака огорченно и сказал:

— А если бы так художник нарисовал, то не поверили бы.

— Хер доктор приедет завтра, — прошептала Грета отчаянно. — Мама меня сегодня ругала за вас и Франца: невеста, говорит, а ходит с другими молодыми людьми. Франц тебе, говорит, не пара, а хер барон смеется над тобой.

Сеня знал о женихе, но ведь он должен был приехать осенью, а впереди у них были тогда июль и август. Грета упоминала о докторе редко, а интимно Оскаром называла только при матери. Кто мог ждать его в начале августа?

Железный крест скрипел от ветра и, кажется, поворачивался, лиловые облака, растеряв всю красную подкладку, стали серыми, но у Греты лицо сделалось ждущим и влюбленным.

— Если бы вы стали моим женихом, Сенья, я бы не вышла замуж за хер доктора, я ждала бы, пока вы окончите гимназию, хер барон, а с Францем я ведь бывала нарочно.

Сеня медленно повернулся к ней, выронил блокнот, и они поцеловались, потом пошли назад под руку до самого дома…

На столе лежало письмо от отца, где он писал о новостях, о кознях шефа на службе и о том, что «если дурак Арсений, вместо занятий, бегает за немками, то пускай возвращается в город немедленно, я за ним присмотрю сам, встречаю во вторник, в четыре, на вокзале».

Олечка притихла, мать сделала на ужин любимую Сенину яичницу, которую он съел, чтобы ее не огорчать, потом пошел по лестнице вниз и встретил Грету…

— Грета, — сказал он отчаянно, — Гретхен, я люблю вас, но судьба против нашего счастья. Бабушка не перенесет этого брака.

От Греты пахло хлебом, хотя она и не помогала отцу. Щеточка отросших волос во второй, и в последний, раз уколола Сенины губы. Голубые глаза смотрели покорно и с уважением… Ди алте фрау баронин… О, эти традиции хох-аристократии…

А ложась спать, Сеня погрозил кулаком бабушке Марье Ильинишне… На полу у кровати стоял чемоданчик и лежали завернутые в газетную бумагу Сенины ботинки, начищенные Олечкой…

ШАНС.

— Отлично, отлично, — прихихикивая, соглашалась Нина Сафоновна. — Тут порошки, тут книжечки, тут плита, тут чашечки. Вы можете не волноваться за вашего ребеночка и танцуйте себе, сделайте милость, хоть до первого автобуса.

— Нас знакомый шофер подвезет, — сказала мать и посмотрела на себя в зеркало с иронией и жалостью.

Она была высока, сильна, в черном шелку, волосы, завитые огромными локонами, были лунного цвета, рот уток и бледен, зубы редки и широки, но белы, нос некрасивый откровенно, но глаза величавы и блестящи. Что же касается ресниц и бровей — это было все нарисовано, затушевано, вскинуто к виску с условным трагизмом и русской наивностью. Большие руки с выпуклыми ногтями тронули чайную розу на плече.

Муж вошел в комнату и посмотрел нетерпеливо. Он был тоненький в толстом черном пальто. Белый шарф закрывал половину безвольного подбородка, нос — горбатый, волосы как автомобильное крыло — лаковые, гладкие.

— Пора идти, не копайся, — проговорил он глухо в воротник, словно уже он был на улице и боялся простудиться. Они вышли, шелестя, благоухая, охорашиваясь, а Нина Сафоновна нервно подошла к кроватке и улыбнулась спящему ребенку.

За ночь, проведенную с этим больным ребенком, ей давали двадцать франков — это было неплохо. В эту семью ее рекомендовала другая семья, где она оставалась по вечерам с рыжей девочкой, аккуратной и назойливой. Девочка, ложась спать, запирала от Нины Сафоновны все чемоданы и шкафы, клала ключи себе под подушку и, помолившись по-русски и по-французски хвастливым голосом, ложилась на спину, глядела в потолок и учиняла Нине Сафоновне допрос. Сколько ей лет, замужем ли она, есть ли дети, сколько она зарабатывает, монархистка ли, что думает делать в России, когда большевики падут?

Почему наметилось у Нины Сафоновны ремесло приходящей няньки, сказать точно нельзя. Детей она боялась, так как знала по опыту, что они не глупей взрослых, но часто еще беспощадней, благодаря своей чудовищной откровенности и шитой белыми нитками хитрости. Но был в Париже спрос на этот труд вечерней приходящей няньки. Дети в конце концов, утомившись болтовней, засыпали, и можно было попить чай, помечтать, почитать газету и письмо на столе.

Мечтательность Нины Сафоновны была болезненная и яркая. Будучи влюбчива, она представляла себе почти всегда одно и то же: что хозяйка квартиры умирает или удирает куда-то. Нина Сафоновна заменяет пока что ребенку мать, и однажды вдовец замечает, что она необходима, как воздух, не только ребенку, но и ему, вдовцу. Скромно справлялась свадьба, вдовец бросал пить, и начинался рай. Ребенок незаметно умирал от кори или малярии, а у Нины Сафоноаны рождался свой ребеночек, крохотный, горбатый, нежный, тихий. Она уставала его укачивать, и его укачивал муж. И все было ласково, тихо, нежно…

В данной квартире была одна комната, кухня, ванная. В ванной стоял очень дорогой одеколон. В шкафу висело два вечерних платья, фрак и ветошь. В кроватке спал больной мальчик Вася с завязанным горлом. На широком диване Нина Сафоновна увидала письмо с надписью: Алеше. Она оглянулась на Васю и взяла письма Огромные буквы косо и грозно неслись по лиловой странице: «Больше так жить нельзя, не ищи меня. Береги Васеньку. Оставшись без меня, ты возьмешься за ум. Женись на хорошем человеке. Леля».

И тут Нине Сафоновне стало жарко. Она подошла, как Леля, к зеркалу и взглянула на себя без иронии и жалости. Ей было сорок. Угловатость, сухощавость, ехидство — все пройдет после брака. Заблещут волосы в объятиях Алеши, зацветут губы, подымутся сморщенные веки, сверкнут нежностью и преданностью глаза. И платья, не бальные, а пуховые желтые и красные, обольют ее ангорской пошлостью и теплом. А Алеша пополнеет и по-домашнему опустится. Он будет пить молоко и редко курить. И незаметно умрет Вася — последняя память об идиотке Леле, и родится косенькая Анжелика. Вероника или Розалия, послушная и тихая, как мышь.

Вася проснулся на первой порке Анжелики за сравнительно плохие отметки и попросил пить. Он сидел, взъерошенный от пота, с мутными глазами, и голосок у него был тоненький. Покачиваясь, он напился и спросил Нину Сафоновну, кто она такая. Глаза его все увеличивались и яснели, и он хотел заплакать. Нина Сафоновна ужасно неверно разговаривала с детьми: она засюсюкала, зацыкала, захлебнулась слюной. Но Вася успокоился. Он выпростал худую ногу из-под одеяла и предложил потанцевать. Он говорил с трудом, у него болело горло, и руки он разводил в бреду. И тут же, забыв о танцах, он рассказал, что отец на него накричал несправедливо на прошлую Пасху, но что какие-то другие дети заступились. Потом он с горечью вспомнил, что у него пропал живой кот, и с гордостью — что его фотографировали на обложку русского журнала, когда они ездили к морю. Щебет его после этого стал утихать, он лег на бок, заснул и сказал уже во сне:

— Неправда, это — неправда, ну дай же честное слово.

Мальчик был болезненный и с самомнением.

К трем часам пришел Алеша, молча обыскал комнату, нашел письмо и, пошатываясь, ударил перчатками по столу. Нина Сафоновна делала вид, что не понимает, проснулся Вася, вылез из кровати и от радости, при виде отца, затанцевал босиком на полу. Рубашка у него до пупа, рукава до локтя, шея длинная, носик горбатый. Он станцевал лезгинку в тишине.

— Ложись, — прошипел отец и посмотрел затуманенно на Нину Сафоновну. — Ушла Леля, — сказал он шутовским тоном и стал перед зеркалом. — Предлагает жениться на хорошем человеке. Не на вас же мне жениться.

Он с презрением похохотал и пошатался перед Ниной Сафоновной.

— Иду в буфет, — стал он рассказывать детским голосом, — а уже там все знают, шепчутся. А я в восторге, я ее давно хотел изжить, эту женщину. У меня свой недурной план есть. Квартиру — к черту, ребенка — в интернат, а сам поеду в Ниццу успокоиться от всей мерзости.

Нина Сафоновна задышала и забормотала:

— Надо же осмотреться, обдумать, не волнуясь.

Раздался звонок, и сразу вслед за ним комната наполнилась как бы звоном тафты и блесток. Это ворвалась девушка с бала, настоящая девушка с большим лицом и голубым платочком на голове.

— Это правда, это правда? Дайте честное слово, — пел ее злорадный голос, а руки уже комкали письмо. — Это правда — вы свободны? Вы свободны?

И видно было, что она счастлива до потери сознания, потому что этот усталый и такой безвольный (голыми руками бери) человек — ее добыча. Она давно прикинула его на свою мерку, как меховую накидку, и поняла, что пара имений в лимитрофных странах прикрутят его, как нежный трен, к ее несуразной фигуре, молодой, но такой корявой и с такими тяжелыми боками.

— Ваш ребенок? — девушка и Вася посмотрели в глаза друг другу.

— Потанцуем, — сказал Вася устало и неохотно, — потанцуем с вами.

И тут девушка подурнела еще больше. Ее прямые волосы легко утеряли завивку, глаза — подрисовку. Она заплакала над Васей и Алешей и спросила Инну Сафоновну, не тетя ли она.

— Вы тогда тоже будете с нами жить — если тетя, — пообещала она.

Но Нина Сафоновна была даже не тетя. Она знала, что опустится в лимитрофах, заведуя именьями Алеша, пополнеет и не бросит пить, что умрет завтра же застуженный Вася, что родится некрасивый чужой ребенок, обожаемый целым родом белесых мужиков. Что шанс, данный ей, был дан одновременно и девице, которую давно требуют назад домой, а девица, как дура, потеряла года полтора на Алешу и чуть было не уехала без мужа… И только Васе не было дано ни одного шанса.

ВСАДНИК (Неоконченный рассказ).

Почему единственные сыновья, почти как правило, бывают пухлыми блондинами? Почему у них сзади, под низко растущими волосами, шея нежна и розова, как от холодной воды, даже если она и плохо вымыта? Не потому ли, что особенно привыкли к пуху семейного тщеславия и предупредительности (всегда невпопад, опять манная каша, я именно этот шоколад не люблю, эх, мамаша, и что вы всегда пристаете, ей-Богу!), и жизнь на миру для них, — как сидение под ледяным душем грубости и несправедливости.

Тесно было жить на острове Халки, в группе Принцевых островов, лежащих в Мраморном море. Вероятно, и без русских беженцев было тесно от ослов, рыболовов и толстоногих, как комодики, гречанок. А тут еще привалило народу. В девятнадцатом году было русских сравнительно мало, выехали сюда какие-то самые удачливые бегуны. Потом поднавалило. Но эта семья приехала именно в девятнадцатом году.

На дачке, на верху горы поселилась княгиня с угловатой грузинской фамилией и ироническим большим ртом. У нее было две дочки, которых чуть где-то раз не зарезали на Кавказе или, быть может, в Крыму. Княгиня потеряла в сутолоке событий мужа и трех сыновей. Дочерей она вывезла сначала зачем-то в Киев, потом в Одессу, потом на Халки. Дочери были бледны и, вопреки всем стихам и романсам о грузинках, пепельноволосы. Впрочем, звали их, действительно, Нина и Тамара. Тамара кончила институт и ждала продолжения жизни, прерванной временно переездами и опасностями, Нина сидела и вышивала по плетеной сеточке белые цветы и античные фигуры: шов нетональный, выходило похоже на занавеску из какой-то уютной и выгоревшей от солнца гостиной, но труд — каторжный.

Слева княгининой дачки жили греки, справа — турки, а через дорогу, в сером доме на спуске горы, жила бледная поблекшая Зинаида Егоровна с отцом, нянькой и сыном Георгием. Кажется, и Егор, и Юрий, и Георгий — одно и то же имя, но в этой семье все были упрямы и принципиальны. Единственного сына Зинаиды Егоровны звали Георгием, седобрового отца — Егором, а убитого немцами мужа — Юрием. И казалось этой нервной, глупой женщине, что не было в ее жизни более значительного вопроса и больших переживаний, как именно этот семейный обеденный спор за столом, какое имя самое правильное. А начался этот спор давно.

Помещичья дочка Зиночка в лиловом платье, сливаясь с сумерками, выходила в бузиновую рощицу, вниз у сада, повертеть в руках толстый журнал и подержать на сгибе локтя золотую свою косу. На террасе оставались дядя и отец Егор, и брат Арсений, и еще какие-то мужчины, высокие и грубые, под стать, дядья и кузены, и все они шепотом, слышным за аллею, обсуждали: отдавать или не отдавать Зиночку за соседа Юрия.

Отдали. Соседу Юрию было на пятнадцать лет больше, чем Зиночке, и он будто бы обещал ее боготворить. Конечно, не боготворил, а молчал, шуршал газетой и щурился зловеще. Отец Зиночки, что не женился вторично (а имел в виду одно время коханочку из Лодзи), такую дочери уготовал требовательную свекровь, что непонятно, где глаза у него были. Свекровь звала сына Юрием, а Зиночка попробовала его сначала звать Егорушкой, как звали отца. Свекровь стучала за столом черенками вилок и ножей и кричала:

— Юрий, почему твоя жена всегда в лиловом, как артистка?

И нельзя было никому на свете объяснить, что у одного арендатора был управляющий, а у того — сыночек, пухлый блондин, что один только ему лиловый цвет нравился. Пролетел этот блондин на пятнистой страшной лошади у березок вечерком и бросил, громко дыша от волнения, на Зиночкину косу и книгу ветку персидской сирени и сказал, нагибаясь:

— Вы сама, как сирень.

Зиночка уже была невестой, и что она могла против мужчин, сидящих на террасе и обсуждающих ее судьбу шепотом?

Пятнистую лошадь привязали вместе к бузине (он один не мог, дрожали руки) и посидели рядом на холмике, что потом оказался муравейником. Ничего, ничего не было плохого в их, единственном на всю жизнь, разговоре, но Зиночка плакала от счастья ужасно, вспоминая этот разговор до конца своих дней… Пятнистая лошадь (бракованная стерва, — говорил про нее арендатор) стояла у березы, не пасясь, и смотрела вдаль, перебирая белыми ресницами и губами. Она вздыхала шумно, и в ее вздохах тонули вздохи Зиночки. Зиночка показалась Жоржу безжалостной.

— Ах, вы безжалостны, — говорил он.

— А что вы последнее читали? — спрашивала Зиночка. — Я читаю только стихи.

У него была бархатная куртка в цветочной желтой пыли и старый гимназический пояс с гербом. В гимназии, которую он окончил в Звенигороде, три года назад, было ему тяжело и одиноко, там были грубые мальчики. А он был нежный и скромный, розовый, и волосы его на затылке шли лунным лучиком.

— В августе еду выбирать карьеру, — шептал Жорж, скрывая, что присмотрена ему на Волге немка-невеста, дурочка, судя по фотографии.

Они попрощались после того, как Зиночка ахнула и вскочила с муравейника, она смеялась и была цветущей и твердой, как накрахмаленная, била веткой по платью, выбивая муравьев, и уже несколько сильных мужских голосов звали ее ужинать (среди привычных голосов различался голос жениха). И чего было Зиночке смеяться, когда тут-то и расходилась она навеки с единственной своею, с душой понимающей любовью? И тогда ей, дурочке, казалось, что этот разговор все равно повторятся как-нибудь, когда-нибудь, обязательно, и даже если только через сто лет это случится — сто лет прождать можно, зная наверное, что где-то рядом с неправильной, навязанной жизнью скачет пятнистая, страшная, но добрая, по существу, лошадь с белыми губами, неся сконфуженного и взволнованного любовью всадника, ломающего на ходу, по палисадникам, сирень. И долго еще, почти до рождения сына, утешал этот мираж Зиночку. Иногда, если мечтала она летом, липовая ветка превращалась в огромную пышную и литую, как аптечный колпачок, мальву, если осенью — то в темную, как химические чернила, астру, муравьи иногда были пчелами, иногда просто комарами, и неизменно разводили влюбленных на границе обрыва, на полшага от земного счастья, на самой границе райского.

Всадника знали Жоржем, и потому после запрещенного свекровью Егорушки Зиночка назвала мужа Жоржем. Конечно, и это не разрешили. Но начали уже в Зиночке зарождаться упрямство и принципиальность, и со свекровью она не поладила вовсе. Но если бы беспристрастно рассудить, кто кого больше заедал впоследствии, Зиночка или свекровь, то нужно было бы признать, что Зиночкин тихий нуд и опущенные руки были хуже румянца гнева и выкрикиваний свекрови.

Года три так прошло черт знает в какой тоске и безделье, за спорами об именах, даже крестьяне не бунтовали у них в уезде ни разу. И все еще была похожа Зиночка на девушку, ожидающую в родительском захолустном именьице заезжего счастья.

Умерла свекровь, намекая, что ее доехала Зиночка своим бесплодием и ленью, и, как назло покойнице, спустя год родился Георгий, и только порозовела Зиночка, пополнела и начала хлопотать, конечно без большого толку, но все же — цесарок там накормить, индюшат, сына, как выяснилось, что Георгий — болезненный и требует ухода дни и ночи. Отец говорил, что Георгий здоров, и с четырех лет сажал на лошадь. Зиночка плакала, глядя на бледного, большеголового Георгия в пикейной кофте с широким воротничком, зачарованно, как с края пропасти, глядящего с шеи лошади вниз.

Ходил к Георгию учитель из сельской школы с огромной черной шевелюрой и нехорошими, без блеска, глазами, намекал, если его оставляли пить чай, что нужно бы изучать украинский язык, и потом уезжал на велосипеде в соседнее село, вез за спиной гармонику, скрывающую, вероятно, крылья любви, потому что как на такой безлошадной дряни можно было ездить (вопрос няньки).

Скучно было мужу Зиночки с Зиночкой. Ах, проморгал он тоже румяную Элю в матроске из уездного города, дочь исправника, а ведь даже обхаживал в свое время с намеками, что совместно можно сахарный заводик поставить…

Грянули солдаты сапогами об ободки телег, подперли козырьки чубами, поехали на вокзал, написали мужу Зиночки забытые полковые товарищи, уехал муж Зиночки, и никто не сажал больше дрожащего Гошку на лошадь. А звали единственного сына Зиночки Гошкой из принципа. Окрестила его так нянька, и Зиночка, споря с ней, не переменила и сама отчетливо произносила «Георгий», хоти можно было вполне вернуться к Егорушке, и казалось ей, что, конечно же, у няньки должен быть, как у всякого человека, свой взгляд на это имя.

И никто не надоумил Зиночку в это страшное время, когда билися где-то ее муж, брат и кузены помолиться как следует светлому легкому всаднику заносящему невесомую пику над кровожадной смертной пастью.

Что же там дальше говорить? Отец Егор спасал положение, ездил, продавал, хлопотал, паковал, стонал по ночам, вывозил, давал Зиночке расписываться. Сделали крюк по России, смотрели в окна вагона, как горят чужие стога (свои были проданы), сели на пароход с нянькой и в одной тесной каюте доехали до Цареграда. Весь путь до парохода с ними проделал Славка, где-то по дороге сделал Зиночке предложение: я всегда тебя считал поэтической женщиной (может быть, глядя на пылающие стога), Зиночка предложение из жалости приняла, но Славка умер за неделю до отхода парохода, почему-то, несмотря ни на что, — неожиданно.

Отошел пароход, на палубе бодро говорили: через два месяца вернемся. Зиночка заболела. Впрочем, болели многие — испанкой. Болела поясница, и тошнило от пресных белых галет. За много лет земной разлуки приснился Зиночке Жорж, живой и вполне здоровый, едущий за пароходом по воде на лошади. Между больших копыт по серебристому полю мелькала, похожая на черных виляющих кротиков, зыбь, Жорж махал веткой, и ветка расплывалась, как лиловый пароходный дым. Что этот сон значил — неизвестно. Возможно, что Жорж жив и тоже эмигрировал за границу.

* * *

Это рассказ о первой несчастной любви пухлого мальчика Георгия к девочке, грузинской княжне.

У Нины не было няни. Она сама ходила вниз с горы покупать хлеб, рыбу, маслины и помидоры. Про нее говорили, что ее вышивки покупают в Константинополе англичане и что она сама себе подрабатывает на маслины. Уже все знали, что княгиня бедна и что купила она французские франки в небольшом количестве: некому было посоветовать (а за романовские рубли, сами знаете, что дают), что, разумеется, под Г… у нее имение, и в Х… — дом, и где-то конский завод, и что, когда все отдадут, Тамара — невеста будет хоть куда, но что пока трудновато.

Тесно было жить на острове Халки. Народ ходил посреди раскаленных улиц и громко разговаривал. Русские только еще начинали проявлять свою знаменитую способность говорить громко про встречных все, что думают, считая всех за туземцев, и уже бывали обиды и недоразумения на этой почве.

На пристани и на набережной ловили рыбу волосяной леской, без удилищ, намотанной на пробку, и ничего — рыба, несмотря на гам, ловилась. На бережках, вокруг острова, лежали дохлые козы, собаки, отбросы в коробках из-под консервов, шлифованные камни и битая посуда. Если дело шло к дождю, как сыпь, появлялись на всех камнях морские улитки. Если все было благополучно, место улиток занимали раки-отшельники в раковинках конусом, и на них-то лучше всего клевала местная рыба.

Это все Георгий с нянькой сразу изучили и даже половили рыбу: нянька поймала зеленого гада в красной шапке с фестонами и прямо затряслась с непривычки…

АСЯ.

В седьмом бараке, напротив церкви, жили бельевые дамы. Их было множество. Весь день они работали в бельевой, внизу гимназического лагеря, бок о бок с баней, штопая, тачая, латал, рвя. За работой они болтали и сплетничали. Они знали все. Любовная жизнь лагеря в их устах оборачивалась бог знает чем: дном, порнографией, детективным романом, а иногда вдруг, неожиданно, розовой водой. Делились они между собой по сословиям, по воспитанию, по каким-то бывшим успехам. Те из них, которые были подобрей, боялись слово сказать, принять участие в извержениях желчи, яда и ехидства.

Когда нас, во время каникул, за что-нибудь наказывали, то посылали в бельевую, в распоряжение дам. Раз я попала туда с Элей Шмариной за то, что мы понадевали себе ведра на голову и, барабаня кулаком по этим каскам, ходили по лагерю. При этом мы дудели, как выпь, и сталкивались с жестяным грохотом. Из-под ведер мы не могли увидеть директора, а он нас увидел и застучал на нас ногами.

— Снять ведра, — крикнул он. — Что это за мерзость?

Опознав нас, директор спросил, откуда ведра. Ведра принадлежали садовнику — чеху. Директор велел их вернуть и сразу же, вслед за этим, идти работать в бельевую.

— Вы одурели со скуки, — констатировал он. — Вам нужна работа.

В бельевой было душно и парно от близости бани. Дамы сидели отталкивающей группой, как купчихи в советском фильме «Гроза», томились без духовной пищи. Наш приход их возбудил чрезвычайно.

— Ах, — сказали они, — работа вам всегда найдется. Вот носки шестого барака. Штопайте сколько влезет. А за что вы сюда попали?

— За что хотели, за то и попали, — сказала Шмарина. — Давайте носки.

Носков было безрадостно много. Я наложила на дыру рыжую нитку и стала слушать разговоры дам.

— Ох и плохо они себя стали нынче вести, — сказала одна дама попроще. — В голове одни кавалеры, и начинают-то как рано. Бесстыжие. Когда в бане купаются, уши бы мои не слышали, глаза бы мои не смотрели. Чисто ведьмы голые. И никакой управы.

В бане, действительно, бывало весело. Сначала мы получали чистое белье у этих дам, около двери, на которой было написано тушью: «Здесь сплетничают», потом мы шли в раздевалку, состоящую из деревянных ступеней с огромными щелями, куда все проваливалось в липкую грязь. Эта раздевалка называлась Каноссой, и какая-нибудь голая пара наверху изображала Папу с Матильдой. Мне приходилось бывать Генрихом IV, и я жалась на холоде ступеней, подползая к Папе. Папа меня сталкивал, и я катилась вниз, вереща, роняя чулки, падая на воспитательницу.

Под душем мы сразу начинали ссориться, занимали сразу по четыре для своих подруг, падали в желоба, верещали. А воспитательница, стоя в пару и брызгах, нудно рассказывала нам, что они в институте даже одевались под одеялом, такой у них был стыд.

— Выдайте нам купальные костюмы, если так, — вопила на бегу Маша, намыленная и ищущая мочалку.

Она скользила и падала на каменный пол, а воспитательница брезгливо отходила в сторону и умолкала про институт.

Я вспомнила эти картины и хихикнула в носок.

— Смеетесь? — спросила меня дородная дама. — Смеетесь, современная девушка?

Я вздохнула и расправила носок на яйце.

— Все влюбляются, — пропела желтая, как кукуруза, дама, известная осведомительница всех родителей, которые так и начинали свои письма детям: «Одна дама, слава Богу, сообщила нам…» — Все влюбляются, — продолжала дама настойчиво, надкусила и порвала пополам старое полотенце. — Вес влюбляются, — сказала она в третий раз, грозно — Почаще бы носки штопали, так перестали бы влюбляться. Если ты в брюнета влюблена — штопай черные носки, если в блондина, то — белые. Вот тебе и лекарство от любви! — И она протянула мне груду белых носков.

Мы со Шмариной решили молчать, и наше презрение выводило дам из себя.

— Дерзость в них, — говорили они, — грубость, заносчивость, лживость.

— А будут у нас новые фартуки осенью? — спросила, заскучав, Шмарина.

— У вас, Шмарина, будет смирительная рубаха, — ответила одна светская дама, и все остальные дамы прыснули со смеху.

Мы проработали так два дня, положенные директором, и наслушались мнений о себе, о Загжевском, Стоянове, наших родственниках и подругах.

— Загжевский всегда собственные платки в стирку сдает, рассказывали дамы. — Ему казенные, видите ли, не нравятся. А нос у него, между прочим, кривой, и вообще неизвестно, что в нем эти дуры находят. Тип карьериста. А Стоянова вообще держать не надо было. Полгимназии разложил прежде, чем выпускной сдал. Припадочный был какой-то и злой. Нарочно делал рожу, когда здоровался. Сочинял безнравственные стихи.

Кукурузная дама сделала круглые глаза и рассказала: написал он в прошлом году в альбом одной девочки стихи:

Живу теперь, как скотина, На сердце растет полынь. Во имя Отца и Сына, Во веки веков. Аминь.

Его к директору. Он отпирается. Его к священнику. Он посмотрел как сатана и говорит лицемерно: «Я, батюшка, описываю комсомол. Я, — говорит, — батюшка, сам душой болею». А девочки — дуры: затвердили поганый стих и повторяют:

Плевать на Гете и Канта, По-своему надо жить! Судить нельзя спекулянта, Убийцу нельзя судить.

И сами стали, как комсомол.

— Если они дошли до того, что убийц не судят, то пропало наше русское юношество совсем, — Решила светская дама. — Пускай едут подыхать с голоду к товарищам.

Кукурузная дама спросила меня в лоб:

— Вы, конечно, в Брно поедете после гимназии? Загжевский говорит, что там хороший климат.

Я подумала немного и ответила:

— Нет, я в Лондон поеду, у меня там — дядя.

Дамы бросили свои работы и стали смотреть на меня с интересом. Посыпались вопросы: брат матери? Богатый? Когда писал в последний раз? Вы же английский язык не знаете?

— Знаю, — сказала я. — Отчего же? Дядя — брат матери. Богатый. Письма пишет.

Все это было бездарной ложью, но лгать полагалось. Видя, что я отвечаю на вопросы, кукурузная воспользовалась случаем.

— А скажите, — сказала она, глядя мне в душу тусклыми зрачками, — правда ли, что одна ваша подруга собирается в сентябре удрать из гимназии и тайно от родителей обвенчаться с одним инженером?

Это была святая правда, но в то же время глубочайший секрет. Я обомлела от осведомленности дамы и разъярилась.

— Нет, — крикнула я, — это совсем неправда, это — утка. Стыдно такие вещи повторять.

Светская дама меня одернула:

— Брак — это не стыдно, — объяснила она. — Пускай удирает — одной лентяйкой меньше будет. Только вы ей скажите, чтобы действительно повенчалась, а не вокруг ели.

Дамы вздохнули и стали критиковать нашу со Шмариной работу.

— Эх вы, — говорили дамы. — Такие ли раньше бывали девушки — золотые руки.

И худенькая грустная дама стала рассказывать:

— Была у меня в институте подруга нежная, как лилия, чувствительная, как ангел, вышивала, как монашка. Мы ее так и звали: Ниноша-святоша. Влюбилась она в своего кузена и вышла замуж.

— Это та, что в Белграде теперь? — строго переспросила Кукуруза. — Которую муж бросил?

— Та самая, — сказала грустная дама. — Вы про нее знаете, я вам рассказывала, что бьется она, бедняжка, как рыба об лед и что дочка у нее растет почти без образования, потому что с малых лет работает на фабрике, чтобы свести концы. Но вот в чем дело: получаю я от нее сегодня письмо и читаю такую загадочную фразу: «Может случиться, дорогая Лиля, что моя Асенька приедет к тебе вскорости на некоторое время». Что же это значит? Я, конечно, рада, но что же это означает? Ведь денег у них на поездки нет, и почему так вдруг?

— Просто хочет ее в здешнюю гимназию всунуть, — усмехнулась какая-то дама из угла. Девчонка, наверное, влюбилась в кого не надо, а мать думает: дай я ее я гимназию отдам, пока не поздно, на счет чешской республики. И не знает, конечно, что у нас тут у самих Коли Макаровы есть и прочие львы сердец и ловеласы.

— Ах, Асенька, наверное, в мать — приличная, — обиделась институтка. — Ее мать глаз не подымала на балах. Мы ее так и звали Ниноша-святоша…

Я толкнули Шмарину локтем, и она с визгом уколола себе палец. Дама, заведующая бельевой, повернулась к нам и сказала горько:

— Идите себе в барак, наштопались — дюжину носок сгубили. Уходите, нечего наши разговоры подслушивать.

Мы ушли и, по дороге в барак, забыли про Асю.

Но ранней осенью она вдруг появилась.

Стояло бабье лето. Ко лбу и рукам липла паутина. В аллеях валялись новенькие каштаны. Дали были, вот именно, лучезарны. Белые часовни по дороге на гору Голгофу вдоль кладбища были белы ослепительно. На цветниках около бараков персонала зацвели сине-лиловые астры, георгины, полные уховерток, и нарядные хризантемы. Не хотелось сидеть в классе, и, почти как весной, население лагеря было остробеспокойно и романтично.

В тот день Маша сказала мне после уроков:

— Я придумала новую игру: ходить по лагерю спиной. Всегда и повсюду спиной. Можно научиться ходить очень быстро. Из протеста начнем с тобой ходить спиною.

В то время причина протеста была мне, по-видимому, ясна, так как я сразу повернулась и побежала в барак спиной, но теперь, объясняя и даже оправдывая некоторые свои девичьи глупости и блажь, я не могу припомнить даже тени причины, которая толкнула нас с Машей на такое извращение.

Через час по лагерю ходило спиной человек восемь, со спокойными лицами и почти ровной походкой. Моя сестра даже прыгала спиной через канавки и, разговаривая, не поворачивалась к собеседнику.

Загжевский, у которого его студенческие каникулы еще не окончились, вышел на крыльцо домика, где жила его мать, с аппаратом и быстро нас сфотографировал.

— Товарищи в Брно не верят, какие тут гимназистки, — сказал он. — Пускай увидят.

Раз десять в тот день различные воспитатели заставляли нас поворачиваться и идти прямо, они говорили нам о нашем достоинстве и гордости. Но за первым же поворотом дорожки мы принимались за прежнее и быстро бежали спиною, потому что все равно знали дорогу наизусть.

Часам к пяти мы подбежали, не спотыкаясь, к седьмому бараку — жилищу бельевых дам — и увидели молодую женщину в табачном костюмчике, которая стояла около георгин и держала в руках круглый чемоданчик, какой обыкновенно употребляют ботанисты.

Мы обогнули ее и стали к ней лицом.

— Вы поступаете к нам в гимназию? — спросила Маша, слегка запыхавшись.

— Почему вы ходите наоборот? — спросила незнакомка.

— Мы все делаем наоборот, — сказала Маша. — Как вас зовут?

Незнакомка была красавицей. У нее был пышный бюст, осиная талия, роскошные плечи, блестящие волосы, заложенные городками на круглом лбу, мраморный длинный нос. Рот у нее был полумесяцем, углами вниз, глаза ясные, голос звонкий.

— Я — Ася, — сказала она. — Я приехала к тете Лиле. Где тетя Лиля?

Мы повели Асю к бельевой. Мы шли спинами, а она как следует, и так нас поймал директор неподалеку от канцелярии. Он выкрикнул, задыхаясь, наши фамилии, и мы повернулись, как марионетки.

Прозвище директора было — Рак, и, вероятно, он усмотрел в нашей манере ходить какой-то намек и издевательство. Он покраснел, как вареный, и закричал преувеличенно громко:

— Всегда глупость! Всегда непонятная вещь!

— Вы с ума посходили, что ли? Кто это с вами идет?

— Ася, — сказали мы и объяснили: — из Белграда.

Красавица с коробки лучшей пудры «Лебедь», которую я уже когда-то видела приклеенной над комодиком моей кормилицы, улыбнулась улыбкой феи и заворковала:

— Тетечка мне о вас писала. Я знаю, что вы делаете для русских детей. Я приехала повидать тетечку.

Мы с Машей удрали.

* * *

Ах, как застрекотала на весь лагерь бельевая. Как чудовищная швейная машинка, застрекотала бельевая.

— Такая красавица. Такая милая. Такая прежняя… Но почему она приехала?.. Где же суть дела? Где зарыта собака?

Асю шаперонировали все дамы бельевой и не хотели ее знакомить с нами, старшим девичьим бараком. Это сообщила нам наша воспитательница, обижаясь за нас.

— И не лезьте к ней, — сказала она. — Бог ее знает, может быть, ловкая авантюристка…

Вечером моя сестра пошла спиной к 7-му бараку: послушать, посмотреть, но прибежала обратно через десять минут, уже — лицом, бледная, страшно напуганная.

— Седьмой класс, — сказала она, — седьмой класс! Слушайте, что я вам расскажу. Около того барака разбойники ходят.

— Уходи в свой дортуар, — сказала воспитательница, — и ложись спать. Подшей себе карман.

— А что? — спросили мы.

За раскрытыми окнами сияла луна и сгущался туман. Было сыро и прохладно. Моя сестра дрожала.

— Боже мой, — сказала она, — там разбойники. Они стоят под окном Асиной тети и разговаривают не по-русски. Они — брюнеты, как Стоянов, и адски бледные. Один говорит: «Она — там». А другой как захохочет, завернулся в пальто и ушел в кусты. Я иду мимо них спиной, а тот, в кустах, засвистел, и другой сел на землю.

У воспитательницы на лице выступили красные пятна.

— Не ври, — крикнула она. — На каком языке они говорили, если ты поняла?

Моя сестра широко перекрестилась.

— Я не вру, — залепетала она и села на табуретку, желая показать, что у нее ноги подламываются. — Они говорили вроде как по-чешски, а может быть, по-польски или словацки. Я все поняла.

— По-сербски? — спросила воспитательница.

— Вот именно, — сказала сестра, — по-сербски или по-болгарски. Какие-то сербы преследуют Асю из Белграда.

— Хороша тургеневская девушка, — сказал кто-то из угла. — Из-за нее вечером выйти страшно.

— Выходить все равно нельзя по вечерам, — напомнила воспитательница скороговоркой и сейчас же ушла на разведку.

Стало ясно: в гимназии завелась балканская неразбериха. Мы в постелях обсудили события. Моя сестра прорвалась к нам еще раз и, стоя посреди дортуара в своей казенной рубашке, крупно меченной на груди черным номером, изображала разбойника и радовалась, что бельевые дамы во что-то влипнут. Маша выражала пожелание, чтобы эти неизвестные люди вообще сожгли 7-й барак со всеми ведьмами.

Утром среди персонала замечалось беспокойство, и я, будучи в ту эпоху с Загжевским не в ссоре, зашла к его матери на квартиру узнать, что происходит. Я вошла по-человечески, лицом, и застала Загжевского одного, очень недовольного.

— Сегодня, — сказал он мне, — вечерам венчается в лагере моя тетя из Парижа. А у вас тут беспорядки. Тетя Катя меня спрашивает, почему девочкам не запретят ходить спиной. (Я покраснела.) Кто ночью ездит на автомобиле по всем аллеям, и даже по узким дорожкам, и гудит? Кто этот человек, который пришел сегодня к тетиному жениху и предложил ему отпраздновать в гимназии какую-то двойную свадьбу? Он говорил, что у него нет бумаг, и просил помочь запугать нашего священника. У нас свадьба, мы не хотим скандала. Ты не знаешь, кто этот человек? И кто его невеста? Уж не ты ли?

— Не остри, — ответила я Загжевскому высокомерно, надушилась его духами и пошла узнавать новости дальше.

Погода по-прежнему была прекрасна. Около двухэтажного здания с квартирами персонала воспитатель Дреер ругал Машу за то, что она, идя спиной, залезла на его клумбу и подавила цветы. Я подошла к ним спиной и посмеялась над Машей. Дреер, многозначительно вздохнув, спросил меня, не знаю ли я, где Ася и еще один молодой черный человек.

— Ася в бельевой, — ответила я. — А что?

— А ничего, — сказал он, — ждите событий.

Мы с Машей побежали в бельевую и весело распахнули двери, на которых было написано: «Здесь сплетничают». Но там на этот раз не сплетничали, там стояла гробовая тишина, дамы о чем-то размышляли, тетя Лиля была заплакана, а у окна сидела красавица Ася и, как наказанная влюбленная, штопала носки.

— У нас украли платки в прошлую стирку, — сказала Маша. — У моей подруги — два, у меня — один.

— Убирайтесь, убирайтесь, — быстро сказала заведующая, — вас тут не хватало. Асе нужен полный покой.

Ася закинула олеографическую голову и звонко засмеялась.

— Тетя Лиля, — сказала она, — пустите меня походить спиной с девочками.

— Тебе нельзя показываться, — ответила тетя Лиля, — ты же это знаешь…

Мы вышли и у ворот лагеря увидели мою сестру со Шмариной, стоящих около автомобиля на высоких колесах. За рулем сидел шофер, немец из города, и ругался со сторожем лагеря, чехом. На подушках сидели с каменными лицами два брюнета и смотрели черными очами вперед. Было ясно, что они на все способны и разыскивают Асю.

Мы с Машей тоже подошли к автомобилю вплотную, как деревенские ребятишки, и стали смотреть на разбойников. Шмарина потрогала гудок и спросила по-французски:

— Вам нравится наша гимназия?

Сербы ничего не ответили, и мы, смутившись, пошли все четверо спиной наверх по аллее, весело отметив бледные лица прилипших к окнам бельевых дам.

Была суббота, и вечером, после всенощной после венчания тети Загжевского, ожидались танцы. Я осталась в церкви, на венчание, хотя посторонних людей не было, кроме сербов, которые стояли около свечного ящика и ни с кем не венчались. Мне они даже как бы надоели, я была занята только свадьбой в семье Загжевских и была настроена грустно и торжественно.

Братья Загжевские держали венцы, и старший был прелестен и недоступен, как манекен в витрине: в смокинге, в перчатках. «Дориан Грей, — думала я привычно-безнадежно, — наверное, никогда не станет сам на белый шелковый платок, не наденет гладкое кольцо, не поклянется перед алтарем…».

Как волновала меня обстановка свадьбы вокруг Загжевского! Обстановка свадьбы взволновала и сербов. Они заговорили глухими голосами между собой, густо покраснели, черные глаза их зажглись, они не дождались конца и куда-то ушли. Наверное, под окна 7-го барака.

Я не пошла на танцы и, засыпая, понимала, почему Ася еще не зарезана или не увезена, почему не подожжен 7-й барак или почему сербы не схвачены и не брошены в подвал ратуши.

Вероятно, в лагере стлался опять туман, было сыро, в театральном зале оркестр играл душераздирающий вальс, и что-то нехорошее творилось где-то, потому что к утру Ася исчезла, сербы исчезли, и бельевые дамы получили выговор от директора, а воспитатель Дреер смеялся до упаду. И вот что я узнала попозже и от него, и от целого ряда других.

Очевидцев.

То, что было между Асей и сербом в Югославии, в точности неизвестно, но было что-то настолько бурное и скандальное, что мать-институтка принуждена была в какой-то момент Асю спасать и прятать от нехорошего человека в нашей гимназии. Надо полагать, что Ася, уезжая, пооткровенничала с разбойником, потому что он прибыл в лагерь через несколько часов после нее, с соотечественником, найденном в чешском городе при пересадке.

Этот новый друг, томившийся долгие годы среди аккуратных чехов, сразу оценил размах серба из Белграда, на него повеяло от всей этой истории чем-то родным и диким; он взял револьвер и присоединился.

Они прибыли к нам вечером, буквально на все готовые, и, поймав какого-то педагога, спросили его, есть ли в городке автомобиль, а в лагере — православный священник, чтобы обвенчаться. Преподаватель не растерялся и ответил хитро; насчет автомобиля: «Что вы, у нас тут не Париж», а насчет священника: «И у сербов и у русских сейчас как раз пост и нельзя ничего такого».

Сербы поиграли револьверами, ушли на полчаса, достали автомобиль посуточно и узнали, что тетя Загжевского венчается. Преподавателя они запомнили в лицо, пообещали его зарезать, всю ночь отдежурили под окнами тети Лили. Ася, говорят, в это время пела сербские песни, украшала стены цветами и, хотя сначала будто бы ничего не знала о приезде жениха, приятно волновалась и просила, чтобы ее отпустили осмотреть лагерь при лунном свете. Она даже раз высунулась в окно, но сразу из-под окна сербы зашипели по-сербски, стали показывать динары, револьверы, стали Асю шантажировать, упрекать, и тетя Лиля со звоном закрыла окошко. Асю стало тошнить кровью, по всему бараку затопотали дамы в японских халатах и вызвали к бараку мужчин.

Сербы ушли с треском по кустам, стали ездить по лагерю на автомобиле, гудеть рожком, вызывать Асю через ее телохранителей… А Дреер ее допросил; что же это такое, поощряет ли она серба или только боится?

— Ах, что вы? — стонала Ася. — Он меня на Крале Милане раз побил, меня кровью рвет, когда я его вижу. Простите меня, тетя Лиля, за беспокойство.

— Тут не только тетя Лиля, — сказал Дреер строго, — тут весь лагерь в осаде.

— Извиняюсь, — сказала Кукуруза, — нельзя ли позвонить из канцелярии в полицию? В какое время мы живем!

— Да, сказал Дреер, — а вы все считаете, что у нас в гимназии плохо. Что только наши гимназистки влюбляются.

А на следующий день, в субботу, была свадьба тети Загжевского и танцы. Вечеринка. Ася стала на колени перед тетей Лилей, захотела танцевать. Дамы разодели Асю с прошивками и вялыми кружевцами, повели на танцы.

— С Макаровым не танцуйте, — учили они ее, — он — почище серба. Не обращайте внимания на Загжевского — вокруг него всегда толпа дур. Вы такая красотка, мы будем вас оберегать.

— А Мирко уехал? — спросила Ася.

— Уехал, уехал, — успокаивали себя дамы хором. — Его после свадьбы попросили уехать. Испугался и уехал с товарищем.

— Вы его не знаете, — пела Ася, — он ничего не боится, он динамит делал, он с флагом ходил, когда Радича хоронили.

В зале Асю встретили восторженно. Дам затолкали. Макаров тряхнул перед нею своими золотыми кудрями и посмотрел абсолютно уверенно. Со свадебного ужина пришел Загжевский, сощурил зеленые глаза, усмехнулся. Ася увидела смокинг. Много светлых волос (Макаров, Загжевский). Ася удивилась, как хороши блондины. Как они не похожи на сербов. Она стала танцевать, обмахиваться перламутровым веером, улыбаться своим изогнутым ртом. А дамы радовались, что Ася имеет успех, затыкает за пояс наших девочек. Галя Щербинская, всклокоченная третьеклассница, подошла к Асе и сурово спросила ее, поступает ли она в гимназию. Галю никто не приглашал танцевать, ее звали Комсомолкой за недавний приезд из России, и она очень была влюблена в Колю Макарова.

— Да, — казала Ася, — я очень хочу поступить в вашу гимназию.

Галя посмотрела мутными, от ревности, глазами на лицо длинноносой красавицы, зацепилась за какое-то ее кружевцо и оборвала его начисто. Ася ничего не поняла, а Коля сказал Гале грубо:

— Уходи, уходи, Комсомолка. И чего десятый барак на вечера пускают?

Дурочка Галя ушла покорно, как собачонка, и сказала толпе своих одноклассниц, которые ей сочувствовали:

— Своих мало было… Я ей все перья-мерья пооборву.

В перерыве между танцами Ася исчезла.

Коля Макаров пошел Асю искать, а его пошла искать Галя. Она шла за ним на расстоянии десяти метров. Они Асю не повстречали, а когда возвращались в зал, то столкнулись со всеми дамами, инспектором и воспитателями.

Для начала наказали Колю и Галю (Гале был лестно, что ее заподозрили в совместной ночной прогулке с Колей, а Коле — обидно), потом обыскали все аллеи и не нашли Асю.

Седьмой барак гудел, как осиное гнездо, дамы от Аси отказались, тетя Лиля плакала, Дреер смеялся.

Через два часа Ася прибежала босая, рассказала, что ее били кулаками в грудь, лепетала по-сербски, просила спасти.

Ее еще ночью решили везти в город Цвитау и спрятать в семье чеха, бывшего русского военнопленного, а утром — созвониться наконец с полицией и успокоить сербов. Ася надела на растерзанные перья-мерья табачный костюмчик, на босые ноги — башмаки Кукурузы и пошла, шатаясь от горя, за воспитателями к воротам лагеря.

— Вы ведете себя странно, — говорил ей Дреер. — Зачем вы пошли к этой бешеной собаке?

— Это его товарищ — бешеный, — плакала Ася. — Он — хуже, чем Мирко. Он говорит: «Я тебя за своего друга могу задушить. Мы, говорит, тебе и на том свете покоя не дадим». Зовут его Святозар Орлович. Имя такое красивое, а человек такой подлый.

— Завтра они будут арестованы, — сказал Дреер.

— Пустите меня к Мирко, — сказала Ася блеющим голосом неожиданно. — Я его поцелую, я его успокою…

— Молчать, — закричал Дреер страшным голосом. — Убирайтесь из гимназии!

Утром никого уже из участников мелодрамы в гимназии не было.

У седьмого барака стояла Галя Щербинская, смотрела хмуро, не доверяла еще, что Аси нет. Спрашивала:

— А вы Колю Макарова не видели?

Прошла спиной и хохоча Шмарина. Подмигнули на окно тети Лили, завешенное кружевцами. Кукуруза выползла на работу, не глядя на нас. Ночной туман рассеивался, снова ожидалась хорошая погода, новые события, необъяснимые протесты.

Снизу, с главной аллеи, кричал инспектор Платон Васильевич:

— Зайдите в канцелярию! Четвертый барак вчера воровал у жителей деревни Альтштадт яблоки, сливы и репу. Собрать всех учеников в зале к пяти часам дня. Где воспитатель Дреер?

* * *

Прошло два месяца. Стояла уже дрянная погода, мы больше не ходили спиной, но зато носили, по новой лагерной моде, медальоны на черных шелковых шнурках длиной по колено. На медальонах были изображены розы, внутри были вставлены овальные фотографии гимназических героев; шнурок полагалось крутить на пальце и при этом делать загадочные глаза. Бельевым дамам мы говорили, что в медальоне — родители, а они не верили.

И вот из Цвитау по дороге в Белград, проездом, в нашу гимназию попала опять всеми забытая Ася.

Успеха у нее уже не было никакого, сербы были неизвестно где. И я вдруг увидела, что странная эта Ася сербов и не помнит, а гимназию нашу полюбила необычайно.

— Какой чудный медальон, — сказала она мне. — Вы не видели Макарова? Когда приедет Загжевский?

— Ах, Ася, — сказала я, — ведь в Белграде, наверное, жизнь более содержательная, чем тут. — Как я вам завидую.

— Не завидуйте, — зашептала Ася. — У вас тут рай земной. Такие вежливые мальчики. Леса, танцы. Меня ваши воспитатели не хотят принимать в репетиторский класс из-за одной истории, а то бы я осталась навсегда у тетечки.

Шел дождь. Лицо и костюм Аси были полинявшие, ореол преследования больше не окружал ее. Подошла моя сестра с яблоком в руке и сказала по-детски:

— Приезжайте к вам лучше на Рождество: дают орехи и почтовую бумагу. Будет Загжевский — чем богаты, тем и рады.

Из бельевой постучали по стеклам и сварливо послали Асю укладываться, и она пошла за своим ботаническим чемоданчиком к седьмому бараку.

ТУРИСТЫ.

В Чехословакии было много замков. Неподалеку от нашей гимназии, за каменоломней и кладбищу если обогнуть по шоссе ресторан Шиштедт, торчала на скале стена, называемая Трнавка.

Внизу, деловито и давно, расположилась маленькая получешская, полунемецкая деревенька. Немецкая школа с незапамятных времен там существовала, но чешской не было. Ее построили на нашей памяти и, как славян, повели на открытие.

Наш директор очень плохо говорил по-чешски, но он был оратор. Стоя на свежеиспеченном крылечке, он показывал пальцем себе за спину, на лес и стену с дырками, и орал о феодальном строе и символах.

Пахло цементом. Пели славянский гимн. Соколы делали гимнастику, туристический кружок дефилировал.

Замок Бузау я лично узнала много позже. Он находился в нескольких часах ходьбы от нашего городка, и его посещали настоящие туристы.

В нашей гимназии было много кружков для самообразования и саморазвития. Один из кружков назывался туристическим, посвятил себя изучение исторических памятников Чехословакии и был исключительно долговечен. Но гимназические туристы почему-то воспринимались нами, как анекдот. Они совершали прогулки под предводительством преподавателя русской словесности, туда-сюда, в окрестностях городка и гордились, главным образом, количеством пройденных километров. Моя сестра была туристкой, моя подруга Маша — тоже.

Перед очередной прогулкой-экскурсией в лагере накануне начиналась суматоха. Жарили 80 котлет. Подшивали знамя. Занимали друг у друга легкую обувь.

Воскресное утро начиналось руганью по адресу туристов, которые вставали в пять часов. Никто из не туристов не видел, как они уходили по утреннему холодку с разными бодрыми песнями. Зачастую никто не видел и как они приходили: это случалось иногда глубокою ночью, и я просыпалась от стона Маши — моей соседки по кровати:

— Мы сделали 60 с чем-то километров…

— Не ври, — говорила я мрачно.

— Да, не ври, — жаловалась Маша громко, — хочешь посмотреть на мою ногу?

— Я хочу спать, — отвечала я и, засыпая, осведомлялась о здоровье моей сестры.

— Ее в последний переход вела разведка впереди колонны, потому что она изнемогала, — оживленно сообщала Маша. — Она плакала и ложилась в пыль, но ее вели дальше насильно. А все случилось оттого, что связь заблудилась и последние тридцать пять километров нам пришлось бежать.

— Не лги, — кричали ей из мрака дортуара. — Это ужасно, что туристы про себя рассказывают.

— Мы чудно провели время, — стонала в ответ Маша. — Твоя сестра и Синявский носили меня вокруг куста, в шутку, и роняли, а Крюков на нас смотрел.

— А что вы еще осматривали? — спрашивал издевательский голос, но Маша, лежа ничком, уже спала сном Мюнхгаузена между двумя путешествиями.

Я ее жалела, так как прогулка кроме стертых в кровь ног, несла за собой еще кучу разных неприятностей в классе, при вызовах преподавателей. Ссылка на усталость в понедельник автоматически исключала туриста из кружка, и потому учителя вели себя в этот день, как садисты. Это было настолько принято, что не туристы по воскресеньям уроков не учили.

— Вы что же? — говорил какой-нибудь преподаватель химии утречком на первом уроке, выискивая глазами за партами искаженное лицо с синяками под глазами. Вы что же, погуляли вчера? Значит, урок усвоили в субботу. Мудрое у вас правило: если ты болен, то не ходи гулять, не блуждай, а лежи и учись. Вы же не больны? Пожалуйте к доске.

— Я не больна, нет, — хрипела Маша, вставая, — я усвоила.

И она шла, задевая боками парты, и писала на доске дребедень.

Бывало и так. Объявлялось, что на кладбище будет отслужена панихида по русским покойникам. Гимназию выстраивают и ведут мимо каменоломни и кладбищенской ограды. Гимназия ходит великолепно. Немцы в городке это признают. Чехи в Праге это признают (в дни Сокольских Слетов и особых торжеств десятка три наших учеников делегировалось в столицу). Идет гимназия, блистая кожаными поясами на гимнастерках и атласными бантами в косах, гербовыми значками, белыми воротничками и круглыми натертыми носками ботинок…

Идет гордо гимназия, поднимается на холм, а сзади нее странный и дикий придаток: маршируют туристы. «Разведка» прет отдельно, «связь» — отдельно, какие-то помощники — сбоку, Синявский — посредине… И так это всех веселило, что туристам нужна разведка, чтобы добраться до кладбища, что даже немцы свистали в два пальца на пути туристов и бросали мелкими камешками в знаменосца. Маша говорила им «шанде», моя сестра сбивалась с шага, Кокочка Кривошеев кричал: «Смотри орлами!» — и подмигивал сам себе…

На кладбище туристы заставали гимназию в строгом каре, у могил, поджидающую в молчаливом неодобрении разведку и прочих. Туристы рассыпались, совались, умащивались, бегали по надгробный плитам, спотыкаясь о младенческие могилки, и наконец становились кое-какой кривой змеей, исчезающей в стороне за католической часовней.

Мы толкали друг друга локтями и кривили Маше рожи, а она поворачивала свой родовой раздвоенный нос в профиль и смотрела гордо, как Миклухо-Маклай.

После короткого сезона прогулок (туристы гуляли только весной, а зимой клеили гербарии и потрошили ящериц) нам доставлялось перед каникулами последнее развлечение — туристическая выставка.

Помню одну из таких выставок. Эта выставка, ввиду огромного количества диаграмм и экспонатов, устроенная не в помещении кружка, а в театральном зале, шла под знаком особого издевательства со стороны лагерного населения.

Мы были не против выставок, в принципе: здесь можно было проболтать, прококетничать, провеселиться все свободное время, но тот факт, что единственный уцелевший после репрессий инспектора кружок бегунов претендовал на какую-то свою исключительность и незаменимость и нас раздражал.

— Ну, что у вас тут есть? — говорили ученики, входя, и смотрели с предвзятым презрением. — Лягушка в спирту? Сгнила ваша лягушка. Спирт-то, наверное, Кривошеев выпил?

Кривошеев высовывал голову из дыры для оркестра, где он заседал с Машей среди гербариев, и говорил с готовностью:

— Спирт? Да, спирт выпил, — и мигал на Машу.

А Маша возмущалась. Она сидела сгорбившись и писала на больших листах латинские названия трав и каждую травинку, к тому же резко и неаккуратно, обводила тушью. Она краснела вдруг, как пион, и говорила:

— Убирайтесь.

— Деньги плочены — 20 геллеров, — отвечал ученик не турист и шел коридорами диаграмм к столику, где лежал комплект туристического журнальчика «На досуге вдали от Родины» в сложных кривых пестрых обложках.

— Как же его читать-то? — спрашивал ученик и вертел кривой журнал с быстротой. — Как же его читать-то прикажешь? Но какие-то строки попадались ему на глаза, и он читал вслух: «Жители деревни Кунцендорф недовольны поведением учеников русской реальной гимназии. Ученики воруют овощи с гряд и бегают по кукурузным полям, ломая молодые початки. В последнем набеге участвовал, по-видимому, турист К-сев, бросавший незрелые зерна на уроках в учениц. Чешская природа бедна («Не нахожу», — говорил ученик). Мы пользуемся гостеприимством чехословацкого народа. Мы имели недавно возможность осматривать грандиозные сталактиты и сталагмиты пещеры Мацоха и историческое место Славклв-Аустерлиц…».

— Тенденциозно пишут, — крутил головой ученик. — С душком статья.

И хлопал журналом по голове ребенка, Светика Медведева, который простодушно глазел на ежа в клетке. Еж был похож на прошлогоднюю бледную шишку и даже не прятал, от старости и со скуки, рыла. Рядом с клеткой стоял экспонат хуторка, похожего на аул, и висела коллекция коры, вызывавшая усмешки на всех лицах. Этой корой и была.

Знаменита та выставка.

Туристы обдирали на свои нужды мало, но кто-то обдирал больше. По утрам, в ту весну, почти ежедневно, под окнами директора или инспектора, молоденькие клены и липки оказывались ободранками начисто, до высоты человеческого роста. Вначале.

Об этом явлении запросили мнение учителя словесности, как руководителя туристического кружка.

— Мы ничего не делаем без разрешения начальства, — ответил он. — Мои туристы на это не способны. Мы спиливаем старые ветви и никогда не трогаем молодняка…

— Дерете лыко? — стали спрашивать затем у рядовых туристов обитатели лагеря всех категорий, вплоть до учителя химии, который обращался с этим вопросом к ненавистной ему Маше.

Туристы приходили в бешенство, а Маша отвечала небрежно:

— Дерем.

Долго ли, коротко ли, но наконец назначили денежное вознаграждение за поимку вандалов. Старшие мальчики в первую же ночь после этого стали ходить по лагерю, и то натыкались на сторожа с собакой Султаном, то — на Морковина, который стоял почему-то в боковой аллее до трех часов утра, как столб, и то его хватали, не разобрав, в чем дело, то спрашивали, не видел ли он пробегающую тень. Один раз он ответил, что видел, и то — где ученик Чередников побежал, прыгая через канавки, и у чешской «Липы Свободы», посаженной напротив амбулатории в день празднования независимости республики, обнаружил светлый силуэт, оказавшийся Загжевским.

— Оставьте меня в покое, — сказал Загжевский, — что вам от меня надо?

— Где кора? — прохрипел Чередников.

— Какая кора? — спросил Загжевский мелодичным голосом.

— Так иди же ты спать, пряник печатный! — крикнул Чередников и понесся, распластываясь, мимо тенниса.

Около же тенниса стоял на холмике, тяжело вздыхая, чех Кубичек, интендант лагеря, со своей таксой, у которой светились глаза, как две папироски. Чех сказал веско из мрака:

— Три древа зас оборваны у костэла. Гдо есть тем злодей?

Вообще, эта ночь была очень тревожна, полна шорохов и выкриков. В котором-то часу сыщики столпились у свежеободранных деревьев, смотрели при свете спичек на голые влажные стволы, трогали их пальцами и растерянно сочиняли объяснения.

И кроме всей бестолочи, поднятой старшими мальчиками по поводу коры, стало очевидно, что в лагере ночью, вероятно, всегда творится необъяснимое. Инспектору, вышедшему из дома в тот раз к пяти часам утра, сразу взволнованно донесли, что вот, например. Морковин и Загжевский деревьев, очевидно, не свежевали, но почему-то стояли в разных местах лагеря ночью. Или следили друг за другом, или, друг друга не замечая, чего-то ждали.

— Лунатики, что ли? — спросил страдальчески инспектор. — Деревьев погубленных нет?

— Есть, — сказали ему, — у церкви три дерева погублены. Морковин — не лунатик. А Загжевский, Бог его знает…

И к делу о коре прибавилось дело о сыщиках, не дававших лагерю спать, и о некоторых учениках, позволяющих себе ночью стоять в аллеях.

Ругали туристов. Маша, обводившая тушью кору в общей комнате 9-го барака, подвергалась насмешкам.

— Флору и фауну лагеря переводите, — говорили ей, тыча пальцем в кору. — Собаку Султана чуть было в прошлом году воры не отравили. Теперь мы знаем, какие это были воры. Отравите-ка собачонку Загжевского, пригодится скелетик для выставки.

А Маша обводила тушью бесхитростные образцы древесных пород и говорила спокойно?

— Отравили и отравили. Если надо будет, и тебя, Нелли, отравим.

* * *

После выставки коры, в лагере, как всегда, летние каникулы осталось так мало учеников, а в частности туристов, что организованные прогулки стали невозможны. Не хватило бы людей на разведку. Гимназисты стали, как всегда, на летних каникулах, пошаливать со скуки, томиться: устроили «сахарный бунт»» за чаем, скандированно выкрикивая: «Чай не сладок» и что жена повара варит варенье. Учеников пожалела мать Загжевского. Она сказала, что желающие могут записаться у нее на квартире, чтобы идти с нею на трехдневную прогулку.

Почему-то к ее милому сердечному предложению все отнеслись с опаской.

— Идете на трехдневку? — спрашивал Скольцов мою сестру, встречая ее в аллее.

— А Загжевский идет? — спрашивала она. — И что мы, собственно, будем осматривать столько времени?

— Будем осматривать, говорят, замок Бузау, но, Бог его знает, стоит ли ввязываться. Ведь и латиниста с собой берут. Загжевский ваш побоится, конечно, испачкать новые штаны. А ваша сестра идет?

— У моей сестры слабое здоровье, она не пойдет, и Машка не пойдет. Она говорит, что ей, как туристке, смешно ходить на такие детские прогулочки. Она говорит, что мы бы в Бузау сходили в полдня. И потом она боится латиниста… А младший Загжевский идет?

— Он-то пойдет, но будет ли этому рада его мать?

Вечером, накануне прогулки, желающих насчитывалось больше 20 человек (много мелочи и детей персонала), и дежурная ночная воспитательница спросила меня подозрительно, почему я не записана и нахожусь в ажиотаже.

— А Загжевский идет? — спросила она меня.

— Раз я не иду, значит, и он не идет, — ответила я холодно.

Они уходили в 10 часов утра при полном солнцепеке с заунывной песней на устах: «Замело тебя снегом, Россия», без знамени. Сзади нестройной группы криво ехал на велосипеде старший Сокольцов. Брат Загжевского уже был чем-то недоволен. Он уже не разговаривал с туристкой Инессой Аше и уверял свою мать, что нужно просто съездить на автобусе в Цвитау, в кинематограф.

Они пришли через два дня. Платье моей сестры было замарано и плохо застирано.

— Если ты — сестра, — сказала она мне, — то ты не будешь здороваться с обоими Сокольцовыми, Терлецким, младшим Загжевским, Шмариным и…

— Хорошо, я не буду здороваться со всеми мальчиками, бывшими с вами, — сказала я понятливо, — но расскажи мне…

— Я все расскажу, — сказала сестра, — я всем это расскажу. Я и директору повторю то же самое.

И вот постепенно картина прогулки вырисовалась во всей своей нелепости. Кое о чем мы догадались, когда в лагерь прибежал отставший от главного ядра Шмарин, иногда довозимый крестьянами, и сказал, что он «не мог». Этого буревестника сразу же сводили к инспектору, и маленький Шмарин бормотал плача что-то про сырой рис и пиво. Его на всякий случай не наказали, решили подождать прихода руководительницы Загжевской, а старший сын ее очень взволновался и, вразрез со своими привычками, долго говорил со мной и Машей в аллее и признавался, что боится за мать.

— Компания — сброд, мой брат — хулиган, а туристы не признают никакого авторитета, кроме своего прямого начальства. Как вы думаете, ваша сестра слушается мою мать?

— Слушается, — отвечала я с уверенностью, — конечно. Слушается и защищает.

И вот что рассказала моя сестра:

— С этим младшим Загжевским мы поссорились сразу. Инесса сказана про него (около деревни Вранов), что он взял с собой фотографический аппарат без пленки, электрический фонарь без батареи и голову без мозгов. Тогда он ушел вперед, громко крича и оскорбляя туристов, и жалел, что не остался на субботу в лагере, потому что, может быть, разрешили танцы, а в кино идет картина «Нибелунги». Сокольцовы его поддержали и сказали, что они нарочно никогда не записывались в туристы, чтобы не валять дурака по дорогам. При этом старший Сокольцов наезжал нам на ноги велосипедом или уезжал в соседние деревни и привозил маленькие яблоки, зная, что у нас в кружке запрещено воровать. А Шмарин шел сзади и рассказывал потихоньку такой анекдот, что Инесса заплакала, а я не поняла. Потом мы увидели завод, и какой-то человек, инженер, узнал, что мы — русские, и стал страшно приглашать осмотреть этот пивной завод. Он был русский и не видал русских четыре года. Он сказал, что он слыхал о нашей необыкновенной гимназии и рад случаю. Мы свернули по дорожке на завод и стали пить пиво. Сначала — потому что было жарко, а потом — кто больше выпьет. Пришли две чешские барышни Маня и Зденя, и в комнате инженера Сокольцовы, Терлицкий и младший Загжевский танцевали с ними по очереди и пели по-чешски под граммофон: «Андулька, Андулька, Андуличка…» Они были пьяны и потом пошли купаться с инженером, тут же у завода. Латинист нырял и приговаривал: «Морава, наша Ривьера». А младший Загжевский стал на холмик и говорит мне тонким голосом: «Я — будто рыбка, а ты — рыбак. Я нырку, а ты меня лови». Я говорю. «Я с тобой в ссоре. Я с тобой на «ты» не переходила, пожалей свою мать». А мадам Загжевская обиделась на Зденю и Майю, все время запрещала пить и уводила нас от реки. Мы наконец пошли дальше по дороге, и все пели: «Андулька, Андулька, Андуличка…» А младший Загжевский остался на заводе с Маней и Зденей и сказал, что догонит. Тут Сокольцов стал учить меня ездить на велосипеде и загнал нарочно в кучу грязи. Я совсем перестала с ним разговаривать и плакала. А что касается еды, то мы с утра ничего не ели, потому что не напекли котлет, и в одном доме мы стали варить свой рис, я стирала свое платье и, когда ужинала, надела пальто мадам Загжевской. После ужина ушел Шмарин, и мы его долго искали. А Сокольцовы предлагали идти ночевать на завод, обратно, но мы ночевали на сеновале и решили объявить мальчикам бойкот. Мальчики сказали, что они очень рады, а громче всех кричал пьяный младший Загжевский и говорил, что он — взрослый и что Бог с ними, с замками, потому что он не турист, слава Богу. Но утром мы все-таки пришли в деревню Бузау и смотрели на замок снизу: он реставрирован и стоит на горе. Мимо нас шли люди со значками на дорогих палках и подымались вверх, где, кажется, была площадка для туристов и продавались стаканчики с видами. Но тут выяснилось, что дальше идти невозможно, никто не слушался, не было организации, как у нас в кружке. «Раз так, — сказала мадам Загжевская, — то мы пойдем обратно», — и поссорилась с латинистом. Латинист сказал, что пожалуется учителю словесности на меня с Инессой, как на туристок, потому что мы устроили разлад. И мы быстро шли назад, расспрашивая крестьян о Шмарине. А младший Загжевский неискренно хохотал и делал вид, что снимает пустым аппаратом, как мы плачем. Если ты сестра, то не будешь с ним раскланиваться.

Я под каким-то пустячным предлогом пошла на квартиру Загжевских. Загжевский читал книжку «Dorian Grag», лежа в шезлонге, а брат его, загорелый, красный, быстро обрезал фотографии — виды лагеря. Матери их не было дома.

Не стесняясь меня, младший Загжевский продолжал, по-видимому, свою оправдательную речь:

— Если туристки не умеют гулять, то пускай сидят дома. Мама была на их стороне и со мною не разговаривает. Я перееду жить в барак. Ты почему, — грубо спросил он брата, — не отпечатал заказанные фотографии? Мика Кузякина уже заходила.

— Вы видите, — сказал мне Загжевский, — вас там только не хватало.

— Моя сестра была верна вашей матери до конца, — ответила я и вдруг ощутила желание защищать младшего Загжевского.

Разбирали дело по частям. Запретили частную инициативу прогулок. Наказали мальчиков, Шмарина особо. Девочек послали в бельевую штопать носки и простыни, чтоб «они не скучали летом». А туристок выделили и передали на суд кружка… Лояльный по отношению к администрации, кружок (последний из остающихся), обошелся с Инессой Аше и моею сестрою сурово.

Из жидкого строя, из которого ухитрились выделить только знаменосца и барабанщика (словно бы для расстрела), их заставили выступить на два шага вперед — и отчитали по туристическому своду законов. И предупредили, что могут исключить.

— Вы, — сказал преподаватель словесности, — должны были сорганизовать группу и прежде всего установить хождение строем. Без велосипедов и пивных заводов. Не надо было дразнить мальчиков, находящихся в переходном возрасте. Надо было суметь сварить рис.

Инесса и моя сестра плакали и хотели сами выписаться из кружка, но Маша упросила их этого не делать. И под знаменем, расшитым васильками, маками и ромашками, они стойко гуляли по воскресеньям до своего окончания гимназии. Любительских прогулок больше не разрешали, и туристы этим очень гордились.

ЗАГЖЕВСКИИЙ.

Предыдущее рассказываю сейчас вскользь…

Нас было четверо человек детей у родителей. 1918 году мы вдруг оказались в Одессе, и, несмотря на сумятицу, родители стали подумывать, как бы начать наше образование. По-моему, об образовании тогда не могло быть и речи. Детей в гимназиях, по слухам, учили неспешно, кое-как, дескать, все равно доучиться не успеете, а дети, не приготовив урока, законно говорили: «Я не могла купить тетрадку — около магазина Петрококино стреляли. Я не знала, союзники это или банды…» По Одессе расхаживали французы в волчьих полушубках, зуавы гарцевали на рыжих кобылах в Александровском парке, сновали греки и галичане, элегантные поляки…

Но, несмотря на такое обилие войск, в городе постреливали банды и людей раздевали на улицах. Пересыпь и Молдаванка глухо волновались, и какой-то черный автомобиль с потушенными огнями тихо объезжал ночью квартиры побогаче, конфискуя по квартирам сахарницы, ордена, что попадется…

Все гувернантки, сколько их было, стали «крестными матерями» союзных офицеров и носили в петлицах гарусных человечков: Радуду и Радада…

Мы, четверо человек детей, попали в смешанное общество одесских парков. Дочь спекулянта — Фия, сыновья оптового меховщика — Бобе и Славочка, Соня Херсонер и Женечка Скляр стали нашими товарищами по игре в «классы» и по собиранию божьих коровок. Я, раз за разом, увлеклась клоуном Дуровым-младшим, французским офицером Марселем Дюран и босоногим мальчишкой из Александровского парка.

Дуров был явный выродок в своей династии. У него были волосы до плеч, как у сына управляющего нашим имением, Володи Волкова, огромные глаза, напудренное лицо…

Нас, четверо человек детей, повезли однажды в цирк Труцци, и там песчаная арена пахнула на меня самумом влюбленности. Дуров держал крысу за хвост аристократическими пальцами и пел:

Вот пред вами недвижима Крыса старого режима.

Он был похож на двухцветную радугу: розовую с голубым, на мираж посреди расчесанного граблями песка, и не про крыс бы ему было петь.

У Марселя Дюрана глаза были рыжие и прохладные, как болотце, кривые ноги и борода, как детский совочек. Он презирал меня за то, что я говорю по-немецки, но раз подарил матросскую ленту с парохода «Iustice».

Босоногий мальчик в парке был груб и прелестен. Его мать была артисткой «иллюзиона» (по-одесски — кинематографа). Однажды, в июле месяце (исторические события того времени а моей памяти, увы, не укладываются в соответствующие месяцы с такой точностью), мальчик этот выдрал меня за косы, намотав их на покрасневшие кулаки. Мой старший брат очень смеялся при этом, а Фия сказала: «А еще брат, а еще не защищает сестру». А потом спросила меня: «Как фамилия этого красивого мальчика, который вас бил? А его мать — не Вера Холодная?».

Я страшно боялась мальчика и со своей подругой Херсонер убегала рисовать «классы», как можно подальше от Александровской колонны. У колонны всегда похаживал мальчик, приторговывая перьями, марками, сладкими стручками. Но раз, уже осенью, он пришел к нам и сказал, что у него 64 божьих коровки.

— Покажите, — сказала, захохотав, Херсонер. — Божьих коровок тут, действительно, до черта.

А я взяла с грязной протянутой ладони один несчастный выпуклый щиток и подбросила его вверх.

— Божья коровка, — запела я, — полети на небо. В какую сторону мне замуж выходить?

Она упала в гравий к нашим ногам, выпустив из-под щитка малюсенький шлейфик, и злой мальчик поднял ресницы над лиловыми глазами.

— А вы уезжаете? — спросил он меня. Мы едем с мамой на Балаклаву на пароходе «Ирис». Я буду играть в «Принце и Нищем» двойную роль.

— Мы уезжаем в Германию, — сказала я. — Кажется, уезжаем. Мама и папа хотят нам дать образование.

И мы, действительно, уехали ранней весной 1919 года, но только в Константинополь, а не в Германию, на пароходе «Корковадо» с игральной комнатой для детей, но без уборных.

На пароходе русские дамы подвязали себе волосы яркими шарфами и забыли русский язык. Они сновали по коридорам, куря, хохоча, пели «Маделон» и Марсельезу. На палубе стоял Алексей Толстой и смотрел из-под кепки на море. Я думала, что он — Лев Толстой, и, налетая на него, делала реверанс. Марсель Дюран был тут же, среди поющих русских дам. Он замахивался на русских матросов револьвером, приносил нам консервы в круглых голубых банках, подавал советы, как лечиться от повальной болезни «испанки», пользовался успехом, как никогда…

И вот вошли в Босфор. Начиналось изгнание, но было весело. Греки на каяках под бортом парохода вели себя шумно и возбужденно. Из иллюминаторов и с палубы к ним на веревочках в шляпах спускали романовские, украинские и прочие деньги, а они давали за них, по своему усмотрению, серые хлебцы, щепотку маслин, сыр-брынзу, тонкие бублики, странные фрукты.

— Цареград, — сказал один русский бородач, крестясь на мечети. — Вот она, Олегова мечта. Смотри, девочка, и запоминай.

Я тоже перекрестилась и запомнила навеки: Босфор, Золотой Рог, Башню Девы, мост, соединяющий Галату со Стамбулом, назойливый говор грехов под бортами и прозрачные растерянные глаза дамы с повязкой на лбу, вдруг замолчавшей совсем, вдруг почему-то забывшей на минутку и французский язык, и Марселя Дюрана…

* * *

На Принцевых островах в Мраморном море жизнь пошла, как на даче. Образование еще раз отложили до осени. Берег кишел русскими детьми в пикейных платьях и няньками, все качавшими головами.

Американцы открыли русский детский клуб, где мы играли в чужеземные игры и пили какао, а Алексей Толстой пил вино на пристани и что-то обдумывал.

Ревели ослы, раки-отшельники растопыривались на камнях, волны прибивали к ногам гуляющих дохлую круглую овцу, пел турок, клялся грек, сновали французы, и ребенок в пикейном платье, ошалев от впечатлений, спрашивал няньку, показывая на меня пальцем: «А это что такое?» А нянька отвечала, вздыхая: «А это — турецкая девочка. Бог с ней. Ходят тут черномазые».

Ну что ж… Родственники открыли ресторан, прогорели. Еще раз открыли ресторан, уже в Цареграде, и в погоне за образованием начали отдавать нас туда-сюда в русские эмигрантские школы, где ничто не налаживалось и все расползалось. В школе «Маяк», патронируемой теми же американцами, процветали скаутизм, авантюризм и ранняя влюбчивость. Вундеркинд Дубенский, скрипач десяти лет от роду ухитрился подраться на дуэли. Мальчик Панкратов сделал предложение моей двенадцатилетней кузине, а когда она ему отказала, зарыдал и пожаловался на нее школьному священнику. Петя Неттельгорст поступил в тайную организацию «Всесильный», которая употребляла его для выслеживания большевистских агентов. Лида Гулеско танцевала «босоножку» по ресторанам и говорила моему старшему брату: «Ах, оставьте, ах, грубиян, ах, изменщик».

Мы уже все приобщились к политике, и про нас была заметка грустного содержания в газете «Presse du Soir», издаваемой на русском и французском языках: «Дети сегодняшнего дня».

* * *

А там хлынула Белая армия из Крыма, на Босфоре стал «Лукулл», и мы после уроков ходили смотреть на Врангеля, который будто бы стоит на палубе и отдает честь.

Русские школы стала разбухать от приютов, корпусов, институтов, доучивающихся военных. Где мы не побывали, чего мы только не повидали!

В приюте «Американские друзья — русским детям» (вывеска на воротах — вязью) мы ставили «Бориса Годунова» всего, целиком, а в первом раду зрителей сидел Врангель и смотрел устало и рассеянно.

Я ни в кого не влюблялась больше, я тоже устала от всего, но писала стихи и мечтала, как множество моих русских сверстниц, стать балериной. В английском клубе, в три часа ночи, я танцевала «Жрицу огня» и продавала хризантемы матросам.

Англичане били турок на улицах, греки пели: «Зито, зито, Венизелос», русские беженцы потянулись в Берлин.

Путь к Загжевскому и к образованию был тернистый. Я с сестрой находилась в приюте «Соединенные Штаты — русским девушкам» на острове Протии в то время, когда новорожденная Чехословакия решила дать потерпевшим славянам настоящее образование, среднее и высшее. Со всеми правами, со всем комфортом.

* * *

Мы ехали в Прагу, в 1923 году, четверо человек детей, собранные ненадолго опять в семью, и разговаривали между собой в коридорчике вагона.

— Еще хуже будет, — говорил мой старший брат. — Всегда бывает хуже и хуже.

— А я поступлю в школу, — говорил мой младший брат, худенький и крошечного роста, перенесший одну за другой множество опасных болезней. — В первый раз в школу поступлю.

— Я три раза в первом классе была и четыре раза — в старшей группе, — сказала моя младшая сестра, бритая, как каторжник. — Я скажу, что хочу во второй класс. Хоть бы, что ли, макаронами нас не кормили.

А я вяло вспоминала бесконечный ряд поступлений в разные школы, «проверочные экзамены» от первого до четвертого класса, подругу-черкешенку Зурьян, танец «Осенние листья», свои первые стихи, напечатанные на ротаторе в школьном журнале «На досуге»:

О, прощайте, мечты, о, прощайте совсем, Вы прошли, веселя и печаля… А над старостью, смертью и будущем всем Еще слышатся звуки рояля.

Оказалось, что русской гимназии в Праге вообще нет. Есть педагогический институт, есть русский юридический факультет и народный университет. Есть курсы по подготовке на аттестат зрелости и родительский комитет. А гимназия где-то есть в восьми часах езды от Праги, на Моравии, в каком— то бывшем лагере для военнопленных.

— Хотите — отдавайте туда, хотите — подождите, пока откроют в Праге. Откроют обязательно. Родительский комитет не допустит неоткрытия, потому что как же детей навещать у черта на куличках? Да и вообще неизвестно, что там делается…

В ресторане Земгора я узнавала лица, виденные мною в Одесском порту, на пароходе, в Турции, в поезде, везшем нас сюда. Ходили русские студенты в только что выданных лиловых костюмах и коричневых котелках. Хозяйственно сновали эсеры. Профессора пересматривали за кашей мелко исписанные листочки. Арцыбашев сидел с писателем Немировичем-Данченко и с писателем Чириковым, пил пиво и говорил о «Дневнике писателя», готовом для печати.

Я не осмеливалась сделать им реверанс, но смотрела на них, не отрываясь. Мне было немногим больше 12 лет, и меня увозили продолжать образование за восемь часов езды от Праги, в бывший лагерь для русских военнопленных, превращенный в еще одну русскую гимназию.

* * *

Было три пересадки до этой гимназии. Мы ехали в начале марта, было страшно холодно, поезд-узкоколейка шел медленно мимо лесных холмов, покрытых снегом, которого я не видела пять лет (Моравия оказалась куда холоднее Праги), мимо деревень с немецкими названиями. Чехи в Праге не хотели говорить по-немецки, немцы на станции, на которой мы высадились, творили только по-немецки.

За станцией был городок, но гимназии в нем не оказалось. Главная улица привела нас к старинной площади, где дремало средневековье и висели кренделя и сапоги вывесок. Но аллея за площадью уперлась в ворота обнесенного колючей проволокой барачного лагеря, с плакатом: «Русское реальное реформированное училище». За несколько месяцев до нашего приезда тут разместилась гимназия из Константинополя с Галаты, какой-то кадетский корпус и множество отдельных групп из Болгарии, Берлина и непосредственно из России.

Навстречу нам шел Коля Макаров из школы «Маяк», в гороховом пальто, улыбающийся.

— Это Коля Макаров, — сказала моя сестра. — Я с ним училась вместе в одной старшей группе. Он был монархист и скаут в звене «Тигр». А я была в «ландыше». Мы так страшно хохотали, когда он сдавал экзамен на третий разряд.

В лагере было пасмурней, чем в городке. По холмам стояли очень близко к лагерю темные печальные зимние леса. Безлюдная аллея между бараками была покрыта серым тяжелым снегом. И Коля повел нас в канцелярию.

— У меня пустой урок, — рассказывал он. — Чехословак заболел. Страшно трудный язык — чехословацкий. Трудней турецкого.

— Боже мой, — сказала моя сестра, — нас и так в американском приюте заставляли по четвергам говорить по-английски и наказывали за каждое русское словечко. Я жила в штрафном дортуаре. А тут наказывает?

— Есть карцер, — сказал Коля, — к стенке ставят, а штрафных дортуаров нет.

В канцелярии сидел красивый директор, бледный, черноглазый. Он сначала поговорил с родителями, а потом с нами.

— Трудами госпожи Жекулиной, — сказал он, — нам удается создать сносные условия для обучения нашей молодежи. Вы в какой класс хотите держать проверочные экзамены? — спросил он моего старшего брата.

Брат, который хвастался, что по развитию годится в шестой, сказал, что в четвертый, я тоже сказала — в четвертый. Младшего брата ничего не спросили, а сестра сказала: «В первый или во второй, то есть в первый».

Жизнь в лагере еще не была налажена. Форма — новинка для нас — не была установлена, она еще только намечалась. Девочки, которые окружили меня, как в романах Чарской, были одеты в длинные платья со вставками по горло и держали огромные клетчатые платки в руках за неимением карманов. Ботинки были разнокалиберные. У меня, например, на ногах были надеты «танки» с острова Проти, смазанные рыбьим жиром, у моей же соседки по кровати — ботинки были модного молочного цвета и зашнурованы до колен. Такие ботинки в Константинополе носились подающими в нашем ресторане офицерскими женами и считались шиком.

Прошло несколько месяцев, и огромная, ставшая известной на весь свет сапожная чешская фирма «Батя» стала нашей поставщицей и обула весь лагерь: в твердые полуботиночки с лаковыми носами — девочек, в солидные шнурованные башмаки — мальчиков, в желтые туфли об одну пуговицу — младших учеников. Появились сатиновые черные фартуки с карманами, одинаковые пальто, летняя форма…

Девочки, окружившие меня, начали, как полагается, с «извода». Одна, такая же маленькая, как я, сказала, что я провалюсь на экзаменах. Другая помахала перед моим лицом рукой и застенчиво сострила, что воздух — казенный, третья назвала еврейкой.

Меня ничто не трогало. Я привычно заняла койку с огромным номером на одеяле — 335, получила кружку, гребенку и сапожную щетку и ответила воспитательнице, что нет, у меня нет вшей…

Экзамены я выдержала и заняла свое место в четвертом классе, в двухэтажном доме, посреди лагеря. Дом назывался «Здание с младшими классами». Я не ждала ничего хорошего, ничего особенного от этой гимназии. Особенного я видела слишком много, плохого — еще больше. Настроение мое было терпеливо-равнодушно, худосочно, устало, несправедливо. Балериной стать не дали, писательницей быть рано, учиться надоело, но требовалось.

* * *

Но количество учеников было удивительно… Но свежевыпавший снег был прекрасен! Но кормили нас хорошо. Но называли нас не «будущими скромными тружениками», а «интеллигентской сменой». Было куда лучше, чем в приютах, и, пожалуй, лучше, чем в «Маяке». Я уже сама была согласна закончить среднее образование в лагере с желтыми бараками, в средневековом немецком городке, на Моравии, в восьми часах езды от Праги.

В день снегопада, в новеньком узком гороховом пальто, в синем большом, как колесо, берете, я вошла впервые в гимназическую церковь в глубине лагеря и стала среди своих одноклассниц налево от амвона. В церкви было 700 человек. Стояли огромные гимназисты — бывшая Белая армия, бритые, подтянутые. Стояли старшие классы девочек — жеманные в кружевных воротничках. Стояли оживленные детишки по линеечке, аккуратно. Бледный директор занял место посреди церкви и сразу нас всех увидел. Он был популярен, первый наш директор, бросивший нас потом ради института в Югославии и там очень загрустивший сразу же о барачном лагере. И впрямь наш лагерь можно было любить, как Париж. На любой вкус там находились друзья, единомышленники, герои. Воздух в лагере был полон русской интеллигентностью и анархией, а также влюбленностью, юностью, нетерпением. И не наша тому вина, что эти силы кружились, как роза ветров, и никаких парусов не надували.

Персоналу было 80 человек, но персонал сформировался в иные времена. Мудрецов не оказалось. Лагерь обнесли колючей проволокой и на окна старшего девичьего барака, поколебавшись два года, прибили решетки. Это глушило совесть персонала, нам же это не мешало, и нас это не изменяло ничуть… При мне гимназия расцвела и обещала много года четыре подряд, достигнув своего апогея в 1926 году, потом она меня стала раздражать явной своей духовной несостоятельностью и поспешным вырождением. А сейчас о ней осталась лишь легенда, стихи, устные воспоминания (грубовато-нежные: стиль лагеря), альбомы фотографий и тоска-ностальгия бывших учеников. Русское население покинуло лагерь в 1935 году, чешское военное училище — в 1939-м. И где сейчас находится памятник Русской Культуры с главной нашей площади перед «Зданием с младшими классами» и каменная голова Ильи Муромца, оттуда же, — нам совершенно неизвестно.

* * *

В церкви пел звонкий старательный хор. Священник был в хорошей ризе и служил спокойно и внушительно. И вдруг к нему подошел мальчик и подал, кланяясь, кадило. Я встрепенулась, заморгала, как от внезапно вспыхнувшей люстры, всмотрелась. Мальчику было, очевидно, 14 лет. Недовоплотившаяся еще форма нашей гимназии сидела на нем, как сказочное украшение. Волосы у него были тонкие, светлые, густые, легкие, на лбу — челкой.

Глаза как зимнее небо: зеленые, далекие. Лицо как из сна: ангельское и жестокое в своей рассеянности, безразличии, готовности на все — улыбнуться, ничего не запомнить, все пожелать, не принять ничего. Он скользнул по ковру, поправил свечу, опустил ресницы и пошел, чистенький и благонравный, к выходным дверям, приговаривая «простите», вынимая из кармана неказенный платок.

— Кто это? — спросила я свою соседку.

— Это Загжевский из Нератовской школы с Босфора, — ответила она, становясь на колени. — Дурак и кривляка. Кажется, хорошо танцует. Мама его в классе у твоего младшего брата преподает. У него тоже есть младший брат — изобретатель, симпатичный, но грубый, влюбляется.

— Кто влюбляется? — спросила я.

— Конечно, младший, ответила соседка. — Старший о платочках думает, о ботиночках.

Опять пришел старший Загжевский, с просфорой на блюдечке. Вошел в алтарь в одну дверь и вышел из другой. На дверях были нарисованы склонившие головы к плечу ангелы. Они осеняли своими крыльями Загжевского, крылья этих ангелов подымались над ним, как его собственные. Если бы это не казалось мне кощунством, я бы помечтала о его фотографии на фоне гимназического иконостаса. Я встала с колен, повернула голову и проследила глазами все движение Загжевского по церкви. И в этот момент все ненаписанные стихи, все будущие рассказы, все слезы и бессонницы, все предчувствие и ощущение жизни, какое мне только было отпущено, дрогнуло во мне, сказало мне: какое счастье, действительно, какое счастье оказалось возможным для тебя! Ты — жива. По церкви, по лагерю, по земле ходит старший Загжевский. Он никого никогда не полюбит, потому что он — ангел и принц. Его придется ревновать только к зимнему небу, танцам и платочкам, благодари же Бога, не смей вставать с колен до самого конца службы. Ты никогда не уйдешь от искусства, потому что нужно же кому-то воспеть эти глаза, описать эту внешность, эти нежные руку и челку по лбу, наискосок…

Снег шел три дня и намел сугробы: сияющие, с голубыми тенями. Около десятого нашего барака мы вылепили снежного болвана с угольными глазами, с метлой под мышкой, как в русских хрестоматиях. Но ночью болван превратился в снежного витязя, сверкнул ледяными очами и пошел, не оставляя следа, через канавки и колючую проволоку, в снежные поля Моравии. И я писала:

Кто вдали там, как тень, за тобою Через снежные вихри идет? Я на льду голубеющем буду Это звучное имя писать. Я пойду за тобою повсюду, Я тебя буду вечно искать.

Я познакомилась с Загжевским так: по задней аллее лагеря катились на санях. Выделялись сани «громовой», на которых ученики лежали, как дрова, — накрест; ученики ухали с бесшабашностью и, если бы не ловкий поворот около скотного двора, погибали бы запросто, налетая, как таран, на ворота того же скотного двора или на стену черного сарая, направо. Мы с сестрой катались на чьих-то легковых саночках, мы банально упали в снег, и, барахтаясь в сухом и пышном снегу, я увидела моего старшего брата и рядом с ним вроде как северное сияние — Загжевского.

Он смеялся, он говорил моему брату: «Посмотри». Он остро поднимал воротник пальто. Он сжимал у горла шелковый шарфик, белый в стальную полоску.

Моя сестра от восторга бросила в него снежком и подбежала познакомиться. Он, вытирая лицо белым платком, подал ей руку и сказал моему брату;

— Вас, кажется, четверо. Кажется, еще одна сестра, где она?

Как танк, шел мимо нас «громобой». Визжали дети. Сновали воспитатели, поворачиваясь на анонимные снежки. Но в моем сердце стояла тишина храма, дворца, музея.

— Очень приятно, — сказал Загжевский. — Надо было поступить в наш класс. У нас весело. Я танцевал с одной вашей одноклассницей, Татой Мордах, с ней очень приятно танцевать.

Мама зовет, — сказал младший Загжевский старшему, подходя. — Иди сейчас же домой. Не кривляйся тут с девчонками. Отдай мне мой пояс.

Вечером ко мне в дортуар зашла моя младшая сестра. Она была мокра от снега и взволнована. Из-под огромного, как колесо, берета, она ухитрялась вытащить себе на лоб несколько небольших волосиков, она крикнула мне:

— Что же это такое? Разговаривает свысока, думает, что граф, кривляется, как свинья на веревке. Уверяют, что пудрится на вечерах. Ну его к черту!

— Тише, — сказала я, — тише, не ори. Он — скверный мальчик. Бог с ним.

— Ах, — вздохнула моя сестра. — Бывают же такие мальчики на свете. Мальчики, как на картинке. Говорит мне «вы», кланяется вежливо, страшно раздражает.

* * *

Весной умер преподаватель математики, Газалов.

Он умер в середине последней четверти, и его смерть дала возможность части нашего класса перейти из четвертого в пятый.

Газалову была смешна и противна наша жалкая аудитория. Он, между прочим, раньше преподавал математику в Пажеском корпусе и поэтому хорошо знал моего двоюродного брата.

Когда я сдавала у него вступительный экзамен в квартире с образами и царскими портретами, он пренебрежительно выслушал мой лепет и сразу решил так:

— Ставлю вам три, потому что другие отметки — хороши. У вас есть память, это — яд для математики. Ваш двоюродный брат никогда ничего не знал.

Мы боялись Газалова, как огня. Седой, видный, усатый, стройный, он смотрел на нас из-под бровей в три пальца и кричал на нас страшно. Перед концом третьей четверти «неудовлетворительных» отметок уже никто не считал, все исхудали и, уча урок, ни на что не надеялись. Последнюю возможность исправления четвертной отметки Газалов нам дал в помещении культурно-просветительного кружка, однажды после уроков.

Туда поплелись многие. Была и Тата Мордах, и Порохонская Милица, и Катя Троицкая, и Муся Савицкая, и Лиля Балабина, и Кугушев-Татарской, и мой брат, и Писарский. В помещении кружка пахло воском — там фабриковали свечи для церкви. Висел портрет Пушкина и изречение президента Масарика, в рамочке: «Правда побеждает». Тут же стояла принесенная из класса доска и высился Газалов, заложивший руку за борт серой шинели: грозный, каменный.

Мы проходили тогда начало геометрии: ерунду о смежных углах, о сумме внешних углов, какие-то аксиомы, теоремы, недлинные формулы.

Никто не исправил себе отметку. Покрикивая, Газалов выгонял нас по очереди. И мы уносились, трепеща, ругая его шепотом, ненавидя.

Четвертая четверть началась скверно. В лагере даже сточные канавки, и вот именно канавки, вопили о весне талыми водами, травой, одуванчиками. Весна была не такая, как в Турции — настоящая. Никаких там фиг, олеандров, кипарисов, гранатовых деревьев. Дрожали березы, серели клены, зацветали кусты черемухи, бузины, много обещала сирень. Ах, как тяжело давалось образование.

Загжевский уже не носил пальто. Он носил поддевочку, был всегда простоволос, смеялся, звенел на весь лагерь. Вскоре он начал носить носки, но колени его никогда не были разбиты, как буквально у всех мальчиков. Он кое-что вскользь рассказал мне о своем детстве, о тете Кате, о каких-то каруселях. И, вспомни карусели, хохотал, откидывал голову, и челка его блестела на солнце. Я представляла его себе верхом на деревянном белом лебеде и когда-то, потом, об этом написала:

Ангелы беспомощно трубят Над дверями белого органа, Чтоб вернулись лебеди назад, Чтобы побоялись урагана…

Весенний ветер играл его волосами, зеленые глаза темнели, но не теплели, я сходила с ума от счастья, потому что он существовал воочию. В старшем бараке девочек говорили об университетах, замужестве, о детях, там никто не знал об ослепительном существовании пятиклассника Загжевского. В нашем бараке говорили, что он кривляется и хорошо танцует, но что он самый замечательный во всей гимназии и что он говорит загадочно, не замечали…

Газалов становился все хуже, все нервнее, все презрительнее.

— Вон, — кричал он Порохонской. — Убирайтесь, — рычал он на Тату Модрах и устало отмахивался от моего брата, не знавшего по математике ровно ничего.

Он умер от разрыва сердца в мае. Смерть напугала, сентиментальность вызвала слезы. Мои одноклассницы голосили и рыдали, нас на один день освободили от уроков, послали мальчиков за ромашками, а гирлянду из них плели мы — ученицы четвертого класса.

Было жарко, я сидела на крылечке и гадала по ромашке: любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет, своей назовет; любит искренне, увлекается, ждет взаимности, насмехается; любит, не любит…

И куда ему было любить такому, чудесному? Я слагала ему стихи, как бард слагает их прелестной графине. Я еще не знала стихов Ахматовой и вопила самостоятельно:

Ты меня все равно услышишь, Ты ко мне все равно придешь.

И в этот приход то верила, то — нет.

Газалов был в гробу красив и спокоен. Как живой, говорили мы, косясь с левой стороны церкви на печальный правильный профиль, на серый мундир, на гирлянду наших ромашек. Загжевский ставил свечи и совсем не подымал ресниц. Под куполом стоял пыльный луч, хор пел старательными, очень молодыми голосами о вечном покое и памяти.

Двое или трое упали в обморок. Мы с Татой Модрах хотели помочь вынести семиклассницу Галю Звенбах и даже схватили в руки по каблуку ее ботинок, но воспитательница вцепилась в наши плечи, как кошка, и заставила каблуки выпустить.

Аллея, ведущая от церкви к ограде лагеря, была посыпана хвоей, гроб несли на руках, по всему пути на кладбище делались маленькие остановки — служились литии. Впереди несли венки, ученики, распахну» руки, показывали немецким прохожим крупные русские надписи черной тушью, национальные цвета лент и ордена на подушке.

Стройный, как свеча, шел Загжевский в поддевочке, с шарфиком на весу от легкого ветра, золотоволосый, бессознательный. И все, вместе взятое: траурные русские надписи, гроб, хор, персонал, немцы, небо, лес, средневековое кладбище, вид с кладбища, ромашки, легкие слезы гимназисток, перспектива возможности перехода в пятый класс — все обернулось для меня песнью торжествующей жизни, счастливым началом большой любви.

И, несмотря ни на что последующее (когда надежды сбываются?), благодарю вас, Загжевский, за этот день.

ЦИРК.

В Чехословакии самым большим цирком был цирк Клудского — целый город рыкающих фургонов, телег с трапециями, вагончиков, где жили семьи китайцев, карликов, клоунов и с катящейся на колесах хижиной каких-то загадочных мусульман. Мусульмане эти ходили в зеленых чалмах, как бы побывавшие в Мекке, немножко говорили по-русски и жевали на арене горящую бумагу.

Цирк Клудского приезжал в наш городок каждую весну и разбивал свои шатры на футбольном поле, около гимназического лагеря. Бараки младших классов сразу начинали сходить с ума, и в эти дни, ко всем обычным наказаниям, педагогический персонал прибавлял злободневное: без цирка.

А в старших классах говорили так:

— Там борцы вызывают желающего из публики побороться и платят тысячу крон чемпиону состязания. Крюков сказал, что выступит, и купил спирт, чтобы натирать мускулы на ночь. Он — русский казак и победит, но инспектор запретил и сказал: «Возьмете тысячу крон и уезжайте из русской гимназии. Становитесь шарлатаном и скоморохом, если вам приятен восторг зевак». Говорят, что нас поэтому не хотят пускать в цирк вообще.

Но потом все протекало нормально. Нам объявляли, в какой день пойдут младшие классы, в какой — старшие. И что зверей кормить нельзя, потому что у Клудского звери едят еще лучше, чем у немца Гагенбека, и в наших булках не нуждаются.

В этот последний приезд цирка Клудского к нам (перед его разорением и распродажей зверей), обычные цены на места были подняты почти вдвое, и ученики победнее продавали ученикам побогаче фотографии лагеря и почтовые марки, чтобы собрать деньги на билет.

Мы с Машей, во время большой перемены, решили осмотреть зверинец даром. За воротами лагеря жил в маленьком домике преподаватель французского языка, Алексей Владимирович Камнев. Он как раз стоял на пороге своего домика с охапкой письменных работ какого-то класса под мышкой и следил с интересом, как мы несемся мимо него, замотав косы вокруг шеи, чтобы не трепались.

— Вы не боитесь опоздать на третий урок? — спросил он вежливо. — Куда вы торопитесь?

— Не боимся. В цирк, — крикнула Маша.

— Ну, ну, — сказал он. — А вы не боитесь инспектора?

— Боимся, — крикнула Маша, прыгая с дороги на футбольное поле.

Мы подняли первую попавшуюся брезентовую стену и попали сразу к белым медведям. Около них стоял мусульманин, пощелкивая коричневыми пальцами по прутьям клетки.

— Спокойной ночи, бабы, — сказал он весело по-русски. — Ходи к белой собаке, — и он взялся за дверцу и ковырнул замок.

— Уйдем лучше, — сказала я. — Он, Машенька, на все способен.

Но тут вошел укротитель в сапогах, с хлыстом, небритый, напудренный.

— Вон, — сказал он по-немецки, — я буду жаловаться директору вашего интерната.

Он стоял, заслоняя выход, и мы побежали через боковую дверь за мусульманином и попали в стойло пони, мохнатых, как гусеницы, и рябых, как кошки.

— Нас накажут, — приговаривала Маша, толкнула мусульманина, уже доставшего для нее из шаровар круглый хлебец в изюме, шарахнулась от большой головы маленькой лошади, и, путаясь в голубой сбруе, мы вылезали из палатки между колышками.

— Я, баба, веселый, — кричал мусульманин, хватая нас за фартуки; мы вып вались и молча побежали обратно по вязкому футбольному полю, похолодев от страха и понимая, что жизнь страшнее предупреждений инспектора.

* * *

Вечером воспитательница сказала нашему дортуару:

— Можете идти в цирк, если хотите, и у кого есть три с половиной. Записываться надо у Зинаиды Густавовны. А вот эти две, — она кивнула на нас с Машей, — с этими двумя не знаю, как поступить. Они на большой перемене бегали за ворота лагеря и опоздали на третий урок. Мне говорил сторож и преподаватель химии. Вы что же, уже в цирк сходили?

— Нет, — сказала Маша, — мы фиалки собирали у футбольного поля.

— Там, — сказала воспитательница брезгливо, — там есть какие-то мусульмане. Они уже приходили в 5 барак, и какой-то из них хотел поступить в гимназию. Они говорят по-русски, кажется, были в Одессе. С ними запрещено разговаривать.

— Нам, значит, можно идти? — спросила Маша.

И мы пошли. Цирк был огромен. Гимназисты занимали места под куполом, на скамьях, из досок. Маленькая дочь директора сидела впереди, в алой ложе. Налево от входа дирижер махал на помосте фалдами фрака. Лица музыкантов, еще до вступительного марша, были багровы. Вечером, кроме дочки директора, в цирк отпускались только старшие классы, и было видно и слышно, как напротив Стоянов разговаривает в публике со знакомыми немками по-немецки, а они отвечают ему по-русски. Было весело, как всегда в цирке. Маша, действительно, держала в руках букетик мелких фиалок и обещала бросить их в Крюкова. Все смотрели на Крюкова. Крюков сидел спокойно, наискосок от нас, и не смотрел на Машу. Грянула музыка, выбежала униформа, мы зааплодировали. Все протекало нормально, хотя мы знали, что Клудский кругом в долгу и продал недавно одного слона и четырех тигров и что жалованье артистам задержано с января месяца. Наездница пролетала сквозь туго натянутую в кругу звездную бумагу, руки у нее были розовы, как у Венеры. Фокусник, маленький неряшливый старикашка в длинном халате, вынимал из коробочки цветы, шляпы, кубики и, наконец-то, гуся. В рукавах халата, это было ясно, можно было утаить вообще всех лебедей сказочной царевны. Радовали знакомые аксессуары. Эти внезапно расцветающие грубые цветы ядовитой окраски и пестрые шапчонки меня, любительницу цирка, настойчиво преследуют и посейчас, через всю Европу, во всех балаганах, во всех мюзик-холлах, как вернейший символ детства: петербургского ли, чехословацкого ли… Китайская семья висела вниз головами, держа друг друга зубами, — было похоже на роящихся пчел. Стальными носками ходили канатные плясуньи. Лошади с белыми гривами, при гнедой масти, кружили по арене, осторожно стуча одним копытом о балюстраду, дочь директора от них шарахалась. Потом повыносили решетки. Маша сказала: «Я боюсь», и по коридорчику, из фургонов в шатер цирка, стали проноситься дикие звери: давешние белые медведи с узкими мордами, как у борзых, пантера, с гнусной манерой распластываться на опилках при беге, тигры, очень красивые и яркие, как переводные картинки, какие-то черные волки…

Я описываю представление вскользь, вы его знаете, как и я, если даже вы и не любите цирка. Кто не помнит пирамиду из зверей с зевающим львом наверху и с боковым тигром, который щерится на напудренного укротителя, а тот его, незаметно, еще более ярит, чтобы подчеркнуть перед публикой опасность? Кто не видал пьющих молоко бурых медведей и маленького черного волка, немножко получающего по морде хлыстом за то, что воет на девочку в алой ложе? Маша продолжала говорить «я боюсь» и решила про укротителя, что он настоящий мужчина.

После появления хищников под куполом стало пахнуть настоящим разгаром представления, музыканты казались освежеванными, Стоянов кричал «бис» продающим свои фотографии наездницам, а Крюков вдруг стал волноваться и разговаривать шепотом со своими одноклассниками Сережей и Жоржем. Все трое повынимали из карманов маски, сделанные из черных чулок, и примерили их друг у друга за спинами; очевидно, они хотели выступить в борьбе инкогнито, боясь директора. Но до борьбы было еще много чего. Например, два клоуна с лицами, как у недоразвитых детей, легко падающие, легко плачущие, кричащие ежеминутно пронзительно и не очень смешно: «Где мой цуцак?» (что значит по-чешски — соска)…

Перед борьбой потухло электричество — станция отказалась подавать свет, потому что Клудский что-то посулил и чего-то не додал. Стало страшно весело. На арену во второй раз выпустили мусульман с горящей паклей во рту. Мусульмане, ставшие интересными, потому что нам запретили с ними разговаривать, раскорячившись, гикая, выдыхали адское пламя и кричали прожженными голосами:

— Ходи сюда, ходи к Али, все ходи!

— А пойдем посмотрим, — сказала Маша.

В публике стояло волнение. Зажигали спички, пробовали их брать в рот, курили папиросы с обратного конца, махали зажигалками. Где-то выли звери, кто-то стучал ногами о балюстраду, как лошадь, и кричал: «Парад-алле!».

В свете мусульманского дыхания Стоянов раскланивался и делал вид, что играет на гитаре. Сзади нас, во мраке, Загжевский сказал нервно:

— Нельзя же так. Возьмем деньги в кассе и пойдем домой.

А моя сестра весело выкрикнула:

— Сиди, индюшок, сейчас будет выступать Крюков.

Нас хотели было увезти, но тут Клудский, растолкав мусульман, которые галдели, как на базаре, замахиваясь факелами друг на друга, вышел на середину арены и объявил по-немецки, что дирекция не останавливается ни перед какими расходами, что просто произошло короткое замыкание и что сейчас цирк будет освещен мотоциклетом.

И тотчас же был введен за руль, как конь под уздцы, тяжелый, сдержанно стрекочущий мотоцикл, пустивший маячное освещение на центр арены.

Мусульман уже не было. В кругу света стояли борцы со скрещенными на груди руками, в медалях с лентами через плечо. У одного борца были усы, у другого — высоко взбитые волосы, у третьего — грудь колесом.

— Который Крюков? — спрашивали в публике.

— Wo ist Liona Kriukoff, der Gymmasiast?

Услыхавши это, директор гимназии встал в алой ложе и стал искать в сумерках глазами Леню Крюкова.

— Платон Васильевич, — крикнул он жидким голосом, — где ученик Крюков?

— Hir bim ich, — нахально ответил Крюков, уже надевший полумаску как следует и завязавший на затылке тесемочки. — Was wollen sie doch?

Барышня-немка из городка Мицци засмеялась и сказала:

— Oh, diese Russen.

А два борца на арене стали осторожно сходиться и скользко хлопать друг друга по мускулам при свете дрожащего мотоцикла. Третий же стал в сторону и стал рассматривать Крюкова. Из-под балюстрады, у ложи директора, вылез клоун и спросил:

«Где мой цуцак?», и жена директора увела свою дочь.

— Действительно, уходите, — сказала воспитательница нам. — Представление окончилось, тут одна гадость теперь.

— Нельзя уходить, — сказала Маша, — самое интересное начинается.

Но больше ничего интересного не было. Когда Клудский раздраженным голосом, ускоряя темп спектакля, стал предлагать любителям побороться, Платон Васильевич сам развязал ботиночные тесемочки на затылке Крюкова, спрятал маску в карман и положил руки на плечи Сережи и Жоржа.

— Сидите уж, — сказал он, — мусульмане…

И мы пошли в гимназический лагерь под руку с Машей, стараясь не отставать от возбужденных борцов-инкогнито, причем Сережа и Жорж, кудрявые близнецы, шли по бокам Крюкова, как пристяжные, картавили и кричали, что выступят завтра, а он покуривал, покрякивал и ничего не обещал наверняка.

— Крюков, почему вы не выступали? — спросила Маша, неестественно захохотав.

— Мы-то выступим, — сказал он зловеще, — мы-то поборемся. Мы-то покажем.

* * *

На следующий день спектакля не было, и несколько фургонов, уводя за собою лошадей и буйволов, отъехало, ругая Клудского, от футбольного поля и двинулось в Цвитау или Елички скоморошничать на свой страх и риск.

Основное же ядро было задержано местными властями. В цирке мгновенно проступили откровенный разлад и нищета. Наездницы и акробатки стали ходить в городок на базар и жаловались на Клудского фотографу Чапке и писчебумажнику Хинкельману, сидели на скамеечке около статуи Мадонны, посещали музей и от безразличия не снимали с себя никогда желтых кофт и серебристых юбок.

Мусульмане начали продавать земляные орешки и миндаль в жженом сахаре на переменках у ворот лагеря. На них были стеганые будничные халатики с лезущей из дыр свалявшейся ватой. Они были в кривых туфлях на каблуках, и русский язык этих восточных торговцев улучшался не по дням, а по часам.

Они канючили и зазывали у черты лагеря, протягивали к нам коричневые пальцы, щелкали языком, давали примерять мальчикам чалмы.

— Ходи, Юра, — кричали они Коровину. — Ходи пить сливовицу. Раз выпьешь, два выпьешь — весело будет. Барашка купим, есть будем, смеяться будем. Платок на. Мне не жалко. — И один из мусульман совал Юрочке Коровину грязную зеленую тряпку с багровыми завитушками в шелухе орехов.

— Хоть бы они уехали, — говорил педагогический персонал. — Такая зараза бок о бок с гимназией.

А ночью ревели недоедающие звери, со стоном вздыхала гиена, завывал маленький черный волк…

И уже распространился слух, что один медведь убежал и живет где-то в гимназическом лагере, кажется за домом Загжевских.

— Нельзя же так, — говорила добрая Маша, — пусть нам разрешат после уроков кормить зверей, всегда можно поделиться.

Разрешили. Девочки перестали передавать мальчикам булки во время вечернего чая, котлета съедалась наполовину, у жителей деревни Кунцендорф воровали все, что забрезжило на огородах, и уносили в наволочках и мешках для сапожных щеток. Кормили зверей.

Мы ходили с Машей в цирк ежедневно, встречаемые галдежем у ворот, где шла торговля орехами.

— Давай, ходи, — кричали торговцы. — Ты — друг, я — друг. На платок, давай четыре кроны. Ну три! Ну две! Скажи маме — шубу имею. Тепло будет.

— А ну вас в болото, — говорила Маша и замахивалась на поджарого Али, который танцевал и крутился, как смерч, ударяя себя ладонью по голове вместо бубна. — Какие странные мужчины. Персы, что ли?

— Мусульман, — отвечал Али, оскаливаясь. — Моя — Али, твоя — Маша.

Мы совсем развязно входили в палатку и среди тяжелого запаха и вычесок из белых медведей совали в морды и пасти булки и котлеты. Приходил карлик Фредди в матросском костюмчике, похожий на то существо, которое изобрели до великой войны, назвали Пупсиком и лансировали на открытках и в песнях. Он льстил нам, называл «мисс» и рассказывал Маше по-английски, что родился в Петербурге и что наш царь его очень любил. Потом он жаловался нам обоим на Клудского, по-чешски, и показывал три свои шляпы: матросскую, кепку и котелок. Он хотел иметь гимназическую фуражку и, действительно, купил ее однажды у кого-то за семь крон, но в тот же вечер был пойман инспектором, заметившим казенную фуражку и папиросу на уровне роста ученика приготовительного класса.

— Кто же это курит? — крикнул инспектор. — Герасименко Михаил, вы опять?

— Was woilen sie? — спросил карлик застенчиво.

— Отдать фуражку, — крикнул инспектор, опознав карлика.

— Wo haben sie dass gestohlen?

Карлику пригрозили полицией, у гимназистов была сделана молниеносная проверка фуражек, и сорока фуражек не досчитались. Но Бог с ним, с этим «делом о фуражках», карлик свою все же как-то утаил и нам с Машей ее горделиво показывал, называя офицерской, ссылаясь бесстыдно на тот же Петербург.

Несмотря на доверчивый писк Фредди, нас больше интересовали, как то и полагается, обезьяны: дюжина шимпанзе и пяток павианов, которые, завидя фартуки гимназисток, уже предвидели кормление и начинали прыгать в клетках, как на пружинах. Одна обезьяна, с лицом пожилой нищенки, протягивала к Маше своего худого ребенка, а ребенок болезненно моргал и раздирал себе лапами рот ушей.

Мы ругали со служащими Клудского и кормили обезьяньего ребенка, принося ему даже кофе и суп с лапшой. Под клеткой с ребенком жили два павиана, которых раздражало, что их не жалеют так сильно. Они просовывали между прутьями клетки ноги и били нас черными ногтями, лиловыми пятками. А когда Маша подносила к их клетке кулак, они быстро становились головой вниз и показывали нам извилистые языки. У них на подстилке лежали картошки и кочерыжки, отпускаемые нашим поваром, но им хотелось кофе и лапши.

В какой-то несчастный день они, по-видимому сговорившись, подтянули Машу за платье к себе, разорвали ей ногтями чулки, а малютка сверху, наблюдавший с хитрой усмешкой за Машиным позором, быстро дал ей по лицу костлявой ручкой. При этом все обезьяны без исключения хохотали истерически, кривлялись и бросали в нас кусками булок и картошками. Больше Маша обезьян кормить не ходила, она стала резать траву для лошадей на главном гимназическом газоне и под окнами классов.

Цирк маялся у наших ворот больше месяца. Мы к нему привыкли, мы знали по именам всех служащих, мы не шарахались, если нас у футбольного поля встречал слоненок, держащий в хоботе камень или серебристую тряпку. Нас уже не удивляла кривляка-собачонка, для собственного удовольствия ходившая на передних ногах или в поношенном костюмчике зебры. А верблюда ученики звали просто Ванечкой и ценили за то, что он оплевал преподавателя латыни, когда тот объяснял дочери директора, что это-де «двугорбый корабль пустыни, или дромадер». Верблюд выслушал пошлости, заворотил губу и плюнул, как гейзер.

Так жили два лагеря бок о бок. Какова была «зараза», не знаю, но цирковое влияние, действительно, сказалось. Бараки и шатры подмигнули друг другу, и вот уже наездница Лола прислала Стоянову розовое письмо и предложила покататься с нею на цирковых лошадях, Сережа и Жорж тренировались в борьбе на цирковой арене после обеда, а какой-то из Герасименок лазил по шесту до самого верха и потом из-под купола кричал: «Парад-алле! Au revoir et mersi. Где мой цуцак?» — и скатывался вниз лихо, как гимнаст.

А мой старший брат вдруг полюбил восток. Он сказал мне, что всегда уважал фольклор и народное творчество. Он вдруг раз вечером пошел в хижину мусульман, где случались выпивки, самоотверженно глотнул сливовицы и спросил Саида:

— Песни знаешь?

— Тала-бала, — ответил Саид и качнулся ритмически. — Дай крону, спою песню.

— Какие тебе нужны песни? — спросил Юрочка Коровин моего брата. — Они же ерунду поют.

— А ты знаешь Саади? — спросил мой брат. — А ты знаешь, как простые погонщики верблюдов поют? А ты знаешь поэзию Востока?

— Нет, — простодушно ответил Юрочка, — пускай споет…

— Я хорошо пою, — сказал Саид, — ой, ой, ой, как я пою. Всегда пел. — И запел: — Волга, Волга, мать родная.

— Нет, — сказал мой брат, — замолчи. Другое пой.

— Ага, — сказал Саид, — я тебе всем сердцем спою. Я тебе про гимназию спою, про Машу спою, как труба на урок играет, спою.

— Ну, спой, — сказал будто бы мой брат.

Мусульмане преобразились. Они побросались на пол, сели по-турецки, стали качаться и гудеть. А Саид взял на зуб пять крон и запел гнусаво и отчаянно. Песня шла на чешском, немецком и русском языках, приправленная восточными непонятными выражениями, и была записана так:

Ой, ой, ой, встает солнце, Рядом с нами живут ученики, Девушки и юноши. Они живут за изгородью. На них кричит господин с бородой, Ой, ой, ой, когда встает солнце. Саид продает им орехи, И Али продает им орехи И платок, который в Сараеве Ему подарила одна сербка. Ой, ой, ой, сколько учатся Девушки и юноши. Ой, ой, ой, не для них светит солнце. Ой, как добра госпожа Маша! Ой, как красив господин Юра! Ой, какие волосы у господина, У которого трудное имя. Таких волос нет в Сараеве, На эти волосы всегда светит солнце…

— Вот видишь, — сказал мне на другой день мой брат, я всегда говорил, что нужно путешествовать и не жить долго на одном месте. Пускай не говорят, что они из Одессы, они, по крайней мере из Боснии. Это же про них Гумилев сказал: «Там поэты скандируют строфы вечерами в прохладных кафе».

— Строфы? — переспросила я с презрением, читая записную книжку брата. — Это ты сам все переврал, и даже без рифм. А как идет Загжевскому зеленая чалма! Это правда, что у него волосы, как солнце…

— Глупости, — сказал мой брат. — Брось Загжевского совсем. Забудь его навсегда. Не смей писать о нем стихи и рассказы. Зачем он тебе нужен? А восточную поэзию тебе все равно не понять.

Брат поверил в гениальность всех «мусульман». Он всегда увлекался потом экспромтами торговцу орешками, безрукавками, бараньими ковриками-подвесками, дудками; он много лет спустя побывал вот именно, в Сараеве, и какой-то другой Саид, ударяя себя ладонью по голове, пел снобам-туристам все то же самое, и немолодая уже американка записывала приблизительный перевод:

Ой, как добры американки! У них на волосах солнце! У них на губах гранаты! У них на ногтях гранаты! Они дают Саиду динары И разные другие деньги. Ой, как добры американки!

Я до сих пор еще не постигла глубины этого фольклора. Я читала в Париже стихи советского поэта Сулеймана Стальского о самоваре, костре и солнце (обязательно) и вздыхала над ними так же горько, как в свое время в гимназии над стишком циркового жулика. Но «ай» как хорош был все-таки цирк! «Ай» как заходило, вот именно, солнце, когда уезжали его последние остатки с разрушенной избой мусульман в хвосте! «Ай» как смеялся Саид, подпирая катящийся на колесах фронтон, как смуглая кариатида! Он махал своим сто раз подаренным или проданным платком и пел бесплатно:

Прощай, Маша, прощай. Юра. Прощай, Козел, приезжай до нас в Цвитау. Орехов дам — гостем будешь.

— Слава Богу, — сказал инспектор — «Козел» Каменеву, — уехала зараза.

А мы смотрели вслед цирку, посылая воздушные поцелуи от всего сердца: наездницам, карлику, обезьяньему ребенку, верблюду, и долго еще было видно, как Васька Герасименко на одной ноге скачет, кривляясь, за фургонами и подражает клоуну.

ИНОСТРАНЦЫ.

Порой гимназию посещали иностранцы. Они приезжали посмотреть на молодую преуспевающую Чехословацкую республику, и в столице республики иногда, случайно, узнавали про нас. Иностранцу в Праге говорили:

— А если вы хотите посмотреть на русских эмигрантов, то у нас как раз на Моравии есть великолепный лагерь, построенный в австро-венгерское время для русских военнопленных. Теперь там учатся русские дети — эмигранты. Всего лишь в восьми часах езды отсюда. (Чехословакия, как известно, была страна узкая, но длинная.) Бараки — в два кирпича, обширная гимназическая программа. И, с другой стороны, великолепная пропаганда славянской идеи среди немецких меньшинств на Моравии. Опять же, дети живут среди природы: холмы, леса, речки.

Иностранец удивлялся.

— Скажите, — говорил он, — как интересно. Я могу написать статью об этом в Tribune de… И можно туда съездить?

— Просим вас, — говорили чехи, — пана там хорошо примут.

Иностранец уезжал. Приезжал. В лагере начиналось волнение. Гимназисткам выдавали чистые фартуки, гимназистам клали брюки под матрацы, чтобы заделать складку. Бараки убирались. Всем классам читались наставления, как себя вести и что отвечать, чтобы не приняли за дикарей. В домике, где находились «музыкалки», приготовлялась комната для гостя, с цветами, графином воды и разноцветными книжечками на всех языках, изданными пражским педагогическим бюро воспитания русского юношества за границей. В ворота вносился наш гимназический лаковый экипаж, запряженный вороными. В экипаже сидел бритый человек с аппаратиком через плечо и изумленными круглыми глазами. Мы делали реверансы, кланялись, старались заинтересовать выражением лица. — Ах, быть может, — думали легкомысленные и доверчивые, — он был миллионер, мог выбрать кого-нибудь, жениться или увезти в Америку для продолжения образования… Хор с удовольствием надевал боярские костюмы и собирался в неурочный час в театральном зале. Пели «Коль славен» — чешский гимн, «Вечерний звон», «Я любила его жарче дня и огня». Иностранец щелкал аппаратиком, делал художественные фотографии: Соловкина стоит и смеется, Макаров моет доску в классе, Лида Герке идет из лазарета с перевязанным горлом, Галя Щербинская рассыпала тетради и наклонилась их подобрать…

Воспитатели и воспитательницы повторяли:

— В лагере — иностранец, он пишет про вас статью для «Трибуны», ведите себя достойно.

А директор все ходил и водил иностранца по баракам, и за ними плелся какой-нибудь воспитатель-переводчик. Директор бормотал:

— Взоры всей Европы обращены на нас. У нас есть кружки самодеятельности. Вот церковь, расписанная учениками. Вот библиотека, вот лазарет. Вот гимнастический зал. А это — канцелярия.

— А это что? — спрашивал иностранец.

— А это карцер, — отвечал директор и смотрел скорбно на полуподвальный этаж с окном в решетке.

Иностранец сгибался и прикладывал лицо к решетке. В серенькой комнатке стояла скамья, и на ней лежало Евангелие. Иностранец подмигивал. Директор отводил глаза. Европеец хохотал и говорил, что сам был молод. Воспитатель переводил, и они шли дальше к пекарне и бане.

Но тут из-за угла выносилась Маша с лиловым шарфом на шее, с медальоном на шнурке по колени. Ее подзывали.

— А это, — говорил директор, — внучка великого человека, перед которым преклоняется Вселенная.

Маша краснела и делала реверанс.

— Вы помните вашего дедушку? — спрашивал гость с большим интересом.

— Я была любимой внучкой, — говорила она без зазрения совести. — Дедушка носил меня на руках и со мною снимался. У меня есть книга, подаренная дедушкой моему отцу. Я хочу ее продать, но мне жалко. Я пишу сама стихи и заметки.

Директор давал понять глазами Маше, чтобы она уходила, потому что к группе приближались любопытные, кланялись, жадно смотрели…

Иностранец иногда приживался у нас надолго, иногда он вдруг отравлялся нашей атмосферой вообще и никак не мог выехать.

Был такой де Пертюи. Приняли его честь честью. Он-де миллионер и хочет открыть где-то идеальную школу для детей. Он ездит по всему свету и осматривает разные гимназии. Он специально интересуется нашей. Ведите себя достойно.

В рукодельном классе были пересмотрены все работы и было выбрано лучшее полотенце с красными петухами и ручным кружевом. В пекарне спекли огромный черный хлеб, учитель естественной истории вырезал деревянную солонку, расписал ее эмалевыми красками билибинским орнаментом, и все вместе было подано, как полагается, этому идеалисту, в верхней столовой, перед чаем.

Потом была устроена выставка гимназических работ. На длинном столе в канцелярии лежали журналы с тремя богатырями или видом Константинополя на обложках, платочки в мережках, гербарии, масса фотографий и боярские костюмы хора.

Де Пертюи восхищался, удивлялся, записывал все в блокнот, снимал нас в столовой и по дороге в баню. Ему показали Машу и Сабину, и для него устроили вечеринку в старшем девичьем бараке.

В общую нашу комнату было впущено только четыре мальчика — оркестр. Нам велели костюмироваться. Нам принесли груду пестрой одежды из нашей театральной костюмерной. Мне достался костюм Арлекина: зеленый с красным. Я сияла казенные ботинки и осталась в чулках. Я прошлась по дортуарам, декламируя стихи Стоянова:

Ах, как трудно, Боже мой, как трудно Веселить их милость Короля.

— Никого и не весели, веди себя тихо, — посоветовала воспитательница.

По дортуарам расхаживали боярышни, куклы, чешки, турчанки, украинки, а Галя Эвенбах была одета маркизой и так себя сразу и повела.

— Ах, не изомни мне фижмы, — сказала она томно. — Я думаю прилепить мушку около левого уха, что значит на языке любовников «Я что-то про вас слыхала…» Он — француз и оценит. Мне нужно чайную розу, кружевной платок и волосы завить — кораблем.

— Не надо никакой розы, никакого корабля, — поспешно сказала воспитательница.

Галя полузакрыла лицо веером и длинно усмехнулась. А Маша бесхитростно гремела дутыми бусами, махала фартуком в линялых маках, нацепляла себе на затылок ленты.

Оркестр грянул в общей комнате, мы вышли парами. Пертюи сидел за столом с директором и воспитательницей. На нем был кургузый пиджак поверх желтого свитерка. Он сидел с непроницаемым испитым лицом как какой-нибудь голландец на ассамблее Петра Великого. Дело, конечно, кончилось котильоном, на этот раз «литературным». Воспитательница вызывала нервным голосом:

— Вронский и Анна Каренина, Инсаров и Елена, Вера — Волохов, Онегин и Татьяна, Демон и Тамара!

А мы сверялись по билетикам и выходили на середину комнаты, чтобы вальсировать, начиная от стула Пертюи. Когда были вызваны Князь — Русалка, оказалось, что Русалка — мальчик в полумаске, и причем Троилин. Он был одет монахиней, но не побрезговал высокими каблуками, пудрой, желтой прядью из-под косынки. Князем же была Ирина Рыбалко в костюме Китаянки, и она-то и выдала нечаянно Троилина, шарахнувшись от протянутой к ней мужественной руки в перламутровых четках. Музыканты от хохота перестали играть, воспитательница грубо сорвала полумаску с Монахини, почуяв недоброе, и нашим взорам предстало лицо Троилина, смущенное и наглое. Его увел сам директор, а де Пертюи изогнулся, внимательно проследил их уход, а потом стал смеяться до кашля и возбужденно объяснил воспитательнице, что он сам был молод.

Монашка и оказалась единственным гвоздем вечеринки. Веселье было натянутым. Пертюи пил чай и ел булку с маком. Нам не дали ничего.

Снежной зимой приехал к нам американец из Америки. Как и тому американцу, ему ничего не стоило узнать о нас еще у себя на родине и среди нас рассмотреть факт существования внучки великого человека— Маши.

Он писал книгу о потомках великого человека и хотел познакомиться с Машей лично. У него были вставные зубы, парик, портфель с заметками. Он много гулял с Машей, а иногда и со мной, как с ее подругой. Он снимал Машу под кустом с книгой дедушки на коленях, идущей в класс и рядом с директором.

Маша сделалась необычайно популярна в гимназии, ей страшно завидовали и дразнили, что у ее жениха — парик.

А Маша смотрела на кудрявого Кокочку и говорила:

— Я и за нищего могу замуж выйти, если полюблю. Дедушка деньгами не дорожился, и я не дорожусь. Мы в семье чтим его заветы. Американец предлагает мне написать книгу о дедушке.

Приезжала еще ирландка из Христианского Общества Молодых Людей. Растрепанная, на плоских подметках, разумеется тоже с аппаратом.

Загжевский ставил свечи в церкви, и это ее потрясло. Зеленые холодные глаза его показались ей райскими. И, не зная, что мы давно считаем его внешность ангельской, она самостоятельно открыла это.

Она была молода и фанатична.

Загжевский записался в общество христиан. Моя сестра сделала то же самое и стала пить чай у Загжевских почти ежедневно.

Ирландка раздражала меня почти месяц подметками, духовной близостью с Загжевским, чаями.

И после ее отъезда чаи у Загжевских продолжались. Загжевский и моя сестра подружились и стали ездить довольно часто на христианские съезды, где им бывало весело.

— Утром — церковь, — рассказывала моя сестра, — потом купанье или вишни собирать, потом лекция о Достоевском. Младший Загжевский встает на лекции и говорит: «У меня много мыслей по поводу, но мало слов». Потом, глядь, опять церковь. Загжевский все равно, как тут, свечи ставит. Потом — сниматься. Потом — еще докладчик. Дура ты, что не записалась.

А я, увидя отход Загжевского в неожиданную сторону, как бес перед заутреней, тосковала и старалась не верить духовному просветлению Загжевского.

* * *

Ах, сколько их приезжало к нам. Сколько раз вносилась в наши ворота пара вороных и лаковый экипаж. Сколько раз мутилась наша будничная жизнь из-за них, сколько раз мы отвечали бритому любопытному лицу в очках:

— Родилась в Киеве, ничего не помню. Двоюродного брата расстреляли.

Хочу стать писательницей. Достоевского читала. Чехам — благодарна. Гимназию — люблю.

Из знатных иностранцев самым привычным гостем был у нас ревизор из Праги, чех Лакомый. Он нас знал хорошо и никогда ничего не спрашивал на личные темы.

И все-таки каждый раз в лагере царило волнение, когда он приезжал. Мы при нем ходили тише воды, ниже травы и совсем не рисовались своими русскими душами.

При мне он приехал в первый раз в тот несчастный день, когда шестиклассник Загжевский убежал вечерам погулять с товарищем за лагерь. И вот что из этого вышло.

Из этого вышло нехорошее. Утром, честь честью, въехал в ворота лагеря экипаж, нас еще раз предупредили, как себя нужно вести перед чехом, мы почистили ботинки, понадевали воротнички, выучили уроки. В гимназии воцарилась торжественная подтянутость. Все правила соблюдались. Ревизор поначалу остался доволен.

Но в первый же вечер ему захотелось пройтись за лагерь с директором, под каштаны у футбольного поля. И тут они встретили двух, учеников, которые тоже вышли прогуляться. А это было очень строго запрещено; для выхода за лагерь вообще полагалось иметь отпускные билеты, а вечером и отпускных билетов не полагалось.

Но была весна, ученики пролезали в дыры проволоки, окружающей лагерь, как ужи, и смотрели на звезды через переплет ветвей в аллеях, говорили о будущем, о любви, о России и о мелких делишках.

— Стой, — крикнул директор, увидев казенные гимнастерки.

Загжевский был с товарищем Матрониным (не путать с Морковиным), Загжевский побежал в сторону, а Матронин остался на месте.

Загжевский был опознан, а Матронин за мужество — прощен. Ревизор потребовал, чтобы Загжевского посадили в карцер.

Сегодня! Сейчас! Сию минуту! Причем на три дня! Не меньше!

Моего хрупкого, нервного, красивого героя бросили в полуподвальное помещение с решетчатым окном. Отсидев на уроке, Загжевский шел, невесело смеясь и неостроумно отшучиваясь, в свою яму и садился на скамью. Воспитатель, запирая его, напоминал ему: не разговаривать с проходящими мимо окна, не делать вид в окно, что ему весело. Не дай Бог увидит ревизор. Думать о своем дурном поступке и впредь больше не огорчать своих родителей.

Три дня сидел в карцере Загжевский, три дня в лагере оставался ревизор.

Напротив карцера, в том же полуподвале, через коридорчик, помещалась гимназическая лавочка, где продавались сласти, можно было выпить какао, узнать новости и иногда повеселиться.

Например, известен случай, когда Стоянов в этой лавочке на пари ел двадцать пять пирожных. Гимназический поэт Стоянов пришел держать свое пари на большой переменке после второго урока, за и ним шли барышни, хохочущие от восторга, зрители и держащий с ним пари мрачный одноклассник, мечтавший заработать 25 крон.

Стоянов утром не пил кофе и не ел булку, он пришел натощак. Пирожные были выбраны крупные и тяжелые: зеленые, розовые с орехами, мутно-белые кремом. Стоянов съел лихо пять пирожных и закурил папиросу.

Хозяйка лавочки смотрела настороженно за грубым уничтожением товара. Она отчасти боялась, как бы какой-нибудь преподаватель не забрел случайно на эту оргию и не закрыл бы ее лавочку вообще.

Стоянов съел еще пять пирожных и вышел подышать воздухом. Он был бледен, на высоком его лбу выступил пот.

Одна влюбленная сказала ему:

— Вы себя должны беречь для нас. Бросьте пирожные.

— Я их съем до единого, — прохрипел Стоянов, — чтобы доказать. И съем еще одно пирожное.

Он сидел на скамье, толпа стояла вокруг него и молчала.

Наваливаясь на Стоянова грудью и дыша ему в лицо, стояли два восьмилетних ребенка из приготовительного класса в длинных пальто, мучаясь завистью.

Завыла труба на третий урок. Стоянов встал, крикнул с презрением:

— Ваша взяла!

Бросил на стол деньги, толкнул барышень, ушел. На урок он опоздал, а пирожные были отданы детям из приготовительного класса. Вечером дети сделали ему овацию около столовой, крича «браво, Стоянов, спасибо, Стоянов», а он уже улыбался милостиво, как царь, велевший раздать на площади народу хлеб и бражку.

Конечно, такие истории случались не каждый день, во все-таки Загжевский должен был тосковать от парадоксального местоположения карцера. Он слышал, как ученицы прибегали выпить молока, голос торговки, говорившей каждому из клиенток.

— Бедная мадам Загжевская. Вот тут за дверями сидит ее старший сын. Догулялся со своей пудрой на носу. Не подходите к дверям. Запрещено начальством. Все-таки справедливо, что его раз посадили. Ревизор, господин Лакомый, абсолютно справедлив.

А для меня первый приезд ревизора был овеян ужасом, жалостью к Загжевскому, бессильным возмущением. Но я этого не показывала. Я ходила с подругами мимо карцера и пела гимназическую песню:

Перед тем как в карцер сесть, Можно сладкого поесть. А лишь выйдем из тюрьмы, Вновь сосем конфеты мы.

Или:

Сижу за решеткой в темнице сырой Вскормленный на воле Индюк молодой.

Однажды после чая я бросила за решетку булку, в которой была пилка для ногтей и лестничка из шелковых ниток. Загжевский смеялся, но по выходе из карцера перестал со мною здороваться, а я, четырнадцатилетняя, горько обиделась и впервые написала про него стихи, не лирические, а издевательские, на гимназическом жаргоне — куплеты, и устроила так, что он их услышал в исполнении моих подруг.

Длинная песня рассказывала про ревизора, директора, о прогулке Загжевского с Матрониным, передавала даже их мнимый разговор. Загжевский будто бы говорит Матронину, что ему надоели поклонницы, бегающие за ним повсюду, но в то же время он Матронина и жалеет, что за ним поклонницы не бегают… Загжевский перечисляет по фамилиям своих поклонниц (Короткова, Эвенбах) и, конечно, не забывает меня, которая.

Третий год Обо мне в стихах поет.

Ревизор идет, конечно, «устремив во тьму свой взор», а затем совсем обидное, что Загжевский убегает, как теленок.

Чтоб Матронин, хоть пока, Подставлял свои бока.

И размышляя о судьбе поклонниц, если бы они оказались в аналогичном с Матрониным положении:

Короткова, Эвенбах — Все б остались на бобах.

Реакция Загжевского на эту песню и была тем окончательным мрачным впечатлением, которое оставило у меня посещение нашего лагеря самым могущественным иностранцем, никогда не писавшим о нас статьи, а только доклады, — чехом-ревизором.

ИМЕНИТЫЕ ГОСТИ.

Их у нас перебывало множества. Их принимали хорошо — в грязь лицом перед ними не ударяли. Они пели и играли на нашей сцене, они читали нам лекции. Они неправдоподобно рассказывали о нас миру.

Один журналист из берлинского «Руля», побывавший у нас на заутрене, написал фельетон, который так и назывался — «Зачарованный городок». Он ошалел, он не представлял ничего подобного в сердце Европы на таком-то году эмиграции. Он писал о «славных русских юношах», о «девушках-березках», о «белобрысых малышах». Он даже пробормотал что-то про Китеж в конце статьи, не смущаясь мыслью, что страшно же называть подрастающее поколение потонувшим городом, что незачем было ему увлекаться нашими колоколами и размякать от обманчивых видений, что кому, как не ему, было бы бить в реальный набат эмигрантской общественности над нашей загадочной судьбой, а не баюкать воскресную публику фотографией лагеря среди лесов, холмов и облаков и личиками нашего детского сада.

Но не будем судить его лично с пристрастием.

Не он один виноват. К тому же его фельетон нас тогда восхитил и очень польстил персоналу, которому хотелось в момент чтения тоже верить, что мы — славные, и «березки», и милы не только внешне, на заутрене.

Но и независимо от журналиста наша весна бывала и впрямь прекрасна. После долгих исповедей и рисовых котлет со сливами, перед нами и вправду в пасхальную ночь сияла новая жизнь со всеми возможностями. С шести часов вечера младший Загжевский с ясным лицом устанавливал вокруг церкви смоляные факелы. В девичьих бараках примеряли новые туфли и завивали волосы на раскаленной кочерге. В девять часов ложились спать, а Маша шла куда-то гладить воротнички и банты сорока человек. Я помню, как она один раз принесла мне мой белый бант розовым, как гиацинт, и сказала, что это полиняли чьи-то чулки. Когда к полуночи гимназия выстраивалась в каре вокруг церкви, мы начинали считать гостей, которые приезжали к нам на заутреню, и перешептываться.

Приезжали студенты из Праги и Брно, наши бывшие ученики. Приезжали родственники персонала. Приезжали знаменитые люди, почему-то оставшиеся одинокими в жизни.

Так, однажды стоял среди нас этот самый лысый журналист из Берлина и смотрел по-детски на факелы и воротнички, на банты в длинных косах.

Взлетали ракеты, шел крестный ход, и хор, кокетничая, проходил мимо нас. В церкви все выстаивали до конца, никто не падал в обморок, как это случалось запросто по воскресеньям с Эвенбах, Жеребиной, Модрах и даже с поэтом Стояновым, который рушился почти эпилептически и вызывал смятение и романтическое внимание.

В столовой кормили на славу. Вегетарианка Маша ела в ту ночь колбасу и говорила, что это можно. Парочки открыто христосовались. Такие нахалки, как Аля Штакельберг, христосовались много и часто с одним и тем же человеком. Студенты говорили, как какие-нибудь старики:

— Эх, не понимаете вы своего счастья!

А журналист смотрел на «березки» и сочинял самую сентиментальную статью в своей эмигрантской практике.

Загжевский не христосовался из принципа (из какого?!). Эти непонятные принципы очень шли ему, но оскорбляли всех девочек. А младший Загжевский христосовался, шумел на аллеях до трех часов утра и угощал со стола своей матери всех своих одноклассников. В одну из таких пасхальных ночей он будто бы даже украл у нее целиком шоколадную пасху, бывшую под прессом. Старший Загжевский это утверждал, но младший брат обижался и отрицал. Младшего Загжевского, этого «славного русского светловолосого юношу», спрашивали весь апрель на углу каждой лагерной дорожки:

— Где мамина шоколадная сырная пасха?

А он говорил:

— Это мой брат съел с Морковиным и на меня сваливает.

В пасхальные дни мирились между собою порой самые закоренелые враги нашей гимназии. Пьяный Стоянов однажды долго окликал из окна плачущим голосом одетого, как на теннис, ослепительного Загжевского, который сделал вид, что не замечает его позднего раскаяния. Стоянов был импульсивен, а Загжевский злопамятен.

— Я вас прощаю, — кричал Стоянов. — Я ведь знаю, что вы ей не нравитесь.

И наконец Загжевский подошел к нему и сказал:

— Не надо пить. Это вредно. А насчет нее — вы все равно ничего не понимаете.

И они, видит Бог, поцеловались.

А попозже, весной, приехал к нам однажды и наш «эмигрантский соловей» — Плевицкая. Ее муж, генерал Скоблин, хотел к нам отдать на обучение своего младшего брата, и Надежда Васильевна благодарно пела нам три сеанса подряд, прижимая к груди нарциссы, протягивая руки в зал, ослепляя улыбкой инспектора:

Всю ту ноченьку мне спать было невмочь, Раскрасавец-барин снился мне всю ночь.

И долго еще после ее отъезда мы мурлыкали «Замело тебя снегом, Россия» и завидовали Стоянову, который всегда подавал Плевицкой пальто. И те из нас, которые стали потом журналистами, ничего так тогда и не поняли в ней, не заподозрили, разумеется, ее будущего вероломства и постоянного мелкого предательства в годы последней войны и уже вполне европейской известности в связи с похищением белых генералов в Париже. Увы, не так ли почти наше будущее не померещилось на Пасху очарованному берлинцу.

* * *

А то приезжала поэтесса Марина Цветаева. У нее была дочка Аля в десятом бараке, такая же зеленоглазая, странная и дерзкая, как мать. Але было десять лет, но о ней уже были напечатаны статьи Волконского и Бальмонта, а она говорила, что у Волконского нет таланта, знала произведения своей матери наизусть.

Когда она приехала, то оказалось, что об ее матери слыхали только мой брат и я. Мы с ним читали Ариадну и Тезея и Лозэна. Мы с моим братом стали бегать за Цветаевой по аллеям, а она проходила, ни на кого не глядя и видя все лет на двадцать вперед и на тысячу — назад, встряхивала своими медовыми волосами, стриженными в кружок, не очаровывалась нами и зачаровала нас навеки.

Окало умывалки я словила ее дочку и сказала ей прямо, что пишу стихи.

— Я скажу об этом Марине, — сказала Аля, и та сказала ей об этом в 1935 году, в Париже, когда моему сыну было шесть лет и он уже говорил, что не любит стихов.

В гимназической тетради Али стояли строки, не похожие на то, что писали мы, дети нелитературной среды. Аля не барахталась в дурных примерах и не описывала того, чего не чувствовала. Она просто сознавалась стихами в ощущениях десятилетнего чуда:

Милая рождественская Дама, Уведи меня с собою в облака. Белый ослик выступает прямо, Ты легка, и я уже легка. Я игрушек не возьму на небо… Ослик твой не хочет молока. Да и я уже сыта без хлеба… Ты — легка, как я теперь — легка.

Но когда потом приезжал писатель Чириков и мы, все лагерные писателя, выступали перед ним со своими произведениями, Алю на сцену не допустили, потому что, как сказал директор:

— Никому не интересно слушать пачкотню ребенка, да и спать ей пора в это время.

Кратковременное пребывание в нашей гимназий дочери Цветаевой и два появления ее матери слились для меня в общее впечатление чего-то преждевременного и еще не заслуженного.

В жизни ко мне и к моему брату Цветаева еще вернулась в третий раз и запросто подошла к нам первая. О, к тому времени она знала, что может заговорить с нами, что мы уже разделили на совесть в достаточной мере ту судьбу, которую предоставила всем пишущим наша эмиграция.

Что же сказать о Чирикове? Он легкомысленно пообещал мне великую судьбу, он поцеловал меня, как все тот же Державин, и он, как казалось, не любил ничьих стихов.

Зная «Тезея и Крысолова», мы с братом ничего не знали, парадоксальным образом, из произведений Чирикова. Философско-богословско-литературный.

Кружок не читал «Тезея и Крысолова» и тоже не знал Чирикова. Но когда маститый писатель заявился к нам, то мы все же оказались уже во всеоружии свежепрочитанного рассказчика Чирикова, благодаря заседанию, накануне устроенному срочно по повесткам для всех членов кружка.

Нам сказали во время этой спешной читки, что есть пьеса «Евреи», которая имела шумный успех в Америке во время погромов в России. Что есть книга «Зверь из бездны», которая вызвала бурю возмущения в эмиграции и протест участников большого движения, который собрал массу подписей в Праге, Брно и, кажется, в Берлине. Но что это — смешно: просто Чириков изображает человека таким, как он есть, потому что судит обо всем объективно.

И вот преподаватель словесности устроил чай, и вот на него пригласили Машку, Стоянова и меня. И мы смотрели на белый галстук и длинные волосы, а Машка мне говорила, что надо бы прочитать «Зверя из бездны», потому что эта книжка, прежде всего, неприлична.

— Я стихов не люблю, — говорил Чириков. — Не люблю и не понимаю. А ну, прочтите мне свои стихи, — поворачивался он к Стоянову, — Конфузитесь? Стесняетесь?

— Я? — спрашивал Стоянов. — Я стесняюсь? Я перед вечерними выступлениями никогда не перебиваю себе настроения. Вы услышите мои стихи сегодня вечером.

— А все-таки прочитайте, — говорил Чириков.

И Стоянов стал читать густо монархические стихи «Городовой на крыше». Стихи кончались так:

За России, царя, за веру, — Он шептал, отползая назад.

— А почему он был на крыше? — спросил Чириков.

— Он стрелял из пулемета в чернь, — ответил Стоянов, гнусавя и волнуясь.

— А почему с крыши? — спросил Чириков.

— Мой отец был русский офицер, — ответил Стоянов, — и видел, как в 1917 году, в феврале месяце, последние городовые отстреливались с крыш.

— Что же, вы меня хотите испугать своими городовыми? — спросил Чириков.

— А ведь стихи хорошие, — вставил учитель словесности, не замечая, что встреча двух литераторов тускло выродилась в политическую дискуссию. Преподаватель, видно, не помнил, что у Чирикова была еще книжка «Юность», где Чириков тоже говорил о городовых и ругал их. А они его арестовывали.

Дело спасла Маша.

— А скажите. Евгений Николаевич, — спросила она, — ведь вы были знакомы с моим дедушкой?

— Вы же его внучка, — ласково сказал Чириков и погладил Машу по голове. — Тоже пишешь? Гениальный у тебя был дед.

Тут нас стали снимать, увековечивать. Фотография сохранилась: Чириков смотрит в сторону, Стоянов — в потолок, а Маша сидит, как Colette, и вид у нее после разговора о дедушке — польщенный и знаменитый.

А вечером перед Чириковым читало до трех десятков прозаик он и поэтов. Стоянов из ехидства прочел свои роялистские стихи о Людовике XVI и о Сэн Жюсте, который будто бы увлекался Марией-Антуанеттой. Уже все звали, что старые писатели «затирают» нашего будущего Пушкина, что то, что произошло сегодня, «будет описано историком литературы» и «наши дети выучат это наизусть». А стояновские завистники, последователя Скитальца и Надсона, храбро бормотали с эстрады буквально о младшем страдающем брате и о народе, как о рабе, порвавшем цепи и сети. Короче говоря, как сказал Морковин: «Слушал Чириков наших лириков».

Слава Богу, что наш персонал считал Цветаеву футуристкой и не выволок за это нас перед нею на эстраду. Хорошо, что ей ничего не читали наши поэты и прозаики. Нам бы это было стыдно вспоминать, а ей все было известно и так, и без официальной демонстрации молодых дарований. Она прошла мимо театрального зала, где всегда чествовали, по мере сил, именитых гостей лагеря, ведя за руку странную свою чудесную девочку; она прошла, не глядя на нас, к воротам лагеря, она исчезла, не заговорив, не взглянув, не выслушав нас, не прочитав нам ни одной своей строки. Ее и не просили! Ее-то и не чествовали. А Чириков прочел нам два своих рассказа из жизни детей бедного чиновничества и о том, как становой ловил свинью. Рассказы были юмористические, и мы много хохотали и аплодировали.

* * *

Еще бывали артисты. Много артистов. Чехия знаменита была в те годы бродячими русскими труппами, оркестрами, хорами. В Праге в это время подвизались бывшие артисты Московского Художественного театра с Павловым и Чермановой во главе. Они играли Островского и Чехова. Они положили начало «пражскому» театру, который потом долгое время играл в Париже. Они побывали однажды у нас (без Павлова и Чермановой), сыграли у нас чеховские инсценировки, просмотрели наш спектакль «Не так живи, как хочется, а как Бог велит» и очень одобрили игру Сазонова и Кантесини.

В Брно же братья-студенты Типикины, получившие однажды откуда-то несколько десятков тысяч крон, образовали свой театр и стали возить его по провинции. Они тоже ставили Островского и Чехова, и наше воображение на долгие месяцы пленил студент, господин Тучев, игравший потерянного сына с такими рыданиями в голосе, что Милице Хонской захотелось из гимназической стать типикинской артисткой.

Вслед за этими более или менее бескорыстными служителями искусства шла серия откровенных халтурщиков, которые предпочитали играть, в общем, перед «иностранной публикой», главным образом, деревень и маленьких городочков.

Для того чтобы чехи и немцы не очень скучали во время представления, они помещали на своих плакатах портреты Распутина или Шаляпина, всегда называли себя Московским Художественным театром и монологи из пьес «Денщик подвел» или «Ночь любви» пересыпали чешскими шуточками и злободневными остротами на Советскую Россию или эмигрантскую грызню. К нам они заезжали охотно, по инерции болтали между собою на сцене по-чешски и не видоизменяли своих плакатов. Надо отдать справедливость директору, что одну из таких трупп он просто выгнал, причем мы, девочки, были выгнаны со спектакля этой труппы уже через 20 минут после начала представления.

Я помню, как «пани Эльвира», русская, забитая эмигрантской жизнью женщина, одетая в безобразное бежевое платье, демонстрировала перед нами с гимназической сцены свои способности медиума, а первый любовник труппы спел нехорошим голосом, растягивая перед собою маленькую гармонь, которую он называл «табакеркой своего дедушки», следующие куплеты и частушки:

Бабы красят морды, не стыдятся, Так, что лошади боятся. Пароход плывет по Волге, Волга, матушка река. Дети юбки замочили — Перевозчику — беда.

Но когда он дошел до слова «любовник», в первом ряду зрителей раздался шорох: там поднимались одновременно инспектор и директор и давали что-то знать глазами воспитательницам.

— Уходите, — стали кричать воспитательницы девочкам, но мы сидели тесно в середине зала. И вот неожиданно двинулись к нам сзади мальчики, почему-то со Стояновым во главе, патетически восклицая:

— И вам не стыдно? Идите отсюда.

А первый любовник продолжал петь «про любовника», тряся своей «табакеркой» и подмигивая первому ряду, где уже никого не было, кроме очень маленькой забытой дочери директора.

Мы назло мальчикам, которые оставались в зале до конца, разучили скверные куплеты и пели их иногда вечерком со ступенек барака. А на замечания воспитательницы отвечали:

— Мы ходили с разрешения начальства. Это — русское искусство.

* * *

В Праге существовал Русский Педагогический Институт, поставлявший нам, русским гимназиям в Болгарии, и Институту и Корпусу в Сербии, свеженький персонал на место умирающих или выбывших в Париж или Берлин, по причине эмигрантской тяги на новые места, учителей и воспитателей.

Психологию ребенка преподавал Педагогическому Институту профессор Трошин. Однажды ему пришла в голову опасная идейка проэкзаменовать своих учеников на живом материале и посмотреть вместе с ними, что же это такое на самом деле представляет из себя их будущий питомец.

Их приехало человек тридцать, и меня с Лелей Пухляковой приставили к ним, как «услужающих». Мы страшно хихикали, расставляя перед ними тарелки, потряхивали косами, выдавали себя за сестер-близнецов.

Они внимательно смотрели на наши загадочные лица, спрашивали, что нас интересует (мы отвечали: «Ничего») и каковы наши политические убеждения. Под конец они начали нас очень стесняться и только все что-то записывали на бумажках, вероятно пункты докладиков или вопросы без ответа.

От каждого класса выбирали по приказу Трошина одного хорошего ученика, одного плохого, одного влюбчивого и одного, побывавшего в Белой армии; одну ученицу-истеричку, одну талантливую и какую-нибудь «из дерзких».

В библиотеке, в задней комнате, заседали вскоре приунывшие будущие педагоги, терзавшие своим любопытством очередную жертву, которая не укладывалась ни в какие параграфы, ни в какие незыблемые теории.

Считалось очень плохо привлечь к себе внимание этих людей, потому что нам никогда не говорили, в качестве какого именно типа нас вызывают в библиотеку.

Одна маленькая девочка вышла оттуда плача, и я ее допросила вторично, находя доступ к ее свежерастревоженной душе с большою легкостью.

— Что они там говорят? — спросила я.

— Они говорят, влюблена ли я, — ответила девочка. — Они говорят, как я влюблена? Они мне сказали не стесняться.

— И ты не стеснялась? — спросила я. — И в кого же ты влюблена?

— Я влюблена в Гиацинтова, — ответила она, плача. — Я им говорю: ясно, как я влюблена, — булки посылаю за чаем, на переменках хожу в его класс, письма пишу, дразнюсь на аллее. Переписала стихи: «И бледно-палевая роза дрожала на груди моей» и послала. А они говорят. «Ты часто влюбляешься?» А я даже не танцую с Герасименкой, хотя он ко мне пристает, а я поклялась в церкви во время «Отче наш», что не буду пить кофе по утрам, если Гиацинтов выдержит выпускной экзамен.

— И ты им все это сказала? — спросила я.

— Ничего я не сказала, — ответила девочка, плача. — Я им мало сказала. А теперь, я думаю, они могут выгнать меня из гимназии. Вы им скажете, что сочинили куплеты про Загжевского?

Я фыркнула и пошла подсматривать под окно библиотеки. Там уже стояла толпа, ломая кусты сирени, толкая друг друга плечами, подскакивая, шипя на шум, ругаясь шепотом.

Оказывается, допрашивали шестиклассницу Серно-Соловьевич. Вероятно, как «спесимен» дурных учеников. Тася вообще была знаменита тем, что вызов к доске воспринимала, как личную обиду.

Она говорила, стоя у парты, про преподавателя: «Привязался тоже, пристает, как банный лист, ведь он же знает, что я ничего не знаю». И она, действительно, никогда ничего не знала.

Теперь Трошин с хитрыми глазами, с выставленной вперед бородой, предоставил Тасю будущему педагогу с лицом без фаса и с задумчивым профилем. Профиль смотрел на Тасю очарованно, так как у Таси были светлые волосы при черных бровях и обиженные шестнадцатилетние губы. Профиль мечтательно спрашивал:

— Какие именно предметы вас меньше всего интересуют?

А Тася пожимала плечами и говорила:

— Меня все интересует.

Под окном Гиацинтов схватился за голову, свистнул и сразу присел к земле от страха.

В бараках начали отказываться идти в библиотеку, потому что Милица Порохонская откуда-то узнала, что ее записали не как талантливую, а как истеричную.

— Не ходите, девочки, — кричала она. — Этот Профиль — самый влюбчивый тип на свете, и мне все равно уже свидание назначил на задней аллее. Я нарочно пойду и закачу ему истерику, если он такой психолог, черт его побери.

Воспитательница велела мне идти в библиотеку на сеанс издевательства.

— Нет, — сказала я спокойно. — Об этом не может быть и речи.

И справку об этом моем ответе передали заседанию и припугнули, что она попадет в какие-то доклады.

Во время переменок, бегая по лагерю, профессор Трошин упражнялся сам. Он налетал на детей с неожиданными вопросами, и его считали сумасшедшим, говорили про себя: «Не поймаешь» — и отвечали нарочно что-нибудь неподходящее или темное.

Рассказывали, что Трошин однажды, увидев Загжевского, удивился и спросил, какую книгу он несет в опущенной руке.

— Физику Краевича, — ответил холодно Загжевский и, не мигая, посмотрел на бороду профессора долгим своим взглядом.

А книга была будто бы «Dorian Eray» в подлиннике, и в ней лежало несколько записок от девочек. Трошин хотел проверить искренность ответа и протянул руку, но Загжевский сделал вид, что не понимает, поклонился, улыбаясь, и побежал вдруг за Томой Виноградовой по боковой дорожке.

Кто только к нам не приезжал. Атаманы, вожди, доктора-шарлатаны, провокаторы, под видом новых учеников, становившиеся потом и вправду только нашими учениками, всякие иностранцы, о которых я пишу отдельно, и миссионеры ИМКА.

Эти последние в свое время очень повлияли на души моей сестры и Загжевского, но не о них сейчас речь, и я кончаю эту главу слухами, которые дошли до нас, о докладе самого Трошина, который был отпечатан на машинке, в настоящую прессу, слава Богу, не попал, но экземпляр которого лег под ключ в канцелярии директора.

У нас передавалось об этом докладе следующее: что Трошин нами не очаровался, как очаровывались почти все остальные, начиная с берлинского журналиста. Что некоторые мелочи нашей жизни, которых мы не замечали, показались ему характерными и печальными. Этот доклад, правильно понятый и принятый во внимание, мог бы принести нам, вероятно, пользу, но его сообща умолчали в Праге и у нас, и хода разумным советам профессора не дали.

Профессор будто бы считал, что совершенно нормальных детей у нас мало, что атмосфера, в которой мы живем, полна опасного своеобразия, что соединение детишек с бывшими военнопленными за одной партой дает в конце концов пагубные результаты. Что ориентация делается нашим персоналом именно только на детишек, по линии наименьшего сопротивления. Что персонал не желает знать, что будущее наше далеко от старинных образцов и что у многих из нас уже есть историческое и личное прошлое. Что нельзя же ставить бывших солдат к стенке за шум на уроке, что нельзя же не приучать нас к вилке и ножу, что, может быть, семь часов латыни в неделю нам никогда не пригодятся. Выводы не были сделаны — задача о реформе была слишком грандиозна, стыдно было перед чехами, Министерство народного просвещения могло бы обидеться за новые хлопоты, связанные опять с этой необыкновенной гимназией, слава Богу, находящейся в провинции.

И после слез жертв из библиотеки, после полной растерянности Профиля, всплывший на мгновение перед любознательным Трошиным, Китеж тихо погрузился снова в топи забвения, унося с собою на память не доклад, отпечатанный на машинке, а все тот же фельетончик журналиста со своим баюкающим прозвищем — «Зачарованный городок».

ДУРЫ.

Персонал не одобрял моей дружбы с Алей. Мы вдвоем с ней сделали много глупостей. Среди гимназистов был очень популярен рассказ о том, как мы однажды с ней погуляли — 4 апреля — в лесу и что из этого вышло.

Дата прогулки была сентиментальным празднованием годовщины моего первого сознательного восхищения Загжевским. Аля об этом не знала, но утром в тот день сказала:

— Ты все ждала 4 апреля. Давай пригласим Индюка и Кантессини и пойдем с ними гулять после уроков.

Было уже тепло. Место встречи было назначено на Шведском Камне. Гимназическая песня так и говорит:

Прогулка решена была, А сборный пункт у них — скала. Бежал от мамы и наук Разочарованный Индюк… Они гуляли долго там, В лесу стоял и шум, и гам.

Действительно, «гам» стоял. Но если писать правду, прогулка была неудачна. С мальчиками гулять было запрещено за лагерем, даже и девочкам гулять было запрещено без воспитательницы» и ми знали, что нас все равно поймают и накажут.

Кантессини говорил, что ему «наплевать», что он нас жалеет (то есть меня с Алей). Загжевский боялся и меня, и наказания, и только Аля не размышляла и веселилась, как умела, влезла на обрыв по отвесному склону, потеряла свою зеленую гребеночку, издевалась над Загжеским и заставляла нас петь.

Я не могу понять до сих пор, почему Загжевский с нами пошел, он был тускл, бледен, прикладывал ладонь ко лбу, говорил Але неприятности, и мне тоже неприятности, но не простые, а загадочные.

Например, он говорил так:

— Но и под снегом иногда течет горячая вода.

Это должно было значить: я — снежный Принц, но способен страстно влюбиться, когда захочу. Вероятно, не в вас.

— Галя Эвенбах во мне что-то иногда понимает. Морковин говорит, что я — Дориан Грей… Я ношу маску. А ты любишь дружить с хулиганками и обожаешь пошляков.

Это тоже должно было означать очень многое.

Кантессини оборачивался на его темные речи, усмехался иронически, а Аля советовала:

— Столкни его с Шведского Камня!

В лагерь мы вернулись вразбивку: я с Алей — через ворота, восьмиклассники — через скотный двор. Инспектор уже откуда-то знал, что мы исчезли, и двадцать минут терпеливо поджидал нас с воспитательницей на перекрестке лагерных дорожек.

Мы с Алей получили тройку по поведению в ту четверть, но не выдали сообщников.

— Мы вдвоем гуляли, — кричала Аля. — С кем мы могли гулять?

— Нам все известно, — стереотипно лгал инспектор. — С вами был Стоянов, а кто был второй? Тут русская гимназия, а не что-нибудь другое. Большие у вас могут выйти неприятности. Кто с вами гулял? Гиацинтов? Марущак? Морковин? Михайлюк? Троилин? Крейцберг?

Мы пожимали плечами и удивлялись.

* * *

Загжевский был особенно нервен в тот год. Во-первых — он был в выпускном классе и, естественно, боялся экзаменов. Во-вторых — он сидел за партой со своим врагом Стояновым, который то говорил ему дерзости, то читал ему свои стихи, написанные только что на уроке латыни.

По конюшням села Сонно машут хвосты, На литых куполах Розовеют кресты. Я не выйду к чужим, Я с тобою сольюсь, Огневой Серафим, Косоглазая Русь.

— Оставьте меня, — говорил Загжевский. — Что у вас вечно кресты да хвосты рифмуются.

Стоянов начинал реветь на него, как зверь.

— Молчите, — кричал он. — Вы должны Бога благодарить за честь, что сели со мною рядом. Вы в моей биографии будете упомянуты, ничтожная душа. С этой минуты я с вами не кланяюсь. Где у меня еще хвосты?

— Сядьте за парту Георгиева, — просил Загжевский. — Он вас уважает, кажется. Дайте мне жить, как я хочу.

— Боже мой, — удивлялся Стоянов. — И это — человек… И он себя тоже считает Дон-Жуаном. Вы — рыба, а не человек. Сопля на спичке!

А в довершение всего в ту весну мать Загжевского решила переменить квартиру и начала медленно перебираться из одного барака в другой. Загжевский должен был носить чемоданы, диванчики, абажуры, приучать собачонку Дика не выть на старом пороге.

С Загжевским мне с ним лучше было иногда вообще не встречаться. Он мог поднять ресницы, посмотреть невидящим взглядом и пройти с венским стулом на плече мимо, как совсем чужой.

Я приходила в отчаяние и тесно дружила с Алей — завивала горе веревочкой.

* * *

Начало идиотской этой истории было в воскресенье. После обедни мы с Алей побежали по главной аллее, ища развлечений. Навстречу нам шел как раз младший Загжевский и нес в одной руке пилу, а в другой, за кольцо, зеленую клетку с птицей.

— Остановитесь, отдайте, — закричала Аля, задыхаясь от смеха.

Она передала мне отнятую клетку, а сама взяла пилу и мазнула ею по березе.

— Так я и скажу маме, — вяло сказал усталый младший Загжевский и ушел, оставив нам свои вещи.

Мы долго и аффектированно развлекались этой добычей. Кричали, что у нас в клетке индюшонок. Загадывали проходящим армянскую загадку: зеленое, железное, висит в гостиной у Загжевских и пищит. Что такое? — Ответ: клетка.

Но с приближением обеда мы начали беспокоиться. Мне стало стыдно перед родителями Загжевского и даже перед ним. Мы подошли к бараку с новой квартирой и сели на скамью, ненатурально хохоча. Птица билась, пила валялась у наших ног.

На крылечко вышел Загжевский, посмотрел холодно и сказал:

— Сидите до вечера.

И ушел.

Аля начала возмущаться.

— Мне не стыдно, — говорила она. — Давайте птицу выпустим, а клетку выкинем. Он так о себе воображает со своим длинным носом, что надо проучить.

А я сказала, что ничего не надо делать больше, захватила вещи и понесла их в коридор новой квартиры. На стене перед дверью висел новенький почтовый ящик (куда я бросила ромашку) и стояли две пары мужских ботинок: лакированные и теннисные.

Я уже хотела уходить, цыкнув на птицу, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился полковник Загжевский. Он посмотрел растерянно, а я сделала реверанс и умчалась.

Днем у инспектора был чай, были приглашены Загжевские, и будто бы там рассказывали о нашем с Алей поведении и ему возмущались.

Воспитательница сказала:

— До чего вы дойдете? Люди переезжают, а вы балаган из этого делаете. Инспектор меня спросил, правда ли? А я говорю — за такими нельзя уследить. Стыдно и глупо.

Вечером мы с Алей опять бегали по лагерю и опять встретили старшего Загжевского, который шел, нервный и злой, на старую квартиру еще за какими-то ботинками.

— Я его выругаю, — сказала Аля и начала произносить бранное слово. — Ду…

–. ра, — ответил находчивый Загжевский, и Аля не успела прибавить «. к», ибо оскорбитель уж скрылся за поворотом аллеи.

Перед началом вечерних занятий, в верхней столовой, Аля вдруг подошла ко мне и взволнованно сказала:

— Он кого-то из нас назвал дурой. Мы должны дать ему в морду! — чтобы не позволял себе черт знает чего. Пойдем сейчас в амбулаторию, он, наверное, там торчит, и выясним, кого он это обложил.

Я неохотно пошла с нею, но по дороге разошлась, начала махать кулаками и говорить, что не спущу. Около нижней столовой к нам присоединились моя сестра и сестра Али — Люля. Они схватили суть дела на лету и загалдели:

— Наши сестры — не дуры. Он сам дурак и индюк. Мы ему надаем.

Мы ввалились в коридор амбулатории, где уже стояли мой брат, Стоянов, Морковин, Марушак и старший Загжевский.

— Идите сюда, — начали мы кричать ему у входа.

Симулянты посмотрели на Загжевского и засмеялись. Мой брат даже взвизгнул.

— Якобинки и Людовик XVI, — сказал Морковин, любивший французскую историю. — Идите, Ваше величество, чего там.

— В чем дело? — заволновался Стоянов, но высунулась докторша из двери приемной, вызвала «Стоянов!», и он ушел одним рывком.

Загжевский поднял воротник и стал на пороге.

— Тише, — сказал он. — Ты и ты, — повернулся он к Люле и к моей младшей сестре, — идите к себе в барак и не суйтесь. В чем дело?

— Индюк, — закричали младшие сестры. Ругается, как извозчик, хамит, воображает. Мы тебе покажем. Мы за своих сестер все перенесем.

— В чем дело? — спросил Загжевский.

К этому моменту я уже страдала. И мое участие в этих историях казалось мне диким и противоестественным. Нервный и усталый Загжевский стоял в амбулатории посреди орущей своры, и это недостойное его положение было отчасти вызвано мною.

В какое-то мгновение мне захотелось предать Алю и просто уйти. Но отступать было поздно, слишком много зрителей стояло вокруг нас. И я в который раз, за годы своей любви, пошла против Загжевского, вероятно, не из мазохизма, а из натурального чувства обиды за себя и мести.

Вошел Кантессини с завязанным пальцем на правой руке.

— Алечка, успокойтесь, — сказал он Але. — Загжевский не стоит вашего башмачка. В чем суть?

Бледный Загжевский молчал. Сестрички волновались, как бесноватые, хватали его уже за шарфик, за рукава. Морковин захотел вставить и свое слово.

— Гражданки, сказал он, — не ведите себя стихийно. Его величество раскаивается. Он обещает вам хлеба и танцев. На ближайшей пляске в Трианоне он пригласит вас поочередно. Поберегите же его слабые нервы и хрупкое здоровье. Не будьте санкюлотками.

— Заткнитесь, — отмахнулась от него моя сестра. — Мы французского языка все равно не знаем. Не суйтесь в личное дело моей старшей сестры.

Вошел инспектор.

— Что такое? — не понял он. — Вы опять, Морковин? Идите на вечерние занятия.

Сцена прервалась, но не оказалась все-таки финальной. Утром Аля написала письмо Загжевскому, под которым я поставила и свою подпись. Быть может, это письмо сохранилось в архивах Загжевского; там сказано приблизительно так: «Мы не позволим себя оскорблять. Мы не знаем, кого из нас вы назвали дурой. Мы хотим выяснить с вами отношения при свидетелях, приходите за церковь после обеда, имейте на это мужество».

Свидетельницами были две первые ученицы, мои одноклассницы — Ухальская и Павлова. Они, смущенно хихикая, пошли с нами за церковь и застенчиво стали осматривать таинственное место «за церковь», где они никогда не бывали. Трава здесь была стоптана начисто, валялось множество окурков, и колючая проволока, окружающая лагерь и проходящая здесь почти вплотную, была широко раздвинута и лишена шипов.

— Отсюда вы и удираете? — спросила Павлова.

— И отсюда, — ответила Аля. — Вот тут Стоянов вешался, вот тут один дурак мне предложение сделал, а Загжевский тут Дориана Грея читает по праздникам.

— А где Загжевский? — спросила Ухальская с любопытством. — Это тот, который ходит в белых туфлях и у которого мать преподает в младших классах? Который всегда причесан?

— Это тот, который опаздывает, — сказала Аля. — Это тот, который мой враг.

Из-за церкви вышел Загжевский. Он был причесан и в белых ботинках. Он холодно посмотрел на первых учении, он совсем не посмотрел на меня и Алю.

— Чего вы опаздываете? — крикнула Аля, задыхаясь от ярости. — Вы думаете — вам все можно?

Загжевский опустил ресницы и сказал скороговоркой:

— Мне нужно готовиться к экзаменам, а не заниматься глупостями. Я не понимаю, о чем вы хлопочете. Я никогда вам ничего не говорил. Примите валерьянки.

— Если вы меня назвали дурой, я вам сейчас дам в морду, — сказала Аля.

— Вы, вероятно, мечтаете, чтобы я поцеловал вас за это? — сказал Загжевский. — Прекращаю эту сцену, считаю ее безобразной.

И он ушел за угол, стройный, как нарцисс, и оттуда крикнул звонко и неожиданно:

— Кто-то из вас, действительно, большая дура!

Мы застыли. Свидетельницы выпучили глаза. Мы бросились нестройной толпой к аллее, но Загжевского уже нигде не было. Первые ученицы стали смеяться.

— Назвал, — говорили они. — Ей-Богу, назвал. Только не знаем кого.

— Кого-то из вас, — прошипела Аля. — Видит: пришли две незнакомые идиотки на свидание — он и обругал. Оставьте меня наедине с моей подругой. Нам нужно посоветоваться.

— Не горячись, — сказала я Але. — Просто мы позовем его завтра после уроков в помещение 8-го класса, там спросим еще раз, кто дура, и та, — которая дура, — набьет ему морду.

Мы снова написали письмо, но ответ пришел на имя Али. «Я приду, — писал Загжевский. — Прошу вас явиться без свидетелей — при свидетелях не буду вести разговор. Загжевский». Постскриптум предназначался мне, коротенькая строчка: «Что с Вами стало, как Вам не стыдно?».

— Подумаешь, — сказала Аля, — какой педагог-воспитатель. Конечно, пойдем без свидетелей. Они потом в бараках только сплетни распускают. Если он меня поцелует за пощечину, то пускай узнает, что у меня по гимнастике высший балл.

После уроков в здании с классами было гулко и мрачно. Мы сели в 8-м классе за парту Загжевского и Стоянова и стали ждать. Я небрежно написала на парте «Я люблю вас» и зачеркнула. Зашел сторож Гаврила Николаевич со звонком в руках и удивился.

— Мне нужно здание запирать, барышни, — сказал он, подмигнул и догадался. — Свиданьице назначено? Валяйте. Пойду к садовнику, а запру на обратном пути. Счастливо оставаться.

Загжевский пришел минут через пять после сторожа. Аля стояла в этот момент на парте и смотрела в окно на дорожку. А он появился неизвестно как в здании, вошел в дверь и холодно поклонился. Мы были растрепаны и утомлены после уроков, а он — бел, свеж и изящен, как для бала в Трианоне. Он смотрел на Алю и говорил ей:

— Почему с вашей стороны свидетели? Вы не исполняете условий.

— Тут только потерпевшие, — сказала Аля, оглядываясь и прыгая на пол.

— Ваша подруга является только свидетелем, — сказал Загжевский с великолепной небрежностью в голосе. — Я прошу ее подождать вас, хотя бы в репетиторском классе.

— Она мне не мешает, — сказала Аля, струсив.

Я молча вышла и села в репетиторском классе за парту моего брата. На ней был вырезан стишок: «Знаешь, милый, у меня чахотка, и я давно ее лечу». Я прочла стишок раз десять, испугалась за здоровье брата и стала напрягать слух. Звенел невнятно голос моей подруги, Загжевского не было слышно совсем, потом замолчала и Аля, и вдруг — я вскочила. Рушился мир, падали тяжелые вещи, коридор передал с изумительной акустикой визг девушки. Топотали ноги. В восьмом классе стоял адский шум. Я бросилась туда, но вбежала на арену событий уже с опозданием. Как в святочном рассказе, шум и вопли оборвались мгновенно. Загжевский стоял у стены, Аля — у окна. У нее были порваны чулки и платье, она была в пыли и рыдала. На лице Загжевского зияла царапина, и волосы у него, как три года назад, когда он был ребенком, висели на лбу тремя кольцами…

ДЕТИ.

Кому-то из Педагогического института в Праге раз пришла в голову идея (не Трошину ли опять?) дать всем русским гимназиям в эмиграции в один и тот же день одну и ту же тему для сочинения: «Дети в изгнании», для того чтобы наиздавать потом книг на иностранных языках и показать Европе нашу несчастную судьбу.

С трудом оторвавшись от нашей реальной жизни и неохотно возвращаясь мысленно на родину, мы, тогда четвероклассники, писали четыре часа до обеда, без перерыва, о том, что видели и слышали, и старались подражать в изложении пережитого Брешко-Брешковскому и Чареной. Несколько лет спустя я воочию видела иностранцев, стонавших над книгой, полной цитат из наших сочинений, и с ужасом глядящих на обложку, где был нарисован Кремль в океане крови.

Если мы в четвертом классе «А» писали авантюрные романы, то в великовозрастном четвертом классе «Б» уже кратко и апатично вспоминали о собственноручных расстрелах, в шестом — предлагали иностранцам интервенцию, а в восьмом зачастую мечтали о новых расстрелах.

Нам запретили читать сочинения друг у друга, чтобы «ничем не заражаться», как сказал инспектор, и очередную кипу человеческих документов быстро и брезгливо отослал в Прагу, где и было понатаскано в книжки все, что рисовало нас с лучшей и трогательнейшей стороны.

А в младших классах тоже написали. Там воспоминания начинались иногда с какого-то парохода, с забытых, брошенных в порту игрушек или прямо с описания босых пожарных в Константинополе. Эти дети были уже окончательно безответны перед Историей и, вероятно, считали себя попросту чем-то вроде какого-то славянского меньшинства чехословацкой республики.

Я вспоминаю их с жалостью издалека, почти случайно, потому что интересовалась ими мало, потому что их было слишком много, и к концу моего пребывания в гимназии они уже не были связаны с нами даже пароходами, потому что самые маленькие новые гимназисты родились в Праге и русскому языку кое-как научились у нас же в гимназии. В 1935 году, и в последний раз, приезжала в нашу гимназию и, не найдя среди детей ни одного знакомого лица, разговорилась от нечего делать на гимназическом балу с мальчиком, восьмиклассником, как две капли воды похожим на Колю Макарова, но называвшимся, увы, Уваровым Павлушей.

— Я вас знаю, — весело сказал он мне. — Вы окончили гимназию в 1928 году. Все думали, что вы провалитесь на экзамене. Вы писали рассказы из гимназической жизни. Потом вы вышли замуж и приезжали сюда с сыном. Почему вы не отдали его к нам?

— Это долго объяснять, — сказала я. — Я вас не помню. В котором году вы поступили в гимназию?

— В 1923 году, — ответил он, смеясь. — В детский сад. Ваша сестра носила меня на руках.

И завеса упала с моей памяти, и я вспомнила ранние материнские инстинкты моей сестры, носившей в объятиях и на голове всех маленьких обитателей лагеря.

Павлуша и тогда был веселый и доверчиво рассказывал мне или не мне, что украл кубик и закопал его за церковью, чтобы его не заставляли складывать каждый вечер гусей у корыта.

А теперь он был выше меня на столько же, на сколько когда-то Загжевский, так же не замечал унылую группу своих поклонниц, как Загжевский так же смеялся и хорошо танцевал, как Коля Макаров, и воротничок его был безукоризненно чист. Только не было около него Морковина, моего брата, Дозика Марущака, всей плеяды «интеллектуальных друзей», «коварного врага» — Стоянова. И было очень странно танцевать с ним все в том же зале, под звуки того венского вальса, и знать, что какая-то девочка, похожая на дурочку Галю Щербинскую, наверное, спрашивает в дверях налево и направо: «Вы Павлушу Уварова видели?».

Благодаря упавшей с памяти завесы, я начала вдруг узнавать другие лица, и львица бала обернулась еще одною малюткою из детского сада, а развязно курящий мальчик, которого можно было принять с первого взгляда за Троилина, оказался просто первенцем одного из воспитателей, которому были посвящены в свое время стихи одним из членов литературно-философско-богословского кружка, разогнанного в 1926 году:

О ты, который потому что Вдали от Дона родился.

Этот, родившийся не на Дону, мальчик танцевал все же казачка в перерыве между танцами в кругу зрителей, и ему парадоксальным образом нечего было, по-видимому, бояться денационализации.

Зато многие говорили между собою уже по-чешски, потому что по желанию родителей ходили из лагеря в чешскую народную школу в городок, имели свои интересы на стороне от русской гимназии и так неприятно поразили меня, что я импульсивно взгрустнула и сказала Павлуше Уварову:

— Вам бы пошел русский гусарский мундир, Павлуша.

— Да, — сказал он, — но я никогда не буду русским гусаром. Но я буду выступать в «У Лукоморья», и вы увидите, как мне идет костюм богатыря.

— Алеша Попович? — догадалась я.

— Нет, — сказал он простодушно. — Почему же?

И вот потух свет в зале, появилась составная из учеников лошадь, на ней оказался Павлуша, на сцене громыхнул цепью кот ученый, и началась гимназическая постановка.

«Налево — сказку говорит», — спокойным голосом вещал Павлуша в золотых доспехах, прикладывал руку щитком к синим своим глазам и всматривался в кота. А я лично видела эмигрантскую сказку моего детства, жалела, что мой старший брат лежит больной в Праге, куда он наконец заехал на радость Морковину, и вслед за строкой «и тридцать рыцарей прекрасных» чуть ли не воочию увидала выпуск Стоянова и Загжевского, встающий, как из вод забвения, из-за крупных билибинских волн в глубине все той же сцены.

Я так расстроилась, что написала потом в Праге стихи о нашей гимназии, и, что самое странное, о ней же написал балладу и мой больной брат (что был у нас гимназист, а теперь его нет), выслушав мой сбивчивый рассказ о власти прошлого, о составной лошади и о золотом забрале, где говорилось, что «в пасхальном дуновеньи марта, принимая новый вариант, ты узнаешь промелькнувший фартук, эти косы и широкий бант».

Я подымала в тот свой приезд более и более завесу забвения, как забрало, скрывающее мое, за суетой подзабытое, детство. И на второй же вечер, после того моего приезда в гимназию, я уже запросто смешалась с толпой учеников, нисколько не чувствуя себя больше «пражской дамой», и с радостным изумлением смотрела, как гимназия празднует свое тринадцатилетие. Я ахала, глядя на китайских рыб, носимых на шестах (потому что надо ведь было считаться с тем, что устроитель праздника, латинист, приехал сюда из Харбина), спотыкалась о смоляные плошки, сделанные из банок от ваксы, и ждала с замиранием сердца появления особого сюрприза из боковой аллеи. И когда оттуда выехал пароход на чьих-то невидимых в темноте плечах, сделанный сплошь из лампочек, белых, синих и красных, с надписью по борту «Россия», я всплеснула руками и спросила какую-то маленькую девочку:

— А где же матросы?

И она сказала:

— Они идут внизу. Они несут этот корабль, выдуманный одним моим одноклассником, Яном Поспишилом.

Корабль, задуманный чехом, сверкал национальными цветами, спотыкаясь о плечи матросов, проплыл мимо главного здания с классами и исчез за домом почтальона, потух, как огонь Эльма.

В пору моих гимназических лет нам, ученикам постарше, почти никогда не приходилось встречаться с детским садом и с приготовительными классами. Но теперь я должна вспомнить и этих детей, я должна их увидеть еще раз, потому что роман о Загжевском без этой части статистов остался бы все же в чем-то недоговоренным и даже, пожалуй, снобистским.

Начать с того, что вообще именно мать Загжевского преподавала в приготовительных классах все предметы, и я во время своих случайных визитов к ней на квартиру заставала зачастую Загжевского в обществе не воображаемых соперниц или испорченных друзей, но в кругу понурых небольших мальчиков и девочек, что-то грязно писавших в тетрадях.

— Мамы нет, — говорил Загжевский вежливо, — и брата моего нет. Я отпечатал для вас фотографии — вы заказывали 5-й барак, вокзал и ревизора с директором. С вас три кроны.

Я платила три кроны и подсаживалась к столу, чтобы понаблюдать, как коротает иногда Загжевский свои досуги. Он их коротал так: он смотрел холодными глазами на грязную руку какого-нибудь ребенка и говорил с легкой досадой:

— Напиши десять раз букву «щ», и что такое пушные звери? Моя мама тобой недовольна, я должен с тобой заниматься, вместо того чтобы читать то, что меня интересует.

— А что вас интересует? — спрашивала я.

— Я сейчас читаю английского писателя Уайльда, — отвечал Загжевский и добавлял нерешительно, видя мою улыбку: — И Блока.

— Вы любите стихи? — спрашивала я с надеждой.

И он безмятежно отвечал:

— Да, конечно, — и брался за книгу под названием «Родиноведение».

А дети вокруг нас вздыхали и сопели и писали букву «щ» таким странным способом, что страница становилась похожей на муравейник и казалась прямо шевелящейся.

Я помню, как одна девочка сообщила мне и Загжевскому, что она неохотно учит русский язык, потому что ее мать все равно служит в чешском министерстве. И когда была установлена должность ее матери в министерстве — уборщица, Загжевский вдруг произнес патриотическую речь, странно звучащую в его устах, привыкших к цитатам из английского писателя.

— Вы — будущие строители России, — сказал он скороговоркой. — Чехи тратят на вас деньги именно как на русскую молодежь. Ты выучила молитвы…

Скрипели перья. Со стены смотрела фотография Загжевского в возрасте шести лет, снятая в городе Вильно; Загжевский на ней был райски хорош, и руки его уже были безукоризненно чисты. Он небрежно держал свою маленькую руку на плече толстого и растрепанного младшего Загжевского, который сниматься, по-видимому, не хотел и с братом своим был в плохих отношениях.

Я оглядывала комнату, ласкала под столом собачонку Дика, недавно покусанную лагерным сторожевым псом Султаном, и мне не хотелось уходить. На подоконнике стояли флаконы с одеколоном, лежали батистовые платки, на кресле висел белый шелковый шарфик, и книга Оскара Уайльда «Дориан Грей» была заложена посредине пилочкой для ногтей Загжевского.

Я уходила вместе с детьми, мы шли по темной аллее и вели между собой простоватый разговор.

— Задается на макаронах, — говорил один из учеников приготовительного класса про Загжевского. — Индюк проклятый. Ему его мать сказала: «Угости их потом чаем», а он зажимается. Еще младший его брат лучше преподает. Я ему покажу… пушного зверя.

— А за что вы его не любите, детишки? — спрашивала я.

— Придирается, — вздыхала девочка. — Руки, говорит, мой! Голову, говорит, причесывай. Шарфик, говорит, не роняй с кресла. Здоровайся, говорит. Маме, говорит, пожалуюсь.

— А младший Загжевский — лучше, — хвалили дети хором. Младший дал нам на Пасху сырной пасхи. Младший сказал: «Раз вас моя мать мучит, то Христос воскресе». И катал на карусели. «Здорово, — спрашивает, — в классе шумите? Орите, — говорит, — сколько влезет — я сам шумлю. А у нас в старших классах ого-го какие преподаватели. Плакать можно день и ночь». А правда, что вы латынь учите?

— Учим, — отвечала я, уже скучая и забывая их после последнего слова, сказанного о Загжевском, смутно и недолго жалея их за несознательность, грубость и неполученный чай.

Персональские малыши были много чище, чем их сверстники в интернате. Они ходили в пестрых бантах, в туфельках, в вязаных кофточках, они имели мячи, кукольные коляски, пистолетики, резиновых собак. И уже с определенной жалостью на этот раз я вспоминаю нашего гимназического «младшего страдающего брата», воскресающего в моей памяти в полудлинных своих казенных штанах, в огромной фуражке и вечно простуженного. В руке у этого ребенка — просто рогатка, жует он промокашку, которой плюется в кого попало, руки у него, несмотря на советы Загжевского, не помыты, волосы у него не причесаны и не подстрижены. А что касается маленьких девочек, то, думаю, никакая куколка никакой бабочки не бывала так безобразна, как эти маленькие будущие славянские красавицы в синих, в дудку, шерстяных платьях, шнурованных ботинках, слишком широких на щиколотке, с просто бритыми головами. Мы не смотрели тогда на них — мы смотрели на Загжевского, мы, барышни, носили в своих длинных косах банты-пропеллеры из тафты, мы брезгливо отстранялись от жеваной промокашки и от протянутой к шарфику руки.

Чаще всего мы встречались с малютками в лазарете. Там они, между прочим, подавали старшим ученикам туфли, булки, никогда не плевались, и в больничной навязанной чистоте становились даже трогательными до какой-то степени.

Встречали мы их в церкви. И даже там они нарушали праздничный воскресный вид гимназии картиной своей покинутости, своими полудлинными штанами, своими вихрами и почти сиротской некрасивостью.

Но и у них были свои герои и героини. О каком-то таком Варфоломееве, носившем «серебряное платье» во время крестного хода, мне случайно рассказала одна бритая Таничка, жаловавшаяся, что это сказочное видение, Варфоломеев то есть, уезжает в Париж. Но для меня тогда вся эта толпа, слишком часто крестящаяся и кланяющаяся директору без толку, была совершенно однообразна, как деревня негров, продающая зубочистки на Колониальной выставке в Париже.

Изредка во время какой-нибудь длинной молитвы из этой «деревни» отделялся вдруг бледный ребенок, шагал в сторону и говорил громким шепотом своему старшему по бараку обыкновенно шестикласснику:

— Иван Петрович, разрешите выйти — у меня ботинок развязался, и живот болит, и Герасименко щиплется.

И он уходил сквозь складки юбок преподавательниц, натыкался на ящик со свечами, и там его брал за плечи продающий свечи Загжевский и досадливо выводил на паперть. Было слышно, как выведенный, свистя и ругаясь, бежит по аллее и кричит.

— А что сегодня на обед?

Это лазарет и церковь, это, так сказать, встречи случайные, искусственные, неизбежные, ненужные. Я ведь, повторяю, совсем не занималась маленькими детьми в гимназии, и если я порой натыкаюсь теперь на их неумытые лица в моих гимназических рассказах, то это лишь верная моя память.

Все та же верная моя память воспроизводит шестнадцатилетнюю гимназистку и бесчеловечного гимназиста на кропотливом фоне прошлого.

Но вот, безусловно, одна моя встреча с маленькими детьми — настоящая. Вероятно, в ней даже было два плана, как в любой моей встрече с самим Загжевским на какой-нибудь боковой дорожке лагеря. Эта встреча — пьеса Метерлинка «Синяя птица» в постановке преподавателя французского языка Каменева и его жены.

Об этой моей встрече с маленькими детьми гимназии я тогда же написала стихи, слепо посвященные все тому же герою.

Но сейчас я скажу о том, о чем в то время мне не приходило в голову рассказывать в стихах. О том, как меня и Машу Каменев попросил заведовать гардеробом артистов, о том, что я на это почему-то согласилась и что память о «Синей птице» мне приятна сегодня и потому, что все дети на этот раз оказались тоже героями, оборотнями, личностями, красавцами, — словом, действительными.

Кажется, среди артистов не было никого старше второго класса. Пьеса шла на французском языке, и Метерлинк, который никогда не отличался хорошим характером, вообще бы нашел, к чему бы придраться в постановке и кроме выговора.

Была, например, такая девочка Муза. Рыжая, розовая, жаркая, лживая. Для характеристики — случай.

— Муза, — кричу я раздраженно. — Почему ты сбила себе колени, когда тебе выступать надо?

— А потому, — отвечает шестилетняя Муза, — что я на коленках много стою, когда молюсь.

— Врешь, Муза, — говорю я ей, — я спрошу Васю Герасименку. Васька?

— Хы-хы, — отвечает Васька. — Она стеклом дралась и на стекло же и упала. Евгения Константиновна сказала, что она себе чуть главную жилу не перерезала. Моя мама в лазарете работает и кровищу в тазах выносила. Вот как она врет.

Был такой мальчик — Сережка. Играл в пьесе Духа Дерева и был упрям вот именно как пень.

— Сережка, — говорит мальчик, играющий роль Кота, — я тебя должен спросить французские слова для твоей роли. Как по-французски «чистилище»? (!).

— Не буду я совсем играть, — отвечает Сережка. — Пускай попробуют без меня обойтись.

— В ухо дам, — говорит Кот.

— Аэроплан летит, — отвечает Сережка, бьет ногой под колено Кота, смотрящего в небо, сам падает в канавку и исчезает неизвестно куда.

Был еще мальчик Лелик. Глаза, как у калмыка, толстое пузо. Сказал мне, что он — француз и родился на Эйфелевой башне. Фантазией затыкал за пояс Метерлинка, бил кулаками двух исполнительниц ролей Нерожденных Душ — Влюбленную Душу и Душу Изобретательницу. «Души» плакали и жаловались мне с Машей. Мы сначала на детей кричали, а потом стали заниматься демагогией и приносить им, как лошадям, сахар на репетиции.

— От сахара зубки болят, — говорила Муза, когда Маша ее наказывала и лишала подкупа. — От сахара глисты бывают.

— Боже мой, — говорила Маша. — И подумать только, что у нас у самих, может быть, когда-нибудь дети будут — такие мерзавки.

— Я ведь играю Духа Лампы, — стонала Муза, — оттого, что у меня золотые волосики. Я хочу желтое платьице иметь. Пошейте мне, Александра Александровна, желтое платьице.

— Ты наденешь то, что тебе дадут, — холодно отвечала Александра Александровна Каменева, — а сейчас уходи, потому что ты мне на нервы действуешь.

Муза выползала из комнаты, как лисица, и говорила потом своей воспитательнице, что ее задержали на репетиции до шести часов, а на самом деле до шести часов она успевала передраться около скотного двора с сыном чеха-почтальона, Миреком, и поменяться с ним, для чего-то, чулками. Потом они ехали под телегой с грузом капусты на верхнюю столовую, там срывались из-за колес и разбегались в разные стороны заметать следы каждый в отдельности.

А. А. Каменева работала много. И она «пошила» Музе желтое платьице и множество хитонов для Душ. Ал. Влад. Каменев работал чудовищно, обучая этих маленьких детей символическому языку Метерлинка. А мы с Машей неожиданно прямо прошли целый курс детской психологии, не менее полный, чем слушатели Педагогического института у профессора Трошина.

Как устали мы с Машей за две недели, как изумлялась я, глядя на сцену, ибо Муза — Лампа носила в себе все зачатки греховности и отблески гиены, потому что Сережка — Дерево был величествен в своей тупости, как дуб. Что же касается Лелика, то он наряду с другими Душами сиял кротостью, и калмыцкие его глаза смотрели вверх, не мигая. И я увидела, что нет лучших артистов на земле, чем маленькие дети.

Перед спектаклем мы с Машей переодевали всю труппу в гимнастическом зале и вели ее через двор за кулисы. У детей персонала оказалось по две и по три пары панталонов, ввиду зимы. Лифчики были унизаны пуговицами, во всех карманах лежали носовые платки. А Муза состояла из рубища, предметов, перевернутых наизнанку, и чулок Мирека.

В большом сером гимнастическом зале, на аппаратах, называемых кобылами, висело казенное белье, меченное огромными номерами, потому что хитоны надевались на голое тело. Жаркая Муза рыдала от холода.

— Мария же Андреевна, — говорила она Машке, — Лелик мне холодными пальцами по спине пишет. Запретите ему, Мария Андреевна.

Утомленная, злая Маша вихрем кидалась на Лелика, а он бежал, топоча голыми пятками, пролезал под кобылой и прятался среди чешских и русских флагов.

— Я тебя разорву, — говорила Маша флагам. — Сколько у нас пар золотых сандалей? — спрашивала она меня растерянно.

А я смотрела в это время на Герасименку, надевшего себе золотые сандалии на руки и на ноги и стоявшего на четвереньках под скамейкой, как некий мифический зверь без горба.

— Дети, — говорила я, — деточки. На сцену пора идти.

А они бегали в уборную.

Тут стали заглядывать матери и возмущаться холоду.

— Черт с ней, с «Синей птицей», — говорили они. — У нас дети погибают. Наденьте им, Машенька, фуфаечки обратно.

Мы наконец выволокли артистов на сцену, а Кантессини стоял за кулисами и издевался,

— В наше время, — говорил он, — иначе делали, пока Художественный кружок не закрыли. Была костюмерная и гример. Они у вас все синие, почище Птицы.

— Покрасьте мне щечки, — попросила Муза, а младший Загжевский принес показать голубого голубя в клетке, стонущего, как египетский.

— Не отмыть, — хвастался младший Загжевский. — Будет нести синие яйца.

А пьеса уже на сцене шла, Титиль и Митиль встретились уже с феей Галей Аше, и Герасименко (Дух Хлеба), выпучившись всей фигурой, отрезал им по куску своего живота.

В зале Мирек сказал громко:

— То е Краса. То е та Муза, ктеру я вчера набил.

А потом, озаренные райским светом, Нерожденные Души стояли в позах учениц Айседоры Дункан, и тот же косоглазый Лелик с мистической улыбкой простился на пороге Эдема с Душой-Двойняшкой, готовой родиться. Я смотрела в пролеты кулис на Загжевского, подражая улыбке Лелика, и думала: не оканчивай в этом году гимназию, не торопись начинать жизнь.

Но тут шарахнулся через дыру оркестра подсиненный голубь, Митиль спросил тонким голосом словами роли у публики:

— Знаете ли вы, куда улетела наша Птица Счастья? Ищите ее среди вас.

И какой-то дурак из глубины зала поспешно ответил басом:

— Поймал и отдал кошке Фильке.

— Перестаньте же, — крикнул инспектор. — Кантессини, поймайте наконец эту птицу.

А потом был снова зал для гимнастики, и Маша от злости рвала тесемки и кричала на нарумяненную Музу:

— Чем намазалась?

И Муза говорила:

— Я не намазалась, у меня температура от морозу.

Спектакль имел огромный успех. А Муза украла потом то желтое платьице и спрятала под свой матрас в бараке, и в воскресенье его вдруг надела, при казенных ботинках. Платье отняли и отдали Александре Александровне. Мы в то воскресенье снимались — устроители и исполнители — с заплаканной Музой сбоку группы, с Леликом на коленях у Алексея Владимировича.

— смотрите в аппарат, — сказал, смеясь, младший Загжевский маленьким детям. — Смейтесь — птичка вылетит.

Но птичка не вылетела из аппарата, и среди исполнителей ее тоже почему-то не было. И как и не бывало. Некоторые из нас ищут ее до сих пор.

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ.

Самый верный, самый назойливый кошмар всей жизни человека — это подготовка к экзаменам на аттестат зрелости — и провал. Человеку и под сорок лет может присниться такое: бомбы, большевики, подвал Чека и в нем — стол, покрытый зеленым сукном, за ним ревизор, два десятка преподавателей вокруг ревизора.

— Ученик Шульгин, — говорит директор, тасуя билеты, — потрудитесь взять билет.

На захватанной предыдущими поколениями картонке с одной стороны написано «32», а с другой — «Петр Великий и немецкая слобода. Дедушка русского флота. Астролябия Тиммермана. Азовский поход». И внизу вопрос по законоведению: «Какие бывают республики? Роль Лиги Наций».

Человек во сне обалдевает. Он говорит ревизору:

— Республики бывают непосредственные и посредственные — вместо «представительные».

Он говорит:

— В это время раздался горячий призыв президента Вильсона, и все человечество…

А над ухом у него старинная грубая песенка, уже не существующей нашей необыкновенной гимназии:

Гляжу я в книгу, Учу я Лигу, А вижу — фигу.

— Кто был Палацкий. — спрашивает ревизор-чех. — Кто был Карл-Яромир Маха? Как будет по-латыни: «Вот идет старик с птицей». И чем именно Катилина довел до красноречия Цицерона?

Сорокалетний ученик Шульгин во сне становится на колени.

— Пан профессор, — говорит он, — я все старое повторял, но не помню. Разрешите мне отвечать осенью.

Тут рушится потолок. Дико воют учителя, влетает фосфорная бомба, народ на улицах радуется, Шульгина привязывают к танку и ведут за блиндированным автомобилем ревизора.

Шульгин просыпается в поту, будит старшего сына и говорит ему:

— Уроки выучил? Что у вас из латыни завтра? Не сдашь башо — убью.

* * *

Экзамены бывали в июне. С того момента, что были выведены годовые отметки и становилось ясно, кто к весеннему экзамену допущен, жертвы начинали называться абитуриентами, и весь гимназический лагерь начинал смотреть на них, как на героев.

— Э-й вы, карандаши, промокашки, — говорили они рядовым гимназистам. Вам время тлеть, а нам цвести. Пишите открытки в Прагу.

Их распускали на половине четвертой четверти, и недели три перед экзаменами они валялись с книгами под всеми кустами лагеря, бледные, томные, дерзкие.

— Ученица Митинская, — кричал инспектор, стоя на перекрестке дорожки. — Что вы делаете под кустом с Троилиным?

— Учу аналитику, — отвечала Митинская холодно. — Мешают каждую минуту, то Зинаида Густавовна, то другие…

— Для занятий в вашем распоряжении верхняя столовая, говорил Козел банальную фразу, вижу дым. Кто из вас курит?

— Я, — отвечал лениво Троилин. — Не Митинская же…

— Где Стоянов? — спрашивал инспектор.

Троилин начинал смеяться.

— Стоянов учит географию на кладбище, — говорил он весело. — Повесил СССР на крест и учит. Решил, что там ему покой дадут хотя бы.

Инспектор убегал на кладбище, а из-за соседнего куста возникала Тата Виноградова с тетрадью в руках и спрашивала:

— Кто из вас знает все слова «Белеет парус одинокий». Я всегда думала, что знала, а в голове теперь сомнение. Напрасно у нас в гимназии много пародий пишут и разных подражаний.

Гимназию можно было окончить на «отлично», на «всеми голосами» и на «большинство». В зависимости от этой градации, давался выбор высших учебных заведений для будущего студента-стипендиата. Не допущенные в июне частично допускались к экзаменам в сентябре, и их нудно называли «осени поздней цветы запоздалые».

Про выпускные экзамены ходили легенды. Странно боялись ревизора из Праги. Тот факт, что устные экзамены продолжались четыре часа без перерыва для каждого, а письменные шли пять дней, причем результат становился известен через десять минут после выхода из зала, пугал своим динамизмом и непоправимостью.

С апреля месяца преподаватели намечали пять тем для письменной работы по своему предмету и отсылали их в Министерство народного просвещения. Между моментом окончательного решения преподавателя и отсылкой пакета воровались темы, и лагерь становился похож на притон взломщиков, вроде двора чудес.

Помогали младшие классы, дети персонала, товарищи детей персонала, любимчики персонала. Все ходили с лихорадочными глазами, преподаватели не расставались с ключами и держались за карманы.

Протяжными голосами, как легенды и страхи, рассказывались прецеденты и враки о прецедентах.

— Один раз, один класс, — говорили абитуриенты, — пошел в гости к одному преподавателю поздравлять его с именинами. Это было в нашей гимназии. Пришли, поздравили. Жена преподавателя чай дает, бутерброды. «Нужно, говорит, подкрепиться перед экзаменами». А наши говорят: «Сыграем в такую игру: мы вам подарок принесли с днем ангела. Мы его спрячем, а вы потом разыщите, как в “в тепло и холодно”. Ха-ха. Идите в другую комнату». И берут и выталкивают людей за двери. Подарок кладут прямо под диван, такой неважный, рыночный портсигарчик за 15 крон, а сами, как пожарные, лезут по всем местам и ищут темочку. Только тот преподаватель что-то почувствовал интуитивно и пищит, так в «Жизне за царя»: «Отворите». А ученики в раж вошли, повернули ключ три раза, ищут. Говорят. «Сюрприз вам готовим». И нашли и переписали. Впустили преподавателя, и он, хотя обо всем догадался, не мог же потом признаваться инспектору, что его, как дурака, заперли. А другой раз латинисту окно вынули с рамой, вставить обратно не сумели, а он говорит: «Воры были. Странно, что ничего не взяли». И делал вид, что не понял, из-за той же гордыни. А шпаргалки лучше всего прятать в пирожки…

В тот год, когда я оставалась «для повторительного курса» в седьмом классе, Загжевский оканчивал гимназию. Стоянов, просидевший два года в седьмом классе, два года — в восьмом классе, наконец тоже был допущен к испытанию на аттестат зрелости и разнервничался так, что все его боялись и за него боялись.

— Пулю в лоб и — конец, — говаривал он. — Петлю на шею и — конец. Маску из эфира, и — все. Могу лечь на рельсы, могу украсть цианистый калий из химического кабинета. Могу убить директора. Нальюсь — и все. Пушкин тоже плохо учился. Свет клином в этой дыре не сошелся. У меня — великое будущее!

Загжевский считал, что лично он экзамены выдержит, но накануне первой письменной работы чешской прибежал к нашему бараку, вызвал меня и сказал:

— Мое будущее — в твоих руках.

— Ах, — сказала я, не поняв его,

— У тебя в классе есть чешка, Власта Клихова. Пускай напишет мне три сочинения до завтра. Темы такие: «Чешская литература под Габсбургами», «Крест у потока Каролины Светлой», «Деревенские легенды» по «Бабушке» Божены Немцевой.

— Ах, — сказала я. — Я попрошу. Под всеми Габсбургами про литературу?

Я стала на колени перед Властой, и она скрипела всю ночь пером в общей комнате нашего барака, скверным стилем, но ясным почерком сообщая Гжевскому на узеньких бумажках-шпаргалках то, что ему, вероятно, не было известно.

После русской письменной Загжевский пришел ко мне и похвастался:

— Я взял «сольную тему», — сказал он. — «Per aspera ad astra» — «Через тернии к звездам» и очень хорошо написал. Я описывал свою личную жизнь.

— Ах, я хотела бы прочесть, — сказала я. — Я хотела бы узнать твою личную жизнь.

— Ты бы все равно не поняла, — сказал он. — Меня никто не понимает. Я — первобытный хаос, я — необожженная глина, я — идея, не имеющая оформления, я — хамелеон.

— Ты так и написал? — спросила я с усмешкой. — Действительно, все это для меня новости. Ты Гале Эвенбах говорил, что ты — мраморный или там ледяной.

— Это ты говорила, а не я, — сказал он, раздражаясь. — Ты даже в восьмой класс перейти не сумела из-за Стоянова.

— Ах так, — сказала я и ушла, зная, что Загжевский опять не будет со мною здороваться от трех до шести месяцев. Я страдала привычно, как мазохистка.

Стоянов и Загжевский выдержали экзамен. Самый буйный выпуск нашей гимназии покидал лагерь.

Они уезжали, и за обозом телег с чемоданами — видом привычным для русских во все времена — шел Стоянов с гитарой и так и пел, пел:

Эх раз, еще раз, Еще много, много раз.

А вокруг него шла группа поклонников и пела «Да и един» и другую студенческую песню: «Умрешь — похоронят, как не жил на свете».

Загжевский оставался у своей матери, преподавательницы, до осени, перед своим отъездом в Брно; а так как он, кроме того, потом должен был всегда приезжать к нам на все каникулы, я, хотя и плакала в то время, как он был на банкете абсольвентов, но в глубине моей шестнадцатилетней души решила, что и дальше буду тягаться, по мере сил, со всеми соблазнами жизни, которые его ожидали.

А он со мной, значит, не кланялся, а он купил серое пальто, серебристый котелок, гетры и брюки гольф.

— Боже мой, — сказал один из воспитателей, — иду сегодня по аллее, навстречу — виденье; идет архангел, черт знает что такое. Девчонки шарахаются, ученики завидуют, а он, как принц Уэльский, этот аркадский пастух. Черт знает, что такое.

Моя подруга Маша сказала:

— Вот наступил момент, когда я с ним посчитаюсь. Он давно распространяет слух, что я в него влюблена. Я ему покажу.

Она поймала серебряное виденье, стоящее в пальто на солнцепеке посреди лагеря, и сказала прямо:

— Как тебе не стыдно. Я все знаю. Я не знаю, что я с тобою сделаю.

Он поднял темные брови и спросил небрежно:

— Что с тобой опять случилось?

— Не задавайся! — закричала Маша. — Ты думаешь, что я в тебя влюблена?

— Да, — ответил Загжевский мелодично.

Маша покраснела и засмеялась.

— Честное слово — нет, — сказала она.

— Ах, Машенька, — сказал Загжевский. — Вы же все в меня влюблены. Я же не могу больше в церкви прислуживать из-за того, что все на меня смотрят.

— Ха, ха, ха, — смеялась Маша. — В кого ты влюблен?

— Я — одинок, — сказал Загжевский строго. — Меня любовь не удовлетворяет. Я — как статуя.

* * *

Поплелось время без близкого присутствия Загжевского. Он приезжал только на праздники и на летние каникулы. Он ссорился и мирился со мной, он рассказывал мне о своей замечательной жизни в Брно. Он сшил себе смокинг, он носил палевые перчатки, он душился «Шипром».

Я уже вполне была уверена, что он в моей жизни не реальность, не судьба, не счастье. Я сознательно уже перевела его в тот план, где слабо дышат музы, где стоят розовые замки сентиментальности, где детский сон открывает глаза больше от страха и сейчас же закрывает их руками, чтобы ничего опасного и не увидеть. А в плане жизни я уже предвидела иное, принимала все и была готова к реальности.

* * *

Я кончила гимназию с Загжевским-младшим. Он очень хорошо учился по математике, плохо по-русски, плохо по-латыни. Латинист его ненавидел я говорил так:

— Все фотографии печатаете, негативы проявляете. Хе-хе. Подобно тому как Форд выпускает каждую минуту по автомобилю, наш Загжевскнй выпускает каждую минуту по фотографии лагеря и его окрестностей. А что вы по-латыни знаете? Бежал через мосточек, ухватил кленовый листочек, хе-хе…

Весь класс начинал смеяться сомнительным остротам и смотреть на Загжевского. А он говорил:

— Я все старое знаю, но не повторял. Спросите меня послезавтра.

Наш выпуск был несчастным выпуском. Когда мы перешли в восьмой класс, директор сказал нам:

— Вы напоминаете мне выпуск 1926 года. Самый недисциплинированный. Вот случай, характерный для того выпуска: ревизор, господин Лакомый, сказал, что выдержавшие экзамены ученики не смеют покидать лагеря до окончания всеми экзаменов. И что же? Идет он прогуляться в город на второй день экзаменов и видит картину — впереди него идет Митинская в коротком розовом пальто, а по бокам Троилин и, как его, Крейцберг. А них Морковин с букетом. У Троилина на голове чемодан, у Крейцберга на лице — маска собаки, и он лает. Выйдя на площадь, все грянули хором неприличную песню. А Морковин стал бросать цветы под ноги Митинской. Господин Лакомый не захотел к ним подходить, но сейчас же вернулся в лагерь без лица. Все впечатление от экзаменов было сорвано. Отчего вы, собственно, смеетесь?

Весь наш класс хохотал не нервно, а в голос, переживая странички прошлого и представляя себе Крейцберга, как живого.

Восьмой класс должен был теоретически подавать пример другим классам, но про наш класс говорили: «Не берите с них примера». Вот краткий перечень несчастий, которые стряслись над нами в том году.

Дело больших краж; часть девичьего дортуара, называемая «ресницами» за видимое желание казаться прекрасными, снялась на десятке фотографий в виде танцовщиц из кабачка; поехали кататься с запрещенной горы на санях — один ученик разбился насмерть, одна девочка осталась хромой, остальные разбили себе: кто — легкие, кто — лица. Кроме того конечна, романы, падение успеваемости в учении к третьей четверти на 17,5 %, огромное количество неуспевающих вообще, политика, прочее.

Директор так и сказал:

— Уж если директор (то есть он сам) не взлюбит какой-нибудь выпуск, то горе тому выпуску! Вы — убийцы, я о вас говорю, Григорович-Барский, встаньте. Вы погубили своего товарища на санях. Сядьте. Вы — авантюристы, вы — воры. Вы — легкомысленные женщины. Родина вами гордиться не будет и не станет.

Моя соседка по парте, Вера Поливодова, зарыдала от отчаяния.

— Держитесь за землю — росинку, — приглушенно сказал директор, сам испугался всему,

Что сказал, и попятился от нас к доске.

Вечером, в дортуаре слабые духом «ресницы» решили бросать гимназию и поступать в профессиональные школы.

— Когда директор ненавидит, — говорили они, — то лучше стать киноартистками.

А в столовой была повешена картина, нарисованная одним из педагогов, педагог изобразил такое: белая гора с голубыми тенями, лиловенький лес вдали, на переднем плане — сани «громобой» несутся на зрителя. Наивные дети, сидя на санях, хохочут и машут руками. На них форма нашей гимназии. А сзади непослушных детей, на санях же, примостился светло-серый скелет с косой, плохо видимый на фоне снега.

— Плохо нарисовано, — сказала жизнеспособная Маша воспитательнице, увидя картину. — Прямо никакого движения в санях и дешевая символика! — Я на этой горе каталась, может быть, сто раз — и жива. Нужно только на повороте надевать на правую ногу конек и тормозить вот так. Тогда столбики остаются тоже справа, и вы летите так, что дух захватывает.

— Я никуда не лечу, — сказала воспитательница. — А ты полетишь из гимназии.

Всю третью четверть я проболела скарлатиной. Когда я вернулась в класс, то оказалось, что инспектор, преподававший у нас математику, решил, что экзамены я буду держать осенью. Я сказала, что я брошу гимназию.

— Вы себе портите будущность, — сказал он.

— Это вы мне портите будущность, — ответила я.

Меня допустили к экзаменам. С условием, что я каждый день, вплоть до письменных испытаний, буду приходить к инспектору на квартиру и отвечать ему весь курс по частям. То же самое порешили латинист и чех.

— То буде с вами парада на матурите, — предупредил меня этот последний.

Мы, конечно, пробовали воровать письменные темы, мы их украли. Шпаргалки готовились по ночам. Они делались в виде гармоники, текст был микроскопический. Любителю рукописей такая вещь могла бы причинить бессонницу. А сочинения для нас писались даже в Праге. Писали женихи, родители, наемники.

Загжевский приехал из Брно к экзаменам из-за брата. Со мной он тогда не кланялся, потому что мы с ним поссорились на всю жизнь на Рождество. Я предчувствовала, что окончательно оторву его от своей жизни, как только окончу гимназию. Он рассказывал всем, что я поступаю в университет в Брно, чтобы там его встречать. Но я решила уехать в Прагу, потому что там был «Скит поэтов» и вот именно не было Загжевского.

Теплым вечером, накануне письменных экзаменов, мы по традиции надели на себя простыни и венки и с пением латинских песен двинулись по лагерю. Около квартир преподавателей мы держали речи на разных языках, а преподаватели отвечали нам с крылечек. Напоследок ходили к директору, и он со ступеней канцелярии долго говорил нам о родине и о непонятном нашем долге перед ней.

— Шестую сотню выпускаю, — преувеличенно крикнул он в конце и показал на нас рукою.

На дорожках стоили гимназисты и гимназистки, смеялись, вздевались над нами.

Утром нас повели на молебен. Загжевгкий не ставил свечи, но стоял на паперти, с белым шарфом, без шляпы. После молебна нас повели в здание со старшими классами и рассадили по одному человеку за партой: одного — с левой стороны, следующего — с правой.

Мм все была в белых воротничках, с прическами на затылках, как балерины, со шпаргалками в карманах. На письменных экзаменах ревизор не присутствовал. Только устные проходили в его присутствии и в театральном зале. А сейчас мы просто сидела в своем собственном классе при закрытых наглухо окнах и ждали того же директора.

Он вошел с комиссией из четырнадцати учителей и воспитателей, как это в полагалось, попросил преподавателя русского языка занять место за кафедрой и показал нам и комиссии огромный желтый конверт с пятью сургучными печатями — «Тему для русского сочинения на испытание на аттестат зрелости учеников Русской Реальной Реформированной Гимназии в Чехословакии в 1929 году». В руках его сверкнули ножницы, он в полной тишине разрезал конверт и прочел звучным голосом девять тем, выбранных нашим преподавателем, и уже совершенно торжественно три из них, подчеркнутые министром народного просвещения.

«Реформы Александра II», — читал он. — «Появление лишнего человека в русской литературе». «Дало воли Провиденье на выбор мудрости людской — иль надежду и волненье, иль безнадежность и покой». Такова третья тема, — сказал он. — Свободная.

Мы посмотрели директору в глаза. Мы сделали вид, что удивились темам. Он будто бы нам поверил.

Нам выдали большие листы бумаги, проштемпелеванные с каждой стороны. Написать нужно было не меньше шести страниц, и черновики — только на штемпелеванной бумаге. Кончать — к четырем часам пополудни.

Начали писать. Я писала о том, что нужно волноваться и надеяться, я разводила лирику и описывала, как это сделал и Загжевский, мою личную жизнь. Я писала, что никогда не приходила в отчаяние — до конца. Что если я сбивалась с прямого пути, то только потому, что склонна восхищаться Бог знает чем. Но что путь, в конце концов, для меня ясен, что волнение всегда плодотворно, что надежда во мне не погасла, несмотря на то, что мне уже 17 лет и что по-настоящему я еще ни разу не была счастлива. (До сих пор, впрочем.) Но существуют стихи, существует природа… Короче говоря, нужно волноваться всегда… Но надо было написать не менее шести страниц, voyez vous? Я исписала множество страниц без шпаргалки и вдруг увидала, что нам принесли завтрак: кофе, бутерброды, яйца.

Тут заволновались все, даже писавшие на историческую тему. В бутербродах могли быть новые шпаргалки или просто слова одобрения. Мы стали есть, раскалывая пальцами еду, и, действительно, у кого-то что-то оказалось в булке — какая-то любовная чепуха и уверенье в том, что за нас ставят свечи, молятся, что не все еще потеряно. Когда кому-нибудь нужно было на минутку выйти, на черновике отмечалось отсутствие по минутам, а в уборной, за трубами, торчали уже тоже записки с любовной чепухой, правильными хронологическими датами, уверениями, конечно, но невпопад, что не все потеряно…

Как быстро проходили дни письменных экзаменов! Как мы гордились своими работами, как были довольны тем, что сочиняли, или тем, что списывали со шпаргалок. Происходили курьезы. Комиссия из учителей и воспитателей, уходя, входя, расхаживая, строго следила за нашими движениями. Одной желчной учительнице повязалось во время чешской письменной работы, что младший Загжевский заглядывает себе в карман, согнувшись, как дуга: заглянет и попишет, согнется и выведет потом три слова. Она подняла крик, работу Загжевского схватили и осмотрели, его же самого не обыскали, слава Богу. Работа была как работа: аккуратным почерком писал младший Загжевский о Габсбургах и Коменском. Посреди работы шла огромная цитата из Коменского в чистеньких кавычках, в цитате не было ни одной орфографической ошибки, ни одного отступления от оригинала.

— Знаете Коменского наизусть? — спросил директор младшего Загжевского.

— Знаю, — ответил Загжевский и посмотрел на лица комиссии. — Мы учили в седьмом классе про Яна Амоса Коменского, и я увлекался.

— Он пишет по шпаргалке, — сказала желчная учительница. — Он сгибается на левый бок, когда пишет. Нужно кассировать экзамены, раз темы были известны, и писать доклад в Прагу.

Мы пришли в ужас во главе с директором. Скандал, дай ему разгореться, вышел бы неслыханный. И волчий билет Загжевскому, и ликованье русской гимназии в Праге, и то, и се, и новые строгости. Но учительницу потушили, и Загжевский сел писать дальше с оскорбленным лицом и со шпаргалкой в правом рукаве гимнастерки. Мы приняли все предосторожности, смотрели честно, зачеркивали фразы в черновике, спрашивали вдруг, вставая: «Простите, как пишется Амос?», а сев, писали дальше четыре фразы без единого сомнения, а потом снова вставали и спрашивали начало цитаты или ее середину. Чех ходил между партами, глядя в стену, твердо желая, чтобы все окончилось поскорее и получше, поскольку к экзамену мы все равно допущены.

Но что такое вообще письменные экзамены по сравнению с устными? Ничто. Устные шли в театральном зале. По алфавиту экзаменовалось по пять человек до обеда, пять — после обеда. Там резали людей под корень и совсем не жалели. Одни ученик из нашего выпуска сошел в театральном зале с ума и был увезен родителями, один стал на время заикой, двое провалились. Мы стояли в коридоре перед печкой, выходящей боком в театральный зал, и слушали происходящее через вьюшки. Было страшно до ужаса.

Был слышен голос директора:

— Не волнуйтесь. Вы же должны были это усвоить во время учебного года. Какое же произведение Леонида Андреева наделало столько шуму?

В печке наступала тишина, и мы в коридоре спрашивали друг у друга: какое?

— «Бездна», — говорила Нина Сафонова.

— «Несколько повешенных», — шептал Крюков.

— «Красный смех», — говорил ученик Гирса.

А в печке начиналось иканье, вроде паразитов при радиопередаче, и глухой голос бубнил:

— Леонид Андреев родился в тысячу… Он писал для театра… Он был первый буревестник революции… Он имел… славу…

Мы сдавленно хохотали истерическим смехом, и голос ревизора долетал к нам, на уровне наших колен: «Записки охотника» знаете?

— Мы не проходили, — икал голос. — На Бежином лугу сидели мальчики… Они рассказывали про привидения…

Дальше лучше было не слушать. Я убежала под сирень и говорила Маше:

— Умереть, что ли? В петлю, что ли? Свет клином на этой дыре не сошелся. Боюсь стать идиоткой. Боюсь забыть «Бежин луг».

И я лежала на лугу под сиренью, против дома, где жила мать Загжевского, и вместо Тургенева, которого надо было бы повторить, потому что его, оказывается, тоже спрашивают, вспоминала постановку «Записок охотника» в прошлом году на нашей сцене.

Младший Загжевский, который сейчас проваливался в зале около зеленого стола, придвинутого к сцене, — тогда, на этой сцене, делал световые эффекты костра, мы считали, что прямо как в Московском Художественном театре. Около лиловато-багрового костра лежали мальчики в рубище и без ошибок цитировали Тургенева напуганными и мечтательными голосами.

Шмарин циничным тоном рассказывал историю про барана, который оскалил зубы и сказал «быша, бяша». Младший сын директора говорил, что есть такая земля, где зимы не бывает. А перед самой рампой, положив щеку на кулак, валялся Коля Макаров, босой, большеглазый, и смотрел в зал. Он играл Павлушу, и роль свою вел сонным голосом, как бы издалека:

— Барин-то наш, хотя нам и толковал, что будет вам, дескать, предвиденье, как затемнело, так сам перетрусил. А стряпуха все горшки перебила в печи. «Кому теперь есть? — говорит. — Наступило светопреставление». И слухи ходили, что белые волки по земле побегут, хищная птица полетит, а то и самого Тришку увидят.

Младшие классы пугались Колиной декламации. Электрический костер вспыхивал и давал эффекты. Коля начал смотреть вверх, как бы надеясь увидеть звездное небо. Галя Щербинская в толпе сказала:

— Ах ты, мой белый волк, ах ты, Коленька. Смотрите на Колю Макарова, девочки.

Коля был дивным тугеневским мальчиком. Хотела бы я видеть этого Колю на выпускном экзамене, отвечающим «Бежин Луг». Он бы тут сказал со страху, что он и де не проходил про Павлушу, и приплел бы Касьяна с Красивой Мечи, и застенчиво шепнул бы о Живых Мощах. Все бы забыл Коля — и свет костра, и свои босые ноги нестеровского отрока, и звезды, которые он видел когда-то в том же экзаменационном зале.

— Боже мой, — сказала я Маше, — я не хочу поступать в университет. Я не хочу становиться учительницей на Подкарпатской Руси. Я хочу поехать в Париж и стать писательницей. Я хочу познакомиться с Ходасевичем и Буниным. А ревизора я боюсь, как Тришку! Видишь, Маша, дом? Видишь шезлонг на крыльце? Тут сегодня читал Блока Загжевский и грыз белую гвоздику. Мне, конечно, с ним детей не крестить, но все-таки я его обожала с двенадцати лет. А если уеду, то кто ему песню споет под окном про Галю Эвенбах, или как его в пятом классе в карцер сажали?

Нас позвали. Около театрального зала стоял младший Загжевский в толпе абитуриентов. Он свежее провалился на экзамене, и его рассматривали.

Почувствовав за своей спиной как бы северное сиянье, я обернулась. За мною стоял старший Загжевский, одетый, как на теннис, с белой же гвоздикой в петлице. Он засмеялся звонко, ни с кем не поздоровался.

— Не скаль зубы, — сказал ему младший брат сдержанно. — А то по ним же и получишь.

Я засмеялась нервно, абитуриенты зашумели.

— Кто срезал? Ревизор?

— Что с нами будет?

— Чем же это кончится? «Бежин луг», действительно, не проходили.

— Идем, прочтем вслух «Бежин луг»?

— Правда ли, что записаны акмеисты? Кто были акмеисты?

— Акмеисты-адамисты, — сказала я хвастливо, — были Сергей Городецкий, Николай Гумилев, Георгий Иванов, Анна Ахматова и Оцуп. К ним можно отнести Адамовича и, кажется, Кузмина.

— Адамович — адамист? — спросил с ужасом первый ученик Арнаутов. — Про них в Саводнике просто ничего нет. Что написал Кузмин?

«Александрийские песни», — стала я нервно и быстро рассказывать. — Например:

Если бы я был фараоном, То купил бы две груши. Одну бы дал своему другу, А другую — сам скушал.

— Ах, — сказал Шульгин. — Это все проклятый 52-й билет. На одном только уроке его и рассказывали. Если вы не вытащите 52-й билет, — сказал он мне резко, — то и вы пропадете, и мы пропадем.

— А я и символистов не знаю, — сказала Нина Сафонова просто.

Семиклассница Маша рассказала о символистах.

— Блок, — сказала она скороговоркой. — Бальмонт, Белый, Брюсов…

Старший Загжевский, услыхав о Блоке, совсем бросил своего брата и подошел к нам.

— Блока я отвечал, — сказал он свысока. — «Снежная маска».

И продекламировал:

Большие крылья снежной птицы.

Мой ум метелью замели.

И так мы — некоторые — весь день читали от всего сердца, никому, вероятно, не нужные стихи, ничего не уча; Загжевский сидел рядом с Машей на скамейке, на меня не смотрел и вспоминал все уроки Морковина. И мои.

— Когда спрашивают о Блоке, — говорил он, — не нужно говорить о Прекрасной даме. Помилуйте, есть Гаэтан.

— Эх ты, Гаэтан, — говорила Маша, хлопая его по плечу. — А моя подруга экзамен выдержит?

Загжевский умолкал, как оборванная струна, и смотрел в сирень. Мы с ним были в ссоре на всю жизнь.

В день моего экзамена воспитательница сказала мне:

— Ты меня, конечно, не послушаешься, но послушай. Инспектор не хочет, чтобы вы все принимали какие-то возбуждающие капли. Не смей этого делать, ты — особенно.

А капли были уже куплены. Одна капля — три кроны. Аптекарь из сказки Гофмана сказал мне по-немецки, подмигнув:

— Молодые адвокаты перед первой речью принимают эти капли на куске кухена. И робкие девушки тоже принимают.

Я приняла капли и стала причесывать брови.

— Брось брови, — крикнула воспитательница. — Подбери косы, хоть раз в жизни. Провалишься ты с таким видом.

Мы пошли в зал. Мы были самой последней пятерной из выпуска. В зале было тихо, несмотря на всю комиссию и ревизора. У меня в руке был майский жук, а в кармане — иконка и фотография Загжевского на фоне снега.

Я знаю только, что во время экзаменов мне было все безразлично. Шульгин упал в обморок — я улыбнулась. Латинский перевод был темен, как Брынский лес, — я переводила без запинки. Ревизор спросил меня, кто был Коменский, — я улыбнулась и сказала, что он был великий человек. Я не молчала и не конфузилась. Я утверждаю, что на выпускном экзамене ничего больше и не надо. Даже пресловутого «общего развития».

Когда Козел дал мне какие-то «данные» и повел к доске, я нарисовала эллипсис, тыча обратной стороной огромного циркуля себе в грудь, и посмотрела Козлу в глаза.

— Скажите формулу, — сказала я требовательным шепотом. — Хоть начало.

Он сказал… Я стала выводить.

Экзамен сошел чудно. Из зала не хотелось уходить. У меня горели щеки, пылали глаза. Я продолжала задыхаться от красноречия, под действием адвокатских капель.

Лично для меня экзамены не кошмар в жизни. Для меня — это воспоминание о тех, единственных, часах, когда, мнится мне, я не боялась ни одного преподавателя и отвечала донельзя бойко, даже по математике, — впервые за все время моего образования. Я совсем не боялась жизни, вообще. Героика момента меня экзальтировала.

Вся наша пятерка выдержала на «всеми голосами», а так как она была последней по алфавиту, то тут в лагере началось настоящее ликование.

Моим родителям сказали: «Кто бы мог подумать, что она выдержит», и раз, и два сказали эту фразу.

А когда ее сказали в третий раз, то они начали обижаться и говорить, что я не хуже других.

А у меня сильная реакция: я — после капель. Мне уже было жаль, что я окончила эту свою гимназию. Мне хотелось плакать, что меня не оставили на второй год. Я боялась по-прежнему мира, который открывался за порогами лагеря. Мне было вполне неизвестно, какие люди живут в Праге, в Подкарпатской Руси, в Берлине, в Париже. Когда я пыталась представить себе большой город, например Брно, то я видела только огромный бальный зал, где нарядная публика, одетая почему-то средневеково, танцует под звуки венского вальса вокруг Загжевского, а он стоит и усмехается, как царица бала.

Я представляла себе русских эмигрантов идеалистическими, как русская интеллигенция в преданиях наших учителей. Я смутно видела трибуны Парижа, за которыми сидели то Мережковский, то Казем-бек, то Одоевцева с цветами, то Деникин, то зеленоглазая Цветаева. Мне казалось, что взоры всей Европы обращены на русскую эмиграцию, что мы призваны совершить великое дело, что от нас этого дела ждут, и мы его, безусловно, выполним. А если не выполним…

Но мне было страшно за мои 17 лет, за мою некультурность и сравнительно малую начитанность.

После годов, которые я считала потерянными почти зря в бесполезной романтике, в бегании по дорожкам, в изводе учителей, в выслеживании ледяного идола, меня, как я думала, ждет слишком резкая перемена, слишком кипучее «поле деятельности» и страшная ответственность.

Нас собрали в последний раз в класс, чтобы узнать наши конкретные планы, в смысле дальнейшего образования, и я поцеловала парту, за которой я сидела последний год с Поливодовой Верой и где перед тем сидели Стоянов с Загжевским. На той половине парты, где сидел Загжевский и потом я, была вырезана дворянская корона и перевитые декадентскими завитушками инициалы. У Стоянова на парте было грубо вырублено имя Мицци, а пониже — большое сердце и полустертый стих:

Мне даются рукой невидимой От загробной души ключи.

* * *

Шла гроза. После экзаменов минуло уже пять дней. К вечеру был назначен банкет абсольвентов. На мне было белое казенное платье с чайной розой на плече. Было душно. И томными голосами абсольвенты называли высшие учебные заведения.

— Межевой, — говорили они. — Строительный. Горный. Медицинский. Химический. Историко-филологический.

— Брно или Прага? — переспросил директор.

— Прага! — крикнула я, стараясь перекричать гром. И символический ливень отметил мой переход в новый план жизни. От венских вальсов к трибунам (как я полагала).

Маша мне потом рассказала:

— Загжевский не верит, что ты уезжаешь в Прагу. Он говорит, что в Брно дешевле квартиры и лучше климат. Он говорит, что ты шутишь и кривляешься.

На банкете был крюшон и речи. Многие в тот день объявили себя невестами и называли день свадьбы. Женихи в гимнастерках хихикали и подтверждали. Под музыку венского вальса я вышла из зала и у теннисной площадки встретила Загжевского.

Было темно, тепло и сыро. Загжевский, по-моему, испугался и захохотал.

— Вы со мной в ссоре? — спросил он. — Ты уезжаешь в Прагу? Этому же никто не верит. Хочешь послушать Вертинского? Пойдем к нам, у нас чудные пластинки.

И привычно я пошла на его зов, нисколько не примирившись с ним в душе.

В квартире Загжевских было уютно, я горестно посмотрела на фотографию малютки-Загжевского на стене. Тут мы должны были с ним попрощаться, несмотря на все возможные наши встречи в будущем, он бы мог перестать бояться меня, а я бы могла стать проще и, может быть, перестать бояться жизни вообще.

Но как всегда, ничего у нас не вышло. Я пудрилась у зеркала и спрашивала, где он купил духи.

Он боялся моей откровенности, которую вполне оценил во время зимней ссоры. Он заводил граммофон, и мерзкий голос Вертинского пел, почему-то с французским акцентом:

А на диванах полушки алые, Духи д’Орсэ, коньяк Мартель. Глаза прозрачные, глаза усталые И нежных губ дразнящий хмель.

— Я танцую в Брно лучше всех танго, — рассказывал Загжевский, смотря в сторону. — Ты всегда хочешь чего-то необыкновенного. Я очень рад за тебя, что ты выдержала экзамен. Если бы меня было — ты бы не могла писать.

Я смотрела в окно, улыбалась про себя такому знакомому лепету, в сотый раз удивляясь, почему Загжевский, встретившись со мною на дорожке, вдруг не может со мною не помириться, вдруг не почувствовать, хотя бы и очень слабо, что нас давно уже действительно что-то связывает. Я слушала милый легкомысленный голос в дуэте с Вертинским и отвечала вяло:

— Да, я пишу, потому что ты существуешь. Но не только потому. О, конечно, я напишу о тебе толстую книгу.

ИЗ ПЕРЕПИСКИ АЛЛЫ ГОЛОВИНОЙ.

Алла Головина — Вадиму Морковину.

1.

Рождество.

Я нынче пенью ярких звезд Влюблено и покорно внемлю. Сегодня воткнут Млечный мост В бесплодную святую землю. Сегодня иней стелет сеть Душистей белого левкоя… Не нужно крыльев, чтоб взлететь, Любви не надо для покоя. Рисует призраки мороз. Звенит глубокая аллея. И на меня глядит Христос, И улыбаясь, и жалея. Ведь этот день был у высот Тоской земли давно испрошен, Чтоб раз в году молился тот, Кто был обманут или брошен.

***

Месяц тает, пряча острые рога… Эх, вы росы — голубые жемчуга — Я бегу, бегу в ласкающую синь, Ты, тоска, девчонку шалую покинь! И шаги мои проворные легки, След чуть виден вдоль сверкающей реки. Здесь себе на щеки алые плесну, Помолюсь на лес зеленый и весну. Отлетит в поля неведомая грусть. Я без гребня золотого обойдусь. Пьяный ветер, залетевший на утес, Мне коронкою уложит пряди кос. А потом споет мне бархатная рожь, Что сегодня ты, наверное, придешь…

Набросок.

Легкий шаг мой никто не слышит, По кошачьему тает бег… Прошлогодней травою вышит Неглубокий колючий снег. И хоть тучи спустились ниже, Ближе мнится лазурный рай… Ветер жадно по крышам лижет Ледяной и звенящий край. И в объятьи зимы незримом Кто-то плачет от злой тоски, Губы нежит мне белым дымом И целует огнем виски. Неизмерны мои потери, Грез своих не могу забыть… И поверив, хочу не верить, И любя, не хочу любить…

***

Погасла в сердце сила, Душа полна укора: Я, как княжна Людмила В плену у Черномора. Гляжу я на дорогу, Поднявшись утром рано, И жду напевов рога Влюбленного Руслана. Пылится где-то дымка Там в далях паутинных, И шапка-невидимка Спадает с кос змеиных. Звенит у стен рапира, Я плачу и гадаю На пылкого Ратмира, Фарлафа и Рагдая. Пришлец уверен в силе, И бой горит задором, Но все, кто приходили, Убиты Черномором. Томит меня кручина, Больней и глубже рана. Гляжу на путь пустынный, И нет, и нет Руслана…

***

Пруд зарос изумрудной ватой И не видит небесных риз, Сбоку белые пятна статуй Взоры клонят печально вниз… Под стеклянной водою ивы Дышат влажной холодной мглой… Там, на дне, я проснусь красивой, Остроглазой и очень злой. Возвратится былая сила, А из сердца уйдет тоска… Ночь вчера для меня стелила Голубые ковры песка. Изогнувшись шатром колючим, Сосны шлют мне прощальный зной… Ты, который меня измучил, Скоро будешь опять со мной. Я тебе уготовлю муку, Под заснувший откос маня… Только сам не кляни разлуку, Только сам не зови меня. И не смей говорить ни слова У стены моему плющу, Я боюсь, что за это снова, Как ребенка, тебя прощу.

***

Есть скала из гладкого камня, А на ней твой дворец хрустальный. Ждут мена там покорные слуги, И награда, я счастье, и отдых. Я сейчас стою у подножья И гляжу на балконы я окна. Жду я белого знака, который Даст мне веру в мое достиженье. И когда ты пошлешь мне улыбку, Помахавши платком из-за стекол, Помолюсь я на синие дали И спокойно примусь за работу. Много высеку в камне ступеней, Много лестниц сплету из веревок, А где будут веревки некрепки, Там помогут мне черные косы. И когда я достигну вершины, Станет вдруг мне обидно и больно, Что по этой готовой дороге Все проникнут в твой замок хрустальный. И взглянувши на двери и окна, Что мне слуги откроют навстречу, Я останусь у выступа кручи Сторожить мое белое счастье…

Ну, довольно. Прошу Вас, напишите мне, есть ли прогресс? Ахматову я давно забросила — не удовлетворяет, а своего еще не нашла, да и не найду, вероятно. Цветаеву — не понимаю совершенно… Пишите, не забывайте.

Алла Штейгер.

Никому, никому моих стихов не показывайте.

2.

Милый Вадим, очень была рада получить Ваше письмо после такого долгого молчания; Анатолий мне, конечно, ничего не объяснил, и я даже, по правде сказать, была обижена на Вас. Ну, да инцидент исчерпан, значит, ворчать больше нечего… Скука у нас в Тржебове ужасная, от нечего делать даже занимаюсь, и пока хоть с этой стороны асе обстоит благополучно. Пишу много, но никому не показываю, потому что вряд ли это вообще кому-нибудь интересно, читаю все, что возможно достать в Тржебове, и жду чего-то впереди вопреки всякой логике. Я слишком хорошо сознаю, Вадим, что из моего писательства вряд ли получится что-нибудь путное. Бог с ним, не с этой стороны должно придти счастье. А не писать не могу — привыкла. Вот Вам мое последнее творчество, покритикуйте как следует и вполне искренно.

***

В неделе семь ненужных жутких дней, В неделе семь мучительных ночей. Со стороны мне сделалось видней, Что ты не мой, да и вообще ничей. Мне одинаково прискучили давно И мрак, и свет, и солнце, и луна… Не закрываю в сумерки окно И никогда не остаюсь одна. Мои глаза все так же велики, Упрям бровей ликующий разлет. И кто моей отведает тоски, Потом о счастьи больше не поет… Плывут часы, и жуток их прибой, И, блеклый шлейф прошедшего влача, Не знаю, что мне выдумать с собой. Ведь я, как ты, теперь уже ничья.

3.

***

По воле черта или Бога Забралась я теперь в снега. И я прошу об очень многом Вас, покровитель очага. Семья составлена кошмарно, Мне очень тяжкий жребий дан, Ведь мой супруг — король полярный [1], А я — принцесса южных стран. Различны мы диаметрально, Дорога общая узка. Хоть эта и оригинально, Но ведь порой возьмет тоска. В квартире — севера сиянье, И солнца блеск, и вой пурги. И снежной бури завыванье, Песков шуршанье, шум тайги. Люблю его и им любима, Но вывод мой правдив и прям: Мне непокорен часто Дима, Ревнив, насмешлив и упрям. Живем в морозно-жарком стиле, Никто так никогда не жил. Прошу Вас, чтобы Вы следили За ним по мере Ваших сил, Чтоб не зубрил и спал спокойно, Чтобы везде не флиртовал, Чтоб, посетивши климат знойный, Полярный принц не захворал. Но я писать уже устала. Надеюсь получить ответ. Пока всех благ. Принцесса Алла. P. S. Королю привет.

На полях приписка: В. Морковину. Покровителю домашнего очага.

Я счастлива, о паж…

Свободой счастлива своей и волей, которая заставила и сердце замолчать. Нет больше очага, есть трон для Королевы, которая отныне видеть хочет пажом Вас личным и всегда доступным в ее владенья. Надеюсь я. Вы поняли меня…

Полярный принц одно лишь чувство пылкое имеет: фантазию, которой нету равных в подлунном мире. И повинуясь чувству этому, сказал Вам, что ждет Вас Королева. Все это ложь мечтательного принца…

Я счастлива, о паж …

Пусть за окном и дождь, и грязь, и бури педагогов, пишу стихи я, посвящая их и солнцу, ветру и виденьям. Я счастлива величием своим…

И потому всегда мой взгляд рассеян, что далека я от толпы тржебовской, которая своею суетой мой сан высокий только оскорбляет…

Мой сан, сан поэтессы — Королевы…

Я жду ответа, паж…

А эти строки пусть не читает принц страны полярной, а иначе придется Вам узнать, что значит гнев мой и мое коварство.

Алла.

4.

* * *

Посв. Его Высочеству.

Звон холодный высоких лилий Так томительно прост и тих… Ведь я знаю, что Вы не простили Тех нелепых ошибок моих. Жизнь глядит так бесстрастно, строго, И туга бесконечная нить… Ах, не зная о многом, многом, Так легко не надо судить. Мне порою тесно и душно, Странный путь для меня готов. Как нещадны и как бездушны Песни этих белых цветов. Прежний сон налетает снова, Больно мне от его тиска, Но принять я тебя готова, Снеговая моя тоска.

* * *

Грудью жадною и усталой Воздух резкий в лесу ловлю… Знаешь, милый, я та же Алла И, как прежде, тебя люблю. Из-за стройных высоких сосен Очертанья холмов строги. Там крадется царевна Осень, Слышишь, слышишь ее шаги? Гаснут отблески, словно угли В непрозрачной густой синеве… Я дикаркой смешной и смуглой Прилегла в золотой траве. Есть цветы еще на откосах, Но они так слабы и хрупки. В моих черных душистых косах Старый звон снеговой тоски. Я недавно еще не знала, Почему твой насмешлив взгляд… Но пойми, я все та же Алла, Что четыре года назад.

Паж. Вы дерзки, и нет поступка, каким загладить Вы могли бы свою вину передо мной. Вы на мое последнее посланье не потрудились дать ответ, пренебрегли Вы волей Королевы. И Ваша роза, паж, меня смягчить не может. Я жду от Вас подробных объяснений, изложенных придворным строгим стилем.

Королева.

К пяти часам я через фрейлину свою, Мари Толстую, надеюсь получить ответ.

5.

1926 г.

Милый Вадим!

Спешу Вам ответить, так как мне нужно получить от Вас еще в Тржебове письмо с критикой на мои последние «шедевры». У меня сейчас предоставляется возможность печататься, причем мне авансом обещана благоприятная критика В. Ходасевича. Я колеблюсь, потому что еще очень не уверена в своих твореньях, а мои «издатели» смыслят в стихах гораздо менее меня.

Поэтому критикуйте как можно строже:

Днем мечты налетают вестницы, Вечер тянется в полусне, А ночами иду по лестнице Я навстречу немой луне. Радость воли душе рассказана, В мысли влита надежда сил И, лучами седыми связана, Тороплюсь, не ища перил. И не слыша земного голоса, Я плыву в голубые полосы У дверей на пустой балкон. Гордость счастья — минута странная, Тают мысли и вянет грусть. И такая шальная, пьяная, Черной птицей кружусь, кружусь. Но, тоскою любви уколота, Скоро сбросив глухую тишь, Проклинаю загадку холода С края серых покатых крыш. Я пою, что с лучами спаяна, Что мне говор людской не мил, А любила я так нечаянно, Что достойна небесных крыл. Вели ж нет для меня и жалости У заставших свинцами высот, Я бессильно от злой усталости Брошу тело свое в пролет… …………………………. И хоть яркие блики месяца Заиграют в моем крыле, Все забывши, по узкой лестнице Я наутро спущусь к земле.

Этот «шедевр» написан мною буквально в невменяемом состоянии. Я его не понимаю, но люблю. Мне особенно важно Ваше мнение именно о нем.

Ну, теперь дальше:

Всюду зелень, позолота, синий лак… У калитки мой платочек, словно мак. Руки черны от загара и земли. Песня звонкая несется; ай-люли! Я сегодня что-то больно весела, И тебя ко мне дорожка завела. Что ж, ты голоден, быть может? Ешь и пей! В кудри черные запутался репей. Видно, выпали и впрямь лихие дни, Что в очах твоих потушены огни… Тень от вишни наклоняется крылом, Зарастает здесь прошедшее быльем. Вечер спустится медвяный и живой, И польется по-иному голос твой. Там, на склоне, у затерянной межи Ты мне все свои печали расскажи. Заколдует нас таинственная рожь, И наутро ты, наверно, не уйдешь…

Маки (набросок).

Ночью осыпались маки. На кружеве белой подушки, На косах моих и повсюду Лежали горячие крылья Погибших цветов… Я долго лежала, Слегка прищурив ресницы, И алый покров лепестков Дрожал прихотливым узором. Как пламя, как кровь, как мысли… Я их собирала под вечер… Вдали у затихшего леса Лучи золотили небо. И рожь, надо мной колдуя, Зеленым шатром расступалась. И маки клонились резко… Я вышла потом на дорогу. Был час долгожданной встречи, Горели глаза, как звезды, И голос, срываясь, таял… Прощались у самой калитки И пьяного мака головку Я вдела, смеясь, в петлицу… И жадно прижались губы К подарку шальной девчонки. Осыпался мак на камни, А я убежала к дому… А ночью мне снился ветер, И степь, и тоска, и счастье, И жгли до утра поцелуи Влюбленнее тех, что были… И сна я нашла разгадку: То, видно припомнив что-то, Мена осыпали маки Узором кровавых крыльев…

Конечно, эти стихи, как и прежние, entre nous (между нами — фр.). Ответьте скорее. Когда приеду в Варшаву, вероятно, на той неделе, вышлю свой адрес. А Вы на все лето в Праге? Что у вас нового среди поэтов? Что Эйснер, Т. Ратгауз? Хорошо ли они вообще пишут?

Жду.

Алла Штейгер.

6.

1928 г.

Дорогой Вадим, поздравляю Вас с праздниками, желаю, конечно, всего самого лучшего и прошу прощения за столь долгое молчание; причины были самые уважительные верьте на слово. Ругательски ругала Володю за неудовлетворительные сведения обо мне, хотя он и разыграл оскорбленную невинность. Несмотря на наши печальные тржебовские события, провожу каникулы хорошо и даже почти весело. Очень бы хотела увидеть Вас и попробовать поговорить как следует — мне кажется, что теперь это было бы легче, чем раньше. Мои планы насчет занятий пока осуществляются на деле, и надежда на весенние экзамены не ослабевает. Пишу очень мало и, кажется, не особенно хорошо, но не чувствую на себе греха раба, зарывшего в землю талант, ибо заслуги моего брата-барона (Анатолия Штейгера) теперь настолько велики, что его славы, вероятно, хватит не только на его современных родственников… Вы, конечно, это знаете, если переписываетесь с ним Мережковский и Гиппиус пишут ему письма, его стихи будут напечатаны в «Новом корабле etc, etc (и так далее — лат.)…

Мне бы очень хотелось съездить в Прагу, повидать всех старых знакомых, посмотреть на Алексея Эйснера и на Ратгауз (говорят, я на нее похожа, правда?). Пока все это кажется еще очень далеким и почти невозможным, а жаль… Кстати, не знаете ли Вы случайно, как обстоит литературный вопрос в Брине (?), я собираюсь туда после окончания гимназии и, по правде сказать, боюсь, что там, кроме модерних тайцев я казачьих союзов, ничего нет. Хотела было недавно прислать Вам свою новую карточку, да как-то не вышло, да стиль у этой карточки сильно бьющий на поэтессу, а я себя теперь категории таковых почти не причисляю. Мои последние стихи теперешнего времени: «Вечерний час» «Песня усталости», «Спи, маленький, злой и русый» и «Сколько раз ходила на дорогу». Делала недавно ремонт своих тетрадей, в итоге чего многое невозвратно погибло. Кстати, знаете ли Вы мое одно очень старое стихотворение 1924 г., которое называется «На елке», я его теперь нашла и полюбила так, как если бы оно было только что написанным и пережитым, конечно, в нем есть технические недочеты, но по мысли оно трогательно и симпатично, на всякий случай посылаю.

Из того списка моих стихов, что Вы сделали для моего предполагаемого сборника, я заключила, что Вы и четверти моих «шедевров» не знаете, но это поправить невозможно пока.

Очень, очень буду рада получить от Вас скорый и длинный ответ, пишите о себе, о поэтах, о бароне и о том, что, по Вашему мнению, из меня выйдет, если я не буду писать. Пока всех благ.

Алла.

P. S. Как поживает Галя Эвенбах?

Я собираюсь стричься a lа Anna le Pufti (Анна М. Пуфти — возможно, Леа (Амалия) Пути (1897–1931) — австрийская звезда немого кино, венгерка по происхождению), стоит?

Не берите с меня примера, отвечайте скорей.

А.

На елке.

Я — девочка из шоколада, Ты — белый мальчик из стекла… Загадка пристального взгляда Меня томила и влекла… Сквозь хвой таинственную сетку Дрожат и искрятся огни. И рядом на зеленой ветке Мы позабытые одни. Здесь нити серебра и блестки И длинной цепи пестрый кант. На шоколадную прическу Мне прилепили алый бант. Я знаю, что угаснут свечи И все окутается тьмой, Тогда тебе на взгляд отвечу Веселым танцем между хвой. Исколют руку мне иголки, И все закружится в глазах… Но раз в году бывает елка, И мы встречаемся в ветвях. Когда в гостиной бьет 12 И боль прошедшая ясней, Из разрисованных паяцев Мы превращаемся в людей. Но утром мы не помним яда Той ночи, что весь год влекла… Я — девочка из шоколада, Ты — белый мальчик из стекла.

1924 г.

* * *

Сколько раз ходила на дорогу, У ворот до вечера ждала. Заглушала острую тревогу Синяя ласкающая мгла. Все клубилась пыльная завеса, Я шептала сердцу: замолчи! На опушке розового леса Догорали острые лучи. Не приехал светлый и желанный. Я пошла усталая домой. И ползли холодные туманы Лентами над тихою водой. Звезды загорались и молчали, Взглядами по озеру скользя, И казалось, о моей печали Даже Богу рассказать нельзя…

1927.

Правда, «На елке» лучше?

7.

Паж, здравствуйте, хотела было написать «доброе утро», да посмотрела на погоду и решила, что не стоит. Легла я в лазарет специально для того, чтобы привести себя в нормальное состояние, а кажется, получается еще хуже. Вы, кажется, помирились с Его Высочеством — я рада, если так. Как он поживает, что делает; какие планы на студенческую жизнь? Вадим, напишите мне обо всем этом, это единственное, что может развлечь меня сейчас. Пока всего хорошего. Лишний раз пожмите руку Его Высочества от меня, но чтобы он не знал, конечно.

Алла.

Напишите мне сегодня — передайте через Тату В.

8.

Милый Вадим. Простите мне, что пишу далеко не на королевской бумаге, но, увы, на уроке физики все равны. Да и вообще теперь я начинаю забывать о снежном королевстве и, может быть, временно, но переместилась на землю. Очень благодарна Вам за длинное и интересное письмо, хотя, по правде сказать, я многого и не поняла. Как дело доходит до какой-нибудь теории (математики или поэзии, безразлично), так я становлюсь неимоверно тупа и совершенно безграмотна. Свой размер, иногда чувствуя негладкость, я проверяю своим собственным способом. В этих моих крючках и черточках вряд ли кто-нибудь разберется, кроме меня. Да, между прочим, я на Вас обижена за то, что Вы стащили мои стихи у Контессини, но так как я сама чувствую себя перед Вами безгранично виноватой, то сердиться не имею права и только очень прошу Вас не показывать мои злополучные творения никому и никогда. Хорошо?

Очень часто я делаю чистку в своих стихах и во время последнего ремонта, т. е. месяца два тому назад, я как раз выбросила те стихи, в которых Вы находите неправильность размера, но на их месте уже появились новые «крики души». Я пришлю Вам кое-что, если хотите. Пока всего хорошего. Пишите мне на имя М. Толстой.

Алла.

9.

Дорогой Вадим!

Пишу, как обещала, о впечатлении от Штейгера. Я представляла его себе больше снобом, он же держал себя необыкновенно просто и всем очень понравился (мне в том числе). Думаю, что был у него и некоторый расчет очаровывать, так он поддакивал Бицилли в некоторых, явно сомнительных вещах (например, похвала Осоргину!), «играл глазами» — по выражению одного очень славного мальчика, присутствовавшего тоже. Но это, в сущности, впечатление довольно мимолетное. Он очень интересуется судьбой всех пражан и думаю, что Вам напишет. Остановился он в семье мне довольно хорошо знакомых младороссов, и они побуждают его произвести на меня натиск в смысле младоросства. Устою или не устою? (О младоростве не рассказывайте никому!) Интересно рассказывает о Париже и о своих путешествиях, показывает альбомы фотографий, хвалит Адамовича и Керенского (!). Более подробно рассказывать не поместилось бы на открытке. Вадим, ответьте, пожалуйста, о себе, если нет времени на письмо, то хотя бы открыткой. Сейчас в Белград поехал К. Ф. Тарановский — мечтаю от него узнать о Праге побольше. Как живут Бемы? Знаете ли Вы что-нибудь о Новожиловых?[2].

Спешу на урок английского языка, который беру раз в неделю и довольно безуспешно!

До свиданья! Крепко жму руку!

Подпись неразборчива.

5/IV 33.

Открытка, посланная из Софии в Прагу.

Из писем к А.Л. Бему.

1.

Дорогой Альфред Людвигович, получила сегодня Ваше письмо и отвечаю сразу же. Конечно, я соглашаюсь со всеми условиями, хотя новое правописание для сборника (а не для себя лично) мне не особенно по душе — но раз ничего не поделаешь, то Бог с ним. Деньги — 100 крон — Мы наверняка сможем Вам выслать до половины августа, возможно, и раньше. Остальные 50 крон я бы смогла вернуть Вам не раньше начала сентября… Вы пишите, что сборник выйдет в августе, думаю, что для отзывов его все же будут рассылать не раньше сентября? Сделает ли это «Петрополис»[3] или «Скит»? Мне кажется, что нужно послать в «Меч», чтобы они напечатали мои стихи там до половины августа или не печатали совсем, так как оба посланные мною стихотворения входят в сборник. Как быть с отсылкой денег в случае Вашего отъезда в Карлсбад[4]? На чей адрес их выслать? Вот, кажется, все деловые пункты и вопросы. Менять я ничего больше не хочу. Дорогой Альфред Людвигович, я очень Вам благодарна за все Ваши хлопоты и содействие по выходу в свет «Лебединой карусели» — мне кажется, что все складывается в смысле издания самым удачным образом. Мы здесь устроились очень хорошо, последние дни только испортилась погода. Саша много работает.

Очень желаю Вам с Антониной Иосифовной тоже вырваться из Праги, хотя бы в августе. Еще раз благодарю Вас, Альфред Людвигович. Александр Сергеевич кланяется.

Всего лучшего. Ваша Алла Головина.

Послал ли Федоров что-нибудь новое? Здесь мы еще, вероятно, пробудем с месяц.

Письмо из Сольниц (Чехия) в Прагу. Почтовый штемпель — 27.II.1934.

2.

Дорогой Альфред Людвигович, Вы мне не пишите, куда прислать деньги, думаю, можно на Ваш карлсбадский адрес. А так же насчет стишков, посланных в «Меч». Мне бы очень хотелось прочесть последний «Меч», но, вероятно, он остался у Вас в Праге? Писала я отсюда Чегринцевой и Мансветову. Мансветов ответил (стихов писать не начал), а Чегринцева молчит, не знаете ли Вы, как ее здоровье и дела, я у нее перед отъездом не была. Альфред Людвигович. Мне нужно внести в мой сборник еще изменение. Его все же нужно публично посвятить Вам. Хотя без надписи А.Л.Бему, он все же, конечно, посвящался бы Вам (я оповещенных всем посвящений не люблю), но все же в данном случае это нужно сделать по чисто принципиальным соображениям (вероятно, по таким же, по каким я не хотела, чтобы мои стихи пристраивал Г. Иванов)[5]. Нужно ли об этом написать отдельно в Берлин или можно пометить на корректуре? В связи с этим, мне кажется, не нужно отмечать Вашего редакторского причастия — думаю так было бы лучше. Мы пробудем до конца августа. Как у вас погода. У нас все прекрасно, и статуя на днях будет готова.

Сердечный привет Антонине Иосифовне. А. С. кланяется.

Ваша Алла Головина.

Недатированное письмо, отправленное, судя по содержанию, в конце июля 1934 г. из Сольниц в Карловы Вары.

3.

Дорогой Альфред Людвигович, что нового в «Ските»? Я уже очень скучаю здесь. А пишут мне из Праги мало. Буду Вам очень благодарна, если Вы мне напишите о сборниках и о поэтах, как таковых.

Сердечный привет Вашей семье.

Алла Г.

Недатированная открытка, отправленная в Прагу из пансиона барона Туна в Гейлигеншвене (Швейцария).

4.

Дорогой Альфред Людвигович, вчера я написала Тамаре Владимировне[6] и сегодня пишу Вам, что мне удалось устроить свои дела таким образом, что числа 17–20 февраля я смогу поехать отсюда в Париж надели на 2. Прошу прислать мне адрес Марины Цветаевой и мои особые пояснения в смысле разговоров о «Ските». Простите что пишу карандашом. — очень тороплюсь. Привет всем Вашим Искренне преданная Алла Г.

Открытка, отправленная в Прагу из Берна. Почтовый штемпель — 8.II. 1935.

5.

Дорогой Альфред Людвигович,

Еще Прагу не предаю, но в Париже замечательно. Писать ни о чем не могу. Слишком много впечатлений. Вероятно, и стихов долго не будет, но для сборника «Скит» найдется, так как кое-что написала а Швейцарии.

Сердечный привет «Скиту» и всем Вашим.

Пражский поэт Алла Головина.

Открытка, отправленная а Прагу из Парижа. Почтовый штемпель — 23.II.1935.

6.

Дорогой Альфред Людвигович, я приезжаю в Прагу в эту пятницу. Напишите мне, где и когда я могу с Вами встретиться и поговорить до «Скита» — я думаю, это нужно и интересно. Может быть, у нас?

Всего лучшего. Сердечный привет всем Вашим.

Ваша Алла Головина.

Открытка, отправленная в Прагу из Парижа. Почтовый штемпель — 9.III.1931.

7.

Привет, дорогой Альфред Людвигович.

(«как видите, сдержал обещание сразу же). Учимся летать.

А. Головин.

Видала уже разную публику. Адамович не обижен.

Остальные благодарят за сборник[7].

Привет всем.

А. Головина [8].

Недатированная фирменная открытка парижского Восточного вокзала. Под открытой несколько неразборчивых подписей. Сверху — вверх ногами приписка: Дружески жму руку. Подпись неразборчива.

8.

Дорогой Альфред Людвигович, как поживаете? Я очень довольна пока своей жизнью здесь. Только не пишу ничего. Есть ли у Вас «Во дворе», мне хотелось бы напечатать в «Мече» — тут не подходит. У меня дружба с Ивановыми. Он много говорил со мной о моих стихи, и все оказалось гораздо лучше с ними, чем в прошлый раз. С Ходасевичем тоже прекрасно. Были кое-какие неприятности, но все налаживается понемногу. Если у Вас нет «Во дворе», я пришлю. Кажется, «Перекрестка»[9] больше не будет. И «Полярной звезды» и «Чисел», но собираются и треплются до изнеможения. Я еще не видала Руднева[10]. Напишите мне «Ските». Я по-прежнему всех (нрзб.) и люблю.

Ваша Алла.

Недатированная открытка без адреса, видимо, вложенная в конверт. Поскольку стихотворение А. Головиной «Во дворе» было опубликовано в журнале «Современные записки» в 1936 г. (т. 61, с. 155–156), то эта открытка была скорее всего написана во второй половине 1935 г.

9.

Дорогой Альфред Людвигович, простите меня за мое долгое молчание. Но Вы знаете меня несколько для того, чтобы поверить, что я никого не забыла и всех по-старому люблю в «Ските». Это время (мне кажется, что прошло уже лет десять с тех пор, как я уехала из Праги), было для меня самым трудным — переходным. Я себя — старую — теряла, новую не находила, хотела бросать стихи, писала какую-то разноголосицу и т. д. На русское Рождество я приехала в Берн к сыну и до сих пор живу здесь, думаю, что недели через полторы вернусь в Париж, но ответ от Вас (доказательство, что Вы меня не забыли) мне бы очень хотелось получить еще здесь. За то время, что я в Швейцарии, был в Париже бал писателей (собрали 6 тысяч против 25 прошлогодних), вечер Сирина и Ходасевича и соединенный вечер 27 поэтов, на котором мне было бы в сущности очень важно выступить[11], но это, вероятно, не такая уж большая потеря. Я по-прежнему очень хороша со всеми и не дружна ни с кем. Почти уже равнодушна к Адамовичу, люблю Ходасевича, выжидаю с Цветаевой… Неожиданно признал меня Иванов, но все говорят, что мне чего-то еще не хватает, это ведь и Ваше мнение. Огромное и неожиданное впечатление произвело на меня личное знакомство с Буниным (здесь до-то большее, чем ум и талант, и чего я в свое время у Цветаевой не уловила). Завязывалась было более близкая дружба с Поплавским, ко, увы — Вот и все обо мне.

Посылаю Вам несколько скверных стишков и очень прошу беспощадно о них высказаться. Читала «Новь»[12] и восторгалась Чегринцевой[13], после нее лучшее (по-моему) Семенов[14], но чего-то там нет, быть может, этого пресловутого «духа времени». Напишите мне сразу и обо всем, что делается у вас. Как обидно, что «Новь» по всегдашней парижской привычке была раскритикована в газетах небрежно и поверхностно. Саша много работает и сделал две прекрасные вещи («Коррида» в Осеннем Салоне) и Матрос с Ангелом (у Независимых)[15], он работает с жадностью необыкновенной — в общем жизнь «полная нищая, но великолепная», как в Париже говорят. Напишите мне обо всех и все. Когда выходит сборник Чегринцевой[16], как Женечка, Мансветов, Ваулин[17], что у вас слышно о Тамаре и Тане Ратгауз, как Морковин и Ваулины[18]. Я грущу, вспоминая наш пражский Монпарнас, хотя от парижского уже отказаться не смогла бы. Вы очень справедливо написали о Фельзене, он — славный, но… Не забывайте меня и напишите мне. Сердечный привет всем Вашим. Искренне Ваша Алла Головина.

P. S. (Стихи, которые я Вам послала, — еще никому не показываю).

Недатированное письмо, отправленное в Прагу из Берна. На почтовом штемпеле — 22.11.1936. Две из четырех страниц письма занимают стихотворения «Я все та же и видят глаза…», «Городской ангел», «Тишина», «В небесном сне небесном…», «На этой страшной высоте». В тот же конверт вложено письмо Эмилии Чегринцевой.

10.

4 августа 1936.

Милый Альфред Людвигович,

Хотела писать письмо, но ввиду сложности сюжета предпочитаю рассказать «своими словами».

Дорогой А. Л. Очень Вас помню, но писем писать все еще не умею. Нет ли у Вас статьи (Вашей) о Чегринцевой[19] — здесь я не смогла достать, Как по-Вашему «Скит»? Я приятно поражена Машей[20] и, как всегда, (почти) интересуюсь Чегринцевой. Ее стихи в «Современных Записках» очень хороши[21]. Не забывайте меня.

Алла…[22].

11.

Дорогой Альфред Людвигович,

Я только что написала Вам письмо на десяток страниц, перечла и порвала. Знайте, что оно написано было и что там я пыталась рассказать все и оправдаться во всем, но поняла вовремя, что это Вам не нужно. Верьте мне, что я Вас люблю и помню, постоянно Вам благодарна за «Скит» и перед Вами в частности стыжусь за свою слабость и бессилие. Но краха еще нет, и это главное, о чем я пыталась Вам писать и чему прошу пока еще верить. Напишите мне, пожалуйста, я хочу знать о Вас и о настоящем «Скита».

Напишите всю правду и спросите меня, о чем хотите, теперь я буду писать Вам (если Вы еще этого хотите). Выходит ли сборник «Скита»? — старого я печатать не хочу, новые мои стихи (а их множество), по-моему, хуже старых, и я их никому не показываю. Посылаю самое последнее, о котором, как о последнем, не имею еще никакого мнения. Если подойдет (но будьте очень строги), — возьмите. Напишите мне, дорогой Альфред Людвигович. Привет Вашей семье и «Скиту». Искрение Ваша.

Алла Головина.

Хочу Вас порадовать — у меня настоящая дружба с Цветаевой.

Что стихи Гессена?

А. С. кланяется.

Недатированное письмо из Парижа в Прагу. На почтовом штемпеле — 22 февраля 1937 г.

12.

Христос Воскресе, дорогой Альфред Людвигович, пишу Вам «сколько слов, так как тороплюсь по делам. На днях у меня была Сосинская[23], которая кое-что и кое-как рассказала мне о Праге. Она мне говорила, что Вы собирались, кажется, через нее передать мне письмо или во всяком случае собирались мне ответить. Я все это письмо поджидала и потому на праздники в Прагу не собралась написать. Если еще не поздно, я надеюсь, что это не бывает поздно, — моих стихов «На этой страшной высоте» печатать не нужно ни за что. Всего лучшего, сердечный привет Вашей семье и «Скиту».

Искренне Ваша Алла Г.

Письмо за Вами.

Недатированное письмо, суля по всему, отправленное после Пасхи 1937 г.

13.

Дорогой Альфред Людвигович.

Я была очень рада Вашему письму — мне хотелось ответить на него сразу, как обыкновенно бывает, когда хотят отвечать по-настоящему, но все это время мне было опять плохо — очень большая температура, так что при моем неумении вообще писать письма нечего было «браться за перо». Вероятно, дело в весне, и я не унываю. С начала моей болезни я потолстела на 2 кг, и доктор (совершенно замечательный доктор, о нем стоило бы написать книгу) мною доволен. В (нрзб.) ухудшения неизбежны, и он их пока все время предвидит. Смерти, как «парижского ужаса», я никогда не ощущала, так что и с этой стороны благополучно. Очень тоскую без сына, но в санаторию сейчас устроиться по многим причинам нельзя, а жить у матери[24] было бы для нее очень обременительно, да и опасность заразы для Сережи[25] существует. О болезни писать мне, конечно, совсем не хочется, но, увы, для начала письма это сейчас, вероятно, неизбежно.

Живем мы тихо и однообразно. А. С. выставлял недавно статую «Влюбленные» — очень большую и, по-моему, как всегда, замечательную, приходится ему, конечно, заниматься всяческой дрянью, какой и в Праге не приходилось заниматься, но он еще ни разу о нашем приезде не пожалел, и это самое главное. У меня бывают довольно часто здешние мои приятели, которые исключительно сердечны и даже неожиданно хорошо ко мне относятся. Выяснилось многое с моей болезнью — это хотя и пришло не совсем своевременно, но тем более ценно для меня. Я давно ничего не знаю о скитниках. Перед всеми ними я виновата, так как Жене, Володе М.[26], Машеньке[27], Чегринцевой не ответила на много хороших писем — но это все по той же причине (см. начало письма), и Вы им при случае это скажите. Видите ли Вы иногда Ваулина, я его очень люблю и помню, но писать о себе я сейчас даже не знаю что, а как объяснить, что чужие жизни меня интересуют тем более. Я была бы Вам очень благодарна, если бы Вы мне прислали побольше скитских стихов, написали бы, выходит ли сборник и когда и вообще все, что у вас случается (так как я заметила отсюда, что в Праге «случается» не меньше здешнего). В стишке Гессена мне понравилась одна строка (очень), боюсь переврать по памяти, но, вероятно, нетрудно догадаться, какая. Здесь бывает очень много вечеров все время (будет ли вечер «Скита» в мае, как всегда?)[28], за эту зиму было два общих больших вечера поэтов — здесь они называются parade-allez[29]. Вы догадались, конечно, что я не выступала, хотя в газете мое имя поставили. Переехал сюда на жительство Сирин[30], но держится гордо, пока не водится ни со старшими, ни с молодыми. Кстати сказать, Алданов, Бунин и Ходасевич бывают с нашими теперь постоянно. Недавно какой-то меценат из Америки прислал приличную сумму средств с единственным для них назначением — угостить хорошим обедом всех писателей и поэтов. Было устроено грандиозное пиршество в «Московских колоколах»[31] для Олимпа и Парнаса, — все здешние меценаты (по парижской мрачной песенке «в небе холод, в сердце хлад — грусть и безработица, хорошо, что меценат обо мне заботится»). Мережковские прибыли из Рима[32] чуть ли не в тот же день — в общем получилась халтура, ли не Дон-Аминадо[33] был ведеттой[34]. В этом году нет приемов у Ивановых[35], но зато — обеды у Конюсов (дочь Рахманинова)[36], собиралась она устроить что-либо более полезное, но пока ничего не выходит. В общем каждую неделю или даже много чаще что-нибудь происходит, и все это лежа со всеми переживаю, т. е. рассказывают все порознь и достаточно индивидуально. Из последних сенсаций брак Кельберина (третий) с Оболенской, рождение у Мирры Бальмонт[37] третьей дочери (и от резных матерей прижил сорок дочерей — замечание Марины Цветаевой), поведение Лифаря[38] (называется Сережа-пушкинист) и т. д. С Цветаевой у меня дружба, разумеется, не поэтическая, а вполне человеческая, совершилось это все просто и очень естественно — я была права в своем первом ощущении и поступала вначале, хотя мало воспитанно, но зато и не равнодушно, что она поняла. Мой брат Анатолий[39], весьма высоко здесь залетевший, сейчас опять путешествует, побывал в Швейцарии и Италии и теперь укатил в Ниццу. Мои друзья его не любят, его друзья меня не любят, но мы все-таки друг друга очень любим, и во многих историях, которые невольно у нас с ними выходили, все кончалось его приходом ко мне и благополучным выяснением отношений. Это я пишу только для Вас, потому что Вы мне поверите, что виною всех недоразумений бываю не я, да, возможно, и не он, а «около него» — s’est a dire[40] влияние Адамовича, разумеется, не сам Адамович, как таковой. Ибо, что касается его, — «оставь меня, мне ложе стелет скука»[41], и будто бы это все. Не хочу, чтобы Вы думали, что я его не люблю, но что не люблю — это верно, а за что в письме сегодняшнего тона не скажешь. Впрочем, наружно все прекрасно, впрочем, наружно все здесь прекрасно, «у нас не дно, не болото, а Версаль», как говорит Одоевцева[42]. Конечно, не дно, хотя Седых[43] выражается именно так, а что, может быть, болото — никто в этом не виноват — разве что «щель истории», редко кто может быть в стороне, не у всех силы Марины, я ведь сейчас в стороне (да и какая это сторона), может быть, только из-за болезни. Внутренне в стороне была с самого начала, но это дело другое, и это Марина сразу поняла, только она одна, потому что ни о чем настоящем, кроме как с ней, говорить не приходится. С двумя-тремя другими очень случайно, очень в скобках, но ведь об этом говорить всем здесь не принято. И если у каждого (но далеко не у каждого) на Монпарнасе есть один друг, то это уже сноснее для них обоих. Как все слабы на Монпарнасе, если бы Вы знали, весь порок наш (пишу храбро «наш») в слабости воли, желаний, ощущений, вдохновений и проч. Но незаконно ли это в беззаконном и тесном существовании стольких молодых поэтов на котором-то году эмиграции. Мне очень грустно было, что умную и четкую (во всем) книгу Чегринцевой[44] здесь так приняли, думаю, что ей помешал шум по выходе книги Присмановой[45], резонанс ведь не в рецензии, а в том же Монпарнасе, как таковом. Присманова здесь не в фаворе. Прага давно не проявлялась, и имя Чегринцевой мало кого просто заинтересовало, что всегда бывает важно, говорили положенное количество времени лишь о Присмановой, меня выслушивали и только, и ведь ругают и хвалят не прочтя книги совсем — «правда де в воздухе». Что слышно о Тамаре Тукалевской, напишите мне очень подробно, она мне не пишет годы, я ей тоже, (но как всегда это мало значит) — ее мать у меня сейчас не бывает, ужасно она занята, устает смертельно[46]. Что Голубь?[47] Что Долгорукие?[48] Я очень Вас прошу писать мне, я знаю, что мое письмо — почти болтовня, когда-нибудь я постараюсь заговорить, а может быть, Вы все читаете между строк, и уяснять ничего не надо. Мне было очень трудно (до болезни главным образом), сейчас я уже немного тот человек, с которым «что-то произошло», как Вы мне писали. Вы хотели этого для моих стихов, но ими недовольна, как никогда. Как Ваши девочки (барышни)[49]? Ваше здоровье? Сердечный привет им и Вашей жене? Выздоровел ли Катков[50], привет ему, если бывает у Вас, и всем, разумеется, скитникам самый сердечный и нежный поклон, на который я только способна. Ваша Алла Г.

А. С. очень всем кланяется, как всегда, хотел написать, но устал и заснул.

Недатированное письмо, отправленное, судя по содержанию, в Прагу из Парижа в 1937 г.

14.

Дорогой Альфред Людвигович,

Мое письмо уже было запечатано, когда я получила Ваши статьи, распечатываю, чтобы поблагодарить Вас за них. О статье насчет Адамовича[51] уже слышала раньше, как видите, все сюда доходит. Ходасевичу Ваша книга[52] действительно очень нравится, он обещал мне ее дать прочесть. Жаль, что в стихах Чегринцевой[53] в конце «трюк», ведь это не ново и потому вдвойне не нужно. Пяст[54], если не ошибаюсь, это а свое время открыл. В стихах Гессена[55] мне нравится не одна строчка, а две и, конечно, как всегда, «дыхание». О, пускай он пишет, и пишет, и пишет. Еще раз сердечный привет всем. Ваша Алла Г.

Недатированное письмо, судя по всему, написанное вслед за предыдущим.

15.

Дорогой Альфред Людвигович,

Очень жалко, что в последний раз Вы мне написали открытку, а не письмо и о стихах ничего. Это меня очень расхолодило в смысле составления сборника, и я опять все пока забросила. Вашу книгу о Пушкине в Париже ценят, а Ходасевич при мне несколько раз хвалил, и мне очень дорога надпись, которую Вы сделали на моем экземпляре. Есть ли надежда, что я смогу где-нибудь издать в этом году свой сборник?[56] — в Париже это сейчас совершенно невозможно, а мне как будто пора. Заходил ко мне Катков и передавал Ваше желание, чтобы в случае издания была бы марка «Скита». Я думаю, что это все равно, если Вы этого хотите — я согласна, так как меня это сейчас особенно не интересует, последние годы я была в этом смысле предоставлена самой себе и парижские марки («Возрождение», «Современные записки» или «Объединение»[57]) ничего мне не говорят. Со «Скитом» же было связано самое хорошее время в смысле надежд.

Я не хочу сказать, что я их больше не имею, но уже давно, повторяю, я предоставлена самой себе, как и почти все в Париже, впрочем, не можете ли Вы послать мне все Ваши статьи о последних сборниках стихов, я их не читала[58]. Выходит ли «Меч» по-прежнему? Если Вы будете писать мне, быть может. Вы передадите им мои стихи о грозе, и они согласятся посылать мне некоторое время газету. Можно даже послать оба стихотворения о грозе: «был страшен миг последней немотой» и старое, которое у Вас было, где «как в детстве страшная гроза» (начала не помню)[59]. Читали ли Вы статью Адамовича о Шаршуне[60]. Это последнее событие, так как до сих пор Адамович объявлял его гением, а теперь называет графоманом. Этой весной я разошлась до конца с Червинской[61] — некоторое время сильно это переживала. Стихов ее я никогда не любила, но человек она интересный, и если бы не Адамович… Вы об этом не рассказывайте «Скиту», Мансветов может все истолковать наоборот, я же ее любила искренне, и обидно было ее потерять, тем более что ее попытки что-то склеить и спасти уже ничему помочь не могут. Цветаеву давно не видала, она еще в июне уехала в Жиронду. Хотите ли книгу Шаршуна или он Вам посылал? Я всем всегда даю Ваш адрес при выходе сборника, и, кажется, некоторые посылают. Пробуду в Швейцарии до начала октября и надеюсь, что Вы мне сюда напишете, простите, что пишу Бог знает как отрывочно, ужасно трудно пишу письма. Были ли Ваши дочери во Франции? Мой сын ходит в школу и, увы, один из первых учеников, я никогда первых учеников не любила, но вообще мальчик он нормальный и дерется храбро. Я ему теперь подарила «Детство Никиты»[62] А. Толстого, он в восторге. Посылаю Вам его последнюю карточку, которую я нечаянно сломала, а другой нет. Пожалуйста, напишите мне поскорей очень длинное письмо о том, что Вы сейчас пишите, о скитниках, как о поэтах и как о людях и о тех стихах, что я Вам посылала (подробно), не ждите «Современных Записок», там то же самое. Ходасевичу больше всего понравился «Лиловый камень», а остальным «Уже твой лик неповторим»[63]. Сердечный привет всем.

Искренне Ваша Алла Головина.

Недатированное письмо. На почтовом штемпеле — 15/IX — 1937.

16.

Дорогой Альфред Людвигович, поздравляю Вас и Вашу семью с наступающими праздниками. О Париже Вам расскажет Морковин, который всюду побывал и со всеми познакомился[64]. Я же месяца два уже никуда не хожу из-за того, что весна и опять приходится подлечиваться, даже не пришлось выступать на «вечере пяти»[65], где впервые должна была читать много. Посылаю Вам маленькую карточку, снятую во время нашего годового парада в феврале[66]. В июле в «Современных Записках» будет штук пять моих стихов[67], к этому № опоздала, ибо он не только был набран, когда я собралась, но уже и отпечатан. Руднев[68] написал мне очень милое письмо, где просил печататься в каждом № и все, что я хочу, кроме того прислал аванс за ненапечатанное. В новые «Русские Записки»[69] меня тоже пригласили, но я еще не знаю, как быть, в «Круг»[70] же не дала ничего сознательно, хотя на днях тоже получила письмо от Терапиано[71], думаю, что Бог с ним с «Кругом», мне он не нравится. Пока что уже давно нигде не имела стихов и думаю послать одно в пасхальное «Возрождение» («Детская книга»). Насчет сборника следующее: Вы, наверно, слышали о новом издательстве поэтов под маркой «Современных Записок», в 1 серии которого уже вышли Смоленский[72] и (на днях) Гиппиус[73]. Всего намечено более 30-ти книг эмигрантских поэтов, книги выходят с перерывами в месяц, пока расписание соблюдается, но так как мое место 12, я все же не уверена, что в этом году появлюсь. Так как издание мне ничего стоить не будет и кроме того распространением книг занимаются «Современные Записки», отказываться было бы смешно. На днях взяла у Ходасевича и прочла «Канареечное счастье»[74] и я думаю, что с критикой Федорову очень повезло — ведь роман не очень хороший? Стихи Гессена, которых он мне прислал довольно много, меня просто огорчили. Что с ним? За исключением того, где «оставь угрозы»[75], все остальное вяло и вымучено и небрежно сделано. Во всяком случае нет роста. Я думаю, с ним что-то происходит, отчего он потерял и чутье и волю в творчестве! или теряет, и никто ему не хочет помочь и встряхнуть его, так как Женя беспомощен сам совершенно.

Все, что я пишу, я пишу, конечно, только для Вас, и мне бы очень хотелось, чтобы Вы мне ответили, что Вы об этом думаете и как здесь нужно поступать его друзьям? Зато, что за Маша (Мария Толстая)! Я только не вижу у ней еще никакого поэтического лица, не слышу, не слышу лирического голоса. Или это может появиться вдруг. Как вообще вдруг стала она поэтом[76]?

Посылаю Вам два-три стихотворения, которые, знаю, довольно-таки слабы. Но все же, что Вы о них думаете? Дорогой Альфред Людвигович, напишите мне поскорей и передайте мой сердечный привет всему «Скиту», я пишу многим с Морковиным, но некоторых членов «Скита» я уже не знаю, хотя всем интересуюсь, как если бы была еще в Праге. Мне очень стыдно за заметку Штейгера о «провинции»[77], надеюсь. Вы не обратите на нее внимания, здесь к ней отнеслись очень прохладно. Тамаре (Тукалевской) отвечу из Парижа (после Пасхи), снова заставит меня вспомнить о письмах, за которые мне так всегда трудно браться, и я напишу Вам подробнее, о чем захотите и если захотите. Сердечный привет Вашей семье. «Скиту» и знакомым.

Искренне Ваша Алла Головина.

Недатированное письмо из Парижа в Прагу, написанное, судя по содержанию. весной 1938 года.

17.

Дорогой Альфред Людвигович,

Вы на меня сердиты? Пишу Вам опять, несмотря на Ваше молчание, и даже обращаюсь с просьбой. Мне нужно не позже ноября выпустить сборник («Каменный ангел»). Стихов оказалось много, занята разборкой, хотела бы, если еще можно, прислать для сборника «Скита»[78] два других стихотворения. То, что посылала Вам, будет в «Современных Записках». Умоляю помочь советом. Хочу печатать в Риге. Как Чегринцева. Здесь маленький сборник обходится 700 фр. — это невозможно. У нас тут сейчас разные брожения (читали ли статью Ходасевича о Червинской? — на днях вышлю Вам ее сборник)[79].

Ладинский, конечно, ничего не знает и рассказать об этом не мог и не хотел. Он очень славный, но очень в стороне от литературной жизни. Напишу обо всем подробно, если ответите. Помогите мне со сборником. Как это можно провести конкретно, возьметесь ли Вы за этим наблюдать, сколько это будет стоить? Я идиотски молчала здесь долгое время по тысяче причин и осенью должна иметь книгу непременной.

Прошу ответить все-таки сразу. Сердечный привет Вашей семье и «Скиту». Собирается ли кто-нибудь на выставку[80]?

Недатированное письмо, написано, судя по содержанию, в Париже весной 1938 г.

18.

Дорогой Альфред Людвигович, прошу меня простить за то, что благодарю Вас за память и деньги не сразу. Я получила их накануне моего отъезда в Швейцарию, и. конечно, они мне очень кстати. Я была очень смущена таким вниманием «Скита». Очень прошу передать всем мой сердечный привет и благодарность. Я жду от Вас обещанного длинного письма и очень прошу написать Вас о вечере, что и кто читал[81]. Пробуду здесь все лето до сентября, вероятно. Сын здоров и вообще герой. Сердечный привет всей Вашей семье. Напишите мне, пожалуйста, поскорей. Еще раз очень благодарю Вас.

Искренне Ваша А.Г.

Открытка, отправленная из Берна в Прагу. На почтовом штемпеле –14.7.1938.

19.

Дорогой Альфред Людвигович,

Пишу Вам несколько слов, чтобы поблагодарить за статьи в «Мечах». По-видимому, одно Ваше письмо (перед Швейцарией) пропало. Писали ли Вы о книге Червинской[82]? Посылаю Вам последнее производство с просьбой подать подробные советы и высказать Ваше мнение до того, как я что-нибудь предприму. Мне кажется, что это неважно. Пишу очень мало, так как должна бежать по делам. Очень тронута Вашей всегдашней обо мне памятью. Верьте, что я Вас никогда не забываю и во всем с Вашим мнением считаюсь. Что «Скит»? Кто что пишет? Целую всех.

Алла Г.

Не могла послать Вашей дочери марок, так как у меня собирают их брат и сын и ничего мне не дали. Как мой сборник? Стоит ли его подавать уже сейчас? Прошу ответить сразу, нужно уже что-нибудь посылать в «Современные записки».

Недатированное письмо, посланное из Швейцарии в Прагу, вероятно, летом 1938 г.

20.

Дорогой Альфред Людвигович, большое спасибо Вам за письмо — я всегда бываю очень тронута Вашей памятью — я очень грущу, что пока не видно возможности приехать когда-нибудь на месяц в Прагу и навестить Вас. Ведь столько времени уже прошло с тех пор, что я уехала, так много чего переменилось за это время, — я до сих пор помню и даже лучше, чем раньше. Ваши слова: легче влюбиться, чем подружиться. И влюбляться не так легко, и подружиться, чем дальше, тем безнадежнее. В Париже у меня, что называется, «масса друзей», но это уже, вероятно, лишь приятельство, и потому я так ценю Вашу память и письма пражан, которые меня еще иногда вспоминают. Впрочем Маша и Мансветов мне не ответили, Ваулин — тоже, Женечка написал мне какие-то грубости и обвинения, которые мне хотя и представляются детскими, но все же весьма огорчают. Конечно, Вы ему ничего не говорите — это все ерунда, и он когда-нибудь это поймет, не будь расстояния — мы бы договорились с ним легко. Напишите мне о них, пожалуйста. Что новая поэтесса 83? Правда ли, что Маша ждет ребенка[84]? Какие новые стихи? Предполагается ли что-нибудь издавать? Как приняла Эмилия Кирилловна критику[85]? Увы, в Париже ее холодно и безоговорочно отвергают, и все мои разговоры и убеждения, как видите, ничему не помогли. Как живет она? Что слышно о Тукалевской? Она писала мне сюда один раз, но я не совсем поняла, остается ли она в Либерце или уезжает и куда? и когда? Я очень сожалею, что ей не удалось остаться в Париже сразу[86]. Как Ваше здоровье и «труды для души»? отдохнули ли Вы, и как дочки и Антонина Иосифовна? И как настроение у людей русских в Праге, и беспокоит ли оно лично Вас? Я сижу за газетами и радио, как если бы я до сих пор была связана с Прагой реально[87]. В Берне я пробуду до конца сентября, но с эгоизмом и надеждой прошу ответить мне сюда и до этого срока, так как мне очень хочется иметь Ваше письмо еще до Парижа, а также Ваши советы касательно моего сборника, который я должна сдать Фондаминскому[88], вероятно, сразу по приезде. Дело в том, что многое в моих планах переменилось. Во-первых, перечтя и соберя с большим трудом и (увы) неохотой свои стихи, я поняла, что «Каменный Ангел» почти ни при чем. Заглавие же это уже дано в библиотеке «Дома Книги»[89] и на чьей-то обложке, но я его больше определенно не хочу. Я думаю о том, что «Детская книга» было бы лучше. Стихов будет, вероятно, 30 или немногим больше. Я удивлена, что у меня их столько набралось, и все лето страшно мучаюсь, вспоминая всевозможные советы на данную тему. Во-первых, многое надо выбросить. Первый год жизни в Париже не дает ни одного стихотворения, последний — больше всего. Переделок необходимых — невероятное количество, и мне страшно грустно, что именно сейчас при относительном здоровье, покое и свободе мне не с кем советоваться и не перед кем читать, чтобы лучше услыхать самой. Недавно мне показалось, что это вообще моя последняя книга стихов и что надо же с ней быть позаботливей, — но, увы, работа до настоящего дня клеится неудовлетворительно. Конечно, дальше я буду писать прозу (которой еще нет и, умоляю, о которой не судите ни по моим письмам, ни по старым попыткам), а стихи меня, вероятно, жестоко обманули, так как в них я не могла ничего сказать и всегда невероятно разбрасывалась. Если Вы захотите мне помочь, я в следующем письме прислала бы вам перечень стихов в порядке сборника. Хочу включить «Марусю» и, быть может, в самом конце. Получили уже в «Ските» сборники Смоленского, Гиппиус, Терапиано? Я знаю, что для «Скита» были отложены экземпляры, но вся пересылка издания «Русские поэты»[90] ведется через «Дом Книги» и на руки авторам дают не больше двух, трех экземпляров. Сейчас в Берн приехал Саша, и все наше семейство после долгого перерыва в сборе. Сын наш очень хорошо учится. Но для меня его немецкая икона — такой больной вопрос, что я даже не могу об этом писать. Вы бы сделали мне хороший подарок, если бы у Ваших дочерей или знакомых нашли ненужную хрестоматию с русскими классиками. У него есть «Живое слово» (пражское издание) и еще какая-то, драная, без первой страницы, но ни Бородина, ни вещего Олега, ни по «синим волнам океана» и т. д. достать негде, и он все это учит с жадностью с наших слов, а мы многое перевираем, и это невозможная вещь. Увы, собраний сочинений в Берне тоже нет ни у кого, а он так любит стихи (еще одно, увы…). Я всегда покупаю ему в Париже русские книги, занимаясь с ним по-русски, диктовала ему все отрывки стихов, допустимые для его возраста, но книги всё — специально детские, а Пушкина и Лермонтова я не покупала, так как целиком ему их еще нельзя давать в руки. Одним словом, если бы он мог получить обыкновенную хрестоматию с отрывками из Толстого, Гоголя и поэтов — это было бы для меня и него — огромный подарок. Но только в том случае, если это Вам ничего не будет стоить. Я провожу в Берне уже четвертый месяц довольно нелепой и очень тихой жизни. Говорить не с кем «о самом главном»[91], «выяснять отношения» — не приходится, стихи тут нужно скрывать как позор и блажь, которую пора бы бросить. Впрочем, по выражению здешних старожилов, это лето еще можно бы было назвать. Berne en follie[92], так что кое-что как будто и мне нравится и местные герои выкидывают разные штуки, но до Червинской им все же далеко. Брат мой Анатолий сейчас из Сараева поехал в Албанию, а потом собирается в Грецию. Очень доволен жизнью. В Париж вообще не собирается.

Что рассказывает Морковин о Париже и рассказывает ли еще вообще? Я собираюсь ему писать завтра. Пора кончать. «Скиту» передайте привет и нежную память. Женечке скажите, что его целую (больше ничего). Ответьте мне сразу, мне так это нужно. Вам и Вашей семье мои самые лучшие пожелания. Искренне Ваша Алла Головина.

Собирается ли уже «Скит»?

Во время переписки нашла пару стишков, которые Вам, кажется, не посылала. Впрочем, есть и еще.

P. S. Если бы была у Вас книжка-учебник по русской истории — это нам тоже бы ужасно было нужно[93].

Марта Яковлевна[94] Вам очень кланяется…[95].

Письмо из Берна в Прагу. На почтовом штемпеле — 7.IX.1938. К письму приложены тексты стихотворений «Со всею преданностью старой..». «Теченье городской реки..», «На севере венки из жести…».

21.

17.11.1939.

Дорогой Альфред Людвигович, я Вам не писала целую вечность по «целому ряду причин», из которых главной была моя долгая болезнь весной-летом и связанное с ней настроение. Я никогда не была такой пассивной, никогда так мало не работала, как в этом году, — никогда не имела такого большого литературного успеха. Дело в том, что за прошлую осень я написала очень много стихов и кое-что зимой, это все постепенно печаталось и создавало впечатление «буйного роста». Кроме того, появилась проза[96] которая доставила мне успех уже совсем неожиданный и в печати единодушный.

Из частных отзывов меня порадовали Бицилли[97] и Сирин. Разумеется, нельзя терять времени, несмотря ни на что. В середине лета я пережила очень тяжело незаменимую потерю Ходасевича[98] и отъезд Цветаевой, почти тождественный ее смерти. Эти двое так или иначе были постоянными моими друзьями. Марина поехала на гибель. Говорить подробнее трудно. Не могу привести Вам и ее экспромта из четырех строк, раздирающего по фатальности и провидению[99]. Да и вся ее жизнь… Я хорошо ее знала и когда-нибудь много о ней напишу[100]. Сейчас я более или менее надолго поселилась в Берне около сына, лето я провела тут же, но весь октябрь отсутствовала, так как уезжала повидаться с Сашей и взять теплые вещи. Я повидала тех, кто остался. Все то, что существовало еще, развалилось с легкостью. Исключения остались таковыми же. Сирин работает (я у него была), Фельзен[101] работает, Руднев не унывает, многие уехали в разные места. Муся Долгорукая ищет работы. Штейгер сейчас в Берне и недурно зарабатывает, меня презирает в общем неизвестно почему и подает идиотские литературные советы, которым следовать грех. Я пишу много и ежедневно, кроме того подыскиваю небольшого хотя бы по силам подсобного заработка. Здоровье мое наладилось. Равновесие существует. Теперь я обращаюсь к Вам с огромной просьбой: нельзя мне с Вами и пражанами наладить переписку, я никогда никого не забывала, никого не предавала и всюду родные пенаты «Скита» отстаивала. Но письма писать не умею. А теперь здесь в глуши и тиши при порядочной отрезанности от остального мира мне бы так хотелось узнать, что делаете Вы. Ваша семья, Машенька Мансветова(!)[102], Чегринцева, Женечка, Вадим. Сведения ко мне, конечно, поступали все время, но о творчестве слыхала мало. Жив ли вообще «Скит»? Я посылаю всем мой самый сердечный привет и от лица Саши тоже. Очень жалею, что здесь во всем городе нет ни одной русской пишущей машинки, чтобы я могла прислать Вам свои новые рассказы и стихи «для отзыва». Если Вас что-либо интересует в жизни и настроениях наших писателей, запросите — я в курсе дел. Ходасевича я видела в последний раз месяца за 2 1/2 до смерти, мы сидели рядом на одном банкете. Потом оба заболели, я послала ему розы, он мне «Некрополь»[103]. Это было ужасно печально. Нежный привет Вами Вашей семье и всем. Мой сын кланяется низко. Ему, как ни странно. 10 лет уже, и он похож на меня. Мы в прекрасных отношениях.

Недатированное письмо из Берна в Прагу.

22.

Дорогой Альфред Людвигович, я была очень счастлива получить Ваше письмо и узнать, что вы все благополучны. У нас тут тоже не сладко: я ничего не зарабатываю, хотя все еще надеюсь устроиться, бублика скучна и сварлива, почта ходит медленно и проч. Штейгер всё меня томит, убеждая бросить писать стихи и понося совершенно открыто мое творчество, на прозу же он меня толкает, но считает мои рассказы не более как занимательным чтением. И это единственный собеседник, имеющий отношение к литературе. Так как я очень впечатлительна и действительно почти нуждаюсь в одобрении, чтобы писать, то стихи я пока забросила и засела за два больших цикла рассказов. К тому же, мой стихотворный сборник уже составлен и отпечатан на машинке и просмотрен Ходасевичем с пометками на волях его рукой, и, честное слово, там попадается «очень хорошо».

Я не жалею, что мой сборник сейчас не вышел, так как, во всяком случае, теперь бы он прошел незамеченным, а при первой возможности очередь за мной, что заверено Фондаминским. К тому же у меня есть время его дополнять и исправлять, так что не вечно же мне находиться под гипнозом Штейгера. Дорогой Альфред Людвигович, я не понимаю, как теперь можно бросить писать. Когда очень одиноко и безнадежно, это — единственная здоровая возможная реакция. Я работаю ежедневно по несколько часов и с удивляющим меня упорством.

Я знаю, что пишут: Сирин, Фельзен, Емельянов[104] — поэты, действительно, не пишут, кроме Штейгера (побывавшего летом в Кишиневе и воспевающего Валь и Пантелеев по-моему, игра в пейзан) и Мандельштама[105], который всегда готов рифмовать актуальность. Кнута[106] я видела в октябре, когда он приезжал в отпуск. Ладинский[107] по-прежнему в редакции, но похудел вдвое, занят редакторскими интригами, жалуется, пишет плохие рассказы, обкрадывая Чехова текстуально, и какая неожиданная бедность выдумки в прозе! Кажется, я Вам писала, что познакомилась с Тувимом, он производит прекрасное впечатление, но сразу слишком доверчиво отнесся к метафизической атмосфере /нрзб./ болтовни. Неожиданно возникает полулитературная газетка (6 страниц), и у меня уже взяли рассказы. Как жаль, что у меня нет возможности навестить Прагу (все же надеюсь, что однажды это случится) культивировать нашу прежнюю «бодрость и оптимизм», т. е. работоспособность. Если сейчас и не пишутся самые лучшие книги, то во всяком случае вынашиваются. Перечитываю Бабеля[108], очень нравится. Перечитываю Блока — великолепно. Вашу последнюю книгу[109] не читала и не знаю, о чем она. Можно ли прислать? Мой сын Ваши книги получил с огромным опозданием и даже уже изучил русскую историю. Пишет он по-русски мерзко, но читает очень хорошо и любит Пушкина и Гоголя. Я Вам бесконечно благодарна за эту помощь, ибо книг всегда не хватает. Пишу о русских детях и сама огорчаюсь печальной картине, которая получается. Возможно, что меня издадут в Софии (проза). Одна книга посвящается моей первой любви, о которой не будет сказано приблизительно ни одного слова. Книга будет содержать ряд очерков из жизни русской гимназии в Моравской Тршебове, и проблематично называю ее — «Загжевский»[110]. Написано штук семь очерков. И будет еще не менее 20-ти. Не знаете ли Вы адреса Камневых[111] и Каткова? Я бы хотела поздравить всех на праздники. Александр Сергеевич пишет мне. как всегда, мало, но работает, бодр и ждет вызова[112].

У нас тут лютый холод, и сын мечтает о коньках и санях. Пишите мне. пожалуйста, я Вас очень люблю, всегда Вам благодарна и всегда помню. Сердечный привет Вашим.

Алла Головина.

Посылаю стихи, но не помню, не делаю ли это второй раз. Посылаю на письме Вашим дочкам хорошую марку…[113].

Недатированное письмо из Берна в Прагу. На почтовом штемпеле — 11 — XII 1939.

23.

Воистину Воскресе, дорогой Альфред Людвигович, я на днях вернулась в Берн, где поджидала меня Ваша открытка, которая меня очень порадовала. Увы, из нее я поняла все же только то, что Вы меня помните, так как весь текст был закрыт штемпелями и я ничего не смогла прочесть. Пожалуйста. Напишите мне на машинке следующий раз. Я так всегда поджидаю Ваших писем, и их так трудно читать, если написаны они от руки — многое разобрать не могу. Саша, Муся Долгорукая, Тамара, Митя[1114] Вам очень кланяются. Книга «Наедине»[115] у меня не здесь — я очень сожалею, что не могу Вам ее послать. Набоков уезжает с семьей в Америку[116]. Тамара живет за городом и очень много работает на огороде. Многие поуезжали и продолжают уезжать.

Видала Зинаиду Николаевну и Дмитрия Сергеевича — они все те же, у них постоянно сидит Саша Кер. Берберова[117] пишет, Набоков пишет, Фельзен пишет — остальные нет, т. е. поэты. Я пишу прозу — захваливают. Из романа хотели взять три главы в журнал, но теперь задержка. Последний № вышел в этом месяце. Руднев большой молодец и делает просто чудеса. У него есть деньги на 3 номера. Мой сборник лежит готовый к печати в редакции, но я об этом сейчас совсем не думаю. Пожалуйста, напишите мне побольше. Низкий привет всем.

Храни Вас Бог. Искренне Ваша Алла.

Открытка, отправленная в Прагу из Берна. На почтовом штемпеле — 24.V.1940.

24.

Дорогой Альфред Людвигович, я очень давно Вам не писала, но, конечно, никогда не забывала и часто о Вас думала. Только последнее время всё вокруг было так неопределенно и смутно, что прямо рука не поднималась писать. Да и сейчас я сижу почтя без вестей и не знаю, что из моего письма получится. Пишу Вам на такой смешной бумаге, потому что сижу в бюро. И это служебный блокнот для записок.

Работа не трудная, но я очень устаю, вставая в 6 часов, и вечером не могу ни читать, ни писать. От Саши я имела открытку от 15-го июля и от сестры[118] тоже — они остались у себя, и я была очень счастлива это узнать, хотя совершенно не знаю с тех пор ничего, а также на что они живут и есть ли у них возможность зарабатывать. Сын мой здоров, хорошо учится, но ему не хватает отцовского присмотра — 11-ый год, начинает хулиганить с товарищами. А мы его слишком балуем с бабушкой и Мартой Яковлевной.

Как Ваше здоровье? Пришлите мне обязательно стихи Вашей дочери — они меня очень интересуют. Я имела известия от Мария Викторовны, князь успел выехать из Бесарабии[119]. Где Тамара, не знаю, я у нее провела в апреле два дня, она много работала по уборке виллы, в огороде. Митя устроился тогда на фабрике. Умерли Философов[120] и Хиряков[121] в Варшаве. Но об этом Вы, вероятно, знаете. Имеет ли Женя письма от отца[122]? Я раз Жене писала (зимой), но он мне не ответил. Писала из одной деревни жена Ставрова[123], совершенно случайно туда попавшая, она мне сообщила, что все наши разбросаны повсюду и о большинстве ничего не известно. Настроение у меня очень беспокойное, а у моего брата еще хуже. Что Морковин? Что родственники Чегринцевой в Кишиневе? Пожалуйста, пишите мне побольше и не забывайте меня. Передаю самый сердечный привет Вашей семье. Желаю Вам много всего хорошего и здоровья.

Пишите, дорогой Альфред Людвигович.

Искренне Ваша А. Головина.

Недатированное письмо в Прагу из Берна. На почтовом штемпеле 29.8.1940.

25.

19. I. 1941.

Дорогой Альфред Людвигович, я так счастлива была получить Вашу открытку. Я всегда вспоминаю Вас с неизменной любовью и благодарностью. Как хотелось бы мне повидать Вас и очень долгие часы рассказывать Вам множество вещей. О смерти Вадима Викторовича[124] я знаю. Мои друзья пишут мне такие грустные вещи, что прямо отчаянье берет. Здесь мы организовали помощь русским артистам, оставшимся во Франции. Алданов уехал. Получила на днях очень серьезное и очень тронувшее меня письмо от Ивана Алексеевича[125], он очень хорошо относится к моей прозе («из всех "молодых” только из Вас будет толк» — эту фразу сообщаю только Вам). Писала мне и Екатерина Дмитриевна[126] — очень хорошо. Я сейчас много работаю, очень устаю, но зарабатываю достаточно для себя и для сына (бюро). Для писания (вернее, для дописания) романа нет ни одной минуты, вечером никуда не гожусь. Но что-то продолжает работать во мне, и дозревать, и оформляться. У меня еще нет этого ужасного сознания, что что-то пропадает в творческом плане. Я не знаю, как переписать для Вас прозу. Нет времени, нет русской машинки. А нельзя устраивать вечера[127] без моих «новых достижений». Как я благодарна Вам за верную Вашу память, за этот вечер, мне будет казаться, что я побывала в Праге какой-то своей самой настоящей частью. Стихов не пишу с начала войны — не могу. Есть только два случайных и нелюбимых («а мне настал черед — сказать: идут года» и т. д. и «закат печальной молодости нашей. Ты в зеркале на диво молода, а надо быть счастливее и старше, спокойней и мудрей в твои года» и т. д.

Есть еще одна мелочь, впрочем («в ноябре, во время войны в нашем дом городе на заре…»).

Есть еще одна новость: меня хотят лансировать[128] мои компатриоты[129]. Отношение исключительно по доверию авансом. Переводится моя книга «Niemands Kinder»[130] — рассказы. Предложили вечер в Пен-клубе, но это еще рано, думаю. Напишите мне, какие стихи будут читаться, не знаю, есть ли у Вас всё, что мне бы хотелось «услыхать» в Праге. Я пришлю Вам список того, что, как мне кажется, всего для меня типичнее. Но довольно разговоров обо мне. Напишите мне о своем здоровье и о стихах Вашей дочери.

Мой сын пишет «мемуары», хорошо учится. От Александра Сергеевича недавно получила письма. Он работает, должен писать очень коротко. Сестре моей с детьми очень трудно. Мой брат Штейгер пишет газетные статьи (здесь) и очень отговаривал меня писать еще когда-либо стихи (он влияет на мое молчание почти так же, как война) и «разумеется, писать прозу». Адамович издали советует мне «от всей души» то же самое. Передаю свой нежный привет всем друзьям: Морковину, Женечке, Эм. Кир., всем, кого встречаете. Еще раз спасибо за память и за всё. Лучшие пожелания Вам и Вашей семье.

Алла Головина.

Напишите мне по возможности скорей и побольше.

26.

25.7.1942.

Милый друг,

Я очень Вам давно не писала. Но я, конечно. Вас не забыла. Я сейчас пишу очень много. И больше стихов, чем прозы. Я, стороной, постоянно о Вас слышу. Я надеюсь, что Ваше здоровье благополучно, так же, как и мое… Я работаю по-прежнему в бюро. Мальчик учится и хочет уже поступать на естественный факультет. Как Ваши «девочки» и семья?

Маша бесконечно много печатается[131]. Мой брат презирает всё. Берн никогда не цвел так щедро, как в этом году. Пожалуйста, напишите мне, о чем хотите. Привет Камневым, Дрееру[132], Морковину. Чегринцевой и всем, кто меня помнит.

Сердечный привет. Искренне Ваша А.

Вегn. Belpstrasse 53.

P. S. Стихов моих никому не показывайте. Я обещала.

***

Белая гребёночка, волоса, как лён. Не пришла девчоночка, не дождался он. А, казалось, к празднику, вправду, был хорош. — Пьяному проказнику подвернулся нож. Золотые волосы гладко расчесал, Не дождешься голоса из своих зеркал. Для чего же лучшую радость ты убил? Как тебя ни мучила, мил ей кровно был. Только брови сдвинула, слабо полоснул, Голову закинула на высокий стул. Только брови сдвинула, кровью изошла, Навсегда покинула, навсегда ушла*. Руки пораскинула, веки завела. Навсегда покинула, навсегда ушла.

*В этих стихах, я что-то напутала, у меня нет их под рукой. (Этот и предыдущий стих зачеркнуты).

***

Ты свиваешь гнездо, а пока не совьешь, Я к тебе не приду, да и не позовешь. Бьются ныне широкие тетерева, И олени, и львы, и мечи, и слова. Мы увидим с тобою голых орлят, Принесем им в когтях златорунных ягнят. Пусть охотники целятся — мы высоко. Пусть зеваки глядят — мы с тобой далеко. Как спокоен орел, он на солнце глядит. Неподвижна орлица, как серый гранит.

Сбоку приписано: Тут я что-то выпустила, стихов у меня нет.

* * *

Из под каждого шага растет лебеда, А бурьян из оврага не знает стыда. Видишь, сорной травою мир мой зарос, А дышу синевою и тысячью роз. За высокой оградой — расчищен цветник, — Мне чужого не надо — мир мой велик. Эти розы — из воска и из стекла, Золотая повозка к дверям подплыла. Выезжай за ограду, я встречу тебя, Не щадя, так как надо, но только любя. Обвивают колёса мои лопухи, Жалят злобные осы: слова и стихи. Выходи на дорогу, тревогу уймешь, Заведу не в берлогу и выну не нож. Вылезай же, голубчик! Коня под уздцы! Был здесь намедни купчик беднее, чем ты. Он в овраге скончался, корягой прикрыт. Он к тебе не стучался в серебряный щит. Здесь два мира скрестились, любезный сосед, Здесь немало постились за тысячу лет. Заключим мировую. Здоровье твое! Хочешь розу живую в жилище свое?

***

Барокко лебедем изогнуто вокруг, Фонтаны и мосты, порталы, крыши. И серый ангел (крылья — полукруг) Гнездит спокойно из глубокой ниши. Он каменный давно для мир стал, Покрылись крылья легкою патиной. Прошли века, и ангел перестал Молиться над кипящею плотиной. На площади, за сгорбленным мостом Кружатся камни под моей ногою. — Вы думаете вовсе не о том, Я вас хотел бы увидать другою. И каменная тяжкая рука Касается беспомощной ладони. К тебе плывут надежда и тоска, Но кто еще тебя надеждой тронет?

Сбоку приписка: Это было написано в июне — Целая книга «Ожидание» — 50 стихотворений.

Очень, очень жалко, что Вы ее не читаете. Вы бы меня узнали такою, как я всегда была по существу.

Алла Головина — Эмилии Чегринцевой.

1.

Дорогая Миля, я ужасная свинья по отношению к вам Верьте, что всех пражан люблю и помню, каждому бы хотела писать и все, что касается Праги, меня интересуют по— прежнему. Полтора месяца я очень сильно болела отравлением крови туберкулезными> бациллами, не считая процесса в обоих легких, к тому же ослабело сердце, и я не только не могу никуда выехать, но не встаю из постели, и меня морально (и не только морально) поддерживают здешние братья — писатели — коллеги. Если станет мне лучше, через пару месяцев устроят меня в какую-нибудь санаторию во Франции. Все это свалилось на меня сравнительно неожиданно и многое мне объяснило в себе за последние времена: как-то полное равнодушие к печатному слову, если оно должно быть написано мной, нежелание думать, вспомнить, говорить. Творить и поступать (так или иначе). Спасибо, дорогая Миленка, за Ваш сборник[133], во-первых, и, во-вторых, за внимание «Скита» ко мне в смысле юбилейного сборника[134]. Отвечу сначала по второму пункту. Стихов никаких я сейчас печатать не хочу; если можно прозу, я переделала бы, скажем, «Лес» и прислала Вам — он довольно короткий. Что касается Алешки Эйснера, то он воюет в Испании с Пассионарией [135] и Ларго-Кабальеро[136] против Франко[137] (см. «Рудин»)[138]. В Париже я его никогда часто не видала, раза 3–4 за все время, хотя адрес у меня был, и, конечно, ваше письмо я ему могла бы передать. С отъезда о нем никаких вестей, кроме предположительной, что их партию всю расстреляли, может быть, значит, и его[139]. Париж живет активной литературной жизнью. Рахманинов дает деньги на журнал с гонорарами с привлечением провинции. Зуров[140] должен был писать А. Лифарю, выходит «Круг», вечера намечаются один за другим. Пишут же все мало и довольно плохо, исключая 5–6 человек. Спасибо Вам, дорогая Миля, за Ваш сборник, который мне доставил очень много приятного и напомнил каждым отдельным стихотворением собрания и вечера «Скита». Мне хочется о нем написать Вам отдельное письмо — мне он очень нравится (кроме заглавия). Напишите мне, пожалуйста, поскорее обо всех, в частности о Женечке, Володе. Маше, Ваулине, Саше, Тане[141] и Альфреде Людвиговиче, всем им мой нежный привет — я перед ними тоже все же свинья. Привет Вашему семейству, Сереже и «крошечке», она была такая маленькая при мне. Не забывайте. Саша (А.С. Головин — первый муж Аллы Головиной) всех целует. Ваша Алла.

Недатированное письмо из Парижа в Прагу, вложенное в письмо А. Л. Бему со штемпелем — 22.11.1936.

2.

Весна 1938 г.

Дорогая Миля, и Сережа, и Марина!

Забыли вы нас все прочно, но мы вас помним, хотя писать писец не умеем. Впрочем наши из Праги[142] пишут тоже не часто, и мы о вашей жизни ничего не знаем. Очень тепло вспоминает Прагу Ладинский[143] и очень восхищается Вами. О всех здешних новостях расскажет вам Вадим, который мгновенно в парижскую жизнь окунулся и посетил целую серию вечеров и собраний[144]. Что слышно о Тане (Ратгауз), пишет ли она стихи, довольна ли Ригой, что сейчас у Вас есть новое? Я последний год пишу больше и, кажется, снова обретаю почву в поэтическом смысле. В начале здесь легко только человечески, да и то очень поверхностно. Саша трудится, выставляется и стяжал кое-какую славу, особенно сейчас говорят (даже по радио) и пишут о его последней статуе. Буду очень рада, если Вы мне напишете. Я всех старых друзей помню и люблю, наверно, больше, чем новых. Время налагает пределы на чувство дружбы, во всяком случае, при новых встречах. Целую все семейство. Желаю всех успехов. Искренне.

Ваша Алла Головина.

Приписка карандашом. Я конечно приветствую и мысленно пишу Эмочке письмо это ваш А. Головин.

Приложение. Фантастические стихи об исчезновении города N (шуточное).

Вступление.

1.

Взволнован мэр в старинном городке, Ведь через белую сухую площадь Отряд поэтов проводил маршрут, А бивуак — у статуи Мадонны. Легко стоит Мадонна на столбе. При ежегодной торопливой краске Ее глаза — залиты позолотой, А руки, приподнявшие ребенка. Разформеины (?) в сусальной оболочке. И вот, как из-под каменных локтей, Из-под аркад, оставшихся случайно, Поэты видят желтую Мадонну И слушают хрустальное звучанье — На ратуше часы справляют полдень: Из маленьких серебряных ворот, У притолоки словно начинаясь, Апостолы выходят в чинных парах И шествуют, не глядя на пришельцев, А те стоят, в пыли забывши сумки И посохи, что все не прорастают, И затаив усталое дыханье, Глядят поверх, почти что по привычке. А в стороне два розовых туриста, Быть может, позабывшие о марше, Быть может, просто смельчаки и снобы, Фотографируют толпу поэтов И заодно часы свои сверяют С походкою апостольских фигур, Которых создал в старые года, Конечно, некий сумасшедший мастер И в гроб с собой унес секрет, конечно… Разбили лагерь кое-как поэты, Зевают, улыбаясь населенью, Что смотрит жадно из-за занавесок, И клеят на заборы и Мадонну Все те же желто-синие плакаты: «Мы все вот здесь последние поэты, Невольные людские отщепенцы, Статистикой забытые в отчетах, Мы не хотим исчезнуть без возмездья, Со временем балконы подпирая. Как мраморные чванные кентавры…» И много, много самых сильных слов По полю синему проходят белой вязью. А мэр в столицу настрочил депешу И спрашивает бледную прислугу, Что действует ль еще все так же точно В его прихожей дряхлый телефон И радио новейшее в гостиной. Склоняясь над различными делами, Он тщетно ищет в папках прецедента, На всякий случай плачущей жене, Вздыхая, говорит о высшем долге, И сын его, недавно написавший Соседней барышне шутливое посланье В стихах и рифмах, жжет теперь листки И заодно растрепанного Гёте, Чтобы в случайном вольнодумстве Никто бы упрекнуть не захотел…

2.

Но понемногу привыкают люди, Живущие в старинном городке, К тому длинноволосому отряду, — Во времена военных оккупаций Так вскоре привыкает населенье К чужим нашивкам молодых солдат, И девушки уже тайком записки Строчат лихому парню-запевале. И вот уже поэтам раздают В высоких кружках розовый напиток, И слаще всех нектаров эта влага, Что знаменует яблок урожай. Потом в пыли поэты отдыхали, И девочка, застыв на тротуаре, Клялась потом, что увидала крылья У одного под голубым рюкзаком. Но ей не верили, — не так давно она же У маленькой цыганочки-гадалки, Что раздевалась прямо за телегой, Приметила измятый черный хвост… А вечером сходились горожане Глядеть, как жгут высокие костры Без всякого на это разрешенья Совсем повеселевшие враги, Как, совещаясь, вынимали карты, Печатали стихи свои на камне, Нет-нет — смотрели на ночное небо, Как будто ждали Вифлеемской вести Иль просто думали, что если завтра дождь, И не снимались с лагеря упорно…

3.

Уже был извещен, конечно, мэр, Что нужно с ними никогда не спорить, Что хорошо бы всю сирень заставить В июле — майским ливнем расцвести, А если это вовсе невозможно, Пускай играет музыка повсюду И местная красавица в окне За розой вниз кидает спешно розу (Корзины роз поставят садоводства). Ведь эти чудаки и простаки, Как оказалось, не хотят работать И хлеб сухой повсюду принимают, Совсем не собираясь грабить замок. Не волноваться! главное ядро Уже посажено в надежный лагерь, Им выдают бумагу и чернила — Они довольны, кажется, но мрут. Не волноваться! высланы отряды, И завтра утром будут на рассвете Мятежники доставлены на суд За все свои угрозы и намеки, Но, вероятнее, все в тот же лагерь…

4.

И ночью пела музыка повсюду, Июльской ночью был иллюминован Весь город разноцветными огнями, Над головой Мадонны цвел венок Из розовых и голубых тюльпанов И щедро освещенный изнутри. Красивейшие девушки плясали Какие-то смешные менуэты, Послушавшись надменных старичков: Им бабушки сегодня говорили, Что в «наше время» чтили посвященья, Написанные в плюшевых альбомах Поэтами, влюбленными в прелестниц Наутро после первой вечеринки… И даже сын подвыпившего мэра Спустился к площади с написанною одой И долго декламировал экспромты И говорил с поэтами о стиле, А барабанщик (что еще доныне Все новости протяжно выкликает В таких средневековых городках) Прилежно отбивал при этом такт Своею деревянною ногою… И вправду небывало хороша Была луна под каждою аркадой, Влюбленные туда толпой сбегались, Как никогда в любви до гроба клялся Аптекарский кудрявый ученик. И радио из центра пело сладко О Фаусте, о бедной Маргарите, Скороговоркой бормоча рекламы…

5.

К утру возникли новые легенды, Гуторили торговки на углах О том, что злая дочка фабриканта С длинноволосым уходила в лес И что за ним по росному простору, Как белый плащ, крыло проволочилось, Туманный след оставив на лугу — И все поверили в крыло поэта, И вспомнивши — в измятый хвост гадалки. Рассказывали, будто часовщик — Тот опочивший пресловутый мастер, Сегодня ночью с прочими плясал И, хныча, подходил ко всем поэтам И каждому хотел открыть секрет… И что потом он побежал на башню И долго разговаривал с собою, А в полночь все часы остановились, Апостолы над площадью застыли И развели в последний раз руками. Глядите, до сих пор они стоят И до сих пор еще не рассветает… Мадонна со столба спускалась тоже, Снимала электрический венок, На головы влюбленным возлагала И что-то говорила о поэтах, Но те, устав, ложились у колонны И крепко, непробудно засыпали, Как после утомительной победы, Все на боку, а на спине — никто. (Должно быть, чтоб крыло не затекало…)

6.

А в сумраке, в густеющем тумане, Сказало радио: «Вставайте. 7 часов И 5 минут. Гимнастика. Вставайте». Тогда за этой площадью уснувшей, За толпами смятенных горожан Раздался шаг солдат, несущих помощь, Идущих арестовывать мятежных… На ратуше очнулся часовщик, Он был похож на нищего-пропойцу, Что ныл у двери каждую субботу. Он свесился испуганно над станом, Он стал похож на древнюю химеру, И звал очнуться грезящих поэтов: «Идите биться, биться до конца!» Апостольские целовал одежды, Их деревянные прямые складки И плакал, и молил их всем о чем-то. Но тут с трудом опять часы пробили, Как бы борясь с туманным наважденьем, Апостолы прошли неверным шагом, К серебряным воротам направляясь, Но оступились сразу все 12 И все 12 с выступа упали…

7.

Завыл набат, и старый барабанщик Ударил палками в тугую кожу: «Вставайте, сумасшедшие пришельцы, И улетайте, если вы крылаты!..» Заплакала красавица в окне, Бросавшая всю ночь поэтам розы, И в честь которой тут же на воротах Был вырезан прекраснейший сонет (И приблизительно на сотне языков). Мальчишки прибежали сообщить: Солдаты, будто, встали на привал И раздают им пищу кашевары, Что злится бравый унтер-офицер За то, что город все еще в тумане (Быть может, это ядовитый газ, Быть может, это чумные бациллы), Что сведений еще не поступило Об этих взбунтовавшихся нахалах…

8.

Часы молчали и туман густел, Мостил пластами стынущую площадь, Как плющ вился у статуи Мадонны, Но долго голова ее сияла, Сусальную теряя позолоту, И в первый раз глаза приоткрывались С тех пор, как город был спасен от мора… И барабанщик вдруг вздохнул и сел На серую истертую ступеньку, Красавица задумалась, бледнея, А девочка, что грезила крылом, Сказала вдруг печально и спокойно: «Я это где-то, кажется, читала. Но там стелился не туман, а розы, И там заснула я, а не поэты…» Но тут, рукой схватившись за предплечье, Она вздохнула, странно улыбаясь, И посмотрела радостно вокруг: Кряхтел, не понимая, барабанщик, Почесывая согнутую спину, И тут же деревянную ступню Свою увидел, бережно стоящей На воздухе, в аршине от земли… Апостолы внизу благословляли Поэтов из-под раскрашенных обломков И с ними шел, сияя, часовщик, Как будто что-то изобрел еще, Вернувшись этой ночью из могилы… Палило солнце, били барабаны, Средневековый мост прошли солдаты И надпись им указывала путь: «Здесь город N», но нету больше N… Внизу луга с нескошенной травою, Солдаты рвут высокие ромашки И машинально каски украшают. И по росе легчайшие следы, Как будто бы невольно в сотнях мест Росу крылом задели и смахнули…

Июль 1934. Stadt-Selnitz Алла Головина.

Вступление не написано, но должно было бы быть написанным в таком роде: в «то лето поэты широко оповещали смятенное мирное (коренное) население всех государств о своем голодном походе или марше. Поэты грозили настоящей войной, но правительства, уверенные в их безоружности, предлагают людям не волноваться и верить в благополучный исход неожиданного мятежа. И все же в провинции первых отрядов поджидали со страхом и неуверенностью». А. Г.

ПОСЛЕСЛОВИЕ. ПИСЬМА ИЗ БРЮССЕЛЯ.

Письмо первое.

Осенью 1961 года я, случайно, узнала, что в нашем «богоспасаемом граде» Брюсселе открылся Русский книжный магазин. В тот же день, после работы, поехала посмотреть на такое чудо! Захожу и вижу молодого человека, укладывающего книги в ящики.

«Здравствуйте — вы переезжаете?» «Нет — мы закрываемся». «Как?! Почему?!» Оказалось, что магазин открывался несколько месяцев тому назад, что открыла его русская дама, что он заведует магазином, что покупателей почти нет и вот — «мы закрываемся». Я прошла вдоль полок, на которых еще остались книги, — и отобрала несколько. Все унести я не могла и вернулась за оставшимися на другой день.

Когда заведующий заворачивал мне книги — он приложил к ним карточку с фамилией хозяйки и номером телефона и сказал, что она просила позвонить ей. В тот же вечер я позвонила Алле Сергеевне, и мы условились о встрече. Выяснилось, что живем мы в десяти минутах друг от друга.

Так началась наша дружба — продолжавшаяся более четверти века.

Оказалось, что кроме того, что мы обе русские, мы еще и однолетки, — поэтому понимали друг друга с полуслова… Россию покинули в те же годы, так же знали быт и бытие русской эмиграции и те же книги читали в детстве, юности и в зрелом возрасте. А главное, одинаково были привязаны душой к литературе русской, к истории, культуре…

Алла Сергеевна окончила в Праге университет по русской истории и филологии. Потом несколько лет жила в Париже, начиная с 1934 года, а я в 1934-м — вышла замуж и уехала из Парижа, прожив в нем восемь лет. Русский Париж жил своей жизнью вплоть до войны, которая все перевернула — кончилась эпоха! В Париже осели после бурь и скитаний русские люди — можно сказать, вся Россия была представлена!

Было 25 приходов, русская гимназия. Народный университет, театр, Опера. Многочисленные общества, землячества, содружества… Две ежедневные газеты, журнал «Современные записки», издательства, магазины, лавочки, стоянки такси, где все шоферы были русские (одну из них в шутку прозвали «Станица Тихорецкая», или просто — Тихорецкая…), многие из шоферов были родом оттуда…

Любимый брат Аллы Сергеевны Анатолий, рано умерший — брат и друг (что не всегда совпадает), ввел Аллу Сергеевну в круг поэтов и писателей: Бунин, Мережковский, Ходасевич, Цветаева…

Алла, урожденная Штейгер, по первому браку Головина, по второму — Gilles de Felichy, начала печататься, когда была еще Головиной, и потом сохранила это имя. Ее сын, Сергей, живет в Швейцарии, писатель — пишет по-немецки.

С Аллой Сергеевной, потом с Аллой (лет через 13 мм перешли на «ты»), провели мы сотни часов в ее маленьком кабинетике или у меня. Разговоры с ней никогда не были пустыми. Через несколько лет после знакомства Алла как-то сказала мне: «Я тебя «заказала», я хотела иметь подругу: русскую, однолетку, книгочейку, и чтобы близко жила». В Алле было что-то от ворожеи, от сказочницы — это и в ее стихах. Она любила сказки, любила Андерсена. Россия и ее родная Украина перекликались в ее стихах:

Это вам не Минин и Пожарский —

Это есть Аскольдова могила.

Не мясничий двор и не боярский.

Здесь легла подкиевская сила.

Город Канев. Эх, Тарас Шевченко,

Слышишь ли меня? И молвит: слышу…

И далее:

Перекликалась матушка Россия.

С дремучей Русью. Даже не века.

Прошли с тех пор — лишь четверть… а лихие.

Года достались нам, тебе и мне.

Россию прошлую мы любили памятью детства, а из сегодняшней шли волны Ожидания, надежды и одновременно ужаса… Ведь мы задолго до Солженицына знали все о лагерях и терроре. Для нас «Архипелаг Гулаг» не был открытием. Открытием был писатель Солженицын. Он сам сказал: «До меня было написано 40 книг о лагерях, но те книги прошли незамеченными…» Только не для нас! Мы-то их читали, но знали, что до Запада это как-то не доходит, то есть до сознания не доходит, и понадобился Солженицын, чтобы эту броню пробить.

Мы с восторгом и благодарностью переживали эту славу — славу Солженицына! Мы часто говорили, что за полвека нашей жизни на Западе — ни один писатель так не прогремел, не пронесся такой грозой и отрезвил многих…

У Аллы была прекрасно подобранная библиотека. Русских книг было около семи тысяч, иностранных меньше, но тоже немало. Алла знала и любила Европу, особенно Италию и Скандинавские страны — (это «Снег»).

Алла хорошо знала Бунина. Он в жизни, в общении был также необыкновенен, как и в своем творчестве! Это тоже было творчество — его разговор, его игра — в устных рассказах о чем-нибудь, о ком-нибудь. Многие из тех, кто имел счастье бывать в его обществе, рассказали об этом в своих воспоминаниях. Бунин любил молодежь — Алла замечательно передавала его словечки, суждения… и заканчивала: «Но это же Иван Алексеевич!».

Когда она в первый раз пришла к Цветаевой — Марина (так мы ее называли, говоря о ней) варила кашу. И за разговором, за стихами — каша, конечно, пригорела. Марина годами, — да, до конца жизни, всегда должна была отрываться от стихов, от письменного стола («Мой письменный верный стол»), окунаться в ненавистный, неизбежный быт!

У Аллы есть стихи об этом:

М. Цветаевой.

В Море — на корабле,

На потухшей золе,

На гранитной скале,

На магнитной скале,

Только не на земле.

Не в любви, не в тепле…

— Слышать, как журавли.

Отлетят от земли,

— Чуять землю вдали…

Чтоб ее пожалеть,

Чтоб ее увидать —

Умереть,

Умирать —

На разбитом крыле,

Только не на земле.

В этих стихах вся Марина… вся трагедия, горечь ее жизни, ужасный конец!! «На разбитом крыле, Только не на земле…» «В небе, с ангелами я бы умела…» — это слова Марины.

Мы часто говорили о том, что даже из таких тяжких, трагических судеб, как судьбы наших поэтов, — даже из них — судьба Цветаевой поражает своей жестокостью!.. Конечно, была война, конечно, всем было трудно, но у нее, кроме детства и ранней молодости, вся жизнь была жестокой… и сквозь эту жизнь она должна была пробиваться — своим даром не жертвуя.

А вот стихи о Марине — Марине:

Как всегда, утверждение Ваше.

Очень спорно, Марина, но Вы.

Над горчайшей и полною чашей.

Не склоняли своей головы…

Вам, Марина, мы тут не судьи,

Мы поклонники Ваши тут.

Мы свои подгоняем судьбы.

Под такой же, как Ваш, уют.

Здесь вместо слова «уют» могло бы стоять «неуют» — ничего не было противоположнее Марине — чем «уют». Ей нужно было только время для стихов и «письменный верный стол» и чтобы забыть кастрюлях…

Алла видела Марину накануне отъезда, еще пыталась отговорить ее, но понимала, что безнадежно…

Многие не любят и не понимают поэзию да и прозу Цветаевой. Алла считала ее великим поэтом и прозой ее восхищалась не меньше — в этом мы сходились… В 1953 году вышла в издательстве им. Чехова книга Цветаевой «Проза», а в 1954-м Роман Гуль написал о ней статью «Цветаева и ее проза» для «Нового журнала». Десять с половиной страниц. Тогда Алла переписала эту статью. Потом, когда появилась книга Гуля «Одву — конь», где в числе других (тоже замечательных) была и эта статья, Алла подарила мне на память ту, от руки переписанную, статью и еще открытку — репродукцию с картины Рубенса «Рай» — такая же открытка всегда стояла на столе у Марины Цветаевой.

Теперь о Ходасевиче. Он пестовал молодых поэтов, считался непререкаемым авторитетом. В беседе был весел, остроумен, любил посмеяться. «Возьми карандаш — пиши, а то забуду, и это нигде не напечатано», — как-то сказала мне Алла во время разговора о Ходасевиче:

Все куплю! — сказало злато.

Все возьму! — сказал булат.

Уходи! — сказало злато,

И уйду! — сказал булат.

А то вдруг:

В Академии наук.

Заседает князь Дундук.

Почему такая честь?

Потому что … есть!

А в Париже тридцать шесть!!

Последняя строчка, приделанная Ходасевичем к эпиграмме Пушкина, требует пояснений. В Париже в 1937 году к столетию гибели Пушкина был образован комитет по организации «Пушкинских дней», в него входил и Ходасевич. Потом он с ними разругался и ушел, их было 37, а осталось 36!

Или еще: была в Париже такая весьма наивно-сентиментальная поэтесса с громким псевдонимом Любовь Столица:

Знать столица та была.

Недалече от села…

Алла рассказывала, как Ходасевич назвал «метафизическим насморком» совпадения, иногда довольно необыкновенные, но не имеющие внятного смысла, а иногда и имеющие, но не всегда нами разделяемые. Один из случаев «метафизического насморка» у нас случился в Риме, но об этом дальше…

Как-то в 1969 году Алла говорит: «Давай поедем в Италию. Через год. И целый год будем мечтать о ней — будем читать и мечтать…».

И вот 4 сентября 1970 года мы сели в самолет Брюссель — Рим. На аэродроме купили два номера французского журнала «Express». На обложке — портрет Солженицына — ему была объявлена Нобелевская премия! Журнал — храню.

Рим нас сразу «заарканил», и уже навсегда, Алла потом часто ездила в Рим и со мной, и с Анной Поповской. Останавливались мы всегда в той же гостинице Albergo Bologna около Пантеона:

Мерещится тяжелый Пантеон,

И в памяти его белеет крыша,

Ворота где-то посреди колонн,

Во сне иду, не видя и не слыша.

И еще другое:

Стихи о Риме называю Римом.

Немного лет, как я в него вошла,

И было все и зримо и незримо,

Развалины, холмы и купола.

По утрам мы вместе бродили по Риму, а после завтрака Алла ложилась отдыхать, писала… она была не крепкого здоровья и быстро уставала. Я же тогда была на двадцать лет моложе, могла еще, до ужина, побродить и никогда не упускала этой возможности.

До отъезда, во время наших чтений о Риме Алла вычитала, не помню где, что император Марк Аврелий был славен среди своих легионеров тем, что наделен даром управлять молниями, насылать их на врагов и потому всегда побеждал. Помню, как на Капитолии мы разошлись по музеям, условившись встретиться и идти завтракать. Когда мы, одновременно, вышли, каждая из своего музея, как-то мгновенно, как бывает на юге, разразилась гроза — просто неистовая! Мы не могли пересечь площадь — смутно видели друг друга сквозь обломный ливень. А молнии рвались пучками над Марком Аврелием, и была полная иллюзия, что они рвутся из его рук… Мы стояли под колоннами и наслаждались зрелищем, как будто для нас поставленным… Не думайте, что это «метафизический насморк» — «насморк» будет впереди! Гроза прекратилась как-то сразу, как будто ее и не было.

Помню, под колоннами Пантеона выбирали мы открытки и, конечно, переговаривались по-русски. Господин, стоявший рядом, вдруг говорит. «Как приятно слышать русскую речь, вы из Москвы?» Алла: «Нет мы из Брюсселя». Господина этого и даму, бывшую с ним, как смыло… они исчезли, просто растворились в воздухе… Это часто тогда бывало! А как было бы интересно и как хотелось поговорить… это был 1970 год…

Был у нас, еще до отъезда, как-то разговор о детских книгах. Алла часто дарила книги моим внукам: «Машеньке от тети Аллы». Мм находили детские книги, изданные в России (не все, но многие…), отлично изданные и с прекрасными иллюстрациями… Потом разговор перешел на то, что мы читали сами в детстве, в России, и оказалось — читали те же книги, кроме одной, которую Алла не знала, а я читала в детстве. И запомнила я ее потому, что с нее началась моя любовь к русской истории. Называлась книга «Разсказъ монетъ» — ни автора, ни издания я не помнила. И тут я сказала Алле, что за всю мою жизнь не встретила никого, кто бы эту книгу знал. И мы обе подивились, что Алле она не попадалась, — а уж на что была книгочей!!

Идем мы как-то, возвращаясь из Ватикана, в наш квартал завтракать у «Дядько» (так Алла прозвала хозяина ресторанчика, где мы ели спагетти — за украинские усы). Идем по какой-то прелестной улочке, где по обе стороны — букинисты, Алла смотрит на часы и предлагает: «Давай зайдем — спросим, нет ли у них русских книг…» Заходим в один, другой — ничего! А в третьем продавец порылся и выносит нам три книги: грамматику болгарского языка, учебник арифметики (русский) и «Разсказъ монетъ» — вот так метафизический насморк!! Целое ожерелье совпадений.

В 1964 году я впервые поехала в Россию. По просьбе Аллы привезла ей мешочек русской земли. А в 1967-м, когда скончалась ее мама, она мне писала (тогда еще мы были на «вы» и, по старому русскому обычаю, называли друг друга по имени и отчеству): «Дорогая моя Ирина Борисовна, сердечно благодарю Вас, еще раз, за память, добрые слова, за голос (я звонила) в первые пустые и трудные часы. Мама похоронена с отцом и братом (поэтом) в одной могиле. Ваша московская (а главное, русская) земля частично была положена Павлом в гроб, а остальное было первой горстью в могилу. Я привезла сюда маленькую коробочку для могилы отца и брата». Потом и сама Алла ездила в Россию, и я еще раз в 1967 году. Алла была в Москве впервые в жизни, а в Петербурге она жила в детстве и хорошо его помнила: Летний сад, памятник Крылову. Помнила, как видела один раз Государя — проезжавшего в открытом экипаже.

Вот что вспомнилось об Алле Сергеевне. Может быть, это поможет представить себе ее мир. Это мир Зарубежной России. Хотя она скончалась в 1987 году, но последние два года жизни — она уже не была здесь — на земле! Просвет, наступивший в России, был ей неведом. Часто мне ее не хватает и теперь еще потому, что думаю, как бы она кровно переживала все, что происходит… У нее было необычайно развито чувство истории, в стихах есть неподдельное ощущение традиции. Она была консервативна в хорошем смысле — не любила менять своих привязанностей и в то же время была открыта новому. Любила Италию и не соблазнилась, когда я поехала в Грецию и в Испанию. Говорила: «Моей жизни не хватит уже, чтобы углубиться по-настоящему в другие страны». Исключение сделала только для России:

В столице Москве, впервые.

Крещу эмигрантский лоб.

Ну здравствуй, ну, здравствуй…

На улице русская речь,

Что от какой-то латыни.

Мы сумели сберечь.

Авиафлот и паспорт…

Таможня. Авиафлот…

И пограничная стража,

Самая страшная кража,

Бывший земной оплот…

Она, бывало, просила читать вслух свои новые стихи. Читаю я плохо, но ей важно было слышать, как они звучат на слух.

Теперь очень много встреч, разговоров с приезжающими из России — новая эпоха началась, до которой не дожила Алла Сергеевна, хотя всю жизнь ее ждала. Господи! молюсь о том, чтобы рассвет над Россией перешел в зарю и в ясный день!

Сердечный Вам привет!

Ирина Соколова.

Письмо второе.

Писать об Алле Сергеевне не так просто, и это потому, что не хватает обыкновенных слов, чтобы рассказать о ней. Это был человек незаурядный, разборчивый в подборе окружения, что не увязывалось с ее скромностью. Она почти не смеялась, но при шутках умела по-своему улыбаться, как бы проглатывая улыбку. Не очень обращала внимания, что о ней подумают, что говорило о ее сильной личности. Когда она впервые посетила Россию в конце шестидесятых годов, в музее подошла к иконе Свитой Троицы и поцеловала ее. Невзирая на «ужас» и возмущение гида, она заявила, что «для меня это икона, а не картина и ее место в церкви». Не отказалась взять с собой в поездку в Россию в Евангелие с Библией, Для тех времен это было не позволено. Рассказывала: «Таможник просматривал чемодан, но думаю, что не видел Свитого Писания, а как это получилось, я не знаю», — и улыбнулась своей особой улыбкой. Будучи верующей, она не была ханжой. Находись в России, она, например, просила шофера (тогда туристам была предоставлена машина по их требованиям) повезти ее в тот или иной храм. Шофер обычно предлагал везти ее скорее в музей или другое место, но она отвечала своим обычным тоном: «А я так хочу». Это ее «я хочу» я слышала довольно часто. Это было ей присуще, несмотря на ее большую скромность. Скромность ее «проглядывала» во всем: в одежде, прическе, ежедневной жизни, и нигде она не демонстрировала, что она поэт.

Пока я не знала, что она пишет, она читала мне стихи и на мой вопрос; «Чьи это?» — отвечала: «Не помню». Перед ее кончиной я посещала ее каждый второй день или ежедневно. Она, встречая меня (уже лежа), говорила: «Я вас уже заждалась, почитайте мне стихи». Читала я ей по ее выбору. Читала Блока, Ахматову, иногда Есенина, но редко. Приходилось иногда одно стихотворение читать несколько раз, т. к. вдруг она обнаруживала какую-то строфу, где было для нее что-то особенное. Рассказывала, как в России однажды поехала на могилу Есенина. Вблизи кто-то находился, заговорил с ней. Она начала наизусть читать стихи Есенина собравшейся вокруг толпе. По ее выражению, это было очень мило. Это «очень мило» было тоже присуще ей. Говорила это с особой улыбкой и растяжкой: «Она ми-ла-я» или: «Это было ми-ло».

Вообще ее любовь к России и всему русскому трудно описать, настолько она была глубокой и верной. Как-то, беседуя с ней, я сказала: «Может, вас когда-либо напечатают в России?» На это был ее ответ: «Очень хотелось бы, можно помечтать, но не думаю, что это когда-либо будет». Она хорошо знала Запад, любила особенно Италию. Говорила, что воздух Рима ей дает подъем сил.

Как-то, беседуя с ней, я сказала, что моя мечта — это однажды попасть в Россию, а пока что в Рим, но… Она спросила меня, когда у меня отпуск и какие у меня планы. И вот через некоторое время она приезжает ко мне со своим супругом и вручает мне билет в Рим и обратно. Мы едем вместе с ней.

В пути она рассказывала о Риме, о волчице, выкормившей братьев Рима и Рома, о Марке Аврелии. Поселились мы возле Пантеона. Она всегда останавливалась в этой гостинице. Первое, что мы посетили вместе, была русская библиотека.

Тогда она (библиотека) еще была полной и очень богатой, пока ее не разворовали. Потом наш общий визит был в музей этруссков. Его мы посещали вместе два раза.

В это время она уже много отдыхала, у нее болели ноги. Я же, встав рано утром, осматривала квартал за кварталом римские храмы, которых в Риме очень большое количество. Возвращаясь в гостиницу к завтраку, я подробно рассказывала ей, что успела осмотреть. Она же, много отдыхая, читала, читала и писала. Кажется, не было ни одной русской книги — современной или дореволюционной, которую она не прочитала. Были у нее любимые писатели, а были и такие, о которых она говорила: «Этого я больше не читаю». Любила и дарить книги. В дружбе была верной и преданной. Для нее «порядочно» и «непорядочно» имели смысл особенный и значительный.

Как жаль, что многое, ею написанное, не сохранилось или не найдено. Мне кажется, что потеряно много и, пожалуй, лучшее. Письма Цветаевой, Бунина и других поэтов и писателей — где все это? Может, еще найдется, не хочется терять надежды. А пока что останутся светлые о ней воспоминания.

Анна Поповская.

Примечания.

1.

И пажа навеяна сказкой Х.К. Андерсена «Снежная Игра в «принца страны полярной», принцессу, короля королева» (1844). (См.: Головина А. С Вилла «Надежды». Стихи. Рассказы. М., 1992. С.275 — 2816 314 — 322 и свидетельство Ирины Соколовой о любви А.Головиной к сказкам и Андерсену (там же, с. 3S4). «Принц страны полярной» выведен под фамилией Загжевский в одноименном рассказе А.Головиной (Головина А. Загжевский// Опыты. 1953. № 1. C.53 — 64: Головина А.С. Вилла «Надежда». С. 266 — 281) и других главах романа «Необыкновенная гимназия».

2.

Тарановский Кирилл Федорович (род. в 1911 г.) — стиховед; в 30-х гг. XX в. учился в Белграде и Праге, посещал заседания «Скита». Николай Федорович Новожилов — один из корреспондентов В.В.Морковина (его письмо 1946 г. находится в ЛА МНЛ. АБ. К.14). Его письма хранятся там же в личных архивах Евгения Александровича Ляцкого (1868 — 1942) и его жены Видославы Ляцкой (1913 — 1991). Новожилов — педагог, член Русского исторического общества в Праге.

3.

«Петрополис» — русское издательство, основанное 31 декабря 1917 г. в Петрограде. Активную деятельность развернуло в 1921–1924 гг. В 1922 г. его совладельцы Я.Н Блох и А.С. Коган оказались в Берлине. Где это издательство было зарегистрировано и действовало до середины 30-х гг. XX в. Позднее оно выпускало книги в Брюсселе и Праге. Прекратило свое существование в 1939 г.

4.

Чешское название — Карловы Вары.

5.

Иванов Георгий Владимирович (1894–1958) — поэт, прозаик, мемуарист, с 1923 г. — в эмиграции. В 1931 г. издал сборник «Розы», получивший единодушную высокую оценку в эмигрантской критике.

6.

Т.В.Голубь-Тукалевская.

7.

«Скит». III. Прага. 1935.

8.

Комментарием к этой открытке, посланной супругами Головиными сразу по прибытии в Париж, может служить письмо А.С Головина, отправленное из Парижа 28.VII.1935: «Глубокоуважаемый и дорогой Альфред Людвигович, отчасти, хотя никого не видал, уже кое-кого научил летать. Ибо когда в среду объявил свой приезд на Монпарнас и сел на виду в Доме, все разлетелись. Алла искала, искала и никого: как вымерли. Посидев часа 2. тихо удалился. Публика вся переразложилась, говорить о стихах совсем не полагается. Кое-кто разъехался, вообще запустенье. Один Поплавский записался в младоросы, бодр и жизнерадостен. Кельберин и Смоленский всюду ходят и похваляются, что в «Полярной звезде» разнесут Вас на мелкие кусочки. «Я ему покажу, где источники дурного влияния», — шипел Смоленский. Хотя тут же нагло врал, что я вообще «Меч» не читаю и не обращаю внимания. Ругать будут по поводу последнего сборника «Скита». О мансветовской заметке никто не говорит. Все эти сведения получены мною через агентов, ибо в лицо никого не видал. Георгий Иванов на этот раз очень был мил с Аллой. К сожалению, уже слишком поздно и меня просят вежливо уйти из бистро. И допишу в следующий раз. Привет всем./неразборчиво/ А. Головин.». Дом — «Дом Книги», русское эмигрантское парижское издательство. Поплавский Борис Юлианович (1903 — 1935), поэт и прозаик. Кельберин Лазарь Израилевич (1907 — 1975) — поэт и критик, Смоленский Владимир Алексеевич (1901 — 1961), поэт, в описываемый момент представляли младшее поколение парижской русской литературной эмиграции. «Полярная звезда», «мансветовская заметка» — см. прим. к разделу III. (В.Морковин. Палата № 6).

9.

«Перекресток» (1928 — 1937) — русское эмигрантское литературное объединение, в которое входили парижские (Д. Кнут. Ю.Мандельштам, Г.Раевский, В.Смоленский, Ю.Терапиано и др.) и белградские (И.Голенищев-Кутузов, А.Дураков, Е.Таубер и др.) поэты. Издавало одноименный альманах.

10.

Руднев Вадим Викторович (1870/7? - 1940) — член редакции парижских журналов «Современные записки» (1920 — 1940) и «Русские записки» (1937–1939).

11.

30 января 1936 г. в Париже в Salle du Muse Social (Зале Социального музея) состоялся ежегодный вечер поэзии, организованный Объединением русских писателей и поэтов, в программе которого была заявлена и А.С. Головина.

12.

Имеется в виду альманах «Новь». VIII. Таллин. 1935.

13.

Чегринцева Э. Шахматы // Новь. VII. Таллин. 1934.

14.

Семенов Б. Обороть // «Новь». VIII. Таллин. 1935.

15.

«Осенний салон» проводился в Париже с 1903 г. «Салон Независимых» — выставка французских художников, порвавших с академизмом; проводилась в Париже с 1884 г.

16.

Чегринцева Э. Посещения. Стихи 1929–1936. Прага. «Скит». 1936.

17.

Ваулин Александр Петрович (18 (30) января 1894, Абрамцево — 18 июля 1976, Прага) — русский композитор, дирижер, музыкальный публицист. С 1923 г. жил в Праге; в 1927–1935 гг. постоянный гость и участник заседаний «Скита», иногда проходивших на квартире А. П. Ваулина и М. А. Толстой. См. о нем: К 90-летию В. В. Асафьева: «…непрестанно учиться и отдавать себя другим..» // Советская музыка. 1974. № 8. С 74 (вступительная заметка Д. Ромадиновой).

18.

А.П. Ваулин и Мария Андреевна Ваулина (Толстая).

19.

А. Бем. О стихах Эмилии Чегринцевой // «Меч», 22 марта 1936 г., № 12.

20.

А. Толстая.

21.

Э. Чегринцева // Современные записки. 1936. Т. 61. С. 167–168.

22.

Далее на открытке с парижским штемпелем следует приписка А.С. Головина.

23.

Сосинская (урожденная Колбасина) Ариадна Викторовна — жена писателя Владимира (Бронислава) Брониславовича Сосинского (1900 — 1987), с 1920 г, жившего в эмиграции (в 1960 г. вернулся в СССР).

24.

Штейгер (урожденная Михайлова) Анна Петровна (1882–1967).

25.

Головин Сергиус (Сергей Александрович) (род. в 1930 г.) — швейцарский немецкоязычный писатель и культуролог.

26.

Владимиру Мансветову.

27.

Марии Ваулиной (Толстой).

28.

Традиционный весенний вечер «Скита» в 1937 г. не состоялся.

29.

Цирковой термин (парад всех участников представления) (фр.).

30.

В. Сирин (В.В. Набоков) поселился во Франции в сентябре 1938 г.

31.

Парижский русский ресторан.

32.

Мережский Д.С. и Гиппиус З.Н.

33.

Дон-Аминадо — псевдоним поэта-сатирика Арнольда Петровича (Пейсаховича) Шполянского (1888–1957), с 1919 г. жившего в эмиграции.

34.

От французского «la vedette» — звезда.

35.

Имеется в виду писательская чета — Георгий Владимирович Иванов и Ирина Владимировна Одоевцева.

36.

Речь идет о Конюс Татьяне Сергеевне (1907–1961), общественной деятельнице, профессоре Русской консерватории в Париже, и ее муже Борисе Юльевиче Конюсе, сыне скрипача, композитора, музыкального педагога Ю. Э. Конюса (1869 — 1942).

37.

Мирра Константиновна Бальмонт — (1907–1970) поэтесса, дочь поэта Константина Дмитриевича Бальмонта.

38.

Лифарь Сергей Николаевич (1905–1986) — танцовщик, балетмейстер, с 1923 г. — в эмиграции.

39.

Анатолий Сергеевич Штейгер.

40.

Так сказать (фр.).

41.

Неточная цитата из стихотворения Иннокентия Федоровича Анненского «(1856–1909) «О нет, не стан…» («Кипарисовый ларец», 1910).

42.

Одоевцева Ирина Владимировна (Гейнике Ироида Густавовна) (1895–1990) — поэтесса, прозаик, мемуарист; с 1922 г. — в эмиграции; в 1997 г. вернулась в СССР.

43.

Седых Андрей (Цвибак Яков Моисеевич) (1902–1992) — писатель, публицист, с 1920 г. — в эмиграции.

44.

См.: Цетлин М. Эмилия Чегринцева. Посещения. Стихи. Изд. «Скит». Прага. 1936 // Современные записки. 1936. Т.62. С. 440–441.

45.

Присманова Анна Семеновна (1892 — 1960) — поэтесса, с 1922 г. — в эмиграции. Речь идет о ее сборнике «Тень и тело» (1937).

46.

Тукалевская Антонина Ивановна (1886-?) — педагог.

47.

Голубь (Голуб), Илья Дмитриевич (1899–1943) — библиограф Славянской библиотеки в Праге; первый муж Т.В. Тукалевской; погиб в Освенциме.

48.

Князь В.П. Долгорукий и княгиня М.В. Долгорукая.

49.

Дочери А. Л. Бема — Ирина Альфредовна Бем (по мужу Голик; 13 (26) февраля 1916, Петроград — 18 августа 1981, Градец Кралове) и Татьяна Альфредовна Бем (в первом замужестве — Давыдова, во втором — Рейзер; 9 ноября 1918, Киев — 1985. Германия).

50.

Катков Георгий Михайлович (1903–1985) — философ, историк, публицист; в 1921–1939 гг. жил в Чехословакии, затем — в Англии; внучатый племянник известного журналиста XIX в. Михаила Никифоровича Каткова 1818–1887); 26.6.1933 г. выступил в «Ските» с чтением своего рассказа и присутствовал на нескольких последующих заседаниях.

51.

Бем А. Отзыв о несуществующей книге (Г.Адамович. О Пушкине. Литературные заметки. Париж.) // Меч. 21.3.1937. № 11. (Бем А.Л. Письма о литературе. С. 266–287.).

52.

Бем A.Л. О Пушкине. Статьи. Ужгород: Письмена, 1937.

53.

Речь идет о стихотворении Э.Чегринцевой «Дни тяжелы, как груз аэростата». («Скит». IV.Прага. 1937. С.22.), в котором «недописана» последняя строка (заключающее ее слово «смерть» читатель должен угадать, поскольку оно рифмуется со словом «твердь» в одной из предыдущих строк.

54.

Пяст (наст. фам. — Пестовский) Владимир Константинович (1886–1940) — поэт, переводчик: автор учебника «Современное стиховедение» (1931).

55.

Гессен Е. Все время думать и гадать…// «Скит». IV. С.5.

56.

К намерению издать свой второй сборник А.С. Головина возвращается во многих последующих письмах А.Л.Бему, но осуществить это намерение ей так и не удалось.

57.

«Объединение поэтов и писателей» (1936–1938?) — русская литературная организация, возникшая в Париже и имевшая собственное издательство «Объединение».

58.

См. статьи А. Л. Бема: «О стихах Эмилии Чегринцевой» («Меч». № 12, 22.3.1936); «тупике» («Меч», № 14. 5.4.1936). «О стихах Льва Гомолицкого» («Меч», № 24, 14.6.1936). О Борисе Поплавском — поэте» («Меч». № 42, 18.10.1936), «Поэзия Николая Гронского. Ко второй годовщине его смерти, 21-го ноября 1934 года» («Меч». № 52), «О парижских поэтах: Георгий Иванов Отплытие на остров Цитеру. Париж — Берлин. Петрополис, 1937. — Антонин Явлинский. Стихи о Европе. Париж, 1937. — Анна Присмакова. Тень и тело. Париж. Объединение поэтов и писателей. 1937» («Меч». № 25, 4.7.1937).

59.

См.: Головина А. «Был страшен миг последней немотой…», «Гроза» (1-ый вариант).

60.

Шаршун Сергей Иванович (1888 — 1975) — художник, писатель: в эмиграции с 1922 г. Речь идет о его книге «Заячье сердце. Лирическая повесть» (Париж: Издание автора. 1937). См.: Г. Адамович «Литературные заметки» // Последние новости, 9.9.1937 г.

61.

Червинская Лидия Давыдовна (1907 — февраль 1988, Бельгия) — русская поэтесса: в Париже — с начала 20-гг.; автор сборников «Приближения» (1934), «Рассветы» (1937), «Двенадцать месяцев» (1956). По общему мнению критики — наиболее типичная выразительница «парижской ноты». См. о ней: Беем А.Л. Поэзия Л. Червинской // Беем А.Л. Письма о литературе. С. 317–320; Писатели русского зарубежья Ч. 3. М., 1995. С. 91–94.

62.

Автобиографическая повесть (1920–1922) Алексея Николаевича Толстого.

63.

В журнале «Современные записки» (1937. Т. 64) были опубликованы стихотворения А. Головиной «Лиловый камень» и «Уже твой лик неповторим».

64.

См. «Воспоминания» В.Морковина.

65.

26 марта 1938 г. в Salle du Mus е Social в Париже должен был состояться под эгидой Объединения русских писателей и поэтов «Вечер прозы и стихов в пользу заболевших молодых писателей», в котором предполагалось участие прозаиков Б. Тимирязева (Ю.П. Анненкова) и Н. Берберовой и поэтов А. Присменовой, А. Головиной и В. Смоленского…

66.

22 февраля 1938 г. в Париже состоялось Первое открытое собрание Клуба писателей и читателей, учрежденного по инициативе русских писателей «для постоянного, живого и свободного общения писателей и читателей».

67.

В действительности были опубликованы три стихотворения: Детская книга. Весна. Не черта моя совесть, а только мутна // Современные записки. 1938. Т.67. С.151 — 1533.

68.

Руднев Вадим Викторович (1879 — 1940) — журналист. Член редколлегии журнала «Современные записки»; с 1919 г. — в эмиграции.

69.

«Русские записки» (1937 — 1939) — русский зарубежный общественно-политический и литературный журнал, выходивший в Париже и Шанхае под редакцией П.Н. Милюкова.

70.

«Круг» — русский зарубежный альманах, выходивший в 1936 и 1937 гг. в берлинском издательстве «Парабола». Третья книга вышла в 1938 г. в парижском издательстве «Дом книги».

71.

Терапиано Юрий Константинович (9 (21) октября 1892, Керчь-3 июля 1980, Ганьи, Франция) — русский поэт, литературный критик, переводчик. Один из основателей Союза молодых поэтов и писателей (возник в 1925 г.) и литературной группы «Перекресток» (возникла в 1928 г). Автор шести поэтических сборников, мемуарных книг «Встречи» (1953) и «Литературная жизнь русского Парижа за полвека» (1924–1974) (1987), а также антологии русской зарубежной поэзии «Муза диаспоры» (1960). Опубликовал рецензию на сборник «Скит». III (1935) («Современные записки». 1935. № 7). См.: Писатели русского зарубежья. Ч. 3. М., 1995. С. 10–13.

72.

Смоленский В. Наедине. Париж. 1938.

73.

Гиппиус З. Сияния. Париж. 1938.

74.

«Канареечное счастье» (ч.1, 1938) — роман «скитовца» В.П. Федорова, на который появились положительные отклики Г. Адамовича, А. Бема, П. Бицилли, П. Пильского, В. Ходасевича и др.

75.

Имеется в виду стихотворение Е. Гессена «Открыть окно, и захлебнуться…».

76.

М.А. Толстая посещала заседания «Скита» с февраля 1929 г., но впервые выступила с чтением собственных стихов только 10 марта 1936 г.

77.

Речь идет о пятом выпуске «Скита», который планировался на 1938 г., но не вышел.

78.

Штейгер А. Столица и провинция // Бодрость (Париж). № 162. 30.1.1938.

79.

Червинская Л. Рассветы. Париж, 1937.

80.

Речь идет о Всемирной международной выставке «Искусство и техника в современной жизни» в Париж (1937) (?).

81.

Речь идет о «Вечере поэзии Аллы Головиной», состоявшемся в Праге 30 мая 1938 г.

82.

Бем А. Поэзия Л. Червинской // Меч. № 17. 1.5.1938.

83.

Ирина Михайловская (Дарья Васильевна Михайлова).

84.

14 января 1939 г. у М. А. Толстой, которая 27 мая 1937 г. развелась с А.П. Ваулиным. и В.Ф. Мансветова родился сын Владимир (умер в январе 1940 г.).

85.

См.: Адамович Г. Литературные заметки. Стихи: В.Смоленский. «Наедине». — Вера Булич. «Пленный ветер». — Эмилия Чегринцева. «Строфы».// Последние новости. № 6255,12.5.1938. С.З: Андреев Н. «Строфы». О стихах Э. Чегринцевой // Меч. № 25 (211). 26.6.1938. С.6.

86.

Летом 1935 г. Т.В. Тукалевская ездила в Париж к своей матери Надежде Николаевне Тукалевской. В 1935 — 1939 гг. жила со вторым мужем Д.Мариновым в Градце Кралове. 13 апреля 1939 г. они уехали во Францию.

87.

А.С.Головин в открытке А.Л. Бему из Берна, полученной в Праге в тот же день, когда было отправлено это письмо (7.IX.1938), писал: «… Много и часто вспоминаем о Вас и о «Ските». А сейчас волнуемся из-за нашествия гуннов и тевтонов на Прагу.».

88.

Фондаминский (Бунаков) Илья Исидорович (1880–1942) — публицист, издатель; главный редактор журнала «Современные записки»; с 1919 г. — в эмиграции; погиб в гитлеровском концлагере.

89.

«Дом Книги» — русское эмигрантское парижское издательство.

90.

«Русские поэты» — издательская серия из десяти книг, совместное предприятие издательства «Дом Книги» и издательства журнала «Современные записки», которое было осуществлено в 1938–1939 гг. Предполагаюсь и его продолжение.

91.

Сравни: И.С. Шмелев «Рассказ о самом главном» (1923).

92.

«Берн в безумии» (фр.).

93.

Отвечая Головиной А.Л. Бем писал: «Прага, 21 сент. 38. Дорогая Алла Сергеевна, одновременно с этим письмом посылаю бандеролью две книжки: хрестоматию и учебник русской истории. Мне удалось их только вчера получить через букиниста. Письму Вашему очень обрадовался. Сейчас писать очень трудно. После трагедии, пережитой у себя дома. На родине. Эта новая трагедия народа. С которым связана жизнь последних лет, переживается не менее остро. Привет Александру Сергеевичу. Очень тронула приписка Сережи. Будьте здоровы и благополучны. Боюсь, что для нас настукает очень трудное время. Храни Вас Бог. А. Бем» (И.В. Баканова (Музейный центр Рос. гос. гуманитарного университета, Москва). «Вам, Марина. Мы тут не судьи…» (Об архиве Аллы Головиной) // А.С. Пушкин — М.И. Цветаева. Седьмая цветаевская международная научно-тематическая конференция (9-11 октября 1999 года). Сборник докладов. М.б 2000. с. 352.

94.

Остзейская немка Марта Яковлевна Ульберг была гувернанткой в семье Штейгеров еще в царской России, а затем вместе с матерью А.С.Головиной воспитывала ее сына Сергея.

95.

В конце письма приписка: «Привет вам и всей вашей семье. Ваш Сергей Головин. И «Скиту».

96.

Головина А. Два рассказа: Чужие дети. Вилла Надежда // Современные записки. 1939. Т.68. С. 114 — 124.

97.

Бицилли Петр Михайлович (1883–1955) — литературовед и критик, с 1920 г. — в эмиграции.

98.

В.Ф. Ходасевич скончался 14.6. 1939 г.

99.

М.И. Цветаева выехала из Гавра пароходом 12.6.1939 г. Речь идет о восьмистишии (5.6.1939 г.) (См.: Цветаева М. Собр. соч. В 7 томах. Т. 7. С. 363).

100.

Неизвестно, осуществила ли А.С. Головина это намерение.

101.

Фельзен Юрий 9наст. фам. И имя — Фрейденштейн Николай Бернгардович, 1895–1943) — прозаик; с 1918 г. — в эмиграции.

102.

Восклицательный знак показывает, что А.С. Головиной уже было известно о браке М.А. Толстой с В.Ф. Мансветовым, заключенном 6 июня 1939 г.

103.

Ходасевич В. Некрополь. Воспоминания. Брюссель. 1939.

104.

Емельянов Виктор Николаевич (1899–1963) — прозаик, эмигрант.

105.

Мандельштам Юрий Владимирович (1908–1943) — поэт, с 1920 г. в эмиграции.

106.

Кнут Довил (Фиксман Давид Миронович: 1900. Оргеев близ Кишинева — 14 февраля 1955. Тель-Авив) — русский поэт. С 1920 г. жил в Париже. В 1922 г. стал инициатором возникновения литературной группы «Палата поэтов*. в 1925 г. вступил в Союз молодых поэтов и писателей. Создатель еврейского движения внутри французского антифашистского Сопротивления (Еврейская армия. Еврейская боеввя организация), В 1949 г. переехал в Израиль. Автор поэтических сборники «Мои тысячелетия» (1925), «Вторая книга стихов» (1928), «Парижские ночи» (1932), «Насущная любовь» (1938), «Игранные стихи» (1949). См.: Писатели русского зарубежья. Т. 2. М… 1994. С. 17–22.

107.

А.П. Ладинский был сотрудником парижской русской газеты «Последние новости».

108.

Бабель Исаак Эммануилович (1894–1941) — прозаик и драматург, незаконно репрессирован в 1939 г., погиб в заключении.

109.

Бем А.Л. Достоевский. Психоаналитические этюды. Прага: Петрополис, 1938.

110.

См.: Головина А. Ася (Глава из романа «Загжевский») // Опыты (Нью-Йорк). 1953. Кн. 1.С.53–64; Головина А. Вилла «Надежда». М., 1992. (Рассказы «Ася», «Туристы», «Загжевский», «Цирк», «Иностранцы». «Именитые гости», «Дуры», «Дети», «Аттестат зрелости».).

111.

Супруги Камнев Алексей Владимирович (1897 — ?) и Камнева — Рождественская Александра Александровна — преподаватели русской реальной гимназии в г. Моравска Тршебова, члены Союза русских педагогов в Чехословакии; посещали заседания «Скита»; упоминаются в рассказах «Цирк» и «Дети» (см.: Головина А. Вилла «Надежда» М., 1992. С. 282, 292, 330 — 331).

112.

Речь идет о вызове в США, куда Головин переехал в 1940 г.

113.

К письму приложено стихотворение «Со всею преданностью старой…» (А.С. Головина, действительно, посылала его А.Л. Бему во второй раз) с припиской: «Есть и еще. Да не могу разыскать». Вверху первой страницы вверх ногами приписка: «Вашу открытку получила». К письму были приложены также фотографии поэтов А.С. Головиной, А.С. Присмановой, С.Ю. Прегель, А.С. Гингера, Ю.Б. Софиева, П.С. Ставрова.).

114.

Дмитрий Маринов.

115.

«Наедине» (1938) — поэтический сборник Владимира Смоленского.

116.

В.В. Набоков переехал в США в мае 1940 г.

117.

Берберова Нина Николаевна (1901–1993) — писательница, мемуаристка; с 1922 г. — в эмиграции.

118.

Елизаветы Сергеевны Штейгер (1912–1974).

119.

Марии Викторовны Долгорукой. Князь — В.П. Долгорукий.

120.

Философов Дмитрий Владимирович (1872–1940) — публицист, критик; член редколлегии варшавской газеты «Меч»; с 1920 г. — в эмиграции.

121.

Правильно: Хирьяков (Кирьяков) Александр Модестович (1863–1940) — журналист и писатель, толстовец; сотрудник варшавских газет «За свободу!» и «Меч».

122.

Сергея Иосифовича Гессена.

123.

Ставров Перикл Ставрович (1884–1955) — поэт, переводчик, эмигрант. Его жена Мария Ивановна Ставрова — художница.

124.

Вадима Викторовича Руднева.

125.

Имеется в виду Иван Алексеевич Бунин, который писал 7 сентябре 1942 г.: «Мой дорогой, милый молодой друг. Я теперь особенно люблю тех некоторых, которых любил в Париже, — Вы среди них из первых. Поэтому с истинной радостью получил Ваше столь сердечное ко мне письмо — очень благодарю за него и за отличные стихи. Отчего мало пишите прозой? Это жаль — я убежден, что если бы Вы занялись ею крепко и пристально. Вы написали бы много чудесных рассказов…» (цит. по статье: Фоменко А.В. Из переписки И.А. Бунина с А. Головиной (1942–1953) // И.А. Бунин и русская литература XX века. М.,1995. С.248).

126.

Екатерина Дмитриевна Кускова (1869–1958), публицистка; в 1922 г. выслана из России.

127.

Речь идет о подготовке заседания семинария А.Л. Бема «Современная литература» при Русском свободном университете (9-ое собрание. 28.3.1941). Доклад А.Л. Бема Поэзия Головиной. Стихи читает И. Голик-Бем // Skit роеtоv. 1940 — 1941. ЛА МНЛ. АБ. К.20.

128.

Лансировать (от французского глагола lancer — бросать, метать) — «раскрутить», создать себе имя.

129.

Имеются в виду швейцарские соотечественники А. Головиной.

130.

«Ничьи дети» (нем.).

131.

Мария Андреевна Толстая.

132.

Дрейер Николай Николаевич (7 (19) декабря 1889, Вязьма — 25 июля 1975, Прага) — агроном по образованию, участник Первой мировой войны, после ее окончания жил в Киеве, с 1919 г. — в эмиграции; воспитатель в русских гимназиях в городе Моравска Тршебова и в Праге; журналист, переводчик. Писал стихи и прозу. В 1933–1937 гг. — участник заседаний «Скита».

133.

Чегринцева Э. Посещения. Прага. «Скит». 1936.

134.

Речь идет о сборнике «Скит». IV. Прага. 1937.

135.

Пассионария (Пламенная, испанск.) — псевдоним деятельницы испанского и международного коммунистического движения Долорес Ибаррури (1895–1989).

136.

Ларго Кабальеро, Франсиско (1869 — 1946) — испанский социалист. В 1936–1937 гг. премьер-министр и военный министр республиканского правительства Испании.

137.

Франко Баамонде, Франсиско (1892–1975) — испанский генерал, возглавивший в 1936 г. клеро-фашистский путч против республиканского правительства и установивший в стране личную диктатуру.

138.

Поведение А.В.Эйснера здесь сравнивается с поведением главного героя романа И.С. Тургенева «Рудин» (1856), которого в последний раз видели на парижских баррикадах 1848 года.

139.

Слух этот оказался ложным. См.: Эйснер А. Двенадцатая интернациональная. М., 1990.

140.

Зуров Леонид Федорович (1902 — 1971) — прозаик, с 1920 г. — в эмиграции.

141.

E.С. Гессену, В.Ф. Мансветову, М.А. Толстой-Ваулиной, А.И. Исаченко, Т.Д. Ратгауз.

142.

Имеются в виду члены «Скита».

143.

Как явствует из этого письма, А. П. Ладинский побывал в Праге до 25 июня 1937 г.

144.

Имеется в виду В. В. Морковин, который дважды побывал в Париже: в начале 1938 года (25 мая 1938 г. он выступил в «Ските» с рассказом об этой поездке) и летом 1939-го. Речь в письме идет, видимо, о его первой поездке в Париж, весной 1938 г. А.Л.Бему А. С. Головина писала в весьма сходных выражениях: «О Париже Вам расскажет Морковин, который всюду побывал и со всеми познакомился».