КЛЮЧ. ПРОГУЛКИ ПО СТЕНЕ. Город заката.

Город заката.

КЛЮЧ.

Вчера утром, когда поливал цветы под окном, я передвинул горшок — похожий на пифос, горшок из толстой огненно-красной глины с тремя стеблями бело-розовых орхидей. Что-то скрежетнуло под ним, и я извлек на ладонь старый ключ, чуть заржавелый. И замер. Когда-то — когда ты ушла, ты оставила ключ здесь — в условном месте. С тех пор я не заглядывал туда. Зачем? У меня на связке есть свой ключ, им я и открывал все время, позабыв про тот, что был у тебя. Или в надежде, что ты вернешься. Не знаю. С тех пор я тебя не видел. Прошел день, миновал вечер, я уже собирался спать и с зубной щеткой в руке вышел проверить — заперта ли дверь-решетка, ведущая в сад, к пятачку, где мы кормили соседского кота, когда он еще здравствовал; сюда к полуночи приходил и ежик, чтобы подъесть остатки кошачьего корма. Он терзал и ерзал миской, и однажды опрокинул ее на себя и пополз, как слон под шляпой. А я услышал, как ты засмеялась. О, этот звонкий глубокий голос! Вспоминая его, я чувствую, как поднимается в гортань сердце. Но при этом — я совсем не помню твоего лица. Как странно!.. Впрочем, так и полагается божеству оставаться инкогнито — незримым. Еще в детстве я точно знал, что если не можешь вспомнить лицо той девочки, о которой часто думаешь, ради которой берешь высоту на физкультуре, стараешься прийти первым на кроссе, — если ты не можешь вспомнить ее лицо — значит, это всерьез, значит ты ее «любишь». И правда, нельзя полюбить то, что уже стало, что уже завершено; лишь то, что течет, способно увлечь за собой душу, подобно речи, подобно Времени. И разве способна память остановить течение Леты? Я вставил ключ в личинку замка, повернул, язычок вдвинулся в прорезь, но ключ больше не пошевелился. Я оказался заперт. Я рассмеялся. Как странно! Как давно мне не приходилось оказаться в запертом помещении. Однажды школьником на экскурсии по Петропавловский крепости нас, возбужденных девятиклассников, привели в карцер, где сидел кто-то из декабристов… Наполеоновский Пестель? Лунин? Волконский? Все вышли, а я остался, чтобы почувствовать то, что испытывали мои кумиры. Дверь закрылась. Я присел на краешек топчана и попытался представить себе, каково день напролет проводить месяц за месяцем в этом каменном мешке, с узким окошком в толстенной стене. Единственный плюс помещения состоял в высоте потолка, я не переношу низкие потолки, под ними мне кажется, что я погребен заживо. И вот кто-то выключил в карцере свет снаружи — и только тогда мне стало по-настоящему страшно… Да, я рассмеялся от страха. Потому что подумал: твой ключ — он заноза. Я сел и попытался выдернуть, повернуть. Всё тщетно. И тогда, чуть не плача, я взял стальной прут и использовал его, как рычаг, но только треснула личинка и лопатка ключа погнулась. Обессиленный, я вошел в спальню и открыл окно, подергал решетку. Она не шевельнулась. Тогда я лег на кровать и стал смотреть в сад, где среди ветвей плыла луна, как китайский фонарик. Я лежал и старался не шевелиться, поскольку ты пришла и легла неслышно рядом. Я слышал сквозь кожу предплечья твой холод. Наконец луна погрузилась в крону эвкалипта, и я заснул. Утром я позвонил в службу спасения, и там мне дали телефон слесаря. Он приехал, выбил замок, вставил новый и выдал три новых ключа. Расплачиваясь, я был неописуемо рад, что повлияло на чаевые. И вдруг понял, что давным-давно, с самого детства, я так не радовался жизни. «Господи, какое счастье», — подумал я, провожая мастера до машины. А вернувшись, я включил радио и услышал, что Гилад Шалит спустя пять лет заключения в зиндане был встречен отцом на границе с Египтом. «Какое счастье! — снова решил я. — Словно весь мир выбрался из темницы. А что до убийц, то Господь их и так покарает. Ему стоит только послать ангелов возмездья или агентов Моссада — между теми и этими зазор невелик». Весь день прошел превосходно, в тихой радости, и только, когда вечером прибирался, поднял с порога погнутый ключ — твой ключ, что ты оставила в моем сердце. Но нынче я избавился от него, я зашвырнул его за забор и не услышал, как он звякнул об асфальт, как если б я кинул его в безвоздушную пропасть.

Оглавление.