Из Орловской губернии.

ПУТЕВЫЯ ПИСЬМА. Изъ. ОРЛОВСКОЙ ГУБЕРНІИ, ПАВЛА ЯКУШКИНА.

Орелъ, 30-го марта, 1861 г.

Городъ Орелъ, какъ извѣстно, построенъ очень недавно. Не свѣряясь съ лѣтописями, — да это и не подходитъ къ моей задачѣ, - я разскажу исторію юрода Орла по здѣшнимъ изустнымъ сказаніямъ; впрочемъ, у васъ есть подъ руками «Исторія города Орла», написанная здѣшнимъ мѣщаниномъ Дмитріемъ Ивановичемъ Басовымъ въ 1837 году, а какъ она составлена тоже по изустнымъ преданіямъ, то я буду пользоваться и этою «исторіею».

По преданіямъ, до временъ Ивана Грознаго за литовскими набѣгами, до самой Орлы (Орешка), никакихъ поселеній не было; а какъ Грозный сталъ строить много городовъ, то по благословенію московскаго митрополита Макарія Богослова, въ 1565 году былъ построенъ и Орелъ. Говорятъ, что при впаденіи рѣки Орлика въ Оку, на правомъ берегу Орлика, гдѣ теперь стоитъ церковь Богоявленія, росъ большой дубъ, а на томъ дубѣ водились Орлы; поэтому рѣка назвалась Орлой, а городъ Орломъ. Едва городъ сталъ населяться, какъ наступили смуты: явились самозванцы. Въ исторіи Басова объ этомъ времени тамъ сказано: «Грѣхъ ради нашихъ, по напущенію Божію, былъ гладъ въ Россіи три лѣта; въ то время появился и польскомъ королевствѣ самозванецъ, по имени Гришка Отрепьевъ, назвался царевичемъ Дмитріемъ, и обольстилъ короля и вельможъ, которые ему, Отрепьеву, и повѣрили, и далъ ему король войска…».

Самозванецъ Гришка Отрепьевъ или Гришка-Разстрижка, какъ зоветъ его народъ, съ королевскимъ войскомъ пошелъ на Москву и въ Брянскѣ былъ встрѣченъ царскимъ войскомъ; но царское войско, вмѣсто отпора, цѣловало крестъ Гришкѣ-Разстрижкѣ. И стало у Разстрижки много войска: всѣ войска съ двухъ царствъ — со всего царства русскаго и со всего королевства польскаго. Сталъ Гришха-Разстрижка въ Брянскѣ и послалъ, намъ и заправскіе царскіе указы и въ Москву, и въ Тулу, и въ Рязань, и въ Калугу, и въ Орловское Городище; а указъ написанъ такой: «всѣ знай: я Гришка-Разстрижка — царевичъ Дмитрій, а Борисъ Годуновъ, всѣхъ бояръ, народъ надулъ! Онъ самозванецъ, а я настоящій царь», и всѣ города во всей Россіи цѣловали Разстрижкѣ крестъ; только одинъ городъ — Орловское городище, не сталъ цѣловать ежу креста: для того, — царскій братъ родной Иванъ Ѳедоровичъ Годуновъ былъ здѣсь воеводою; онъ и укрѣпилъ народъ здѣшній своему брату царю Борису Годунову. Тогда Гришка со всѣми своими поляками бросился на Орелъ и всѣхъ гражданъ казнилъ и перевѣшалъ, а которые остались въ живыхъ, тѣхъ разослалъ по разнымъ городамъ [1].

Послѣ того Гришка пошелъ на Москву; на Москвѣ сперва-наперво онъ всѣхъ прельстилъ; ну, да скоро дознались до подлиннаго, что Разстрижка точно Разстрижка, а не Дмитрій царевичъ; какъ скоро признали его Гришкой-Разстрижкой, такъ и убили его шельмеца, какъ собаку.

Убили Гришку, проявился другой самозванецъ, Петрушка [2] Болотниковъ; этотъ Петрушка Болотниковъ собралъ шайку бродягъ, всякой сволочи, къ нему пристали и бояре… только не всѣ, а много таки бояръ пристало; тогда Петрушка Болотниковъ бросился на Орелъ, и сталъ изъ Орла указы посылать; а когда же стали тѣхъ указовъ слушать, онъ перешелъ въ Калугу, гдѣ и убіенъ бысть, и вся та сволочь, татары, какіе съ нимъ были, крымскіе, ногайскіе, бросились по разнымъ городамъ и стали города жечь, и Орелъ городъ весь выжгли до послѣдняго двора.

Послѣ всего этого, выбранъ былъ царемъ на русское царство Михайло Ѳедоровичъ Романовъ; а поляковъ изъ Москвы выгонять стаи, тѣ бросились къ Орлу и остановились по рѣкѣ Орлицѣ, на Царскомъ Броду; тогда царь Михайло послалъ на нихъ князя Пожарскаго и гражданина Минина, которые ихъ выбили на кромскую дорогу, а потомъ послали ихъ къ Окѣ. Поляки отошли къ тому мѣсту, гдѣ рѣка Цанъ впадаетъ въ Оку, верстъ за 10 отъ Орла, и построили себѣ городокъ; этотъ городокъ и теперь виденъ, прозывается онъ Лисовскимъ курганомъ; ну, только князь Пожарскій и оттуда ихъ выгналъ и они бросились къ Кромамъ. Тамъ ихъ отбилъ воевода и въ Кромы не пустилъ; поляки — къ Болхову, и такъ ихъ дѣло не подошло; они побѣжали къ городу Бѣлеву, такъ съ князь Пожарскій и гражданинъ Мининъ и порѣшили!

Когда поляковъ не стало, народъ весь усмирился; царь Михайло, благословясь у своего роднаго батюшки Филарета Никитича, патріарха московскаго, приказалъ срубить въ пажить убіенныхъ деревянную церковь во имя Введенія Божіей матери [3], и въ 1636 году срубили церковь уже на лѣвомъ берегу Орлика и стали опять строить городъ; сперва, говорятъ, было только пять дворцовъ [4], и всѣ пять избушекъ стояли лицомъ къ рѣкѣ Орлику, а на старомъ мѣстѣ были огороды и виднѣлись кое-гдѣ отъ стараго города развалины.

Городъ сталъ строиться на правомъ берегу Орлика; съ полверсты выше стараго мѣста были построены воеводскія палаты и соборная церковь; на правомъ берегу Оки почти не было строеній, и въ концѣ Ильинки [5] или на Новосельской улицѣ стоялъ глаголь (Г), на этомъ глаголѣ людей вѣшали; на этомъ мѣстѣ въ настоящее время, какъ говорятъ, 3-й части съѣзжій домъ стоитъ и питейная контора; но только или было нѣсколько глаголей, или онъ переносился на разныя мѣста; такъ, Басову разсказывала старуха, что «житель города Орла Иванъ Ѳедоровичъ, за разные его нехорошіе поступки и за бродяжничество, и тутъ же за воровство, быль повѣшенъ на глаголѣ; глаголъ стоялъ за Орликомъ (на лѣвомъ берегу Орлика), гдѣ теперь старый Окуловъ домъ.».

— Мы стояли, говорила старуха:- съ этой стороны (на правой) у самаго берега и все было видно; да и тѣнь-то въ водѣ видна была; все было видно: какъ рвался то, какъ метался, какъ кричалъ… а повѣсили его за ребра.

— А давно это было?

— А какъ придти Пугачеву, передъ тѣмъ временемъ: передъ самой пугачевщяной; тогда за царя была у насъ царица Катерина Алексѣевна. Еще должно сказать, что около Никитской церкви, среди лѣсу, стоялъ убогій домъ, куда зимой сносили мертвыхъ изъ бѣдныхъ семействъ, гдѣ они лежали до вторника Ѳоминой недѣли; въ этотъ день сходился народъ изъ города и изъ деревни, торжественно хоронилъ всѣхъ, и въ этотъ день, по разсказамъ стариковъ, бывала значительная ярмарка.

О постройкахъ церквей, часовенъ, воеводскихъ домовъ, я говорятъ не буду; я думаю для читателей, незнающихъ положенія Орла, это незанимательно; да и для самихъ жителей орловскихъ это описаніе лишено-бы было большей части интереса, такъ какъ нынѣшній Орелъ по плану произведенъ, всѣ улицы перемѣнились, зданія, церкви перенесены на другія мѣста, и на бывшій, только что рождавшійся Орелъ, совсѣмъ не походитъ, а потому я разскажу нѣсколько историческихъ воспоминаній города Орла.

Изъ историческихъ лицъ здѣсь болѣе всѣхъ помнятъ Петра Перваго, разсказываютъ, что онъ проѣзжалъ черезъ Орелъ; черезъ Оку его перевозили на паромѣ (тогда моста на Окѣ во все лѣто не строили).

Сперва перевозили самого императора, а такъ поѣхали за его бричкой что ли, коляской ли, — не знаю, какъ назвать, такъ говорилъ мнѣ батюшка; бричечка безъ рессоръ, говорилъ мнѣ одинъ старикъ. Пока привезли царскую коляску съ того берега, царь стоялъ на этомъ берегу, и царю поднесли вмѣсто хлѣба-соли — блюдо малины; и стоялъ онъ на берегу, говорятъ, такой суровый, строгій.

Замѣчательно, что Петръ Первый здѣшнимъ народомъ прилагается, часто вовсе не къ мѣсту, ко многимъ пѣснямъ, даже и не историческимъ; такъ въ пѣснѣ о смерти генерала здѣсь поютъ:

Царя Бѣлаго гусары Петра Перваго…

Или про татарскій полонъ:

Отпусти меня На святую Русь, Въ свою сторону, Къ императору Къ Петру Первому.

Собственно же пѣсенъ, относящихся къ Петру Первому, ни въ Орлѣ, ни въ Орловской губерніи, я не слыхалъ ни одной, хотя и помнятъ его; такъ, о вышеописанномъ проѣздѣ его черезъ Орелъ разсказываютъ, что Петръ ѣхалъ на Преславное Полтавское сраженіе; основаніе Пушкарской и Стрѣлецкой слободъ также приписываютъ (что и достовѣрно) петровскимъ преобразованіямъ, впрочемъ мало уважая эти преобразованія. Разсказываютъ, что пушкари московскіе забунтовали противъ Петра, Петръ и велѣлъ ихъ переселить по разнымъ городамъ; которыхъ прислали въ Орелъ, тѣхъ поселили особой слободой, и стала та слобода прозываться Пушкарской; послѣ дознался Петръ, что съ пушкарями вмѣстѣ за одно были и стрѣльцы; онъ и стрѣльцовъ разбилъ по разнымъ тоже городамъ; переселенные въ Орелъ — поставили подъ Орломъ Стрѣлецкую слободу.

Въ прежнее время, да не такъ еще давно, кругомъ всего города Орла стоялъ лѣсъ, только за Богоявленіемъ и сѣяли хлѣба, а то все лѣсъ; старики, которые есть еще, помнятъ здѣшніе лѣса, помнятъ и жителей тѣхъ лѣсовъ — страшныхъ разбойниковъ. Про злодѣйства ихъ и теперь разсказываютъ со страхомъ.

— Здѣсь кругомъ верстъ на сто, а то и на другое сто — все лѣса были, говорилъ мнѣ здѣшній старожилъ:- лѣса были дремучіе, а въ тѣхъ лѣсахъ не столько звѣря было дикаго, сколько разбойниковъ. Недаромъ орловцевъ зовутъ «промышленныя головы», а то и другая поговорка есть: «Орелъ да Кромы, — старинные воры; Ливны всѣмъ ворамъ дивны; Елецъ всѣмъ ворамъ отецъ; да и Карачевъ на поддачу!».. Вотъ, слыхалъ ты, къ примѣру взять, Рытикъ Ѳедька — чего чего онъ ни дѣлалъ! Поймаютъ его, засадятъ въ грогъ, скуютъ руки ему, ноги, а онъ напишетъ угольками на стѣнѣ лодку, плеснетъ на лодку водой, сядетъ въ лодку со всѣми островными, да и поплыветъ куда ему надо! Сколько разъ его ловили, столько разъ онъ пропалъ, да и пропадетъ изъ острога! Насилу догадались: какъ попроситъ пить, такъ дадутъ квасу, а воды хоть распросись — ни ложки… ну, и извели. А еще былъ Кудеяръ; этотъ, гдѣ-гдѣ не разбойничалъ: и къ Калугѣ, и къ Тулѣ, и къ Рязани, и къ Ельцу, и къ Воронежу, и къ Смоленску — вездѣ побывалъ, вездѣ свои станы разставлялъ, и много кладовъ позарылъ въ землю, да все съ проклятіями: страшный колдунъ былъ. И какою поганой силой владѣлъ: раскинетъ на берегу рѣчки, озера, такъ какого ручья, раскинетъ полушубокъ или свиту, и ляжетъ спать; однимъ глазомъ спитъ, другимъ сторожитъ, нѣтъ ли погони гдѣ; правый глазъ заснулъ, лѣвый сторожитъ: а тамъ лѣвый спи, правый сторожи, — такъ въ перемѣну; а какъ завидитъ гдѣ сыщиковъ, вскочитъ на ноги, броситъ на воду полушубокъ, на чемъ спалъ, и станетъ тотъ полушубокъ не полушубокъ, а лодка съ веслами; сядетъ Кудеяръ въ ту лодку и поминай какъ звали… Такъ и издохъ своей смертью, — никакъ изловить его не могли, какъ такъ ни старались.

— Давно онъ жилъ?

— Давно! Видишь ты: въ Брянскѣ прошла Десна рѣка, за Брянскомъ дальше Десна рѣка, до Кудеяра все прямо текла, а при Кудеярѣ луку дала.

— Какъ луку дала?

— А вотъ, какъ: сперва шла прямо, а послѣ крюкомъ пошла, крюкомъ выгнулась.

— Отчего же Десна луку дала?

— Вотъ отчего: на самомъ томъ мѣстѣ, гдѣ теперь лука, былъ дремучій лѣсъ, и въ томъ лѣсу Кудеяръ притонъ имѣлъ, а въ томъ лѣсу на самомъ берегу на Деснѣ стоялъ дворишко, или два, — такъ выселочекъ небольшой. Въ этомъ выселкѣ жилъ мужикъ степенный, мужикъ настоящій, и онъ порядки по-Божья: людей не забижалъ, дурными дѣлами не занимался, и была у него дочь прераскрасавица-красавица, и полюбилась она этому Кудеярищу-разбойнику; у хорошаго мужика дѣвка-дочь не зашалитъ, и дѣвка-то не такая была, чтобъ прельститься на разбойника. Кудеяръ такъ и сякъ — все его дѣло не выгораетъ! Захотѣлъ Кудеяръ дѣвку силкомъ захватить. Присмотрѣлъ онъ пору-времячко, когда отецъ съ матерью а работу что ли пошли, на крестины ли къ кому, — только во всей избѣ въ одна эта дѣвка осталась. Глядитъ дѣвка въ окно, видитъ, Кудеяръ въ избу ждетъ; та двери на запоръ и сидятъ ни жива, ни жертва… сталъ Кудеяръ въ двери стучаться.

— Что тебѣ надо? спрашиваетъ дѣвка: — зачѣмъ пришелъ?

— Пусти, говоритъ Кудеяръ: — надо!

— Да что надо-то?

— А мнѣ тебя надо: съ собой хочу взять, — долго я этого времени дожидалъ! Отвори скорѣй!

— Не отворю, говоритъ дѣвка:- ступай, разбойникъ этакой, ступай откуда пришелъ!

— А не хочешь волею, рыло воротишь, такъ силою заставлю полюбить!

Какъ сказалъ эти слова Кудеяръ — и сталъ двери ломать; а дѣвка, сама не своя, схватила икону Пресвятой Владычицы Богородицы, что въ переднемъ углу стояла, — схватила да въ окно и выпрыгнула, не успѣла дѣвка выскочить въ окно, какъ Кудеяръ разломалъ дверь и въ избу смотритъ, а въ избѣ никого нѣтъ. Глядь въ окно: видитъ дѣвка къ рѣчкѣ Деснѣ бѣжитъ; онъ за ней въ догонку побѣжалъ; дѣвка отъ него, онъ за ней; совсѣмъ ужь было догналъ, только дѣвка подбѣжала жъ Деснѣ и стала молиться: «Матушка, Пречистая Богородица! Матушка, Десна-рѣка! не сама я тому виною, — пропадаю отъ злаго человѣка!» — Сказала тѣ слова и бросилась въ Десну-рѣку; и Десна-рѣка тотъ же часъ на томъ мѣстѣ пересохла и въ сторону пошла, луку дала, такъ-что дѣвка стала на одномъ берегу, а Кудеяръ, разбойникъ, очутился на другомъ! Такъ Кудеяръ никакого зла и не сдѣлалъ; а другіе говорятъ, что Десна какъ кинулась въ сторону, такъ волною-то самого Кудеяра захватила да и утопила.

— А еще про старинныхъ разбойниковъ — про кого народъ здѣсь не разсказываетъ?

— Да народъ болтаетъ еще про попа Ерему.

— Что, попъ Ерема тоже былъ кощунъ?

— Нѣтъ, какъ попу можно! попъ крестомъ!

Орелъ, 2-го апрѣля.

Разсказываютъ еще про разбойниковъ Сироту, Зерина или Зельнина. Сирота звѣрства не дѣлалъ, больше мошенничалъ; его нѣсколько разъ ловили, кажется, разъ двѣнадцать, и онъ каждый разъ находилъ способы уходить изъ острога. Говорятъ, что входя, пойманный, въ судъ, онъ обращался къ судьямъ съ слѣдующею рѣчью:

«Господа судьи! вы меня поберегите, я васъ поберегу, такъ-то хорошо будетъ и какъ и мнѣ!».

И въ самомъ дѣдѣ выходило хорошо и судьямъ и Сиротѣ; онъ указывалъ на богатыхъ мужиковъ, какъ на своихъ сообщниковъ, тѣхъ привозили въ судъ, брали съ нихъ все, что могли, потомъ сводили на очныя ставки съ Сиротой; на очныхъ ставкахъ Сирота отпирался, что онъ того человѣка знать не знаетъ и вѣдать не вѣдаетъ. Наконецъ онъ былъ окончательно пойманъ и, кажется, сосланъ въ Сибирь. Разбойничалъ онъ очень недавно: лѣтъ тридцать тому назадъ, проживалъ около Липовицы лѣтъ двѣнадцать, и несмотря на то, что онъ почти ни отъ кого не скрывался, его никто не рѣшался поймать: всѣ знали, что изъ суда Сироту выпустятъ, а Сирота послѣ краснаго пѣтуха подпуститъ. Про пожаръ и вспоминать страшно; пожаръ, по поговоркѣ, хуже всякаго вора: воръ хоть стѣны оставитъ, а пожаръ и стѣнъ не оставитъ.

Сирота сложилъ пѣсню, которую и теперь можете услыхать въ Орловской губерніи. Вотъ эта пѣсня:

Сирота-ли, Сирота, Ты сиротушка! Сиротецъ, удалецъ Горе — вдовкинъ сынъ. Да ты спой, Сирота, Съ горя пѣсенку! — «Хорошо пѣсни пѣть, Да побѣдавши; Я и я ли молодецъ Легъ не ужиналъ, По утру рано всталъ, Да не завтракалъ; Да плохой былъ обѣдъ, Коли хлѣба нѣтъ! Нѣтъ ни хлѣба, нѣтъ ни соли, Нѣтъ ни кислыхъ щей. Я пойду ли, молодецъ, Съ горя въ темный лѣсъ, Я срублю-ли, молодецъ, Я иголочку! Я иголочку, я дубовую, Да я ниточку Я вязовую! Хорошо иглой шить Подъ дорогой жить: Ужь и разъ-то я стебнулъ Да я сто рублей, А другой-то разъ стебнулъ Да я тысячу. А какъ третій разъ стебнулъ — Казны смѣты нѣтъ!» Сирота ты, Сирота! Ты Сиротушка, Гдѣ твоя казна? Во сыромъ бору Подъ сосною; Подъ сосною Подъ зеленою!

Про Зельнина разсказываютъ, что онъ разъ зарѣзалъ женщину въ лѣсу ни за грошъ.

Шла черезъ лѣсъ беременная баба, на встрѣчу той бабѣ Зельнинъ разбойникъ.

— Здравствуй, баба! говоритъ Зельнинъ.

— Здравствуй, батюшка.

— Узнала ты, баба, меня?

— Нѣтъ, кормилецъ, не призвала.

— Я Зельнинъ!

Баба такъ и обмерла, да въ ноги.

— Батюшка! у меня ничего нѣтъ; возьми одежку, какая есть; отпусти, пожалуйста; не меня одну пустишь, — пустишь еще душу; душу, что у меня въ утробѣ: я беременна.

— Давно я искалъ беременной бабы.

— Да на что жь тебѣ, родимый, беременная баба? говоритъ, перепугавшись, та баба.

— А посмотрѣть, какъ младенецъ въ утробѣ своей матери сидитъ, какъ онъ такъ находится.,

— Батюшка! кормилецъ!…

— Да что толковать!

Хватилъ Зельнинъ бабу въ брюхо, пропоролъ животъ бабѣ, да и сталъ смотрѣть, какъ лежитъ младенецъ въ утробѣ своей матери, а на бѣду его, ѣхалъ обозъ, — ну, и застали молодца на дѣлѣ; скрутили руки назадъ, да и въ острогъ!…

Приходилъ народъ въ острогъ, спрашивалъ у Зельнина: «какъ младенецъ во чревѣ своей матери сидитъ? Какъ онъ такъ находится?».

— Вотъ такъ! скажетъ Зельнинъ, и скорчится: показываетъ, какъ младенецъ сидитъ; скорчится, засмѣется — и пойдутъ его корчи ломать, ломать самого Зельнина; и до самой смерти сидѣлъ Зельнинъ въ острогѣ, какъ помѣшанный. А и смерть его была не легкая: судъ присудилъ Зельнина повѣсить.

Когда сказали Зельнину, что судъ присудилъ, то онъ только засмѣялся, какъ будто это дѣло несбыточное.

— Ну, это еще посмотримъ, говоритъ Зелнинъ: — кто кого повѣситъ: или меня, Зельнина, палачъ Камчатниковъ, или я, Зельнинъ, того палача Камчатникова!

Въ то время палачомъ въ Орлѣ былъ орловскій мѣщанинъ Камчатниковъ. Услыхалъ Камчатниковъ про похвальбу Зельнина.

— Ну, говоритъ, посмотримъ! Богъ не выдастъ, говоритъ пословица, свинья не съѣстъ!

А зналъ Камчатниковъ, что Зельнину трехъ здоровыхъ мужиковъ на одну руку было мало… Зельнинъ силачемъ во всему городу слылъ.

Пришло время Зельнину расплачиваться за свои тяжкіе грѣхи; сперва повели его въ церковь, исповѣдали, причастили святыхъ таинъ; послѣ дали въ руки толстую желтаго воску свѣчу и повели на висѣлицу его за большимъ карауломъ; какъ ни хвастался Зельнинъ своей силой, а пришло дѣло къ расправѣ, задрожалъ… пока дошелъ изъ церкви до висѣлицы, — всѣ руки воскомъ закапалъ. Пришли въ висѣлицѣ, взвели его на рундукъ, который былъ поставленъ спереди висѣлицы… а народу собралось весь городъ: самъ воевода пріѣхалъ смотрѣть, какъ палачъ Камчатниковъ будетъ съ Зельнинымъ поступать.

Когда взвели Зельнина на рундукъ, Камчатниковъ, же трогая еще Зельнина, закричалъ громкимъ голосомъ:

— Господинъ воевода! прикажи мнѣ надъ нимъ свою волю взять!

— Когда онъ тебѣ даденъ въ руки, отвѣчалъ воевода:- то воля твоя съ нимъ, какъ хочешь!

Тогда Камчатниковъ вынулъ изъ кармана припасенную веревочку, связалъ Зельнину руки, ладонь къ ладони, пальцы къ пальцамъ, и перевязалъ ему пальцы по парно, потомъ надѣлъ ему на голову шнурокъ, а послѣ петлю и толкнулъ это съ рундука. Зельнинъ рванулся всей силой, — думалъ веревку перервать. Тогда былъ законъ такой: кто съ висѣлицы сорвется, тому все прощалось. Но какъ Зельнинъ ни силенъ быхъ, веревки все-таки не оборвалъ; палачъ Камчатниковъ за похвальбу на него сердитъ былъ и веревку припасъ крѣпкую; такъ и кончился Зельнинъ.

Убійство матери, съ единственною цѣлію видѣть ребенка во чревѣ, приписываютъ многимъ; подобное преступленіе должно быть было сдѣлано давно и такъ поразило всѣхъ, что его приписываютъ многимъ злодѣямъ-разбойникамъ.

Орелъ, 4-ю апрѣля.

Лѣтъ около ста тому назадъ, жилъ купецъ Никита Ивановичъ Давыдовъ; на дочери этого Давыдова былъ женатъ Медвѣдевъ, а у Медвѣдева въ домѣ жилъ самъ воевода; стало быть Давыдовъ былъ въ силѣ. Нанялъ онъ у купца Олябьева харчевню, въ которой самъ Олябьевъ калачи пекъ.

Приходитъ Давыдовъ рано по утру въ харчевню; Олябьевъ подрѣзалъ калачи ножомъ, хотѣлъ въ печь сажать; Давыдовъ сталъ Олябьева гнать изъ харчевни.

— Дай, говоритъ Олябьевъ:- калачи спеку, тогда сей же часъ и выйду изъ харчевни.

— Ступай, кричитъ Давыдовъ: — ступай сейчасъ!

Давыдовъ сильно на воеводу надѣялся.

Слово за слово, дошло дѣло до драки; у Олябьева на бѣду былъ ножикъ, которымъ онъ калачи подрѣзалъ, и пырнулъ онъ тѣмъ ножомъ Давыдова въ животъ.

Давыдовъ бросился изъ харчевни въ тайную канцелярію къ воеводѣ; только добѣжалъ до половины дороги — упалъ; изъ окна увидала лекарка, схватила иголку и зашила Давыдову животъ; тотъ сперва пошелъ все-таки въ тайную канцелярію, показалъ воеводѣ раны и тогда уже отправился домой пѣшкомъ, а къ вечеру умеръ.

Олябьева взяли подъ караулъ.

Бургомистромъ тогда былъ Степанъ Степановичъ Кузнецовъ; человѣкъ онъ былъ великій; любилъ честь, чтобы всѣ его боялись и кланялись; когда что говоритъ, чтобы всѣ его слушали. Въ несчастію Олябьева, Кузнецовъ дослуживалъ срокъ, и на слѣдующихъ выборахъ онъ зналъ, что его не выберутъ. Народъ сталъ Кузнецову смѣяться: «вотъ ты бургомистръ, а Олябьева дѣла не могъ кончить, да и не кончишь. Не твоего ума это дѣло!…» и эти слова показались Кузнецову за великую обиду. Не долго думалъ онъ, приказалъ привести на площадь Олябьева, кликнулъ палача Ивана, онъ же Голованъ-Волокитинъ-Кореневъ, и сталъ Олябьевымъ разыскивать. Пытки тогда были разныя: какого обливали на морозѣ холодною водою, иныхъ сѣкли и перекресткахъ плетьми, инымъ крячили головы, инымъ хомутъ надѣвали; и какъ добьются правды, тогда станутъ по винѣ наказывать: кнутомъ бить, да ноздри рвать, а то и совсѣмъ повѣсятъ… сталъ Кореневъ разыскивать Олябьевымъ: надѣли на него хомутъ; Олябьевъ закричалъ благимъ матомъ… разнеслось по улицамъ: «Кузнецовъ разыскиваетъ Олябьевымъ.» Одни побѣжали смотрѣть на казнь, другіе бросились къ Степану Окулову. Степанъ Окуловъ по всему Орлу за перваго силача слылъ, да и работники у него были подобраны молодецъ въ молодцу — ребята удалые… Прибѣжалъ народъ къ Окулову, кричитъ:

— Кузнецовъ на площади Олябьевымъ разыскиваетъ! Олябьевъ кричитъ не своимъ голосомъ, жалостнымъ голосомъ!

Какъ Окуловъ вскочитъ, крикнетъ своихъ работниковъ, сейчасъ прибѣжало человѣкъ 18 работниковъ, ухватили дубье, рогачи да на площадь — Олябьева отбивать. Окулову очень жалко стало Олябьева: у Окулова сердце было очень жалостивое. А тѣмъ временемъ прибѣжали на площадь къ Кузнецову сосѣди Окулова.

— Убѣгай куда, кричатъ ему:- бѣжитъ вонъ самъ Степанъ Окуловъ съ товарищами!

Бургомистръ Кузнецовъ зналъ ухватку Степана Окулова, узналъ, что тутъ придется многимъ пить смертную чашу, не сталъ дожидаться Окулова, и побѣжалъ чрезъ рѣку Оку въ бродъ, а на ту пору былъ поводокъ; прібѣжалъ онъ на дворъ къ Ивану Пастухову, да такъ и спрятался… Увидѣлъ народъ, что бургомистръ убѣжалъ и народъ разсыпался во всѣ стороны. Палачъ Кореневъ видитъ — дѣло плохо! Самъ бѣжитъ… на площади остался одинъ Олябьевъ въ хомутѣ, безъ всякаго движенія: какъ хомутъ ему надѣли, такъ руки и вывихнулись — лопатки назадъ, такъ до смерти и ходилъ…

— Гдѣ бургомистръ? крикнулъ Окуловъ Степанъ, прибѣжавъ съ своими товарищами на площадь.

Только никто ему не отвѣтилъ: на площади народу не было, а Олябьевъ только стоналъ, а отвѣчать не могъ.

— Отыскать Кузнецова!

Товарищи Окулова бросились за Кузнецовымъ, отыскивая по всему городу, но отыскать не могли, а привели только одного палача Коренева.

— Гдѣ бургомистръ? спросилъ его Окуловъ, весь дрожа отъ ярости, замахиваясь на него дубовымъ рогачомъ.

— Не знаю, едва проговорилъ палачъ отъ страху.

Онъ думалъ, что тутъ его смертный часъ насталъ.

— Снять съ Олябьева хомутъ, сказалъ Окуловъ своимъ товарищамъ: — надо высвободить его.

Какъ ни старались товарищи, какъ ни хлопоталъ самъ Окуловъ, все-тали хомута снять не могъ: станутъ снимать, Олябьевъ закричитъ, у тѣхъ и руки опустятся.

— Снимай ты! приказалъ тогда Степанъ Кореневу-палачу.

Палачъ сейчасъ же снялъ хомутъ, тогда Олябьевъ поклонился Окулову и всѣмъ это товарищамъ.

— Спасибо какъ, сказалъ онъ:- спасибо всѣмъ какъ, добрые поди, что не оставили меня у моего смертнаго часу!

— Не на чемъ, отвѣчалъ Окуловъ, и пошелъ домой; Олябьевъ тоже, какъ его ни измучили, а пѣшкомъ побрелъ во-свояси.

Когда выздоровѣлъ Олябьевъ, пошелъ въ Петербуртъ къ царицѣ Екатеринѣ Алексѣевнѣ, съ просьбой на бургомистра Кузнецова; царица за такой его, Кузнецова поступокъ, приказала: Кузнецова сослать въ Таганрогъ, Олябьева отъ всякаго суда освободить, да еще въ пользу его со всего суда штрафъ взять.

Сослали Кузнецова въ Таганрогъ; только онъ такъ недѣлю прожилъ; вышелъ манифестъ, а по тому манифесту его вернули опять въ Орелъ, гдѣ Кузнецовъ жилъ до самой смерти своей.

— Кузнецовъ былъ сердитъ за что нибудь на Олябьева? спрашивалъ я разсказчиковъ.

— Нѣтъ, отвѣчали мнѣ:- Кузнецовъ былъ человѣкъ большой, а Олябьевъ маленькій; бургомистръ Кузнецовъ, чай, и совсѣмъ не зналъ Олябьева.

— Какъ же Кузвецовъ рѣшился, не дождавшись суда, разыскивать Олябьевымъ?

— Да такъ сдуру! порядки старые забросили, а къ новымъ еще не привыкли. Сперва такія-то дѣла на міру рѣшали; міръ, извѣстное дѣло, не ошибается: одинъ совретъ, десять человѣкъ правду скажутъ; а какъ подѣлали бургомистровъ, да поставили ихъ по городамъ, они и задумали, что бургомистръ замѣстъ цѣлаго міра дѣла рѣшать можетъ. Отъ этой-то необразованности Кузнецовъ и разыскивалъ самъ собою Олябьевымъ; ну, Кузнецова и хотѣли наказать, а міръ — какъ накажешь? Міра наказать нельзя!

Орелъ, 7-го апрѣля.

Здѣсь разсказываютъ про многихъ разбойниковъ; но замѣчательно, что народъ про нихъ вспоминаетъ съ сочувствіемъ. Сироту, Дуброву, Тришку Сибиряка, Засарина и другихъ народъ выставляетъ протестовавшими и — только; злодѣянія разбойниковъ, злодѣйства безъ цѣли, я разсказалъ всѣ, или почти что всѣ; но удалыя шутки всѣ разсказать довольно трудно; только въ нихъ есть одно: это защита слабыхъ отъ сильныхъ, бѣдныхъ отъ богатыхъ, и въ особенности господскихъ крестьянъ отъ злыхъ помѣщиковъ. Разскажу нѣсколько такихъ происшествій.

Тришкѣ Сибиряку, который жидъ тому лѣтъ 20-25-ть назадъ, разбойничалъ въ Орловской, Смоленской губерніи, и не загубилъ ни одной христіанской души, приписываютъ, какъ послѣднему, всѣ удалыя штуки, объ которыхъ тотъ можетъ быть и самъ не слыхивалъ, которыя сохранились въ народѣ, какъ легенды.

Услыхало начальство, что Тришка Сибирякъ разбойничаетъ и приказало его поймать во чтобы-то ни стало; кажись, какъ и не поймать: то въ томъ мѣстѣ покажется середи бѣлаго дня, то въ другомъ, да еще и скажется: «я, молъ, Тришка Сибирякъ»; а все изловить никакъ не могли!

Въ женскомъ монастырѣ былъ праздникъ; къ обѣднѣ собралось народу — полная церковь; вокругъ церкви — народъ… въ концу обѣдни монахини пошли съ кружкой на храмъ собирать, подходятъ къ какому-то купцу, тотъ и выкинулъ на тарелку 1000 руб.; обходили церковь съ кружкой, монахини сказали матери игуменьѣ, что купецъ, вонъ, стоитъ, 1000 рублей на тарелку положилъ.

— Поди, говоритъ казначеѣ мать игуменья, спроси, какъ его зовутъ; надо записать въ книгу — поминать на вѣчныя времена.

Казначея поклонилась матери игуменьѣ, подошла къ тому купцу и спрашиваетъ его:

— Матерь игуменья приказала спросить, какъ васъ зовутъ; надо васъ, за вашу добродѣтель, за святую милостыню, въ книгу записать; поминать васъ станемъ на вѣчныя времена.

— А меня, говоритъ купецъ, меня зовутъ Трифономъ, прозываюсь;- Тришка Сибирякъ.

Казначея такъ и обомлѣла.

— Какъ? какъ? говорила казначея, а сама ни жива, ни мертва стоитъ.

— Тришкой Сибирякомъ зовутъ, матушка, зовутъ Тришкой Сибирякомъ!..

Пока опомнилась казначея, пока пошла въ матери игуменьѣ, разсказала игуменьѣ, - а Тришкинъ и слѣдъ простылъ! На томъ мѣстѣ гдѣ стоялъ Тришка, — Тришки нѣтъ; бросились за нимъ изъ церкви, и такъ невидно!… Только смотрятъ, лежитъ на паперти свита синяя, да борода какая-то! Тутъ только догадались, что у Тришки была подвязана борода; ну, какъ его сыщешь, какъ признаешь, когда онъ бороду отвязалъ? такъ на ту пору и не нашли!…

Узналъ Тришка Сибирякъ: въ Смоленской губерніи живетъ баринъ; у этого барина — его мужикамъ житья не было; всѣхъ въ разоръ-разорилъ! Прослышалъ про того барина Тришка Сибирякъ: «надо, думаетъ, проучить хорошаго барина, безъ науки тому барину жить — вѣкъ дуракомъ слыть, стало, надо его на умъ навести, чтобы ему на тотъ народъ нестыдно свои очи выставить!..» Посылаетъ ему Тришка письмо, а въ письмѣ было написано: «Ты, баринъ, можетъ, и имѣешь душу, да анаѳемскую; а я, Тришка, пришелъ къ тебѣ повернуть твою душу на путь — на истину. Ты своихъ мужиковъ въ разоръ-разорилъ, а я думаю теперь, какъ тѣхъ мужиковъ поправить. думалъ я думалъ, и вотъ что выдумалъ: ты виноватъ, ты и въ отвѣтѣ будь. Ты обивалъ мужиковъ, ты ихъ и вознагради; а потому прошу тебя честію: выдай мужикамъ на каждый дворъ по пятидесяти рублевъ (а тогда еще на ассигнаціи считалось); честію прошу, не введи ты меня, баринъ, во грѣхъ — разсчитайся по Божіи.».

Получилъ баринъ то письмо, — не то, что спокоиться, а выше въ гору пошелъ: больше озлился, сталъ мужиковъ перебирать, сталъ допрашивать: кто подметное письмо принесъ? А мужики про то дѣло и не вѣдали… Такъ-тому письму баринъ не внялъ, вѣры письму не далъ. Проходитъ сколько такъ время, баринъ прочиталъ еще письмо отъ Тришки: «ты моимъ словамъ не довѣрялъ; я не люблю этого; только вотъ что я скажу тебѣ: не въ моемъ обычаѣ за первую вину казнить; а по моему, за первую вину, только научить надо; вотъ тебѣ какая выучка: не хотѣлъ ты дать мужикамъ по пятидесяти рублевъ, дай по сту; это тебѣ наука. Только мужиковъ трогать не моги: съ живаго кожу сниму; мужики въ томъ невиноваты. Жду три дня.».

Прошло три дня — баринъ ни кому ни слова: денегъ жаль и за мужиковъ приниматься боится — со шкурой своей барской разстаться не хочется; хоть и не дорого своя шкура обошлась, только эту скинутъ, — другой не скоро и наживешь. Стало, надо беречь пока эту…

Пока баринъ раздумывалъ, Тришка написалъ еще письмо:

«Просилъ я тебя, баринъ, честію мужикамъ помочь тысячью — ты не помогъ; просилъ тебя помочь двумя; ты мои слова ни во что поставилъ. Теперь жди меня, Тришку, къ себѣ въ гости. А какъ тебѣ, барину, надо сготовиться, какъ бы получше гостя принять, даю тебѣ сроку двѣ недѣли — сготовься. Только пироги, что въ Тулѣ печены, по нашему ружьями зовутъ — не надо, не готовь: я до нихъ не охотникъ.».

Получилъ баринъ это письмо, сталъ снаряжаться, какъ бы гостя непрошеннаго принять такъ, чтобы самому не остаться не при чемъ. Всѣхъ своихъ мужиковъ, всю дворню собралъ, роздалъ всѣмъ ружья; послалъ и въ городъ сказать: гостя молъ жду.

Къ пріему гостя было сготовлено все какъ слѣдуетъ; съ самаго ранняго утра всѣ были на ногахъ; на барскомъ дворѣ толкотня страшная, всѣ съ ружьями, просто ко двору приступу нѣтъ!… Передъ раннимъ обѣдомъ пришли солдаты съ офицеромъ.

— За чѣмъ пожаловали? спрашиваетъ баринъ у офицера.

— Такъ и такъ, говоритъ офицеръ: наслышаны мы, что къ какъ ныньче обѣщался пріѣхать воръ Тришка Сибирякъ; такъ изъ города меня съ моей командой и прислали въ вамъ на подмогу.

— Очень благодаренъ, говоритъ баринъ: хоть я и не боюся Тришки, а все-таки народу больше — лучше. Милости просимъ съ дорожки закусить чѣмъ Богъ послалъ, пойдемте ко мнѣ въ домъ, а солдатушки ваши пусть здѣсь останутся, я имъ сюда велю вынести водки, закусить…

Пошелъ баринъ съ офицеромъ въ домъ, приказалъ подать сейчасъ закуску. Закусили, стали токовать о томъ о семъ, баринъ и повеселѣлъ. Выпилъ еще. Офицеръ еще прибодрился: такъ и сыпетъ про войну, гдѣ онъ воевалъ, когда, какъ… да на рѣчахъ-то вышелъ такой легкій….

— Ужь какъ я какъ благодаренъ, говоритъ баринъ:- какъ вамъ благодаренъ и сказать нельзя! съ вами я не только Тришки, а просто никого не боюся. Что мнѣ Тришки бояться, скажите мнѣ?

— Разумѣется, говоритъ офицеръ: чего бояться Тришки!

Сказалъ это офицеръ, посмотрѣлъ кругомъ: видитъ въ комнатѣ только они вдвоемъ съ бариномъ сидятъ, а больше никого нѣтъ.

— Коли вы, баринъ, говоритъ офицеръ: — не боитесь Тришки, мнѣ и подавно его бояться нечего!…

— Отчего жь такъ? спросилъ баринъ.

— Оттого такъ, баринъ, что я тотъ самый и есть Тришка Сибирякъ; такъ мнѣ самому себя бояться не приходится.

Баринъ такъ и обомлѣлъ отъ великой робости.

— Слушай, сказалъ Тришка, а самъ изъ кармана пистолетъ вынулъ:- слушай, просилъ я у тебя, баринъ, тысячу, не для себя просилъ, а просилъ для твоихъ же рабовъ, — ты не далъ; наказалъ тебѣ: просилъ двѣ тысячи, ты и тутъ не восчувствовалъ! Теперь ты давай мнѣ двадцать тысячъ: двѣ тысячи я отдамъ твоимъ мужикамъ, а остальные, что тамъ останется, на свою братію возьму: надо что нибудь и намъ съ твоей милости на водку подучить. За такую науку какъ не взять!…

Баринъ стоитъ, только глазами хлопаетъ: никакъ того дѣла въ тонъ не возьметъ…

— Полно, баринъ, глазами-то хлопать, разсчитаемся честно, да и Богъ съ тобою и со всѣмъ; мнѣ некогда, пора домой.

— У меня деньги, говоритъ баринъ, какъ опомнился: — въ другой комнатѣ; ты здѣсь погоди, я тебѣ сейчасъ всѣ сполна принесу.

— Охъ, баринъ! молодецъ баринъ: подростешь — шутъ будешь! Думаешь надуть? Васъ мало обманываютъ, а то еще онъ хочетъ обмануть!

— Да, я право… да я ей Богу, забормоталъ баринъ.

— Ничего, баринъ, сочтемся! Ты ступай спереди, а я хоть и сзади, только знакъ пальцемъ кивнешь — въ затылокъ пулю пущу. Ты дѣлай свое дѣло, а я свое сдѣлаю.

Баринъ пошелъ передомъ; а позади барина Тришка Сибирякъ. Вышли за двери, а въ другой комнатѣ народу-то народу! Да всѣ съ ружьями!

Перешли еще въ другую комнату — тамъ никого нѣтъ… Отсчиталъ баринъ денежки, ровно двадцать тысячъ, отсчиталъ, отдалъ Тришкѣ, остальныя завернулъ, и опять подъ замокъ.

— Видишь, я не въ тебя, я слово держу: обѣщалъ быть у тебя въ гостяхъ — былъ; далъ слово взять двадцать тысячъ — взялъ двадцать, больше не беру; а хоть видишь самъ, и всѣ бы отнялъ, ничего дѣлать, всѣ своими руками бы отдалъ. Теперь проведи ты меня хоть за версту отъ деревни, а тамъ и простимся.

Баринъ проводилъ самъ, самолично Тришку съ товарищами за ворота, а такъ еще версты полторы, да и раскланялся…

— Смотри-жь, на прощаньи наказываетъ Тришка барину: смотри жь, мужиковъ не обижать. Обидишь мужиковъ, Богъ тебя обидитъ, а то, можетъ, и я грѣшный къ тебѣ тогда въ гости побываю!

Съ тѣхъ поръ баринъ шолковый сдѣлался! Что значитъ хорошая наука — много значитъ!

И много онъ училъ ихъ братію! Ѣдетъ разъ мужичонко съ возомъ; а на возу было накладено, что и на хорошей лошади не свезти; а у мужичонка была лошаденка плохеньхая, а еще и поклажа-то барская; съ которой стороны ни поверни, все тяжело!… Ѣдетъ мужикъ съ возомъ, горе мычитъ, а на встрѣчу ему катитъ шестерикомъ самъ баринъ. Поровнялся баринъ съ мужикомъ.

— Стой кричитъ баринъ: — стой, что ты тихо ѣдешь? Отчего у тебя лошадь не везетъ?

Не успѣлъ баринъ хорошій раскричаться какъ надо, какъ изъ-за куста выросъ какой-то мужикъ, снялъ шапку, низехонько поклонился барину, да и говоритъ:

— Пожалуйста, баринъ, ваше благородіе, окажи такую милость: подари ты этому мужику лѣвую пристяжную…

— Какъ ты смѣешь, мужикъ, мнѣ это говорить, дуракъ! закричалъ баринъ.

— Ужь сдѣлай милость, пристаетъ мужикъ: — подари мужику лѣвую пристяжную!…

— Какъ ты смѣешь мнѣ это говорить? да знаешь, что я съ тобою сдѣлаю!?… да кто ты такой?…

— А осмѣлюсь вашей милости доложить: я человѣкъ небольшой, а прозываюсь Тришка Сибирякъ.

Какъ услыхалъ баринъ, что передъ нимъ стоитъ Тришка Сибирякъ, куда и прыть вся дѣлась!…

— А, говоритъ, здравствуй, Триша! Возьми лошадь, какую хочешь! пусть мужичокъ доѣдетъ до дому, я и пятерикомъ доѣду, лошади ничего не сдѣлается; послѣ только пусть назадъ приведетъ.

— Нѣтъ ужь, баринъ хорошій, подари пожалуйста мужичку совсѣмъ лошадку; а ты прикупишь еще лошадку, а то и пятерикомъ проѣздишь, и пятерикомъ тебѣ чай можно… На своихъ лошадяхъ ты ѣздишь не далеко, а подальше, чай, на сотскихъ!

— Изволь, Триша, изволь! я для тебя, Триша, и совсѣмъ могу это сдѣлать, могу и подарить!

— Только ужь не изволь, баринъ хорошій, лошадки отнимать у мужика. Не для себя прошу, прошу для твоего же здоровья: ты знаешь, можетъ, мой обычай; не введи, для Христа, меня во грѣхъ.

— Изволь, изволь!

Припрегъ мужикъ къ возу лѣвую пристяжную, да съ крестомъ да молитвой благополучно и до дому доѣхалъ, да еще и послѣ сколько на той лошади ѣздилъ…

Никого Тришка Сибирякъ не обижалъ крѣпко, развѣ какого барина лихаго до крестьянъ, что разъ поучитъ — не послушаетъ, другой разъ поучитъ — въ толкъ не возьметъ, такъ такому лихому подъ колѣнками жилы подрѣжетъ — «чтобъ не оченно, говоритъ, прытко бѣгалъ!» Вотъ только и всего!..

Велѣно было поймать Тришку во что бы то ни стало. Поѣхалъ отыскивать Тришку исправникъ; пріѣзжаетъ исправникъ на станцію, на станціи сидитъ купецъ, пьетъ чай съ пуншемъ.

— Не угодно ли вашему благородію чайку покушать? спросилъ купецъ исправника.

— Пожалуй! отвѣчалъ исправникъ, подсаживаясь къ столику:- пожалуй, на дворѣ-то ужь очень холодно.

— Холодно-съ, извольте-ко-съ чашечку…

Слово за слово и пошелъ разговоръ.

— Куда ѣдете ваше благородіе?

— Да вотъ туда-то.

— А позвольте спросить: по какой надобности ѣдете, ваше благородіе?

— Тришку Сибиряка надо поймать.

— Почему жь вы, ваше благородіе, знаете, что такъ Тришка Сибирякъ долженъ быть?

— Мнѣ передали, что Тришка Сибирякъ нынѣшній день поѣдетъ отсюда, съ этой станціи туда-то; а передали мнѣ самые вѣрные люди.

— Такъ-съ… а хотѣлось бы мнѣ посмотрѣть, какъ ваше благородіе изловите этого разбойника Тришку Сибиряка. Очень бы хотѣлось!…

— Что жь, это можно.

— Какъ же, ваше благородіе?

— Да поѣдемъ со мной вмѣстѣ.

— Сдѣлайте милость, батюшка, ваше благородіе! дѣло-то ужь очень занятное.

— Изволь, изволь.

Напились они чаю, да и поѣхали вмѣстѣ въ исправницкой бричкѣ; дорогой большое толковали все о Тришкѣ: какъ его, разбойника, исправникъ своими руками поймаетъ, и самъ его въ городъ въ острогъ засадитъ.

— Какъ же вы, ваше благородіе, узнаете этого разбойника, Тришку Сибиряка?

— Какъ не узнать! у меня примѣты его имѣются, говоритъ исправникъ.

— А позвольте взглянуть.

Исправникъ подалъ купцу примѣты.

— «Волосы русые, брови черные, сталъ читать купецъ, лѣтъ отъ роду тридцать»… Баринъ, да вѣдь это, пожалуй и на меня смахиваетъ!…

Глянулъ исправникъ, съ нимъ точно сидитъ не купецъ, а самъ Тришка Сибирякъ.

— Слушай, исправникъ, заговорилъ Тришка, васъ дураковъ мало обманываютъ, а ты еще и меня хотѣлъ обмануть! Вотъ тебѣ и наказаніе: ступай пѣшкомъ домой!

Нечего дѣлать, исправникъ вылѣзъ изъ брички, да и бричка-то была новая, вылѣзъ да поплелся домой — откуда пришелъ, а Тришка покатилъ куда ему надо было!

Тришка Сибирякъ, какъ я уже сказалъ, что его смѣшиваютъ съ Засоринымъ, Сиротой, Дубровой и другими, то и всѣ они никого не убивали; только ужь когда честію не возьмешь — злыхъ помѣщиковъ учили, и тою же наукой подъ колѣнками жилки подрѣзывали, и опять-таки для того все, чтобъ не швыдко бѣгали.

Орелъ, 10-го апрѣля.

Сохранились и теперь преданія: что до назначенія Орла губернскимъ городокъ, на рѣкѣ Окѣ моста не было, и что въ самый годъ этого назначенія началось здѣсь судоходство; въ первый разъ отправились только двѣ маленькія барки по 12 саженъ длиною, и какъ дѣло было для орловцевъ новое, то почти весь городъ провожалъ эти барки верстъ за десять. И теперь есть старики, которые помнятъ, что въ Орлѣ былъ одинъ только трактиръ, одна табачная лавка; будочниковъ, пожарныхъ солдатъ совсѣмъ не было: на пожаръ сбѣгались и тушили сами жители; которые опаздывали или совсѣмъ не приходили, съ тѣхъ брали пени. По ночамъ караулили по очереди сами хозяева, и между очередными караульщиками случались караульщицы — женщины и дѣвушки.

— Зачѣмъ же будочниковъ завели? спросилъ я старика, разсказывавшаго мнѣ это.

— А затѣмъ, батюшка, отвѣчалъ старикъ: — больно задорно стало; въ одной улицѣ караульщикъ, въ другой караульщица; долго ли до грѣха! Сейчасъ грѣхъ, какъ есть грѣхъ!…

— Такъ и тогда доходило до грѣха?

— Какъ не доходить, доходило! А все грѣха въ тѣ времена было куда меньше! а жили веселѣе: скромнѣе жили, по Божію, оттого хорошо и было… Вотъ я тебѣ докладывалъ: у насъ въ Орлѣ всего только одинъ трактиръ и былъ, Теленковъ прозывался… Стоялъ онъ супротивъ Егорьевской церкви… Такъ и въ томъ-то одномъ трактирѣ народу почесть не бываю! А зайдетъ какой въ трактиръ, да узнаетъ отецъ, такой задастъ трактиръ — три недѣли на мѣсто сѣсть не сядетъ; а провѣдаютъ по городу про холостаго, такъ пальцами тычутъ: «вонъ, говорятъ, тракирщикъ изъ трактира ползетъ». Да такому парню и дѣвку не скоро сыскать: весь городъ исходи, ни одна дѣвка замужъ не пойдетъ! А теперь что? зайдетъ въ трактиръ… и трактировъ-то сколько развелось! идетъ всякій въ трактиръ, при отцѣ родномъ… да такъ еще табачище проклятый закуритъ.

— Куда же заходили выпить?

— Была пѣвчая.

— Тоже трактиръ?

— Нѣтъ, какъ можно! такъ можно было спросить чего: водки, пива, закусить чего, подадутъ; а закуришь табачище, хоть кто будь, по шеямъ проводятъ, ни на кого не посмотрятъ!…

— Отъ этого и трактиромъ не назывался?

— Нѣтъ, не отъ этого, не отъ табаку; для того пѣвчей назывался, что такъ пѣвчіе были, пѣсни разныя пѣли; а кто прикажетъ, и по духовному могли; а кому и простую пѣсню споютъ, пожалуй и съ торбаномъ.

— Съ однимъ только торбаномъ?

— Нѣтъ, и гудки и рожки разные были въ той пѣвчей; только этихъ органовъ проклятыхъ не было…

— Давно же эта пѣвчая уничтожилась?

— Она-то и не уничтожилась…

— Да гдѣ же она?

— На трактиръ повернули.

— Ты помнишь эту пѣвчую?

— А какъ не помнить?! лѣтъ пятьдесятъ тому привезли органъ. Сперва народу повалило въ пѣвчую, протолпиться нельзя было. Да и кругомъ-то пѣвчей — народу труба нетолченная.

— И ты ходилъ слушать?

— Ходилъ, глупъ былъ.

— Отчего же глупъ?

— А оттого глупъ: не зналъ я, что это грѣхъ большой! Вотъ отчего!

— A!…

— То-то, другъ, а!

Мой собесѣдникъ хотѣлъ идти домой, а мнѣ не хотѣлось съ нимъ такъ скоро разстаться; чтобъ остановить его, я спросилъ:

— Давно новый соборъ строится?

— Да лѣтъ за шестьдесятъ будетъ. Былъ у насъ царь-императоръ Павелъ Петровичъ и былъ онъ имянинникъ на Павла исповѣдника; такъ губернія положила для императора Павла Петровича, — Павлу исповѣднику соборъ построить. Стали собирать со всѣхъ деньги, да и по сю пору собираютъ, а все никакъ этого собора не отстроятъ.

— Отчего же?

— А оттого: церковь, по писанію, положено ставить алтаремъ на востокъ, а этотъ соборъ куда смотритъ?

— Кажется, на востокъ.

— На какой востокъ…

— Куда же?

— Посмотри на другія церкви: всѣ смотрятъ на самый востокъ, а этотъ больше на полдень подался.

Въ самомъ дѣлѣ, новый соборъ алтаремъ стоитъ не прямо на востокъ, а на Ю. Ю. В.

— Такъ отъ этого и соборъ не отстроивается?

— Отъ самаго отъ этого… Отстроили было совсѣмъ, а такъ опять перестроивать надо… Вотъ и теперь снова перестроиваютъ, да вѣдь тоже самое будетъ!

— Что будетъ?

— Отстроютъ, начнется служба, а тамъ…

— Была уже служба въ этомъ соборѣ?

— Какъ же, была! И обѣдню служили и другія службы справили; да вотъ, хоть бы взять: Яковъ Ѳедоровичъ Скарятинъ когда умеръ, отпѣвали въ новомъ соборѣ.

— Отчего же его въ соборѣ отпѣвали?

— Баринъ былъ именитый, службу свою справлялъ при томъ самомъ императорѣ Павлѣ Петровичѣ; какъ померъ императоръ Павелъ, такъ Яковъ Ѳедоровичъ и служить пересталъ. Должно быть отъ этого и хоронили его въ новомъ соборѣ.

— Похоронили въ новомъ соборѣ?

— Нѣтъ, только отпѣвали, а хоронить его повезли въ его вотчину, верстъ за сто отъ Орла.

* * *

— Ты говоришь, что сперва лучше было жить; скажи же, пожалуйста, чѣмъ же лучше было? сказалъ я своему собесѣднику.

— Было все проще, было все по божью! до Балашова [6] губернатора, не было же мостовыхъ; улицы были маленькія, узенькія, да и крашеныхъ домовъ, почитай, и совсѣмъ не было.

— Чѣмъ же это лучше?

— Это-то, пожалуй, и не лучше, да жизнь то была куда лучше!.. проще гораздо было!.. Тогда этихъ платьевъ и не знали!

— Въ чемъ-же тогда ходили?

— Да вотъ какъ, примѣромъ сказать! Старики, сердовый народъ, сойдутся, ни на одномъ не увидишь, бывало, сюртука, что теперь пошли: всѣ въ кафтанчикахъ, кушачкомъ такъ подпоясаны, а сверху свитка надѣта; сапоги простые, большіе; а зимою въ полушубкахъ; пуговки серебряныя, а сверху шуба лисья, на ноги кеньги… не продрогнешь!.. На головѣ треушокъ…

— Лѣтомъ носили треушки?

— Лѣтомъ старики тогда поярковыя шляпы носили; шляпа-то сама была небольшая, а крылья были обширныя; отъ солнца, отъ дождя и хорошо!

— Молодые не такъ ходили?

— Молодые не такъ! Выйдетъ, бываю, молодчикъ, — на немъ кафтанчикъ лучшаго сукна; кафтанчикъ съ валиками, сорокъ-восемь валовъ назади, не то что нынче складки… подпояшется кушачкомъ шелковымъ, кушачокъ-то сложитъ складку — то въ четверть, а то и больше; сапожки надѣнетъ козловые, каблуки бѣлою бумагою строченые, носы острые, длинные… на головку накинетъ колпачокъ [7]; а колпаки были высокіе — вершка въ четыре, отороченные бархаткой; а какой щеголекъ повяжетъ на колпачокъ ленту разноцвѣтную, а то еще и двѣ, да и пойдетъ мимо красныхъ дѣвушекъ!..

— Къ дѣвушкамъ можно было подойти поговорить съ ними?

— Ни, ни! Какъ можно!

— Какъ же онъ пройдетъ мимо красныхъ дѣвушекъ? гдѣ же можно было пройдти мимо дѣвушекъ?

— Какъ гдѣ? на улицѣ!

— Зачѣмъ же дѣвушки выходили на улицу?

— Невѣститься, другъ, невѣститься!

— Какъ это невѣститься?

— Какъ невѣститься-то? Да это дѣлалось просто; а кто и теперь живетъ по старому, такъ и теперь еще невѣстятся: въ праздникъ послѣ обѣда вынесутъ за ворота стулъ, поставятъ отъ калитки аршина на два; выйдетъ дѣвушка, разряженная что ни на есть въ лучшее платье, сядетъ на то стуло, да и станетъ пощелкивать кедровые орѣшки, а то и просто подсолнушки… А молодцы по улицѣ похаживаютъ, да невѣстъ себѣ выглядываютъ… Только въ старыя времена куда не въ примѣръ лучше было!..

— Отчего же?

— Оттого лучше, что все было по старому, какъ я тебѣ, другъ, говорилъ; а теперь что?!

— Какъ же по старому?

— По старому дѣвушка надѣнетъ, бывало, рубашку тамбурную, какъ только можно лучше; надѣнетъ юбку золотой парчи, да юбка-то обложена позументомъ хорошимъ или газомъ; на головкѣ у ней платочекъ, весь шитый золотомъ; жемчугъ [8] во всю шею, въ ушахъ серьги большія — по полуфунту (?) бывали… Да какъ набѣлится, нарумянится — просто молодцамъ сухота!.. А теперь — что ужь и говорить!..

— Чѣмъ же теперь-то хуже?

— Какъ, другъ, чѣмъ? Теперь какъ одѣваются дѣвки? Глянуть срамно! А около тѣхъ дѣвокъ парни-то всѣ оборвыши, такъ и лебезятъ, такъ и лебезятъ!.. А въ старые годы — ни, ни!.. Пройдетъ парень мимо дѣвушекъ, отвѣситъ поклонъ, да и полно, а заговорить и не помысли!…

— И зимой въ однѣхъ рубашкахъ дѣвушки за воротами сидѣли, невѣстились?

— Нѣтъ, какъ можно! Только зимой больше на рѣку ходили, бѣлье стирали, бѣлье мыть.

— Какъ? и богатыя?

— Да, и богатыя; только вѣдь это одинъ примѣръ былъ: пойдутъ, бывало, какъ и въ самомъ дѣлѣ хозяйки хорошія, работницы; пойдутъ бѣлье мыть, а какое ужь такъ мытье? просто, одно слово, только слава, что работа, а другая путемъ и рубашки не намочитъ!.. Дѣвки пойдутъ на рѣчку, а парни за ними!..

— Ну, а на хороводахъ, скажи пожалуйста, дѣвушки съ парнями сходились вѣдь и тогда?

— На какихъ хороводахъ? Это, можетъ быть, ты хочешь сказать про корогоды?

— Да, про корогоды.

— Корогоды — это, по нашему, танки водить.

— Такъ какъ же сперва у васъ танки водили: однѣ дѣвушки или вмѣстѣ съ молодцами?

— Это только теперь стали водить танки и парни и дѣвки вмѣстѣ, а прежде однѣ только дѣвушки; а парни только вокругъ похаживали… Прежде и благочестія-то было больше!..

— Отчего-же?

— А Богъ-знаетъ! Антихристъ, что ли, скоро народится, народился ли ужь онъ, окаянный, — кто про то знаетъ?

— Сперва то, другъ, и въ Бога больше вѣрили, и въ церковь чаще хаживали! На крещенье, на преполовенье, на Спаса, послѣ водоосвященія на іордани, всѣ, кто во всемъ платьѣ, а кто и раздѣнется до-нага, да и въ рѣку!.. На святой недѣлѣ всѣ сходятъ на колокольню, на колокольнѣ-то труба не толченая! Всякому хочется хоть три разочка въ колоколъ ударить, оттого цѣлый годъ здравъ будешь! А чтобъ на Святой хоть одну церковную службу пропустить — бѣда! Застанутъ на постелѣ — всего водой зальютъ: ушатовъ двадцать, тридцать на тебя выльютъ… не опаздывай!..

— Вѣдь такъ можно и простудиться.

— Отъ этого, другъ, простудиться нельзя: для того, что все это дѣлаюсь не во зло, а во тѣлесное и душевное здравіе!

— Старухи хаживали на улицу?

— Зачѣмъ старухамъ на улицу!

— Такъ-таки изъ дому никуда и не выходили?

— Какъ изъ дому не выходить, выходили; старухи наши ходили въ косыхъ кокошникахъ: накроетъ кокошничекъ кисейнымъ покрываломъ, надѣнетъ шубку шелковую или китайчатую, смотря по достаткамъ, возьметъ въ руки палочку, да и пойдетъ, куда ей тамъ надобно: въ церковь ли Божію, въ гости ли къ кому!..

Орелъ, 18 апрѣля.

Былъ я верстъ за шестнадцать отъ Орла, въ селѣ Лавровѣ, которое раскинулось очень привольно и на живописномъ мѣстѣ, немного правѣй старой большой кромской дороги; во всякомъ, или почти во всякомъ дворѣ есть садъ, что еще большое придаетъ красоты этому селу. Замѣчательны здѣсь постройки: село Лаврово по плану еще не совсѣмъ передѣлано, а потому улицы идутъ довольно свободно; большая часть избъ стоятъ во дворѣ, а на улицу выходятъ только одни заборы, глухія стѣны нежилыхъ строеній, да ворота.

— Скажи, пожалуйста, спросилъ я старика, хозяина избы, въ которой я остановился:- скажи, пожалуйста, для чего вы строите избы на дворѣ; на улицу окнами, мнѣ кажется, веселѣй бы было?

— Такъ-то оно такъ, отвѣчалъ старикъ:- да и въ садъ окнами не очень, кажись, скучно; а подумаешь, можетъ, скажешь, что такъ-то и лучше; кто къ чему привыкъ, такъ тому и лучше; наши дѣды такъ-то дѣлали, да и намъ позволили!

— Въ садъ окнами мнѣ и самому кажется лучше; да вѣдь хорошо, когда садъ есть; а коли нѣтъ, тогда какъ?

— У насъ и сады-то пошли оттого, что во дворъ окнами избы ставили, а не на улицу.

— Это почему?

— Скучно смотрѣть въ голую стѣну, ну, и станешь разводить садочекъ, посадишь яблонку, заведешь огородецъ; пустоты-то не станетъ, оно и повеселѣй самому сдѣлается…

— Старики для чего же съ самаго начала ставили такъ избы: когда заводились дома, садовъ еще вѣдь не было?

— Тогда нельзя было.

— Отчего же?

— Оттого, что Литва находила зачастую. Ворота какъ запрешь, ну, Богъ дастъ, и отсидишься: стрѣлять-то не куда; а окна на улицу — кто ей, Литвѣ-то, кто не велитъ по окнамъ стрѣлять.

— А Стрѣлецкая слобода, Пушкарная, по большой дорогѣ деревня всѣ, - тѣ построены на улицу. Не нападала на нихъ, что-ль, Литва?

— На нихъ не нападала.

— Да вѣдь это отъ васъ близко?

— Намъ-то отъ нихъ близко, да имъ-то до васъ будетъ далеко, проговорилъ старикъ съ усмѣшкой.

— Какъ же это такъ? Я что-то этого не пойму!

— Этого скоро и не поймешь! А вотъ скажу, сразу поймешь. Изволишь видѣть: мы здѣсь исконные, а они здѣсь вновѣ живутъ, такъ они Литвы-то и не видали.

— А какъ давно они сюда перешли?

— Былъ царь Петръ, первый императоръ, такъ онъ ихъ съ-Москвы сюда перевелъ. Это помнилъ мой покойный дѣдушка; вотъ, говорятъ, они-то загрустовались! И, Боже мой! Очутились они, сердечные, что птица на вѣтрѣ!.. Наши дѣды и прадѣды — всѣ садушки [9] были: у каждаго, стало быть, садочекъ былъ; а они что? Были пушкарями — пушкарь; а стрѣлецъ — стрѣляй! а отъ пушкаря, аль стрѣльца какой садушокъ выйдетъ?.. Сказано, говоритъ, въ писаніи: отъ лоси — лосенокъ, отъ свиньи поросенокъ! Помстили [10] они, помстили. Садовъ, говорятъ, какъ не развести; ни голый дворъ, да въ заборъ глядѣть — прискучаетъ; давай избы на улицу ставить, все такъ-то будетъ веселѣе… Ну, такъ и построились! А которые построились на большой дорогѣ, - тѣ для выгоды своей: проѣдетъ какой проѣзжающій, видитъ изба стоитъ, кормить лошадей надо, — ну, и заѣдетъ.

— А вы давно здѣсь живете?

— Мы-то давно.

— А какъ?

— Да давно, отвѣчалъ старикъ, какъ-то нехотя.

— Ты вѣрно, вѣдь, слыхалъ отъ своихъ стариковъ что нибудь о первыхъ старикахъ, которые сюда переѣхали, здѣсь дворы поставили, избы дорубили, сады поразвели? Ты вѣдь и самъ человѣкъ, кажись, не молодой.

— Куда молодой!

— То-то же! Вѣрно что нибудь слыхалъ? настаивалъ я.

— Слыхать то слыхалъ, да разсказывать-то что?

— Что слыхалъ, то и мнѣ разскажи.

— Много съ нами грѣха было! Чего, чего съ нами не дѣлали! А все, по милости Божіей, живемъ! Да и то сказать: какъ безъ горя вѣкъ прожить? Нѣтъ того древа, чтобъ птица не сидѣла; нѣтъ того человѣка, чтобъ съ горемъ не спознался!

— Какое же у васъ горе было?

— Какъ какое? Сперва-на-перво сказано было нашимъ дѣдамъ… куда дѣдамъ! Можетъ и прадѣды не помнятъ!.. Сказано было вашимъ старикамъ: «ступай селись въ здѣшнія мѣста, бери земли сколько хочешь; только смотри за Литвой… Тогда еще Литва была… смотри за Литвой, чтобъ русскихъ земель не разоряла, воюй ее, поганую!» пришли мы сюда, забрали земли сколько кому надобно было, построились и стали служить царю всей вѣрой-правдою; и всѣ мы были тогда дворянами.

— Да чѣмъ же лучше дворянину жить, чѣмъ простому крестьянину, да еще вольному?

— Какъ не лучше? съ дворянина и рекрутъ не берутъ!

— Зато дворяне всѣ служатъ, а изъ васъ которому придется. Развѣ то, что позволено было крестьянъ сперва дворянамъ держать?

— А ну ихъ, крестьянъ-то!

— Такъ что же? спросилъ я.

— А учоба! При учобѣ человѣкъ — весь! (Sic!).

— Какъ же такъ вы изъ дворянъ, да въ простые мужики перешли?

— Поди же ты!.. Былъ царь Петръ, первый императоръ, тотъ и велѣлъ всѣхъ насъ, дворянъ, что кучами живутъ, всѣхъ тѣхъ дворянъ въ простые мужики повернуть. Ну, и повернули!

— Какъ же такъ?

— Да такъ, что Литвы не стало!

— Что же какъ-то отъ этого?

— Видишь: была Литва — съ ней мы и воевали; не стало той Литвы — съ кѣмъ воевать? А императоръ первый и говоритъ: «хочешь быть дворяниномъ, такъ у меня воюй! а не хочешь, такъ я васъ всѣхъ въ мужики поверну!» — Рады воевать, мы говоримъ ему, ваше императорское величество, да воевать не съ кѣмъ. — «Я, говоритъ, императоръ: вамъ войну найду всѣмъ! Кто хочетъ, жди за мной на войну»… а онъ страшнѣющій воитель былъ… «а кто не хочетъ — тотъ мужикомъ дѣлайся!» — царь нашелъ войну; которые изъ нашихъ пошли съ царемъ воевать, тѣ остались дворянами; а которые пооставались дома, тѣхъ спервоначалу однодворцами подѣлали, а послѣ и въ самые крестьяне повернули.

— Давно васъ въ крестьяне повернули?

— Во! давно! Это всѣ помнятъ!

— Когда же какъ лучше было?

— Разумѣется, въ старые годы!

— Отчего же?

— А все отъ того!.. Сперва-то и хлѣбъ родился лучше, и правды было больше! Станетъ, бывало, хлѣбушекъ родиться, станешь радоваться. А теперь что? Выйдешь на поле, взглянешь… знай: съ голоду не умрешь, да и сытъ не будешь: ни сытъ, ни голоденъ!..

— Отчего же это такъ?

— Какъ отчего? начальства было меньше, да и начальство было не такое: сперва, въ наши годы, къ начальнику идешь, Богу молишься, молишься, — ну, пойдешь; дорогой то остановишься раза три, думаешь, думаешь: идти, али вернуться? Придешь къ начальнику; тотъ какъ выйдетъ — прямо тебѣ въ зубы, а тамъ еще, еще… А какъ натѣшится, тогда только спроситъ: какое твое дѣло? — ну и всякому опаска была!.. А какъ скажешь ему свое дѣло, да увидитъ онъ, что твое дѣло не дѣло, а бездѣлье, такъ — не роди мать на свѣтъ!.. Запоретъ!.. А теперь что? Повздорятъ двѣ бабы, и бабы то изъ одного двора, да и къ начальству на судъ! Придутъ въ начальству, у него, у начальника-то, на дому подымутъ крикъ, гамъ… Ну, начальническое ли дѣло бабъ судить? Нѣтъ, къ прежнему начальству бабы на судъ не ходили!.. Повадь простаго человѣка судиться, дома сидѣть не станетъ, все по судамъ будетъ таскаться; кольми паче бабье дѣло!.. А то еще и самъ начальникъ во всякую малость лѣзетъ.

— Ты говоришь, что сперва дрались начальники; сперва вѣдь и взятки брали начальники…

— А теперь чай не берутъ?!

— Зачѣмъ же вы ходите судиться, зачѣмъ бабъ не останавливаете?

— Что дѣлать, другъ! И сами знаемъ что не слѣдуетъ, а все идешь на судъ!

Послѣ обѣда я опять сошелся въ саду съ тѣмъ же старикомъ; сперва разговорились о погодѣ, а такъ о примѣтахъ: какъ узнать, какое лѣто будетъ.

— Ну, журавль пролетитъ, а гусь послѣ, Господь лѣто хорошее дастъ. Встрѣтишь — гусь пролетитъ: слава тебѣ, Господи, дождались лѣта!.. Да теперь и примѣтъ-то не разберешь!

— Отчего же?

— А кто ее знаетъ! А можетъ и теперь найдутся мудрые люди, и теперь чай всякую тебѣ вещь разсудятъ! Вотъ я тебѣ притчу скажу. Еще до ноева потопленія жилъ царь Соломонъ премудрый; былъ этотъ Соломонъ премудрый еще въ молодыхъ лѣтахъ и не взлюбилъ его отецъ-родитель; и какихъ, какихъ онъ ему задачъ не задавалъ; а у Соломона на всякую задачу — отгадка была. Разъ отецъ задалъ ему такую задачу: «пріѣзжай ты ко мнѣ: ни на дворъ, ни на улицу, ни пѣшкомъ, ни на жереби, ни на ослѣ; ни одѣтъ, ни нагъ, ни сытъ, ни голоденъ!» Что жь сдѣлалъ Соломонъ премудрый? Снялъ рубашку, окутался неводомъ, взялъ въ руку калачъ, сѣлъ верхомъ на козла, пріѣхалъ къ отцову двору, отворилъ ворота да и сталъ въ воротахъ: переднія ноги у козла на дворѣ, заднія на улицѣ; и выходитъ ни на дворѣ, ни на улицѣ; да самъ калачъ жуетъ: ни сытъ, ни голоденъ! Что и толковать: человѣкъ былъ дошлый, до всего доходилъ! Въ нынѣшнія времена, какой и хорошій человѣкъ, да дѣть не куда! Вотъ Петръ царь, первый императоръ, до всего доходилъ, а до одного не дошелъ: лаптя сплесть не умѣлъ, что у насъ каждый мужикъ, мальчишка — сдѣлаетъ!

— До чего же Петръ царь доходилъ?

— До всего доходилъ.

— До чего же?

— Планиду зналъ!

— Какую планиду?

— Видишь ты: я тебѣ говорилъ, что онъ страшный воитель былъ… Нашелъ на Петра царя Мазепа, Литва съ сильною войною…

— Мазепа — это такой?

— А Мазепа съ той стороны, съ литовской… Сошлись Царь Петръ съ Мазепой подъ Плотавой…

— Плотава — городъ какой?

— Не знаю, Плотава, да и Плотава. У Литвы — Мазепа, а у царя Петра былъ дѣдушка Суворовъ… Только въ старыя времена война не такая была, воевали не по нонѣшнему; какъ сойдутся, окопаются окопомъ, да и воюютъ кряжами…

— Какъ кряжами?

— Привяжутъ кряжъ, пень какой, привяжутъ на веревку, и повѣсятъ на окопъ; какъ кто полѣзетъ на окопъ, веревку подрѣжутъ, кряжемъ того и убьетъ.

— И царь Петръ такъ воевалъ?

— Тоже такъ воевалъ… Вотъ сошлись двѣ рати, окопами окопались, стоятъ. Только Петръ царь и говоритъ дѣдушкѣ Суворову: «Пойду, дѣдушка Суворовъ, я на литовскій окопъ!» — не пущу! говорятъ дѣдушка Суворовъ. — «Пусти», опять говоритъ царь Петръ. — Не пущу, опять-таки ему дѣдушка Суворовъ. — «Тебѣ говорятъ: пусти!..» — Не пущу! — «Посмотри, говоритъ царь, посмотри на небо.» — Ничего на небѣ нѣтъ! — «Стань же ты мнѣ, дѣдушка Суворовъ, на правую ножку!» — Сталъ дѣдушка на правую царю ножку. — «Глянь, говоритъ царь, глянь на небо!» — Глянулъ тотъ на небо и видитъ: сила небесная надъ царемъ, сила несмѣтная! Ангелы небесные… крылья у нихъ, аки колесница (?)!.. И никто ихъ не видалъ, только про нихъ въ апокалипсисѣ сказано; только одинъ царь Петръ ихъ и зрѣлъ: планиду звалъ… Какъ увидалъ дѣдушха Суворовъ ту силу небесную, — «ну, говорятъ, теперь пущу: иди!» — ну, и одолѣлъ царь Петръ литву тое.

Орелъ, 20 апрѣля.

На пристани я нашелъ стараго бурлака, который уже нѣсколько лѣтъ не ходитъ на баркахъ; а съ молоду онъ хаживалъ и до Нижняго. Сталъ я у него разспрашивать про Петра перваго.

— Петру царю, первому императору, не дойти никакъ до Грознаго царя до Ивана, но еще на Москвѣ царилъ, когда еще я самаго Питера не было.

— Чѣмъ же Грозный лучше Петра?

— Грозный во всякомъ дѣлѣ толкъ разсуждалъ; а Петръ на кого разсердился — голову долой и вся не долга!

— Здѣсь въ Орлѣ я про Грознаго не слыхалъ…

— Отъ кого здѣсь услыхать-то?! Вотъ я хаживалъ на баркахъ, такъ тамъ чего не узнаешь!

— Что же ты про Грознаго слыхалъ?

— Разсудительный царь былъ, простой человѣкъ былъ, всякую вину разсудятъ, да по мѣрѣ вины и накажетъ; а коль разсудитъ — вины нѣтъ, ну и ничего. Подъ Коломной слышалъ я, мнѣ сказывали, а я тебѣ скажу вотъ что: любилъ царь Грозный на охоту ѣздить, за всякою птицею, за всякимъ звѣремъ. Ѣздятъ онъ, ѣздитъ, уморится и заѣдетъ въ простому мужику отдохнуть въ простую избу. Пріѣдетъ въ избу, сядетъ въ передній уголъ, покушаетъ чѣмъ Богъ пошлетъ; а хозяевамъ прикажетъ царь: безпремѣнно всякому свое дѣло дѣлать. «Я, скажетъ| не хочу никому мѣшать». — Пріѣзжаетъ онъ намъ-то разъ къ мужику отдохнуть, сѣдъ за столъ, сталъ кушать. А у мужика былъ сынишка дѣть двухъ, а то я того не было… да такой мальчишка шустрой былъ… Бѣгалъ онъ по лавкѣ, бѣгалъ, подбѣжалъ въ царю, да какъ хвать царя за бороду, тогда царя еще бороду носилъ. Какъ прогнѣвится царь!.. «Сказнить ему голову!» кричитъ царь. Приходитъ хозяинъ, отецъ того мальчонки. — «Прикажя слово сказать!» — Коли умное скажешь — говори, кричитъ Грозный, а глупое скажешь — я тебѣ голову сказню! — «Зачѣмъ глупое говорить, царю надо умное говоритъ! Безъ вины ты хочешь моему сынишкѣ голову сказнить!» — Какъ безъ вины? Онъ меня за бороду схватилъ! «Это онъ сдѣлалъ по своей несмышленности, для того, но онъ еще въ младомъ возрастѣ. А вели ты, царь, принести чашу золота, а я нагребу чашу жару изъ печи; коли онъ хватится за золото, значитъ онъ въ разумѣ, сказни его; а кали хватится за жаръ, то онъ хватилъ тебя за бороду отъ своей несмышленности…» Хорошо! говоритъ царь. Принесли царскіе слуги чашу золота, а мужикъ нагребъ изъ печи жару — угольевъ; поставили чаши на лавку, подвели младенца, тотъ и хватается за жаръ. — «Вотъ видишь, царь», говорятъ мужикъ. — Вижу! говоритъ царь; спасибо, что ты меня отъ грѣха избавилъ; за это твоего сына пожалую. — Взялъ Грозный царь съ собой мужицкаго сына, выростилъ его, а послѣ и въ большіе чины его предоставилъ [11].

Орелъ, 24 апрѣля.

Про теперешній Орелъ сказать много нечего: послѣ многихъ страшныхъ пожаровъ онъ поправляется очень не быстро; на всѣхъ улицахъ, даже самыхъ главныхъ, вы часто встрѣтите пустыри, обгорѣлые дома; днемъ увидитъ тоже на всѣхъ или почти на всѣхъ улицахъ фонарные столбы; ночью же городъ освѣщается фонаремъ, зажженнымъ у квартиры полиціймейстера; мнѣ говорили, что еще гдѣ-то есть два фонаря, но я ихъ не видалъ, а поэтому объ нихъ и говорить не могу. Страсть къ собакамъ и къ публичнымъ обѣдамъ, кажется, отличительная черта орловцевъ. Днемъ и ночью собаки стаями ходятъ рѣшительно по всѣмъ улицамъ; меня увѣряли, что здѣсь въ Орлѣ собаки не кусаются, хотя въ полицію приходили увѣрять въ противномъ; но все-таки какъ-то не совсѣмъ пріятно, когда на васъ кидаются десять-пятнадцать влюбленныхъ собакъ… Послѣ собакъ, орловцы очень любятъ публичные, торжественные обѣды: пріѣдетъ новый губернаторъ — ему обѣдъ; разстается начальникъ съ губерніей — ему обѣдъ; выберутъ старшину въ клубъ — ему обѣдъ; выгонятъ изъ старшинъ въ клубѣ — члены клуба и его чествуютъ обѣдомъ!

— Охотники у васъ до обѣдовъ, сказалъ я одному здѣшнему чиновнику:- всѣмъ даете обѣды.

— Мы даемъ только достойнымъ своимъ начальникамъ, отвѣчалъ чиновникъ.

— А выгнанному старшинѣ за что клубъ обѣдъ давалъ?

— Чтобъ поощрить теперешняго.

А должно замѣтить, что эти обѣды очень хороши: я знаю, что для такихъ обѣдовъ посылали на почтовыхъ изъ Орла въ Москву за однимъ теленкомъ.

Усохъ, Трубчевскаго уѣзда, 15 іюня 1861 г.

— Какъ пройдти въ Трубчевскъ? спросилъ я, выходя изъ Кокоревки, встрѣтившагося мнѣ мужика лѣтъ за пятьдесятъ.

— А ступай ты прямо на Острую Луку, а такъ выйдешь на Усохъ, а такъ и самъ Трубчевскъ тебѣ будетъ, ноньче рано еще придешь въ городъ.

— Сколько верстъ до города?

— До Острой Луки отъ васъ считается 20 верстъ; а то и всѣхъ 25 верстъ будетъ, да отъ Острой Луки до города 20, - тамъ уже мѣрныя версты: столбы стоятъ; вотъ и считай: верстъ 40 хорошихъ будетъ, да дорога-то ходовата.

— Ну, прощай спасибо на добромъ словѣ.

— Постой немножко; я забѣгу только въ избу, захвачу зипунъ, пойдемъ вмѣстѣ, мнѣ надо на мельницу; а двоимъ все-таки веселѣе.

Черезъ минуту онъ вышелъ и мы отправились съ нимъ.

— Ты зачѣмъ идешь на мельницу? спросилъ я своего спутника.

— Мельницу прорвало весной, плотину надо чинить, такъ затѣмъ и иду.

— Своя мельница?

— Кабы своя — чужая! Мнѣ не слѣдъ было и наниматься-то во чужихъ людяхъ, да что будешь дѣлать! Пришлось на старости лѣтъ на чужихъ работать, а допрежь и дома было своей работы довольно.

— Отчего-жь теперь пошелъ на чужую работу?

— Такъ, грѣхъ случися.

— Какой-же грѣлъ съ тобой случился?

— Богъ видно наслалъ; за грѣхи ли онъ караетъ, такъ ли за что испытуетъ, а только вотъ что я скажу: остался я съ матушкой послѣ батюшки только одинъ, почитай, работникъ; а братцевъ у меня было шестеро; пришедъ братъ одинъ, что послѣ меня, пришедъ въ законные года — женихъ… меня-то еще покойникъ батюшка оженилъ… Пришло время другому — другаго женилъ; женилъ я и третьяго. На ту пору объявили наборъ. Помолились мы Богу: кому идти? Я и говорю: «я, братцы родимые, пойду за васъ служить Богу я великому государю; только вы сами думаете: хорошо ли то будетъ?» Матушка такъ и всплеснула руками:- «кому идти — тотъ пойдетъ, говоритъ матушка, а тебѣ идти не слѣдъ: ты всему дому голова, да и братья тебя почесть должны!» Тутъ одинъ братецъ и замялся:- милому, говоритъ, надо дома оставаться, а постылому, вѣрно, за милаго въ солдаты идти! — «Молчи, говоритъ матушка, ты мнѣ постылый, что-ли?» — Вѣрно, постылый! — «На-ко укуси-ка пальчикъ, опять таки говоритъ матушка, укуси этотъ пальчикъ, а то хоть и этотъ: всей вѣдь рукѣ больно!.. Такъ-то и матери любаго сына жаль, за всякаго сына вся утроба раздирается!.. Тутъ пришло горе, надо всѣмъ разобрать, какъ бы такъ горе разгоревать, чтобъ всѣмъ не пропасть! Отдадимъ старшаго брата, снимемъ съ дома голову — всѣ пропадемъ!.. Я вамъ мать, худа никому не хочу; а по моему разуму вамъ бросать жеребьи, а старшему…» мнѣ, то есть, прибавилъ разсказчикъ: «старшему быть надлежитъ дома». Тутъ братья всѣ загомонили: «старшій не бери жеребья, а мы, меньшіе, промежь себя кинемъ по жеребью!» На томъ и порѣшили. Кинули жеребья; достался жеребій брату Михайлу, тому самому, что съ матушкой было заспорилъ; тутъ однако и онъ не сталъ спорить. Снарядилъ я его, какъ Богъ указалъ, отвелъ въ присутство, сказали малому — «лобъ!» поплакалъ… пошелъ этотъ въ солдаты. Пришелъ еще наборъ, еще братцу забрили лобъ… Сказали и еще наборъ, и опять-таки на насъ чередъ пришелъ! Племянникъ поймалъ меня въ полѣ… а племянникъ у насъ въ домѣ былъ отъ старшаго моего еще братца, что при батюшкѣ еще на погостъ свезли… такъ послѣ этого-то брата остался мальчонка; выросъ племянникъ, поступилъ въ года, что и законъ принять [12] можно; сталъ я ему невѣсту пріискивать, только племянникъ мнѣ говоритъ: «нѣтъ дядюшка, не надо, не хочу я жениться, холостымъ еще похожу». Ладно. Проходитъ еще сколько времени, вижу, малый смирный, работникъ хорошій, надо женить! Съискалъ невѣсту; невѣста, вижу самъ, очень ужь малому по сердцу пришлась… Повѣнчали. Прошелъ годъ съ чѣмъ-то, народился у племянника сыночекъ, мнѣ внукъ, значитъ… Тутъ-то и сказанъ былъ наборъ… Поймалъ меня тутъ-то въ полѣ племянникъ. — «Дядюшка, говорятъ, не мечи промежь насъ жеребья». — «Какъ, другъ, не метать? Тебѣ дома хорошо жить, въ солдаты не хочется; такъ-то и всякому!» — «Не объ томъ я говорю, дядюшка любезный»… а малый, былъ почтительны!… «Не объ томъ я говорю, дядюшка любезный; а вотъ что надо сказать: отдадимъ мы со двора еще дядю, бабушка не вынесетъ: двухъ сыновей старушенка отдала, — какъ убивалась!.. третьяго отдастъ — совсѣмъ помретъ!.. Думалъ я думалъ, говоритъ, и положилъ: дядей въ солдаты еще не пускать, а скажутъ наборъ, жеребья не брать; идти въ солдаты мнѣ — безъ жеребья! — Оттого-то я, говоритъ, и жениться не желалъ, а пожелалъ я охотою за дядей служить! Только на грѣхъ мой дѣвка попалась, что я отъ ней отступиться нельзя… сгубилъ я ее горькую! А все-таки своего положенія не покидаю: баба моя оставайся, тамъ что Богъ дастъ… а мнѣ идти въ солдаты!..» Только это онъ мнѣ хоть и говорилъ, а все-таки я ему по его не сдѣлалъ: и все-таки жеребій всѣмъ далъ; племянникъ не сталъ брать, я за него взялъ; попалъ жеребій моему брату, а племяннику жеребья не достаюся. «Все, говоритъ тотъ, все ты, дядя, пустое замыслилъ: идти мнѣ въ солдаты!» Повезъ я брата и племянникъ за мной увязался… что ты будешь дѣлать!.. Иду съ братомъ въ присутство, племянникъ съ нами. Какъ только сказали брату — «лобъ», а племянникъ, какъ тутъ! «Я, говоритъ, иду за дядю охотой!..» Господа посмотрѣли на парня. «А когда ты охотой идешь, дай Богъ часъ!..» Забрили ему лобъ, а брата выпустили, и денегъ за это ни копѣйки не взяли. Теперь слушай: жили мы — слава Богу! Ни ссоры, ни свары никакой! Вотъ и приходитъ братъ солдатъ съ краснымъ билетомъ, и другой приходитъ — съ жолтымъ. Приходятъ: и матушка, и всѣ, и я такъ взрадовались, что ну!.. Матушка только и радовалась: вотъ, вотъ дождалась Божьей милости: всѣ ея дѣтки въ кучу собрались… Да не такъ вышло, не такъ Богъ далъ, какъ думка была… Пошла свара, разладъ… Ты то дѣлаешь, а братья, особенно старшій солдатъ, тотъ свое. Что ты будешь дѣлать! — «Не ходи, братья, говоритъ старшій солдатъ, куда хозяинъ пошлетъ». Это онъ меня прозвалъ хозяиномъ; а самъ ты знаешь: какъ дому безъ хозяина жить?! Я и говорю; «братцы, племяннички милые! я васъ выростилъ, выкормилъ, выпоилъ, надо было въ солдаты идти, надо было женить — все сдѣлалъ: сами знаете, больше четырехъ сотъ цѣлковыхъ выдалъ. Теперь вотъ что вамъ скажу: не желаю я быть хозяиномъ; постановьте вы сами себѣ хозяина, я буду работать». Ребятамъ стало будто и задорно. — «Нѣтъ, говорятъ, дядюшка, никому иному, какъ тебѣ приходится быть хозяиномъ; ты и будь нашимъ хозяиномъ».- «Ладно, говорю, только не было-бъ худого». Стали жить по старому: я опять-таки хозяиномъ въ дому; только пошло еще хуже. Матушка старушка, — а ей теперь за 90 лѣтъ, — матушка говоритъ: «не жить вамъ, дѣтки, видно вмѣстѣ: подѣлитесь!» Стали дѣлиться… Когда дѣлежъ безъ ссоры бываетъ?!.. Я говорю: «раздѣлимъ, братцы, весь домъ, все добро на четыре жеребія: одинъ жеребій мнѣ, другой одному солдату, третій другому солдату, а четвертый внуку, что отъ племянника пошелъ. Кажись — по божьему? Кинемъ, говорю, жеребьи». Такъ что-жь ты думаешь? братья на то не пошли: «ты укажи, говорятъ, каждому жеребій». Бились, бились, до міру доходили, на міру насъ и подѣлили. Дворъ нашъ изо всего села былъ, а теперь… хуже насъ ни одного нѣтъ… Я на старости какой работникъ; ну, а изъ солдатъ, самъ знаешь, какой ужь хозяинъ!

У мельницы мы съ нимъ разстались; я пошелъ дорогой, которую онъ мнѣ указалъ, а онъ на мельницу.

Дорога пошла лѣсомъ; лѣса здѣшніе совсѣмъ не похожи хоть на новогородскіе: сѣверные лѣса до утомительности однообразны; здѣшніе южные, напротивъ; сѣверные лѣса большею частію состоятъ изъ одной какой-нибудь породы: пойдетъ сосна, сосна и идетъ если не на сотни верстъ, то вѣрно на десятки; пойдетъ ель — всѣ одна елка; рѣдко и эти двѣ близкія породы перемѣшиваются; и по этому-то лѣсу, въ сѣверныхъ губерніяхъ, изрѣдка попадается тощая березка или осинка… Въ малороссійскихъ лѣсахъ, за очень немногими исключеніями, вы не знаете, не можете сказать: изъ какой породы деревьевъ лѣсъ: такъ и сосна, и ель, и берестъ, и орѣшникъ, и ольха… Трубчевскіе лѣса составляютъ переходъ отъ сѣверныхъ лѣсовъ къ южнымъ: ежели нѣтъ разнообразія южныхъ малороссійскихъ лѣсовъ, то нѣтъ и того дикаго, хоть и величественнаго, однообразія лѣсовъ новогородскихъ. Жителю сѣверной Россіи трудно понять гоголевскій эпитетъ — «зеленокудрый» лѣсъ; въ Трубчевскѣ это легче дается: вы какъ бы предчувствуете, что есть лѣса, которые можно назвать зеленокудрыми, и только въ благословенной по климату Малороссіи вы назовете лѣса — зеленокудрыми, хоть бы и не подсказалъ этого слова славный малороссъ.

Этотъ лѣсъ въ очень немногихъ мѣстахъ вырубаютъ: помѣщики и казна продаютъ по нѣскольку десятинъ. Я шелъ по лѣсу уже болѣе трехъ часовъ и напалъ на мужиковъ, которые отдыхали у дороги.

— Скажите, братцы, гдѣ можно напиться? спросилъ я, разбудивши этихъ мужиковъ.

Многіе на меня, пожалуй, вознегодуютъ: какъ осмѣлился безпокоить пейзановъ, которые послѣ тяжкаго труда, можетъ быть, только-что заснули; я пожалуй и принесу повинную, но только спрошу, чтобы сдѣлали въ моемъ положеніи мои обвинители: вышелъ я изъ Кокоревки, выпивъ только кружку воды и ничего не ѣвши, не думая, что мнѣ прядется идти безлюднымъ, песчанымъ мѣстомъ верстъ пятнадцать, я не спѣшилъ; но когда одолѣла меня жажда, не знаю, что со мною было; и теперь безъ ужаса не могу вспомнить о послѣднемъ часѣ, проведенномъ въ этомъ лѣсу, до этой встрѣчи. Сперва нестерпимая жажда долго меня мучила, потомъ невообразимо-непріятная дрожь довела меня до того… что я хорошо понималъ, почему голодный волкъ нападаетъ на людей, когда, будучи сытъ, онъ боится людей…

— Нѣтъ и у васъ воды, братцы? спросилъ я проснувшихся мужиковъ.

— Нѣтъ, братецъ, воды нѣтъ у насъ, отвѣчалъ одинъ изъ проснувшися мужиковъ:- а вотъ ступай ты по дорогѣ; пройдешь версты полторы, тамъ гляди тропочку влѣво… тропочка торная будетъ, такъ ты ступай по этой тропочкѣ, и дойдешь ты до криничиньки…

— Видишь ты, человѣкъ совсѣмъ измаялся, вступился другой мужикъ:- куда ему найдти твою криницу! Вставай, братцы! Пойдемъ вмѣстѣ…

— А и то правда! отозвались другіе. — Пойдемъ-те, братцы, и намъ пора: на жару немного отдохнешь…

— И Господь-знаетъ, что за жара!..

— А отчего жара? Оттого и жара, что сухмень стоитъ: отъ той отъ сухмени всякое быліе пропало: которую гречку посѣяли — та взошла; а конопля поднялась на вершокъ, ту мушкара съѣла; засѣяли въ другой разъ, въ другой разъ не взошла… Господня воля…

Кое-какъ мы прошли версты полторы или двѣ, повернули влѣво по торной тропочкѣ и нашли криницу, вырытую въ лѣсу, шириною вершковъ шесть и глубиною не болѣе полуаршина… Ни стакана, ни ковша ни у кого не было, и мы, захвативъ шапкой воды, жадно стали пить…

— Теперь можно и трубочки покурить, заговорилъ одинъ, утирая усы, кажется, послѣ третьей шапки воды.

— Теперь можно… А ты, почтенный, отнесся во мнѣ съ этимъ титуломъ другой:- искуриваешь?

— Искуриваю…

— Не хочешь ли: у меня важный табакъ.

— Спасибо, другъ, у меня есть свой.

— Ты куда ждешь?

— Въ Стародубъ.

— А зачѣмъ?

— По своимъ дѣламъ.

— По своимъ дѣламъ, поддакнулъ мнѣ мой собесѣдникъ, будучи совершенно удовлетворенъ моимъ отвѣтомъ.

— А вы откуда? спросилъ я.

— То есть: откуда идемъ, или сами откуда?

— Ну, хоть сами откуда?

— А сами мы изъ Гнилева, идемъ теперь въ то самое Гнилево.

— Гдѣ были?

— Были мы въ дѣсу.

— На работѣ?

— На работѣ: лѣсъ пилили.

— И свой, и не свой; какъ знаешь, такъ и считай… загадалъ мнѣ освѣжившійся водою мужикъ, надѣвъ свой колпакъ и опять пускаясь въ путь.

— Какъ такъ?

— А все-такъ: былъ лѣсъ нашъ, съ-изстари нашъ; а теперь велѣно за этотъ лѣсъ платить деньги; заплатишь деньги — руби; а нѣтъ — какъ хочешь!.. Бѣда да и только…

— Вы теперь лѣсъ пилили? спросилъ я, когда мой резонеръ кончилъ свой монологъ.

— Пилили.

— Какъ же вы покупаете лѣсъ?

— Теперь по десятинамъ.

— Почемъ платите за десятину?

— Да платимъ розно: есть десятина двадцать цѣлковыхъ; есть тридцать; а есть что и даже и всѣ сорокъ… Побольше лѣсу да покрупнѣе, то и подороже, а порѣже, да помельче — то и подешевле; всякому лѣсу своя цѣна.

— Куда же идетъ вашъ лѣсъ?

— А то-же розно: и на срубъ, а то и пилимъ.

— А что у васъ стоитъ срубъ?

— То же розно: есть двадцать цѣлковыхъ, есть — двадцать пять; а коли въ крюкъ рублена изба, то и за тридцать пять не купишь. Только въ крюкъ рубимъ рѣдко, все больше просто.

— Что же, вы разбираете: какое дерево на срубъ идетъ, и какое въ пилку на доски?

— А то какъ же? Безъ разуму никакого дѣла не сдѣлаешь. — Вотъ хотъ взять такого лѣшаго (тутъ онъ онъ указалъ на огромную сосну): взять этого лѣшаго; какъ его повернешь на срубъ? Отрѣжешь сколько, семь тамъ аршинъ, восемь, девять, что ли, изрѣжешь на доски, а макушки, — тѣ потоньше будутъ, тѣ ужь на срубъ пойдутъ.

— А пилите сами?

— Какой сами, а какой и отдаемъ…

— Пилимъ, еще отозвался мужикъ: — за сотню семи-аршинную шесть рублей, а то приходится и десять копѣекъ отъ шнура взять.

— Какъ отъ шнура?

— Мы шнуромъ отбиваемъ для пилки, какъ пилу вести; такъ отъ каждаго шнура и беремъ, попадетъ по десять копѣекъ…

— Ой, братцы мои! смерть моя приходитъ во мнѣ!.. застоналъ одинъ мужикъ, лѣтъ двадцати пяти: — смерть моя приходитъ: весь я изгорѣлся, все нутро во мнѣ запылало…

— Что съ тобой? вскрикнулъ я, испугавшись.

— Ступайте, други, я хоть здѣсь полежу.

— Видишь ты, усталъ молодецъ, заговорилъ опять мой резонеръ: — маленько отдохнетъ, и придетъ домой.

— Пойдемте, братцы, пусть его отдохнетъ.

— Какъ же его одного оставить? вступился я.

— Что?

— Вѣдь онъ заболѣлъ, валъ же мы одного-то тутъ въ лѣсу оставимъ?

— Да объ чемъ ты толкуешь?

— Какъ объ чемъ?

— Что же вамъ-то здѣсь дѣлать?

— А какъ мы въ лѣсу одного больнаго оставимъ? все еще я настаивалъ.

— А вотъ погоди: пойдемъ въ городъ, наймемъ ему няньку, дѣвку лѣтъ двадцати; такъ пойдетъ малый въ лѣсъ, и та нянька съ нимъ; ему въ лѣсу и не страшно съ нянькой будетъ.

Болѣе всѣхъ потѣшался этимъ разсказомъ тотъ, о комъ шла здѣсь рѣчь: удовольствіе это, соединенное съ насмѣшкою надъ моей неуступчивостью, видимо было на его лицѣ.

— Да что толковать, пойдемъ.

Видя, что дѣйствительно толковать нечего, я согласился на предложеніе, и мы отправились.

— Пойдемте, братцы, правѣе: крюку немного будетъ; а тамъ мочежинка будетъ, въ той мочежинкѣ мы и напьемся.

Мы пошли правѣй, нашли мочежинку — болотную лужу — напились, закурили трубки и опять пошли дальше.

— Ты куда идешь? опять спросили меня.

— Я ужь говорилъ вамъ:- въ Стародубъ.

— Стало на Трубчевскъ.

— Пойдемъ съ нами на Глинево; дорога хоть и идетъ на Острую Луку, да и тутъ почитай, что и крюку не будетъ: только дорога ужь очень тебѣ хороша: все лугомъ будетъ.

— Тутъ дорога травальше будетъ, подговаривалъ другой.

— Какъ травальше? спросилъ я.

— Да ты не изъ здѣшнихъ мѣстъ?

— Нѣтъ, не изъ здѣшнихъ.

— А въ вашихъ мѣстахъ не такъ говорятъ, какъ у васъ? Все, чай, такой же народъ живетъ?

— Такой же, только говоръ другой.

— Какъ говоръ другой?

— Другой! подтвердилъ другой мужикъ:- былъ я въ ратникахъ, ходилъ въ Крымъ: тамъ совсѣмъ говоръ другой: ты скажешь: дорога хороша; а онъ скажетъ только «якши»; ты скажешь: дорога дурна; а онъ тебѣ болтаетъ только: «екъ», — только и словъ!..

— Ну, а травальше, какъ скажетъ тотъ? спросилъ я ратника, бывалаго человѣка.

— Травальше значитъ — якши.

— Ну, а чей говоръ лучше?

— Тотъ говоръ лучше: словъ меньше.

Мы повернули вправо отъ большой дороги и пошли лугомъ; по всему видно было, что Ивановъ день близко, пора знахарямъ и лекаркамъ травы собирать: отъ всего луга несло сильнымъ запахомъ меда; весь лугъ покрытъ былъ цвѣтами.

— Такъ медомъ и несетъ! славно! проговорилъ съ видимымъ удовольствіемъ одинъ изъ моихъ товарищей.

— Славно! отозвался другой.

— Богъ создаетъ благодать!..

— А хороша у васъ земля? спросилъ я.

— Какая ваша земля! Наша земля самая что ни-на-есть хмазовая, самая хмазовая…

— Какая хмазовая?

— Онъ, видишь ты, этого не понимаетъ, проговорилъ бывалый, толкнувъ локтемъ небывалаго. — Хмазовая, милый человѣкъ, по нашему, необразованному, что ни сажая дурная; вотъ кто и означаетъ хмазовая земля.

— А хорошо, богато вы живете?

— Какой хорошо! заговорилъ было бывалый человѣкъ: — какой хорошо!

— Не совсѣмъ мы ладно живемъ, перервалъ его небывалый: — а нечего Богу грѣшить: травальше другихъ. Возьми сосѣдѣй; такъ супротивъ тѣхъ мы — паны! Да еще какіе паны? На нихъ посмотришь, да и на насъ взглянешь, такъ ты скажешь: мы изъ другаго царства живемъ, изъ другихъ земель пришли!

— Тѣ мужики сами виноваты предъ Господомъ Богомъ; за то и терпятъ.

— А чѣмъ они согрѣшили?

— А тѣмъ: придешь ты къ хозяину, хозяинъ гостю умышленный, зловредный, правды у него нѣтъ!..

— Скажи ты пожалуйста, хоть ты и чужой здѣсь человѣкъ, можно ли тому быть: долины земли за сто верстъ; ширины больше сорока верстъ; и на всей той землѣ народъ живетъ, и все люди православные, — какъ же такъ стало, что на той землѣ ни одного праведнаго нѣтъ?

— Какъ не быть!

— А коли есть, что же ты скажешь: отчего такъ тѣ мужики живутъ?

— Такъ Богъ далъ!

— Богъ-то такъ далъ; да отчего же ни у одного хозяина нѣтъ избенки мало-мальски исправной, а всѣ одноглазыя — по одному окошку, — всѣ одноглазыя, да безъ шапки, безъ крышки, значитъ…

— Никто, какъ Богъ!…

Послѣ этого заключенія, мы прошли нѣсколько живутъ не разговаривая.

— Богъ на помочь! проговорила встрѣтившаяся намъ баба, съ серпомъ черезъ плечо.

— Помогай Богъ! обозвались ей.

— Съ трудовъ?

— Съ работы!

— Куда она идетъ? спросилъ я, когда мы разошлись съ этой бабой.

— Траву жать.

— Развѣ у васъ траву жнутъ?

— Случается — и жнутъ.

— Косить, кажется, легче?

— Бабѣ косить — не идетъ!

— Отчего же?

— А такъ! Бабѣ ни косить, ни сѣять хлѣбъ, рожь, овесъ не приходится: ея дѣло капусту, что ль, картофель сажать; а сѣять бабѣ нельзя.

— А пахать можно?

— Пахать, боронить можно.

Мы подошли къ Деснѣ, переправились на другой берегъ въ лодкѣ, которыхъ здѣсь стояло по обоимъ берегамъ до восьми, и взобрались по крутой горѣ до Глинева.

— Пойдемъ ко мнѣ, приглашалъ меня одинъ изъ моихъ случайныхъ товарищей.

— А то хоть и ко мнѣ, приглашалъ другой.

— Спасибо на добромъ словѣ, отвѣчалъ я:- очень ужь я усталъ, и ввалился въ первую попавшуюся мнѣ избу. Изба эта стояла на дворѣ, на улицу выходили ворота и заборъ, по орловскому обычаю; но сама изба сильно смахивала на хату: внутри была, хоть и плохо, да выбѣлена, окна были въ двухъ стѣнахъ, печь у самыхъ дверей; печь черная, но съ печуркой, тогда какъ въ орловскихъ, рязанскихъ избахъ печь въ противоположной отъ дверей стѣны и окна только съ одной стороны. Передній уголъ — въ дальнемъ отъ дверей углѣ, а въ орловскихъ избахъ въ ближайшемъ.

— Здравствуй, хозяйка, сказалъ я, войдя въ избу, сидѣвшей такъ старухѣ.

— Здравствуй, родимый! Да какъ же ты умаялся! Ляжь тутъ-то на лавочку, отдохни; ляжь; семъ-ко я подложу тебѣ подъ головку, говорила и въ то же время хлопотала старуха. — Да выпей водицы; только одной воды не ней, — это не хорошо будетъ; а ты вотъ возьми кусочекъ хлѣба, посоли, послѣ пожуй, да и запей водицей; напоила бъ тебя и квасомъ, да, видитъ Богъ, квасу ни ложкя нѣтъ…

Когда я немного отдохнулъ, ко мнѣ подошла сноха моей хозяйки.

— Ты ныньче еще не обѣдалъ? спросила она меня.

— Нѣтъ, еще не обѣдалъ.

— Погоди я тебѣ бурачковъ налью.

Она налила въ чашку бураковъ, положила предо мной ковригу хлѣба, пододвинула соль.

— Кушай на здоровье! сказала она.

— Сходи-тко, налей въ чашечку молочка, прибавила старуха хозяйка. Сноха пошла за молокомъ.

— И какъ не измаяться въ такую жару да сухмень! заговорила словоохотливая старуха: — вишь какая сушь стоятъ! И Господь знаетъ, что-то будетъ! На коноплю какая-то мушкара напала: по инымъ мѣстамъ всю коноплю мошка эта поѣла, земля какъ будто вчера только вспахана; а безъ конопли, что дѣлать, чѣмъ питаться?! Просто головушка наша грѣшная! Отъ сухмени отъ этой и скотъ-то весь попадалъ: весь, таки весь…

— У васъ падежъ былъ?

— Какое былъ! и теперь такъ варомъ и варитъ: по всему округу падежъ, ни одного села не миновалъ.

— У васъ молоко есть?

— Есть, родимый, осталась коровка одна; бережемъ молочко для хвораго человѣка, для странняго… а сами ужь давно не знаемъ, какое такое молоко бываетъ…

Поѣвши, я прилегъ на лавку и думалъ немного хоть заснуть, но кучи мухъ не позволили имѣть хоть маленькую надежду на это покушеніе. Въ избу вошли три дѣвочки, внучки старухи, изъ которыхъ старшей было не болѣе двѣнадцати лѣтъ.

— Что, дѣточки, нагулялись? спросила ихъ старуха.

— Нагулялись, бабушка!

— А нагулялись, — на полотьбу, дѣточки!

— Мать говорила, бабушка, что ныньче на полотьбу не идти, сказала одна дѣвочка, лукаво посматривая на мать.

— Какъ не идти? сказала бабушка.

— Да не идти, бабушка!

— Какъ же такъ, Марья? обратилась старуха къ снохѣ, которая въ то время кроила хлѣбъ. — Овесъ полоть надо.

— Надо, матушка.

— А какъ же не идти?

— Да это дѣвчонка такъ только балуетъ; я вотъ и хлѣбъ крою, въ поле взять, говорила Марья, раздавая дѣтямъ ломоть хлѣба. — Надо, полоть, нельзя такъ день за день оставить.

— Что же онѣ наработаютъ? спросилъ я.

— Какъ что?

— Да вѣдь меньшей, чай, и девяти годковъ нѣтъ, — какая же она работница?

— На какую работу, другъ, сказала старуха, на какую работу! На эту работу и маленькая, что большая все одно; да и надо съизмалу ребенка пріучать во всякому трудному дѣлу: первое — тебѣ помощникъ; а самое главное — ему наука…

— Сколько надо денегъ за обѣдъ? спросилъ я, надѣвая свою сумку и собираясь уходить.

— И, что ты, родимый! отвѣчала хозяйка.

— Да вѣдь я ѣлъ бураки, молоко…

— Полно, родимый, оставь…

— Молока у васъ у самихъ нѣтъ…

— Полно, отставь, глупый человѣкъ!…

Я подошелъ къ одной дѣвочкѣ и хотѣлъ дать ей на орѣхи да на пряники, но старуха накинулась и на внучку и на меня.

— Что ты дѣлаешь, безбожникъ эдакой! ребенка въ соблазнъ вводишь!.. Да и ты дура вздумала, обратилась старуха къ внучкѣ: — съ страннаго человѣка за свою хлѣбъ-соль деньги брать? Есть ли у тебя крестъ-то на шеѣ… Есть ли крестъ на шеѣ!…

— Да я, бабушка, и не брала… заговорила испуганная внучка, какъ будто и въ самомъ дѣдѣ она сдѣлала величайшее преступленіе. — Это онъ мнѣ хотѣлъ дать, а все-таки я бы не взяла…

Дѣти съ матерью пошли овесъ полоть, а я, разспросивъ дорогу, пошелъ на Трубчевскъ.

— Да ты, родной, не найдешь дороги, сказала мнѣ на прощаньѣ старуха: — дай-ко я тебѣ покажу дорогу.

Говоря это, она прошла со мною за ворота, прошла улицу, вывела за деревню и указала дорогу.

Я пошелъ полемъ, которое въ разныхъ мѣстахъ пахали и скородили и мужчины и женщины, и пройдя версты двѣ или три, вышедъ на большую дорогу.

— Помогай Богъ, сказалъ я, подойдя къ двумъ мужикамъ, лежащимъ подъ ракиткой у большой дороги, и не разглядѣвъ, чѣмъ они занимаются. — Что подѣлываете?

— А вотъ что! — Съ этими словами онъ началъ хлопать своего товарищи по носу картами: они играли въ карты, въ веселую игру — по носкамъ.

— Какъ же вы, братцы, играете въ карты, когда люди пашутъ; всякій часъ дорогъ, а вы вышли въ поле, да въ карты играете?

— Такъ надо!…

— Какъ же надо?

— А вотъ видишь ты, сказалъ другой изъ играющихъ: — мы, братецъ ты мой, на пунктикахъ стоимъ.

— На какихъ пунктикахъ?

— На пунктикахъ: какой чиновникъ проѣдетъ, то ты и должонъ того чиновника везти; для этого три пары на каждомъ пунктикѣ и стоитъ завсегда.

— Да гдѣ же лошади?

— Лошади на пунктикѣ.

— А пунктикъ, гдѣ?

— Въ Острой Лукѣ.

— Вѣдь Острая Лука отсюда далеко?

— Четыре версты будетъ.

— Ну, какъ чиновникъ проѣдетъ, а васъ на мѣстѣ нѣтъ, вѣдь какъ пожалуй и плохо будетъ.

— Не проѣдетъ никакой чиновникъ!

— Какого лѣшаго сюда чортъ понесетъ, прибавилъ другой: — намъ вѣдь это дѣло не въ первой.

— Ну, братцы, это ваше дѣло! Прощайте!

— Счастливо!…

Въ Усохѣ я нашелъ П. П. Б — ва, который говорилъ мнѣ, что при немъ когда копали въ лѣсу колодезь, на глубинѣ, около двухъ аршинъ, нашли осколокъ музыкальнаго инструмента — утки. Вѣрно всѣмъ случалось слышать, какъ мальчикъ, приложивъ къ губамъ глинянную утку, выигрывалъ незатѣйливые звуки; но можетъ быть, никому не приходило на мысль, что эти утки видны по всей Россіи, въ остзейскихъ губерніяхъ и, можетъ быть, еще гдѣ нибудь? Никому не захотѣлось узнать, какъ велико производство этихъ утокъ и какъ давно употребленіе ихъ между народовъ. Я могу только сказать, что ни одна ярмарка, какъ бы велика она не была, не обходится безъ утокъ; а на маленькихъ ярмаркахъ, бывающихъ у церквей, празднующихъ престолъ, этотъ товаръ, еси не главный, то вѣрно изъ главныхъ.

Сабурово[13], Малоархангельскаго уѣзда, 30-го августа 1861 г.

— Наша деревня — деревня новая, говорилъ мнѣ сабуровскій крестьянинъ Ѳедоръ Васильевичъ Синицынъ:- мы первые сюда сведенцы. Мы съ изстари зовемся Синицыными, а какъ насъ сюда переведи, то и колодезь сталъ зваться Синицынымъ, и верхъ тоже Синицынымъ. А до насъ и колодезь и верхъ никакъ не звался.

— Отъ чего же деревня стала зваться Сабуровымъ? спросилъ я Ѳедора Васильевича.

— Этого я не знаю отчего, отвѣтилъ тотъ, только наша деревня всегда звалась Сабуровымъ.

— Нѣтъ, должно быть не всегда, Васильичъ! По бумагамъ видно, что у все есть еще и другое прозвище.

— Какъ другое?

— Да такъ другое: по бумагамъ пишется «деревня Сабурово, Судель [14], колодезь тожъ.» Стало быть, было и другое названіе.

— А можетъ и прозывалась Судель колодезь, — я этого не знаю; только колодезь у насъ былъ не то, что теперь — старики помнятъ — нашъ колодезь тамъ былъ, что за пять верстъ слышно было: да и вы, чай, помните: развѣ онъ такой былъ! Прудъ то былъ глубокій, преглубокій, а теперь что?.. Подъ деревней теперь скотъ ходитъ: трава ростетъ; въ самое мочливое лѣто, ногъ не замочишь, а вѣдь здѣсь была глубина непомѣрная: не такъ еще давно ребятишки здѣсь утонули; коихъ вытащили — откачали; а кои такъ и остались — на погостъ снесли.

— Сперва лѣса были?

— Лѣса были! какіе лѣса?! Тутъ кругомъ были лѣса, да все дубовые! А теперь лѣсовъ то почти и нѣтъ; заведется какая рощица, сейчасъ же не и на срубъ! За избой-то ѣхать, кому надо избу срубить, ѣхать надо и не знать куда!

— Вы откуда сюда были переведены?

— Мы то Синицыны сведены сюда изъ подъ Болхова. Мы сперва были господина Божина; тамъ Божинъ насъ еще сюда и свелъ; а такъ мы достались Арсеньеву — во приданое въ Арсеньеву пошли. А ужъ у Арсеньева вашъ дядюшка васъ купилъ, да еще наведенцевъ изъ подъ Вязьмы пригналъ. Съ тѣхъ поръ мы и стали какъ податны.

— Поэтому у Божина здѣсь была земля?

— Наврядъ была, должно быть, не было?

— На какую же землю онъ васъ перевелъ, когда у него здѣсь своей земли не было?

— Можетъ быть и была какая малость: а то у насъ вся земля здѣсь отбойная.

— Какъ отбойная?

— Отбойная все равно какъ дубинная, толковалъ Ѳедоръ Васильевичъ.

— Да я все таки не поникаю, какая земля отбойная, дубинная?

— Дубинная земля значитъ, кто дубиной землю отобьетъ, земли-то сперва было много: всякъ бери сколько хочешь; а какъ народу то народилось много, земли то и не стали хватать по прежнему, и стали дубьемъ другъ у друга отнимать. Кто отбилъ, того и земля. Нашъ Божинъ и захватилъ себѣ такъ землю нашу сабуровскую, самарскую: все было кожинско, и вся земля отбойная, дубинная.

— Скажи пожалуйста; какъ отбивали, когда отбивали землю?

— Этого я сказать не могу, когда отбивали, а отбивали землю: возьметъ кто косу, кто цѣпъ, да косой или цѣпомъ и отбиваютъ.

Припоминаю теперь разсказъ объ этомъ, слышанный мной здѣсь же нѣсколько лѣтъ тому назадъ; мнѣ разсказывалъ здѣшній же крестьянинъ, кто именно, не помню, но въ моихъ замѣткамъ сохранился его разсказъ.

— Пойдемъ бывало землю отбивать, говорилъ онъ, да не столько изъ корысти, сколько изъ охоты!.. Придетъ весна, надо землю подъ яровое пахать, или осень подъ озимое… Теперь ѣдемъ пахать, возьмешь только соху, да хлѣбца кусокъ и все!.. А прежде не такъ: берешь соху, и хлѣба съ собой возьмешь, да ужь безпремѣнно съ собой заберешь и косу, и цѣпъ; а кто оглоблю захватитъ. Выѣдешь на загонъ [15] а тамъ тебя ужъ ждутъ съ тѣмъ же гостинцемъ, что и ты припасъ; а тѣ тоже и съ цѣпами, и съ косами, и съ дубинами; а какъ сойдутся и почала… чья возьметъ! А какъ взяла наша, запашешь землю. А запахалъ землю, никто тронуть не моги: народитъ тебѣ Богъ хлѣбушка, ты и бери…

— И по вѣкъ твоя земля, которую засѣешь разъ? спрашивалъ я.

— Какъ можно, по вѣкъ? отвѣчали мнѣ: ты хлѣбъ собери, а земля опять таки ничья, земля была вся Божія. На будущій годъ опять тоже.

— Да и съ сѣнокосомъ все тоже: ты скосилъ траву, убирай сѣно: а я у тебя отбилъ, же далъ скосить — ну и сѣно мое…

Возвращусь въ бесѣдѣ моей съ Федоромъ Васильевичемъ.

— А ты помнишь прежнихъ господъ? спросилъ я его.

— Кожина не помню, а Арсеньева тутъ знаютъ. Вашъ дядюшка умеръ скоро за французомъ [16], а до него былъ Арсеньевъ у васъ.

— Чтожъ про него говорятъ?

— Баринъ былъ хорошій, порядки любилъ.

— Хорошо жили?

— Жили хорошо! вотъ хоть вашъ дворъ или взять еще Корявыхъ… хорошо жили…

— Чѣмъ же?

— Богато жили! сколько земли пахали, сколько лошадей держали; ѣдутъ, бывало, батраки Коряваго, что твой барскій обозъ; да и лошади жъ были!..

— Старики пахали тоже отбойную землю?

— Нѣтъ, мужикамъ какъ можно отбивать!.. Это совсѣмъ не мужицкое дѣло, гдѣ мужику отбивать: мужику не справиться съ бариномъ. А у мужика и земли нѣтъ и отбивать стало нечего.

— Какую же землю старики пахали, когда, какъ ты говоришь, что и помногу старики пахали?

— А то же у господина брали.

— Какъ, отбойную?

— Нѣтъ, отбойную какъ возьмешь, какъ съ ней ты справишься! Отбойную для барина; а мужикъ нанималъ барскую крѣпостную.

— Откуда къ бралась крѣпостная земля, когда всякъ, кто могъ, отбивалъ себѣ земли?

— У сильнаго барина не отбить земли! барщина большая; вотъ такой то баринъ захватитъ земли, продержитъ ее столько лѣтъ, та земля тому барину и крѣпостная; ту землю мужики и нанимали.

— И во многимъ мѣстамъ землю отбивали?

— Да здѣсь вездѣ: куда хочешь рукой махни: въ Лівнахъ, Новосилю, къ Курску все едино, все одинъ порядокъ былъ… Да и цѣна за землю была не то, что теперь, — христіанская.

— Почемъ же?

— Почемъ доподлинно ходила въ наемъ десятина, этого я сказать тебѣ не могу, а только за самую пустую цѣну. Ты самъ знаешь, что подъ озимую, десяти лѣтъ нѣтъ, десятина ходила шесть цѣлковыхъ, а теперь, подъ десять подходятъ; ну а при нашихъ старикахъ и той цѣны неслыхано; десятина-то говорятъ ходила полтина на ассигнаціи, а то и того дешевле.

— А съ сѣнокосомъ какъ же?

— А тамъ какъ стало дороже, дороже, все дороже. Теперь хотъ и ни нанимай вовсе той земли!.. Сперва то и люди жили богатѣй!.. Теперь и народъ то обѣднялъ!

— Отчего же народъ обѣднялъ? спросилъ я.

— Какъ не обѣднять?.. Кои пообмерли дворы, а кои и такъ: раззорились во дворѣ; раздѣлются, вотъ жизнь совсѣмъ ужъ не та и пойдетъ, не прежняя!..

— Отчего же?

— Какъ можно прежней жизни быть! И работниковъ меньше, и хозяйства меньше. Вотъ оттого должно обѣдняли — это разъ; а то знаешь, П. И., Корявые отчего обѣдняли?

— Нѣтъ, не знаю.

— Я тебѣ говорилъ, что Корявые у насъ первые богачи были, да супротивъ Корявыхъ и на сторонѣ поискать, не скоро и сыщешь. Да и съ какими людьми знался, хлѣбъ-соль водилъ! Да не то что на поклонъ ходилъ, а говорю я тебѣ, хлѣбъ-соль водилъ. Вотъ хочь Ч**; такъ тотъ Ч** ѣздилъ къ нему просто въ гости, какъ къ своему брату.

— Про Корявыхъ ты говорилъ; отчего же Корявые теперь обѣдняли?

— Съ отцомъ поссорились… Съ старикомъ еще, съ богачемъ то; старикъ взялъ деньги всѣ, да и закопалъ въ землю; а въ кое мѣсто закопалъ, про то никому и не сказалъ!.. Какъ померъ большакъ, схоронили, а такъ стали деньги искать. Весь домъ перерыли, весь дворъ перекопали, да гдѣ съищешь? Не ты положилъ, не ты и съищешь!

— Такъ и не нашли?

— Такъ и не нашли.

— У старика только одинъ сынъ и былъ: можетъ помнишь Алексѣя Коряваго?

— Помню, помню. За что же отецъ на дѣтей разсердился?

— Такъ этотъ Алексѣй Корявый не почиталъ своего отца, отецъ то деньги, всѣ что было, зарылъ въ землю, ни кому! Деньги спряталъ, а сына проклялъ. А съ отцовскимъ проклятіемъ какое житье? Богъ никакого счастья не дастъ ни въ чемъ, за что ни возьмешься.

Сабурово 28-го августа.

Сабуровскіе крестьяне наняли пастуха изъ своихъ же мужиковъ, съ уговоромъ: пасти скотъ отдѣльно отъ табуна, потому что коровы легко могутъ забодать лошадь. Въ рабочую пору всѣ заняты сильно, всѣ мужики то на жнитвѣ, то хлѣбъ косятъ, то въ скирды возятъ. Мартынъ, хозяинъ двора, обязавшійся выставлять ежедневно пастуха, въ эту пору послалъ пасти бабу, а бабѣ одной гдѣ справиться? Она и спустила вмѣстѣ и табунъ, и стадо; да на ея бѣду грѣхъ и случился: корова пропорола бокъ лошади лошадь и издохла. Хозяинъ лошади пришелъ къ мировому посреднику съ съ жалобою на Мартына.

— Такъ и такъ, говоритъ, Мартынъ взялся не спускать стада съ табуномъ, а баба Мартынова не убереглась, грѣхъ и случился: корова моей лошади бокъ спорола, лошадь издохла.

— Судиться будете — хуже будетъ, отвѣтилъ мировой посредникъ, а вы съ Мартыномъ скажите старикамъ, что они вамъ скажутъ, на томъ и порѣшите.

Спустя нѣсколько дней, мы пошли съ посредникомъ на деревню по этому дѣлу; хозяинъ лошади опять приходилъ съ жалобою. Мы вошли въ избу и послали за хозяиномъ лошади. Черезъ нѣсколько минутъ явились и позванные.

— Здравствуй Мартынъ! Что это вы не поладили объ лошади? спросилъ посредникъ Мартына, кода тотъ, войдя въ избу, перекрестился на образа и поклонился намъ.

— Да вотъ, Николай Ивановичъ, какъ не поладили: міръ что порѣшилъ, тому и быть: міръ порѣшилъ, грѣхъ пополамъ, я и не стою противъ того, да Василій [17] несообразно проситъ.

— Я, Николай Ивановичъ, на міръ не обижаюся, что міръ сказалъ, тому и быть должно: положилъ міръ грѣхъ пополамъ, ну и пополамъ, такъ и пополамъ! Да Мартынъ-то цѣну кладетъ за лошадь ужъ больно обидную….

— За твою лошадь семь цѣлковыхъ обидно? прервалъ его Мартынъ.

— А какъ же не обидно? Какую ты лошадь купишь за семь цѣлковыхъ? А я кладу всего за лошадь десять цѣлковыхъ.

— Не грѣхъ ли будетъ тебѣ, Василій? сказалъ Мартынъ. Посмотри, Василій, на Бога.

— Слушай, дядя Мартынъ, отвѣчалъ скороговоркою Василій, вѣдь, грѣхъ какъ есть твой весь.

— Знаю, что мой грѣхъ! Не былобъ моего грѣха, же стоялъ бы и здѣсь.

— Была бъ худенькая лошаденка, я бъ на ней пахалъ, продолжалъ Василій, а какъ лошади не стало, вѣдь я нанималъ сѣять.

— Знаю, что нанималъ.

— Посѣять заплатилъ цѣлковый!

— Знаю я то, да что жь изъ этого?

— Я, дядя Мартынъ, того, какъ передъ Богомъ! Я того не ищу! я только лошадь десять цѣлковыхъ кладу.

— Да ни стоитъ того твоя лошадь.

— Слушай, дядя Мартынъ, вотъ что: я тебѣ дамъ три съ полтиною серебра, купи мнѣ такую лошадь!

— Гдѣ я буду покупать тебѣ лошадь?

— А до моему вотъ что, вмѣшался въ разговоръ хозяинъ избы, который сидѣлъ съ вами на лавкѣ, по моему пусть міръ скажетъ, чего стоитъ лошадь.

— А право, дядя Мартынъ, пусть міръ скажетъ, заговорилъ Василій, пусть міръ цѣну положитъ…

— Да что міръ?

— Какъ что міръ? еще скорѣе заговорилъ Василй, какъ что міръ? Міръ, дядя Мартынъ, ни для тебя, ни для меня, душой не покривитъ: міръ правду скажетъ…

— По моему, сказалъ посредникъ, тебѣ, Мартымъ, мириться надо; пойдешь судиться, за лошадь таки заплатишь, да, пожалуй, еще и штрафъ съ тебя положатъ; взялся за дѣло, да не исполнилъ.

— Какъ прикажешь, Николай Ивановичъ, такъ и будетъ, отвѣчалъ Мартынъ.

— Въ этомъ дѣлѣ я приказывать не могу, сказалъ посредникъ, а мой только совѣтъ такой: лучше какъ помириться, до суда не доходить; дойдешь до суда, тебѣ, Мартынъ, хуже будетъ.

— Да вѣдь десять цѣлковыхъ, Николай Ивановичъ, дорого будетъ.

— Это твое дѣло — не мирись!

— Только хуже будетъ, проговорилъ хозяинъ избы, право, братъ Мартынъ, хуже будетъ.

— Такъ помириться, Николай Ивановичъ? еще спросилъ Мартынъ мироваго посредника.

— Ну, слушай, Василій! Хочешь ты мнѣ сдѣлать это, Богъ съ тобою, я на тебя зла не хочу!..

— Да что ты, дядя Мартымъ! Господь съ тобою! какое тебѣ зло хочу сдѣлать? Что ты?

— Ну, да хорошо! Отвѣчаю пять рублей! До суда не хочу доходить, Богъ съ тобою!

— Ну, и спасибо, братцы, что помирились, сказалъ посредникъ, до суда ходить — самое послѣднее дѣло.

Тяжущіеся проговорили что-то въ родѣ благодарности и прощенія.

Тяжущіеся вышли, а вслѣдъ за ними и мы.

А не любятъ мужики этого «штриха», какъ они называютъ этотъ проклятый штрафъ.

Оттого и завелся штрихъ, говорятъ мужики, что ни за что деньги берутъ: даромъ стряхнутъ.

Мнѣ кажется, что въ этомъ процессѣ замѣчательно, что міръ присудилъ заплатить хозяину за лошадь только половину цѣны, хотя онъ нисколько не былъ ни въ чемъ виноватъ, а терялъ другую половину и, несмотря на это Василій, повидимому, обиженный міромъ, все таки ссылался на міръ, а Мартынъ, которому міръ, по принятымъ нами понятіямъ, помирволилъ, отказывается отъ оцѣнки міромъ лошади.

Вѣрно въ русскомъ народѣ существуютъ по сю пору свои законы, кромѣ свода законовъ.

Малоархангельскъ, 25-го августа.

Много селъ на Руси — произведенныхъ въ города, но вѣрно нѣтъ ни одной деревни, которая бы менѣе Малоархангельска имѣла правъ на подобную честь: славный городъ этотъ постройкою хуже многихъ деревень, торговли никакой, стоитъ на краю уѣзда и около Курской губернія, а вдобавокъ и вдали отъ всякой дороги; была почтовая дорога черезъ Малоархангельскъ изъ Орла въ Ливны, да и то нынѣшній годъ уничтожена; теперь почта ходитъ въ Ливны, черезъ село Липовицу, оставляя Малоархангельскъ верстахъ въ сорока слишкомъ, въ сторонѣ. Обозы также не ходятъ на этотъ городъ: транспортная контора ждетъ на Губкино. Но все таки Малоархангельскъ и по географіямъ, и по уѣзднымъ судамъ — городъ, и въ этомъ городѣ, сего августа 25-го дня, былъ съѣздъ мировыхъ посредниковъ.

Засѣданія жировыхъ посредниковъ для всѣхъ открыты и мнѣ удалось быть при первомъ засѣданіи въ Малоархангельскѣ.

Я пришелъ еще до открытія засѣданія и потому могу разсказать объ немъ подробно, но я думаю, что и краткій разсказъ будетъ имѣть большой интересъ.

Послѣ нѣсколькихъ словъ, сказанныхъ предводителемъ дворянства, какъ президентомъ, чиновникъ отъ правительства предложилъ формулировать засѣданія, формулировать занятія, формулировать жалобы просителей и еще что-то такое формулировать. Всѣ посредники съ этимъ мнѣніемъ согласились.

— Такъ какъ многія дѣла намъ придется рѣшать на основаніи вышедшихъ циркуляровъ министерства и губернскаго по крестьянскимъ дѣламъ присутствія, продолжалъ тотъ же чиновникъ, то я предлагаю заняться прежде всего чтеніемъ этихъ циркуляровъ.

Съ этимъ мнѣніемъ тоже согласились; секретарь станъ читать циркуляры; чтеніе продолжалось долго и продолжалось бы еще, еслибъ не вмѣшался одинъ изъ мировыхъ посредниковъ.

— Мы, господа, всѣ эти циркуляры читали, сказалъ онъ, большой нужды нѣтъ повторять эти циркуляры. Не лучше ли ихъ прочитать послѣ, а теперь позвать просителей: теперь пора рабочая, мужику каждый часъ дорогъ; за вашимъ чтеніемъ этихъ циркуляровъ, мужикамъ просителямъ придется ждать, пожалуй, нѣсколько дней. И съ этимъ мнѣніемъ тоже всѣ согласились.

— Только на слѣдующій разъ, прибавилъ чиновникъ, должно будетъ читать циркуляры прежде, а послѣ уже принимать просителей.

— Тогда нужно какъ собираться ранѣе двадцать пятаго числа, отвѣчали ему, положимъ двадцать четвертаго, а крестьянамъ объявить, чтобъ они явились къ двадцать пятому.

— Въ губернскихъ вѣдомостяхъ можно объявить…

— Не только въ губернскихъ, я полагаю въ столичныхъ… въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» тоже можно…

— Можно и въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ», одобрилъ секретарь.

— Я думаю, сказалъ предводитель, по церквамъ можно объявить тоже.

— Да, и по церквамъ можно…

— Теперь можно просителей впустить? спросилъ одинъ мировой посредникъ.

Съ этими словами этотъ посредникъ вышелъ изъ комнаты и черезъ минуту вернулся съ крестьянами — просителями.

— Вотъ проситель, сказалъ посредникъ, я разскажу какъ его просьбу и его дѣло.

Дѣло состояло въ томъ, что мужики хотѣли взять при размежеваніи съ бариномъ землю не въ одномъ мѣстѣ, а клоками, въ разныхъ мѣстахъ, лучшую землю, не обращая вниманія на неудобство черезполосицы. Посредникъ отказалъ имъ въ ихъ просьбѣ и предложилъ имъ пожелать отъ себя выборныхъ на съѣздъ мировыхъ посредниковъ. Эти выборные, въ настоящее время, являются первыми просителями.

— Вы объ чемъ просите? спросилъ выборныхъ предводитель, когда было разсказано ихъ дѣло мировымъ посредникомъ.

Крестьяне начали разсказывать; оказалось, что мировой посредникъ вполнѣ передалъ ихъ просьбу.

— Ваша просьба, братцы, не дѣльная, сказалъ крестьянамъ предводитель, какъ отказалъ вашъ жировой посредникъ, и здѣсь какъ тоже отказываютъ; по вашей просьбѣ ничего сдѣлать нельзя.

Мужики поклонились и хотѣли идти.

— Этого такъ сдѣлать нельзя, заговорилъ чиновникъ отъ правительства.

Мужики остановились, надежда блеснула въ ихъ глазахъ и они отвѣсили по низкому поклону чиновнику отъ правительства: въ одномъ лицѣ они видѣли свое спасеніе.

— Этого сдѣлать нельзя.

— Какъ нельзя? Какъ же?

— Эту просьбу надо формулировать; вы, сказалъ онъ посреднику, который разсказывалъ дѣло, вы это дѣло такъ прекрасно знаете, вы и формулируйте.

Надо было видѣть лицо крестьянъ, когда они услыхали этотъ протестъ. Мнѣ кажется, что если-бы дѣло и совершенно рѣшилось въ ихъ пользу, они и тогда бы не болѣе обрадовались: такъ много они полагали надежды на своего воображаемаго посредника.

Мужики еще разъ отвѣсили по поклону ему.

— Для чего же здѣсь формулировать? спросилъ мировой посредникъ.

— Какъ для чего? отвѣчалъ чиновникъ отъ правительства, — насъ можетъ спросить объ этомъ дѣлѣ вотъ хоть и губернское по крестьянскимъ дѣламъ присутствіе, какъ мы будемъ отвѣчать?

— Для этого довольно записать ихъ просьбу, отвѣчалъ мировой посредникъ.

— Надо формулировать, продолжалъ чиновникъ отъ правительства.

Чѣмъ этотъ споръ кончился, я понять не могъ.

Первые просители ушли, были введены другіе. Этимъ тоже было отказано, хотя ихъ дѣло было и правое: они были переведены на безводное мѣсто; они жаловались, производилось слѣдствіе, жалоба, кажется, найдена справедливою, и дѣло ихъ пошло законнымъ порядкомъ, а поэтому посредники имъ ничего и не умѣли сдѣлать, имъ это было объявлено.

Ушли и эти просители.

— Вотъ господинъ такой-то, объявилъ секретарь, письменную просьбу подалъ.

Господинъ такой-то подошелъ въ предводителю, сталъ противъ секретаря, стоявшаго рядомъ съ кресломъ предводителя.

— Читайте просьбу, сказалъ предводитель секретарю.

Секретарь сталъ читать, а господинъ, подававшій просьбу, стоялъ, не спуская глазъ, противъ секретаря. Господинъ этотъ просилъ, чтобы его, по его бѣдному состоянію, называли мелкопомѣстнымъ, хоть за нимъ и числится большое 20 душъ.

Такъ какъ мелкопомѣстными по положенію называются дѣйствительно мелкопомѣстные, то это дѣло признано такой важности, что посредники положили представить это дѣло въ губернское по крестьянскимъ дѣламъ присутствіе.

Потомъ читана была жалоба одной помѣщицы на одного посредника; жалоба была курьезная. Видите: въ имѣніе мужа, лѣтъ двадцать назадъ, переведены мужики, принадлежащіе женѣ; теперь дѣлаютъ умозаключеніе такое: мужики чужіе не имѣютъ права на выкупъ земли, которую они теперь обработываютъ для себя; а какъ они въ томъ имѣніи, гдѣ приписаны, не владѣютъ землей, то и тамъ они лишаются этого права; а потому она этимъ мужикамъ земли не даетъ. Помѣщицѣ кажется будетъ отказано.

Потомъ пришло нѣсколько ратничихъ просить отъискать ихъ мужей: живы они или померли; однѣмъ надо деньги за мужей получить, другимъ — замужъ выходить. Имъ обѣщано похлопотать.

Опасаясь передать не совсѣмъ правильно, я не повторяю разговоръ крестьянъ съ предводителемъ и посредниками; но считаю долгомъ сказать, что крестьянъ выслушивали терпѣливо, объявляли имъ рѣшеніе, разсказавъ прежде, почему такъ рѣшено. Вообще глядя на человѣческое обращеніе мировыхъ посредниковъ съ крестьянами, отъ этого учрежденія должно ожидать многаго.

1861.

Примечания.

1.

Въ исторіи г. Басова сказано: что это было въ 1602 году, и хоть ему сказывалъ столѣтній старецъ за вѣрное, но должно быть ошибся: самозванецъ появился въ московскомъ царствѣ только въ октябрѣ 1604 года.

2.

Болотникова, сподвижника втораго самозванца, звали Иваномъ. Авт.

3.

При этой церкви былъ послѣ женскій монастырь, который теперь переведенъ къ церкви Рождества Богородицы.

4.

Уменьшительное отъ слова дворъ, то есть дворишко.

5.

Площадь, на которой теперь базаръ. Авт.

6.

Генералъ-адьютантъ Балашевъ въ 1820 году былъ назначенъ рязанскимъ, тульскимъ, орловскимъ, воронежскимъ и тамбовскимъ генералъ-губернаторомъ. Въ это время орловскій губернаторомъ былъ, кажется, Шрейдеръ, который много хлопоталъ объ улучшеніи города. Авт.

7.

Шляпа гречишникомъ.

8.

Здѣсь говорятъ «земчугъ». Авт.

9.

Садовники.

10.

Помыслили. Авт.

11.

Этотъ анекдотъ слышалъ я еще въ Рязанской губерніи, и не помню отъ кого въ Москвѣ. Авт.

12.

Законъ принять — вступить въ бракъ. Авт.

13.

Должно замѣтить, Сабурово было имѣніе Якушкиныхъ. Изд.

14.

Судель, т. е. Судославовъ; Ярославовъ — Ярославль. Авт.

15.

Часть поля, засѣянная однимъ хлѣбомъ, принадлежащая одному хозяину.

16.

Вскорѣ послѣ 1812 года. Авт.

17.

Я не могу сказать, точно ли хозяина лошади звали Василіемъ; впрочемъ, дѣло не въ имени, а потому и будемъ звать хозяина лошади Василіемъ. Авт.