Глазами любопытной кошки.

ОБ АВТОРЕ.

Тамалин Даллал, одна из самых известных исполнительниц танца живота, преподавала и выступала в тридцати четырех странах. Тысячи танцовщиц во всем мире являются ее ученицами. Вот уже шестнадцать лет Тамалин является директором некоммерческого фонда искусств и устроителем многочисленных выступлений и танцевальных фестивалей, включая знаменитый фестиваль этнического танца «Ориенталия», который уже четырнадцать лет проводится в Майами. Она является автором двух книг: «А мне говорили, что я не смогу» (They Told Me I Couldn't) – о жизни и танцевальной карьере в Колумбии, а также учебного пособия «Танец живота для фитнеса» (Bellydancing for Fitness).

БЛАГОДАРНОСТИ.

Эта книга – плод моей любви, моей страсти. Она изменила мою жизнь, перевернув многие представления о себе и о мире. В каждой сложной ситуации, в которую я когда-либо попадала, мне требовалась поддержка друзей, родных и жителей тех стран, где я побывала, многие из них пожертвовали чем-нибудь, чтобы эта книга появилась на свет.

Прежде всего я хотела бы поблагодарить своих родителей Карла и Рут Харрис за ежесекундную поддержку и веру в то, что у меня все получится. С детства во мне воспитали понимание того, что каждый, даже самый неприметный человек может реализовать свою мечту, если будет следовать за ней, несмотря на то что на первый взгляд задача покажется невыполнимой.

Я также хочу поблагодарить свою дорогую подругу и потрясающего фотографа Дениз Марино, которая вдохновляла меня на каждом этапе этого пути и следила за тем, чтобы я делала много фотографий. Это она настояла на том, чтобы я купила камеру и пленку, и благодаря ей у меня возникла идея снять музыкальный документальный фильм «40 дней и 1001 ночь: исламский мир глазами танцовщицы».

Кроме того, я хотела бы сказать спасибо Хелен Николаисен, которая поддерживала меня и стала «второй мамой» для моей кошки Манеки Неко на те долгие месяцы, когда я была в отъезде (и спасибо Манеки Неко, которая продолжала любить меня по-прежнему и после моего возвращения домой).

Огромное спасибо Арифу Индравану за сердечное гостеприимство и за то, что представил меня многим своим знакомым в разных уголках Индонезии; Бамбангу Праганно за его мудрость, воодушевление и открытость и Мартину Сэвиджу, да будет земля ему пухом, за глубокое понимание жизни в оазисе Сива. Что касается Занзибара, спасибо Хелен Пикс за помощь и дружбу и одному юноше (в этой книге я называю его Тарик) за то, что он открыл передо мной множество тяжелых, неприступных дверей, в которые без него я никогда не осмелилась бы заглянуть.

Также спасибо доктору Мухаммеду Равани, Луне и Анжелик Ферат за то, что не давали мне заскучать в Иордании и вдохновляли мои музыкальные, танцевальные и культурные поиски. Спасибо Мелиссе Мишалак, ставшей моим проводником в Синьцзяне, и Паше Юмер и ее родным за то, что открыли мне красоту уйгурской культуры.

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ОТ МАРОККО.

Марокко (Каролина Варга Динику) – одна из самых знаменитых и опытных женщин-экспертов в изучении, преподавании и исполнении ближневосточного танца.

С 1964 года Марокко регулярно пишет статьи, которые печатают в изданиях, посвященных танцу, медицине и вопросам женской эмансипации в США, Германии, Австрии, Великобритании, Австралии, Швеции, Финляндии и Норвегии.

Она продолжает свою карьеру, выступая соло и в составе труппы. Она танцевала на сцене Линкольновского центра сценических искусств, на открытии Генеральной Ассамблеи ООН, участвовала во многих международных фестивалях и мероприятиях, выступала с лекциями и концертами в Нью-Йоркском департаменте по культуре, Азиатском обществе, Музее естественной истории, на Первом женском фестивале сценических искусств, снималась во многих телепрограммах и кинофильмах.

Реальная жизнь нередко идет вразрез с нашими планами. Я никогда не собиралась становиться танцовщицей и тем более не думала, что целых сорок семь лет и даже больше буду изучать и преподавать танцы народов Ближнего Востока, Северной Африки и других стран. У Бога странное чувство юмора.

В детстве, когда взрослым надоедали мои бесконечные вопросы о дальних странах и обычаях, мне говорили: «Хватит! Знаешь пословицу: любопытство сгубило кошку?» Однако вокруг разгуливало немало знакомых кошек, и все они были живы, да и со мной пока ничего не случилось. Поэтому я продолжала донимать всех расспросами. Чтобы сберечь свое время и нервы, мама записала меня в библиотеку, показала, как искать книжки про загадочные экзотические страны, и переключила мое внимание на ничего не подозревающих библиотекарей. И я поняла, что на каждый вопрос найдется столько же совершенно разных ответов, сколько самих отвечающих. Но тогда кому и чему верить? Как докопаться до истины?

Я решила, что лучший способ – увидеть все своими глазами. Хотя поначалу это было трудно осуществить, мне все же невероятно повезло, что с детства я занималась восточными и многими другими прекрасными народными танцами. Благодаря этому я имела возможность постоянно соприкасаться с жизнью разных стран через общение с многочисленными представителями диаспор в Нью-Йорке и других американских городах. Бабушки, тетушки и дядюшки из разных стран рассказывали столько всяких историй, и мне захотелось побывать везде и увидеть, что из услышанного мною правда и действительно существует. К счастью, я могла путешествовать где угодно – на это мне не требовалось письменное согласие главного члена семьи. И я уехала. Уехала и поняла: все эти люди говорили мне правду – свою собственную. Одного ответа не существует.

В любой религии есть фанатики – в христианстве, исламе, иудаизме и так далее. Но их не было в известном мне мусульманском мире, среди моих друзей во всех тех странах, которые я объездила за много лет. Не было их и в мире, который увидела Тамалин Даллал – такая же бесстрашная, «любопытная кошка», как я. Она отправилась на поиски истины, чтобы жить среди людей других национальностей, изучать их восприятие мира и образ жизни в течение сорока дней. Это время она провела с каждым из пяти очень разных мусульманских народов в Индонезии, оазисе Сива, на Занзибаре, в Иордании и Китае.

Поначалу местные жители встречали Тамалин с осторожностью и подозрением, но вскоре стали принимать как свою. Оказалось, они вовсе не ненавидят всех американцев и видят разницу между людьми и их правительством. Дружелюбие, непредвзятость, музыка и танец – этот язык понимают все. Сближает и готовность попробовать местные кушанья.

Рассказ Тамалин о пережитом интересен, полон человеческого тепла и объективен. Я была в Иордании и в оазисе Сива, но 1960-е – это совсем другое время. Судя по ее повествованию, оба места во многом изменились. Я пока не ездила в Индонезию, на Занзибар и в Китай и раньше никогда не планировала отправиться туда. Однако теперь благодаря Тамалин и описаниям ее приключений мне очень хочется посетить все эти страны.

Тамалин повествует о том, как небывалые разрушения в ходе последнего цунами привели к прекращению давней войны в Банда-Ачех[1]. Понимание и доброта мусульманского проповедника из Индонезии, к которому она обращалась за советом, – это лучшие качества истинного мусульманина, черты, которыми в идеале должен обладать религиозный лидер. Однако мой любимый эпизод в «индонезийской» части – рассказ о юной девушке, которая трогательно объясняет, почему не хочет пока носить мусульманское платье.

Случайно услышанная в Сиве песня заставила Тамалин изменить маршрут и отправиться на Занзибар, куда она первоначально не собиралась ехать. Чужаку на Занзибаре непросто, но с помощью одного милого юноши с печальной судьбой Тамалин нашла тех самых музыкантов и певцов, чья музыка привела ее на остров. Почти чудом ей удалось договориться с ними и сделать запись, которая впоследствии откроет всему миру творчество этих уникальных и малоизвестных исполнителей в жанре таараб.

Улучшение политического и экономического климата позволило Тамалин попасть не просто в Китай, а в самую его глубинку – Синьцзян-Уйгурский автономный район (хотя она и лишилась одного из своих чемоданов – одна лишь эта история заслуживает целой книги). Прежде иностранцам был закрыт доступ в регион, где продолжали исповедовать ислам, невзирая на Мао, Культурную революцию и туристический бум, последовавший за политикой открытого рынка.

Куда бы ни направлялась Тамалин, везде она искала и находила танец – исполняемый любителями и профессионалами, публично или строго в стенах дома. В Китае она видела, как танцовщицы занимаются под пиратский диск с записью ее шоу «Звезды танца живота»! Странное, наверное, у нее было чувство!..

Я очень рада за Тамалин, которая придумала такое путешествие и написала о нем, чтобы все мы могли познакомиться с увиденным ею.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Замысел этой книги родился у меня летом 2004 года. Мы с братом ехали на машине в горах штата Вашингтон, на коленях у меня лежала газета, заголовок в которой, напечатанный жирными буквами, гласил: «Казнь американского гражданина». Многие знакомые умоляли меня отменить запланированную поездку в Египет.

– Не могу! – протестовала я. – Это крупнейший конкурс танцев живота в мире, и мои ученики уже купили авиабилеты! К тому же того американца казнили в Ираке. А я еду в Египет.

Однако у многих американцев любая мусульманская страна вызывает страх.

Я молча любовалась горным пейзажем за окном.

– Не стали бы там проводить международный конкурс, если бы это было так опасно… Если я поеду туда и все пройдет хорошо, я напишу книгу. Говорят, требуется сорок дней, чтобы постичь суть, и наверняка у меня наберется немало историй. Как у Шахерезады в «Тысяча и одной ночи».

Ричард засмотрелся на полевые цветы за окном, заметил что-то насчет теплой погоды и сказал:

– Может, для начала закончишь книгу, которую пишешь сейчас?

Мой брат – Ричард Харрис, известный автор книг о путешествиях, и мы с ним всегда обсуждаем книги. Мы направлялись в Беркли на встречу с издателем очередной моей рукописи – «Танцы живота и фитнес».

В августе 2005 года я наконец решилась: съехала с прежней квартиры, полностью изменила свою жизнь и нырнула в омут с головой. Бюджет и свободное время позволяли мне побывать в пяти странах и уроками танцев подзаработать денег на путешествие в каждый следующий намеченный мною пункт.

Поскольку большую часть своей жизни я провела, обучая женщин (и мужчин) танцу, воспевающему чувственность, может показаться странным, что мне вообще захотелось путешествовать по мусульманскому миру. Как мне удастся найти точки соприкосновения с обществом, где женщины укрываются с головы до пят?

Я американка, и потому хотела знать правду. Существует множество истин, противоречащих друг другу: мы много слышим о терроризме и женщинах в чадре, но не может же все ограничиваться только этим! Страны с преимущественно мусульманским населением простираются от Западной Африки до Юго-Восточной Азии, в них живет двадцать процентов населения земного шара. Кто эти люди? Правда ли, что миллионы женщин там безропотно влачат жалкое существование под черными покрывалами? Я чувствовала, что обязана узнать, каковы эти люди, понять, как наши действия влияют на их жизнь, и глубже постигнуть реальность именно в их представлении.

Поскольку я исполняю танцы живота, меня всегда интересовало их происхождение и то, как им удалось выжить и продолжить свое развитие в государствах, где основной религией является ислам. Хотя танец живота не имеет отношения к исламу как религии, он является важной частью общественного взаимодействия женщин во многих мусульманских странах. В арабском мире на женских празднествах, где не присутствуют мужчины – будь то на помолвке, свадьбе или просто при совместном приготовлении пищи, – шали снимают с головы, повязывают на бедра и начинают исполнять танец живота.

У меня не было плана, не было даже смутного представления о том, что я рассчитываю увидеть. Но я люблю музыку, танец, вкусную еду и яркую одежду, и потому я собиралась насладиться хотя бы простыми радостями жизни.

Первые сорок дней я провела в Индонезии. Мне очень помог один человек, и, свернув с туристической тропы, я очутилась в опустошенном цунами регионе Банда-Ачех, индонезийском штате со строгими религиозными порядками, где жизнью руководит шариат (мусульманское право). На острове Ява я вместе со всеми постилась в Рамадан; на западе Суматры побывала в поселении одной из последних в мире народностей с матриархальным укладом жизни – минангкабау.

Следующим пунктом моего маршрута был египетский город-оазис Сива, лежащий в самом сердце пустыни Сахара. Сорок дней я провела среди единственных берберов в Египте. Жители Сивы выращивают финики и оливки, как и тысячи лет назад. Здесь я повстречала несколько любопытных персонажей и поняла, что поведение людей в этих краях отнюдь не всегда соответствует тому, чему учит Коран.

На Занзибар меня привела песня. Под звуки прекрасной музыки таараб мой юный сосед помог мне прикоснуться к тем аспектам жизни на Занзибаре, которые редко удается увидеть туристам. Здесь ветхие каменные особняки разваливаются на глазах, а африканские колдовские обычаи перемешаны с мусульманской верой.

В Иордании при помощи репортера, исполнительницы танцев живота из Франции и известного профессора музыки мне удалось заглянуть за современный фасад и познакомиться с удивительными людьми: бедуинами, палестинцами, иракскими беженцами, черкесами, цыганами и кое с кем из туркменских племен кочевников.

В китайском Синьцзян-Уйгурском автономном районе, населенном в основном мусульманами, меня встретили четыре туристических автобуса, полных китайских нуворишей из Пекина и Шанхая, и строительный бум, который должен был облагородить последний пункт древнего Шелкового пути и сделать его похожим на Диснейленд. В этом районе сосуществуют тринадцать этнических групп, включая уйгуров – создателей многочисленных культурных сокровищ человечества, древних врачебных практик и кулинарных шедевров.

Во время путешествия я узнала, что большинство наших представлений об исламе не соответствует сути этой религии, а разница между мусульманскими странами так же велика, как и различия между западными культурами.

За год, посвященный моему проекту «Сорок дней и тысяча и одна ночь», я сняла документальный фильм маленькой ручной видеокамерой, которую носила в сумочке. Увидев этот фильм, люди чаще всего реагировали так: «Об этом я не знал» или «Я ожидал увидеть совсем другое».

Однажды я обедала в японском ресторане с журналистом, который услышал о моей книге. Он сказал: «Меня отправили в Иран искать школу, где женщин обучают на подрывников-камикадзе». Тут я поняла разницу между тем, что показывают в новостях по телевизору, и своей книгой. Тому журналисту дали задание – найти то, что повысило бы газетные тиражи. У меня же не было никакой конкретной цели. У меня были собственные приключения. Я жила среди хороших людей, вместе с ними встречала неожиданные события и узнавала необычные истории. Я видела жизнь, была свидетелем и радостных, и печальных событий, поэтому моя книга – это повествование об интересных и разных людях.

Большинство имен в книге изменено, чтобы сохранить анонимность, где это необходимо.

ИНДОНЕЗИЯ.

Из темноты, словно всплывшие на поверхность шипучие пузырьки, появились тысячи лиц; они выкрикивали и распевали слова, знакомые всем, кроме меня. Это был звук Ближнего Востока, словно соединившегося с дикими джунглями и рок-н-роллом. Никто не мог усидеть на месте.

– Кто это? – спросила я, к счастью, сидя на сцене, а не среди тысяч фанатов, взгромоздившихся друг другу на плечи в попытке хоть что-нибудь разглядеть. Я коснулась плеча сидевшей рядом женщины: – Как его зовут?

– Рафли, – прошептала она, продолжая пристально смотреть на него, как под гипнозом.

Если музыка является отражением души народа, то этих людей отличали острота чувств, страсть и глубокая духовная сила. Вой рожков (суруни кале), энергичная дробь резных деревянных барабанов (рапайи) и рев электрогитары не способны были заглушить мощь неистового вокала Рафли. Его харизма захватывала всех. Слова его песен переливались множеством смыслов – от любви до общественных проблем, – но не переставали восхвалять возлюбленного Аллаха.

Я оглянулась. За толпой простиралась огромная пустошь. Под великолепным розово-фиолетовым небом валялись палки и куски разбитого цемента.

Этим людям довелось пережить разрушения, которые нам трудно представить. Но теперь, приехав сюда на всевозможных видах транспорта (на велосипедах, мотоциклах или в кузовах старых грузовиков), они полностью растворились в музыке Рафли. Банда-Ачех, Индонезия – обитель одной из самых религиозных мусульманских общин в мире, десятилетиями закрытая для чужаков. Гражданская война продолжалась там тридцать лет и закончилась за три недели до моего приезда, а десять месяцев назад регион сровняла с землей одна из самых ужасных природных катастроф в современной истории.

Как я попала в Банда-Ачех? Вспомним мою наивную затею. Из-за распространенного на Западе отношения к исламскому миру я начала задумываться: должно же быть там что-то еще, кроме террористов и угнетенных женщин. Будучи профессиональной исполнительницей танцев живота, я всю жизнь слушала арабскую, турецкую и персидскую музыку, танцевала на сотнях ближневосточных свадеб и встречалась с мужчинами из тех краев. И я видела несоответствия. То, что я слышала, люди, которых я встречала, не соотносились с образом, существующим в общественном сознании. Неужели что-то изменилось, и волна экстремизма накрыла одну пятую населения планеты, превратив наш мир в место, где царат опасность и страх и где никак не прожить без новейших систем безопасности с цветовой кодировкой?

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО.

Поклявшись писать непредвзято обо всех, кто встретится мне на пути, я начала свое путешествие – неуклюжая, не смыслящая в путешествиях ровным счетом ничего женщина в слишком открытой кофточке, которая катила по эскалатору в сингапурском торговом центре огромную неустойчивую сумку. Я искала паром в Индонезию – страну с самым многочисленным мусульманским населением в мире. Ближайшим въездным пунктом был Батам – остров, о котором я не знала ничего.

– Где тут продается тех тарек?

Я думала, все в Сингапуре знают эту вкусную смесь чая и сгущенного молока, которую наливают в чашку, высоко подняв сосуд, чтобы образовалась пенка.

– Я не знаю, что это, – ответил мужчина.

– Вы из Индонезии? – спросила я, подумав, что он, наверное, индонезиец, а у них тех тарек не делают.

Я протянула ему брошюру о проекте «Сорок дней и тысяча и одна ночь», и он сказал, что его зовут Ариф. Мужчина был мусульманином, и мой проект сразу заинтересовал его.

– Я познакомлю вас с людьми, чтобы вы могли больше узнать о нашей культуре.

«Почему бы и нет?» – подумала я и приняла его предложение.

Подошел его друг Аленкар. Поначалу я приняла его за индонезийца, но, когда он заговорил, уловила бразильский акцент.

– Porque voce vai ate Batam? – «Зачем вы едете в Батам?» – спросила я на ломаном португальском, а он ответил:

– Para trabalhar. – «Работать».

Ровно через сорок дней мне нужно было вернуться в Сингапур на семинар по танцу живота, а затем выступать с представлениями в других азиатских странах. Надо было приступать сейчас же – а то закручусь и никогда не начну эту книгу.

На билете было написано: «11 сентября 2005 г., Всемирный торговый центр». Растерявшись, я переспросила:

– Всемирный торговый центр?

– Название магазина, – пояснил Аленкар. – Вы же ехали на эскалаторе мимо магазинов, прежде чем добрались сюда?

– Да, – вспомнила я.

Ариф и Аленкар вопросительно взглянули на меня и поинтересовались:

– А почему в Батам?

– А почему бы и нет? – пожала плечами я.

От предвкушения у меня кружилась голова. У меня было ощущение чуда, когда мы миновали красивые дома и покачивающиеся лодочки сингапурской гавани, вышли в открытое море и увидели берег вдали.

ЕЗЖАЙТЕ В БАНДА-АЧЕХ.

По прибытии в Батам нас ждала шикарная машина. Ариф спросил, где я собираюсь жить, я пожала плечами. Мы ехали по изборожденной земле, разбрызгивая воду из луж; на грязных улицах всюду видны были мусорные кучи. У дома Аленкара трое охранников проверили багажник и с круглым зеркальцем на длинной палке заглянули под брюхо машины.

Я поселилась там, где они меня высадили, – в дорогом бизнес-отеле, что не соответствовало ни моему бюджету, ни цели как можно больше общаться с местными. Но пока меня это устраивало.

Через час после приезда мы с Арифом сидели в холле, развернув перед собой большую карту Индонезии.

– Наша страна состоит из семнадцати тысяч островов, и вы выбрали самый некрасивый, – сказал он и добавил: – Если хотите написать книгу об исламском мире, езжайте сначала в Банда-Ачех.

– Я обещала не соваться в зоны военных действий и стихийных бедствий, – запротестовала я. Банда-Ачех был и тем и другим.

– Война закончилась три недели назад, – возразил Ариф.

Война бушевала в тех краях тридцать лет, и иностранцам настоятельно рекомендовали держаться подальше оттуда. Однако, как и большинство жителей планеты, я впервые услышала о Банда-Ачех 26 декабря 2004 года, когда на регион обрушилось цунами.

ГЛАВНОЕ – ОСМОТРЕТЬСЯ И ПООБЕДАТЬ.

Я не поехала в Банда-Ачех, как посоветовал Ариф. Точнее, поехала, но потом. А пока я села на очередной паром до Бинтана – острова, северное побережье которого сдали в аренду Сингапуру и превратили в курортную зону. Сев в бечак (велорикшу) я объехала королевские гробницы и руины расположенного на острове старого дворца. На кладбище я увидела, что многочисленные крошечные надгробия повязаны наподобие тюрбанов желтой тканью – в знак уважения к усопшим. Все было желтым – от мавзолеев до скромных дворцов из гипса и штукатурки. Даже старая королевская мечеть, Месхид-Райя, была выкрашена в желтый цвет. В мечети мужчины надевали маленькие шапочки в форме лодочек, а женщины – вычурные белые платки с петельками и вышивкой.

На закате сверкающая вода переливалась всеми цветами радуги и казалась заколдованной. Я взяла лодку, чтобы в одиночестве полюбоваться этой красотой, но волшебные цвета оказались нефтяной пленкой, а мимо меня то и дело проплывал мусор.

Частная гостиница, которую я нашла в Танджунгпинанге, главном городе Бинтана, называлась «У Бонга». Я сняла простую комнату наверху, куда нужно было взбираться по деревянной лестнице. В комнате были вентилятор, продавленная кровать, надписи на стенах и флюоресцентный светильник на потолке. В ванной внизу находился туалет, построенный, видимо, специально для укрепления бедренных мышц. В азиатских туалетах есть два углубления с бороздками, куда ставят ноги; бороздки нужны, чтобы не поскользнуться. Приседаешь и делаешь свои дела, целясь в дырочку. Тут нужна практика, чтобы не промочить ноги. Миссис Бонг – она почти не говорила по-английски – разъяснила, что мыться стоит «по-индонезийски», то есть не залезая в ванну. Мне выдали пластиковый ковшик, которым следовало зачерпывать воду из ванны и поливаться. Намылившись, нужно политься еще раз и смыть пену.

В маленьком переулке за домом у столиков собрались соседи. На уличной кухне две женщины готовили популярные индонезийские кушанья — ми горенг (жареная лапша с чили) и нази горенг (жареный рис с чили).

Миссис Бонг было шестьдесят с небольшим; элегантная китаянка, она носила цветастое платье и красилась. Ее муж, который выглядел моложе, был неопрятен и немного ворчлив, но я чувствовала, что им обоим можно доверять. Когда я решила отправиться гулять по острову, хозяйка предупредила:

– Сняла бы ты золотые цепочки. Сорвут. У тебя есть фотоаппарат? Лучше оставь его у меня.

Я доверила ей свой паспорт, доллары, кредитки, камеру и золотые цепочки. Обмани меня интуиция и окажись миссис Бонг воровкой, меня ждали бы крупные неприятности.

Я села на заднее сиденье мотоцикла, принадлежащего моему проводнику по имени Адам, и мы поехали к морю. По дороге мы наблюдали идиллическую картину: кокосовые пальмы, покосившиеся деревянные хижины, заливчики с пляжами, старые рыболовецкие лодчонки, выброшенные на берег, на которых, казалось, уже много лет никто не плавал.

Внезапно начался ливень. Мы остановились и бросились к небольшой закусочной, где старички распивали пиво. Тут Адам сказал:

– Люблю выпить.

Я задумалась: ведь мне казалось, что мусульмане не пьют. К счастью для меня, денег у него не было, и пиво ему покупали туристы. Я заказала воду и чай. Ливень продолжался, и я уговорила своего спутника дать мне урок индонезийского языка (бахаса Индонесия), или малайского[2], официально объявленного общенародным языком в 1945 году, когда Индонезия отвоевала независимость у голландцев. Для большинства индонезийцев это второй язык; в общинах говорят на региональных диалектах.

– Как сказать «щенок»?

– Собака — анджинг, ребенок — анна, щенок — анджингана.

Загибая пальцы, я научилась считать: один — сату, два – дуо, три — тига, четыре — эмпат, пять — лима.

Дождь — уджан.

Наконец черные тучи рассеялись, и мы снова выехали на дорогу. Конечным пунктом нашего пути был красивый залив, на берегу которого располагались деревня и шалаши, построенные для приезжающих в выходные, – там продавали еду, спиртное и свежесобранные кокосовые орехи. Деревенские жители приносили плоские корзины с крошечной рыбкой, ставили на огонь большую кастрюлю, напоминающую сковороду вок[3], в которой кипятили воду. Однако, не дождавшись, когда суп будет готов, мы были вынуждены уехать, чтобы успеть на последний паром с Бинтана в Батам.

Я вернулась в гостиницу, времени оставалось крайне мало. Миссис Бонг достала мою сумку, все было в целости и сохранности. Наказав мне опасаться карманников у пристани, она взяла с Адама обещание, что тот позаботится обо мне и посадит меня на паром.

На пароме у меня появился еще один знакомый. Он был похож на крота: глазки-бусинки, тело как у колобка. Он боролся за мое внимание с двумя рабочими с восточных островов, которые пытались говорить со мной по-английски. Они казались милыми, но я не понимала ничего. Я старалась вести себя дружелюбно и вежливо со всей троицей. Человек-крот был одним из тех мелких начальников, которые пыжатся от собственной важности, – таких нередко можно встретить в странах третьего мира. Он работал на молокозаводе в соседней провинции. У пристани его поджидал водитель компании, и человек-крот предложил подвезти меня. Мы оба жили в отеле «Хармони», потому я согласилась (хотя и не без опаски). Когда водитель свернул с шоссе в окраинном районе, я подумала: «О нет!» – и сказала, что хочу поехать прямо в отель. Отодвинувшись на самый край сиденья, я на каждом повороте спрашивала, куда мы едем, пока мы не прибыли к месту назначения. Мой спутник почему-то решил, будто я согласилась с ним поужинать, но я ответила, что занята.

Я и правда планировала встретиться с Арифом, который хотел, чтобы я отведала популярное индонезийское блюдо. Я пошла за ним, на цыпочках огибая дыры в потрескавшихся тротуарах. Меня удивило, что дома, построенные в 1970 – 1980-х, уже выглядели заброшенными.

Ариф привел меня в скромный ресторанчик падангской кухни. Он заметил:

– Паданг находится на западе Суматры. Вам обязательно нужно побывать там.

Официант в этом ресторанчике еле удерживал на одной руке с дюжину тарелок. Водрузив их на стол, он поставил перед нами также гору клейкого риса и миски с водой для мытья пальцев. Ариф объяснил, что завсегдатаи платят только за то, что съедят, нетронутое блюдо отправляется на другой стол. Едят только правой рукой – левая считается нечистой.

Мы ели, отрывая толстые куски жилистого мяса, и заворачивали рис в таинственные вареные листья. Я пыталась соблюдать этикет, но от острых специй из носа текло, а глаза слезились. Вскоре передо мной образовалась целая гора грязных салфеток. Напрасно я пыталась вычистить соус с острым чили из-под своих длинных ногтей и окунала их в миску с водой, которая с каждым разом только становилась мутнее.

На обратном пути в отель мне встретился человек-крот. На его руке повисла молоденькая проститутка. Он спросил, не иду ли я на дискотеку при гостинице, и девчонка рассмеялась: «Пошли с нами!».

Ну да, конечно!

СТРАШНОЕ ПРОШЛОЕ.

Наутро меня разбудил телефон – пришло сообщение от Арифа: «Можно забрать билет в Банда-Ачех». Он объяснил, где и когда можно это сделать, и дал мне номер женщины по имени Окта, живущей в Банда-Ачех. Если верить большой карте Арифа, Банда-Ачех был не так уж далеко, но мне казалось, что он, как минимум, в другой вселенной.

Я вспомнила, как десять месяцев назад ждала рейса из Сиэтла в Гонконг. Безразличным тоном в новостях сообщили, что гигантская волна прокатилась по Индийскому океану и обрушилась на Индонезию, погибли пять тысяч человек. Вскоре по радио объявили, что погибших уже десять тысяч.

В тот день я ждала пересадки в аэропорту Токио. Пассажиры приклеились к телеэкранам, на которых показывали кадры цунами с английскими субтитрами; называли цифру уже в девяносто тысяч погибших. Помню, я услышала название «Банда-Ачех» и подумала: где это? Вскоре погибших насчитывалось уже сто тысяч. Весь мир был потрясен. С каждым днем цифры все увеличивались, пока число погибших и пропавших без вести не достигло почти двухсот пятидесяти тысяч человек.

Приближался канун нового, 2005 года. В Гонконге царили мрачные настроения. Во время празднований люди делали все словно автоматически, поскольку были подавлены из-за случившегося. В полночь выстрелили пробки от шампанского, рассыпались непременные конфетти, но всем хотелось лишь поскорее уйти с вечеринки. Весь мир оплакивал погибших. Каждый день заголовки выкрикивали новые ужасные подробности. Мы могли лишь собирать средства и молиться, мы чувствовали себя беспомощными.

НАХОДЧИВЫЙ МОДЕЛЬЕР.

Ариф сказал, что в Банда-Ачех мне придется одеваться скромно.

– Никаких голых рук. Кофты должны быть свободными, нужно, чтобы они были ниже талии. И голову нужно покрывать из уважения к местным традициям.

По одной из интерпретаций ислама, женщина, покрывающая себя, становится равной другим женщинам, независимо от внешности, телосложения и стоимости наряда. Я была не совсем готова согласиться с этим и начала искать подходящую для Банда-Ачех одежду в своем стиле. Я стала рыться в сумке, и меня осенило. Попросив у консьержа ножницы, я разрезала восточный халат, который использовала как накидку поверх костюма для танца живота. Низ этого халата был теперь срезан по диагонали, а из куска ткани я сделала платок на голову. Надев получившуюся «юбочку» поверх джинсов, я подвязала ее шарфом на бедрах и дополнила свой наряд остроносыми блестящими сапожками вроде ковбойских. Платок на голове я закрепила банданой.

БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ!

Газеты пестрели кошмарными снимками самолета, разбившегося прямо после взлета в Медане[4] (моя первая остановка по пути в Банда-Ачех). Катастрофа унесла жизни ста сорока семи человек. Самолет, в который села я, напоминал скорее отданный в утиль автобус: в туалете были покореженные металлические трубы, а дверь не запиралась, и это еще больше заставляло меня нервничать.

Я радовалась возможности побыть просто туристкой, и мне хотелось посмотреть достопримечательности Медана. В неподходящей обуви я спотыкалась на тротуарах, где на каждом шагу попадались ямы с застоявшейся грязной водой, через которые кое-как были перекинуты доски. По ту сторону оживленной улицы со сломанным светофором я заметила эстакаду, огороженную замысловатой кружевной решеткой. Лучше бы я воспользовалась этим путем.

Проковыляв четыре квартала, я добралась до дворца Маймун, где по-прежнему живет местный султан. На лужайке у входа группами расселись маленькие дети – девочки были с покрытыми головами, а мальчики – в шапочках. Охранник сказал, что дворец закрыт, однако оттуда доносилась музыка, и я решила добиться того, чтобы меня пропустили. Наконец какая-то женщина проводила меня в зал, где в полном облачении из золотой парчи и драгоценных камней восседал весь двор – король, королева и слуги. Четыре танцовщицы исполняли какой-то танец, делая под аккомпанемент аккордеона и ударных экспрессивные движения руками, изящно переступая и выстраиваясь то в линию, то в круг, то в ромб. Большая часть территории дворца была закрыта, так как там проживала королевская семья. Поскольку Индонезия состоит из множества бывших королевств и султанатов, большинство султанов до сих пор живут во дворцах, хоть и являются марионетками, почти лишенными власти.

На обратном пути я не отважилась перебежать оживленную улицу и пошла по красивой эстакаде. Однако, шагая по шаткой гниющей деревянной лестнице с перилами из ржавого металла, я невольно задумалась о том, как порой обманчива внешность. Этот путь казался мне более безопасным, однако выяснилось, что он намного хуже. Кое-где досок не хватало, я переступала через людей, спящих в некоторых местах, шагая осторожно, чтобы не провалиться в дыры, под которыми сновали машины.

МЕСТ НЕТ!

Когда я приехала в Банда-Ачех, мне сначала показалось, что там намного лучше, чем в Батаме. Блестящее такси проносилось мимо пышных зеленых зарослей и маленьких деревянных домиков. Таксист высадил меня у штаб-квартиры Исламского благотворительного фонда – негосударственной организации, оказывающей помощь пострадавшим.

Когда на ступенях появилась Окта, я оторопела. Это была миниатюрная женщина с круглым лицом и чистой кожей цвета корицы. Ее волосы скрывал непрозрачный белый шарф, аккуратно подколотый так, чтобы не выглядывала шея, а фигурку обтягивало платье с длинной нижней юбкой, рукава из плотного хлопка полностью скрывали руки. Сверху на Окте был еще жакет, а на ногах сандалии и толстые белые носки. Строгая цветовая гамма – черный, белый и серый – нетипична для индонезийки. На улице стояла жара – не меньше тридцати градусов, да еще и при высокой влажности. Я не ощущала даже дуновения ветерка, но Окта, казалось, не чувствовала дискомфорта, она наверняка ни капельки не вспотела.

Она была сдержанной, словно не знала, что со мной делать. Я засомневалась, сможем ли мы с ней найти общий язык. Она попросила двух мужчин на большом красном грузовике с логотипом благотворительной организации проводить меня в отель «Султан», затем сухо сообщила о сегодняшней ярмарке, которую устраивало благотворительное агентство.

– Позвоните, и пойдем вместе, – сказала она.

По пути в гостиницу мы проезжали разрушенные до основания жилые дома и другие постройки. Рядом стояли и те здания, что остались нетронутыми. Указав на высокий современный отель, от которого остался один остов, и обрушившееся офисное здание, водитель сказал:

– Цунами.

Я попросила его остановиться у маленькой фанерной гостиницы – она была открыта. Но водитель покачал коловой и поехал дальше в «Султан», уверяя меня:

– Это хороший отель. Все иностранцы живут там.

Маленькая гостиница, которую мы проехали, стала постоянным местом жительства для десятков семей, из-за цунами оставшихся без крова.

Когда мы прибыли на место, мою тяжелую сумку взял носильщик в форме, и на медленном лифте мы поднялись на верхний этаж. Носильщик проводил меня по темному коридору, выстеленному засаленным дырявым ковром, и я очутилась в видавшем виды номере, где чувствовался слабый запах канализации. Как я потом узнала, с жильем в Банда-Ачех, увы, были проблемы, и, кроме этой комнаты, рассчитывать мне больше оказалось не на что. А пока я зажала нос, и носильщик отнес мою сумку обратно в холл. Я показала ему, как катить ее на колесиках, но маленького человечка это не впечатлило, и он предпочел тащить ее за ручки.

Когда я протянула администратору паспорт, тот сообщил, что вонючая комната забронирована и в отеле нет мест. Моя машина уехала, идти мне было некуда, поэтому я просто отказалась двигаться с места и стала задавать один и тот же вопрос двадцатью разными способами до тех пор, пока служащий наконец не нашел мне комнату.

– У нас есть простой номер, где вы можете остановиться, но только на одну ночь.

Носильщик снова потащил мою сумку по другому, такому же страшному, как первый, коридору. Вторая комната оказалась крошечной, словно гардеробная, а замок был сломан, дверь даже не запиралась на задвижку. Прежде чем платить за жилье, я сказала:

– Сначала поменяйте замок.

После ремонтных работ милый и терпеливый носильщик снова проводил меня в комнату. На этот раз я оказалась запертой в номере – не могла открыть дверь изнутри. Носильщик по рации сообщил об этом дежурному, пришел рабочий и снова разобрал замок. В конце концов я смогла разместиться, и в качестве компенсации мне даже разрешили остаться на две ночи. Служащие объяснили, что отель в таком плачевном состоянии, потому что волна достигла верхних этажей. Гости не пострадали – их отправили на крышу здания. Вода дошла до четвертого этажа, но лишь намочила ковер.

Некоторое время спустя я решила выйти на улицу. В поисках какой-нибудь еды я шла по разрушенной главной улице, вдоль которой выстроились лавки с плотно закрытыми ставнями, и все время задавала себе один и тот же вопрос: что я здесь делаю? Надеясь найти ответ, я открыла свой путеводитель для любителей экономичных путешествий. В нем открыто предупреждали, что иностранцам в Банда-Ачех делать нечего, и сообщали, что существует серьезный риск попасть под перекрестный огонь в столкновениях между ГАМ («Геракан Ачех Мердека», освободительным движением Ачех), партизанами-сепаратистами и ТНИ («Тентара Насьональ Индонесия», особым подразделением индонезийской армии), посланными центральным правительством на подавление восстания. Я успокаивала себя тем, что эта информация устарела.

Вернувшись в отель, я заказала в кафе чашку чая и несколько раз позвонила на номер Окты. Коротая время, я подслушивала разговоры съемочной группы Би-би-си и сотрудников благотворительных организаций. Говорили об Ираке, Боснии и Чечне. Точь-в-точь как исполнительницы танцев живота, когда они собираются поговорить о работе и обсудить особенности ближневосточной музыки и движения бедрами, эти люди с авторитетным видом обсуждали районы бедствий, трудности организации гуманитарной помощи и коррупцию местных властей.

Я заметила двух юных путешественников, пришедших с улицы. Они быстро проглотили по гигантской порции мороженого неестественно ярких цветов – розового и зеленого. Потрепанная парочка, Росс и Дэн, приехала из Ирландии, чтобы поступить волонтерами в небольшую благотворительную организацию – Фонд возрождения Ачех (ФВА). Ее лозунг – «Выжившие помогают выжившим».

– Не так уж много здесь делается, – рассказал Росс. – Большинство крупных гуманитарных организаций не в состоянии ничем помочь из-за бюрократических проволочек. Фонд может не много. В основном в нем работают местные, которые оказывают небольшую помощь, но это хоть что-то.

Я спросила, чем конкретно они занимаются, и Дэн ответил:

– В основном оказываем микроэкономическую поддержку малым предпринимателям, собираем средства на обучение детей. У нас не много возможностей, но мы сделали для фонда сайт в Интернете, а Росс сейчас работает над способом транспортировки чистой воды в одну из деревень.

Они дали мне телефон Фонда, и я договорилась о встрече, чтобы узнать, какую помощь я могу предложить.

ФОНД ВОЗРОЖДЕНИЯ АЧЕХ.

Окта приехала в сияющем джипе, и вскоре мы остановились у Банкит-Ачех. Раньше здесь располагалась рыночная площадь, теперь же все оказалось в грязи, поверх которой лежали мостки из обломков цемента. Торговали тут всем – от дешевых пластмассовых игрушек до фруктов и воды. Было здесь и несколько уличных кухонь. Под пластиковыми навесами висели снимки разрушений от цунами, они были приклеены скотчем к картону и оттого походили на детские поделки. Повсюду виднелись логотипы гуманитарных организаций; некоторые люди раздавали наклейки, майки и прочие рекламные материалы. В тех немногих зданиях, которые остались нетронутыми, расположились пункты «Скорой помощи» и кровавые фото– и видеоинсталляции гуманитарных организаций – Исламского благотворительного фонда, Красного Креста, Красного Полумесяца и Агентства США по международному развитию (USAID). Около некоторых домов стояли люди, громко выкрикивающие что-то в мегафоны. Атмосфера была напряженная, и вместе с тем все это напоминало карнавал. Я пребывала в растерянности. Позвонив в ФВА, я спросила, есть ли у них стенд; на другом конце трубки рассмеялись:

– Что вы! Это дорого, да и не поможет никому.

Исламский благотворительный фонд занимал большое здание с экраном внутри, на котором беспрерывно показывали фильм о цунами: раненые люди, которых вытаскивают из-под обломков, трупы, плавающие по улицам, превратившимся в реки, женщина, со всхлипами рассказывающая свою жалобную историю. Драматическая музыка звучала так громко, что полутораметровые колонки тряслись и искажали звук. Внутри здания в кучки сбились местные – кто-то плакал, кто-то смотрел фильм с серьезным выражением лица.

Окта представила меня начальству фонда – группе довольно приятных мужчин из Ливана, Палестины, Македонии, Кении, Индии, Бангладеш и Великобритании. Самым общительным и открытым оказался палестинец из Лос-Анджелеса по имени Абдусалам. Это был полный, веселый человек в майке с логотипом Исламского благотворительного фонда; он занимался связями с общественностью и раздавал прохожим наклейки.

Затем Окта познакомила меня с красивым ливанцем по имени Джихад. Про себя я подумала: как кому-то могло прийти в голову назвать сына «священная война»! И только потом я узнала, что слово джихад означает «усердие, рвение, упорная борьба» – неважно, религиозная, личная, общественная, политическая или оборонительная. Если под борьбой подразумевается бой, то, по законам ислама, он должен вестись лишь в оборонительных целях и в соответствии со строгими правилами, запрещающими нанесение ущерба невинным свидетелям, женщинам и детям. Не разрешается также разрушать чью-либо собственность и немусульманские храмы. Ислам осуждает захват людей в заложники, похищение, обстрелы людных мест. Известны слова Пророка о том, что «главный джихад – борьба с самим собой». Здесь имеется в виду борьба с собственным эго, жадностью и желаниями. Как и английские имена Констанс, Хоуп или Фейт[5], джихад подразумевает добродетель, и именно поэтому родители выбирают такое имя для ребенка.

Окта одинаково непринужденно общалась и с мужчинами, и с женщинами. Ей было всего двадцать четыре года, но свое ответственное положение в организации она воспринимала спокойно. Мужчин она называла братьями, а они ее – сестрой.

Сначала меня смущал ее многослойный наряд, и я засомневалась, удастся ли разглядеть под всеми этими покровами ее личность и взгляды на жизнь, которые, должно быть, так отличаются от моих. Я предположила, что она носит такое закрытое платье, поскольку работает с большим количеством мужчин. Позднее, когда мы подружились, она поведала мне свою историю.

– Я очень люблю ислам. Со средней школы мне хотелось носить закрытую одежду. – Ачех[6] лишь наполовину, Окта выросла в Джакарте, столице Индонезии, где обычай покрывать голову не так распространен. – Когда мне было семнадцать, я прочла книгу о смерти и задумалась о том, как мимолетна жизнь. «Никто не знает, умрет он сегодня, завтра или через несколько десятков лет, однако хуже всего умереть, так и не последовав зову своего сердца», – процитировала она.

Ее сердце подсказывало путь посвящения себя вере. Для нее это означало, в частности, носить как можно более закрытую одежду. Окта так привыкла к своему просторному жакету, который ей подарила другая сотрудница фонда, позже уехавшая в Сараево, что редко когда снимала его, несмотря на то что Ачех расположен в тропических джунглях. На шнурке ее сотового красовалась надпись: «Сараево».

На окраине рыночной площади находился большой амфитеатр, скамьи которого были выкрашены в лавандовый и персиковый цвета и декорированы кружевной резьбой. Зрители спрашивали меня, откуда я приехала. Некоторые приводили маленьких детей поглазеть на иностранку. Ко мне подошла женщина в головном уборе, собранном резинкой под подбородком, как у монахини. Она хорошо говорила по-английски. Женщина подняла детей на руки, чтобы те увидели меня и смогли пожать мне руку.

– Не хотите прийти к нам в школу? Я преподаю английский, а дети были бы рады познакомиться с носителем языка.

На сцену высыпали женщины в одинаковых ярко-желтых шарфах и халатах, украшенных ярким орнаментом, и запели мусульманскую песню. Мелодию подхватил второй хор в пурпурных и розовых одеяниях. Я слышала, что в консервативных мусульманских странах вроде Саудовской Аравии религиозные песни могут петь только мужчины. Видимо, в Банда-Ачех так не считали.

Рапайи геленг – это медитативное сочетание танца, барабанного боя и мусульманской песни. На сцену вышла группа мальчиков в золотых повязках, широких рубашках, шароварах и платках, повязанных на талии. Они заиграли рапайи, скоординированно и гармонично ударяя в барабаны ладонями, затем сели на пол, сдвинулись вперед и в стороны, подбросили барабаны и в воздухе обменялись ими. Все это время мужчина постарше распевал мантры, а мальчики вторили ему. Их головы тряслись, темп все увеличивался.

Следующая группа совсем маленьких детей исполнила более спокойный танец, причудливо двигая руками и запястьями. Они сидели на земле, и у каждого на груди была повязка с надписью: «Сирота».

По пути на встречу в ФВА я смотрела, на чем ездят жители Банда-Ачех. Самым популярным видом транспорта оказался мотоцикл; иногда на них перемещались целыми семьями, по четверо: отец, мать, ребенок и грудничок. Я поймала моторикшу с разноцветной маленькой коляской, и водитель отвез меня в штаб-квартиру ФВА, скромный дом на окраине Банда-Ачех. Директор и основатель фонда (его звали Азвар) беспрерывно работал с января – бесплатно, разумеется, – и сильно переутомился, поэтому на время уехал из города. Со мной разговаривал мужчина из Джакарты по имени Ваян. Не считая Дэна и Росса, он был единственным добровольцем фонда родом не из Ачех. Мы сидели на крылечке и пили воду из пластиковых стаканчиков, когда примчался Азнави – еще один из начальства ФВА. Он только что вернулся из мечети и выглядел очень нарядно: традиционная шапочка, модный костюм. На ходу поздоровавшись со мной, он извинился, вышел и вернулся уже в футболке и мешковатых штанах.

Мы договорились, что завтра я перееду в этот дом и попытаюсь помочь своим знанием английского. Ваян сказал, я могу быть полезной в составлении прошений и писем. Ребята из Ирландии предложили мне преподавать язык в местной школе, а один из сотрудников спросил, не соглашусь ли я учить английскому добровольцев из фонда. Азнави ответил:

– Можете остаться, но мы слишком заняты, чтобы устраивать вас на работу. – Хотя одно задание он все же дал мне: – Попробуйте раздобыть нам два-три подержанных ноутбука, чтобы сотрудники ФВА в деревнях могли вводить данные и отчитываться в штаб-квартире.

Я поняла, что мое сотрудничество с ФВА вряд ли будет интересным, однако у меня появилась возможность жить среди местных. Если сбором ноутбуков, составлением документов и исправлением грамматических ошибок мне удастся помочь общему делу, то я рада принять в этом участие.

НАСУЩНЫЕ ПРОБЛЕМЫ.

Во второй и последний вечер в гостинице психолог Лоуренс из Франции спросил:

– Вы были в районе цунами?

Я не поняла. Мне казалось, что город – это и есть район цунами.

– Нет, – ответил он. – Вдоль всего побережья от деревень остались лишь щепки. Езжайте туда после обеда – увидите людей, которые приходят туда, чтобы вспоминать и плакать.

Лоуренс почти все время проводил на собраниях (этим занимались все, кто прилетел сюда помогать). Завороженная его французским акцентом и историями о бюрократических злоключениях, я просидела с ним до поздней ночи.

– Врачи из Индии и многих других стран сидели в холле отеля «Султан» и ждали указаний. Им не позволено было начинать работу без разрешения. Люди остро нуждались в медицинской помощи, но никто не направил к ним тех, кто приехал помочь.

Затем он рассказал о проблеме утилизации ненужных пожертвований: зимней одежды из Аргентины, бесполезной в тропическом климате, или просроченных лекарств времен вьетнамской войны.

– Чтобы избавиться от танкера с просроченными лекарствами, нужно заплатить столько, сколько его обладателям и не снилось, – вот он и превращается в «горячую картофелину», которую перебрасывают друг другу, притворяясь, что делают добро.

Я узнала от него таинственную историю о нехватке древесины для строительства домов.

– Слишком много зданий было разрушено, и, чтобы отстроить их заново, дерева просто не хватало. На деньги благотворительных организаций строительная компания купила некое загадочное судно, нагруженное деревом неизвестного происхождения. Корабль предоставила индонезийская армия, штаб-квартира которой находилась в лесном заповеднике. Задачей армии было следить за незаконной вырубкой деревьев. Впоследствии оказалось, что сами военные и рубили лес.

Однако самой главной и насущной проблемой оставалась пресная вода.

– Она загрязнена, поскольку цунами ударило так сильно, что эта вода просочилась в землю. Кроме того, в реках сгнивали трупы людей и животных.

Я расспросила Лоуренса о ГАМ – ведь именно из-за столкновений партизан с индонезийскими военными Банда-Ачех так долго считался запретной территорией.

– Военные не хотели затруднять себя арестами подозреваемых членов ГАМ, чтобы те предстали перед судом, – ответил Лоуренс. – Их просто убили на улице. В результате погибли тысячи человек. Кто-то из них оказался виновным, остальные являлись лишь подозреваемыми. Ачех считаются свирепыми противниками, военные из других районов Индонезии боятся их.

СТРАННОЕ МЕСТО.

Я и моя большая сумка сели в такси и, покинув мир экспатов[7], прилетевших с благородной миссией, отправились в дом ФВА на окраине города. Мне предстояло делить кров с двенадцатью местными ребятами. В субботу они отдыхали, и в доме остался лишь сонный дядечка по имени Бустами. Он читал газету. Ему было около сорока, он носил закрученные кверху усы и легко решал проблемы. Такая у него оказалась работа: если выключался свет, он его включал; расплодились москиты – у него всегда находилось нужное средство от них.

Бустами встал у мотоцикла и сделал круговое движение рукой: «Кататься?» Я всегда не прочь прокатиться, поэтому мигом запрыгнула на заднее сиденье, и мы отправились на стройку. Деньги на строительство школы, которым занималась ФВА, пожертвовала ирландская компания. Открытие должно было состояться менее чем через два месяца. Кирпичи на второй этаж поднимали на веревке в пластиковом ведре. Медленный процесс, но здание уже обретало очертания.

Мы поехали дальше мимо засыпанного щебенкой пустыря, на котором стояли расписанные граффити стены недостроенных, как мне показалось, зданий. «Зачем он привез меня сюда?» – подумала я, в очередной раз засомневавшись в том, стоило ли слепо доверять незнакомому человеку. Но потом я поняла: это и есть район цунами.

Я онемела, не в силах представить, что когда-то здесь действительно жили люди. Несколько остовов зданий сохранились, но было невозможно понять, что это за постройки. Мы стояли посреди останков деревни, называвшейся Улее-Ллеу. Теперь все вокруг превратилось в сюрреалистическую картину бедствия. Я с трудом верила, что это не сон. Люди, которых я встречала, были дружелюбны и веселы, отчего ощущение нереальности происходящего усиливалось. Они часто здоровались со мной, незнакомкой, радостным «Привет!», пробовали произносить те немногие слова, которые знали по-английски. В Банда-Ачех вежливость являлась нормой, и неважно, с другом или незнакомцем приходилось общаться. Большинство людей держались дружелюбно и открыто. Я задумалась: откуда в этих людях столько оптимизма?

Кое-где из-за цунами просела земля, образовав зловонные соляные озера. Там, где раньше было море, остались голые пространства. Единственным сохранившимся зданием здесь оказалась красивая мечеть, которую использовали под штаб-квартиру кувейтского подразделения Красного Креста.

Рыбацкие лодки оттащили на берег; в некоторых устроили временное жилье. Дома очутились под водой, и палатки с эмблемами гуманитарных организаций служили временным пристанищем среди обломков. От палатки к палатке тянулись веревки, на которых сохла одежда. Люди готовили еду на кострах. Время от времени попадались одинокие школьники в форме, возвращающиеся домой по разбитой дороге. Из фургона высадилась группа женщин в яркой одежде и длинных струящихся покрывалах; они с печальным видом прошагали к пустому участку земли, огляделись и вернулись в машину. Жили они здесь когда-то или поминали того, кто жил, я могла лишь догадываться.

Самым странным зрелищем был так называемый «порт» – на самом деле никакой не порт, а место сбора пассажиров из различных районов. В данный момент новенький, блестящий паром, выкрашенный белой и синей красками, ждал пассажиров, отправляющихся на Сабанг. Один из ста островов архипелага Ачех, Сабанг, не был затронут цунами, он по-прежнему оставался туристическим центром, самым космополитическим и терпимым островом региона, где женщины могли плавать в бикини. Среди обломков и развалин паром выглядел совершенно чужим, словно космический корабль. Порт был уничтожен, а участок суши, где он находился, со всех сторон почти полностью окружила вода.

НАКАЗАНИЕ ИЛИ НАГРАДА?

Проходили дни, и мне начало казаться, что в мире есть два типа людей: те, кто пережил цунами, и все остальные. Если не принадлежишь к первой группе, то никогда не сможешь представить, какой ужас остался в сердцах пострадавших.

Несколько ребят, с которыми я жила в доме ФВА, потеряли все. Мусафир – высокий, худощавый мужчина лет тридцати с огромными черными глазами – потерял родителей и всех братьев. Его семье принадлежали двадцать мебельных магазинов в Банда-Ачех. Как и многие местные жители, они придерживались мнения, что хранить деньги в банке – это не по-мусульмански[8]. Деньги вкладывали в золото и держали его в доме – в цунами сгинули всё и все. Мусафир остался в полном одиночестве. Азвар призвал его не терять надежду. Мусафир стал работать в фонде. Обосновавшись в доме ФВА, при поддержке поставщика из Медана, он постепенно нашел возможность открыть один из своих магазинов.

Мусафир познакомил меня со своей девушкой Фифи. Она оказалась красивой миниатюрной танцовщицей в облегающих джинсах и хлопчатобумажной футболке с особыми рукавчиками. Они продавались на всех рынках, чтобы женщины могли носить одежду с коротким рукавом, но рука ниже локтя все же оставалась закрытой. Сделанные из плотного хлопка, они натягивались до плеч и фиксировались резинкой у запястья. Фифи носила платок и никогда его не снимала.

В моей невыносимо жаркой комнате без вентиляции мы учили друг друга танцевать. Фифи показала мне несколько комбинаций самана: в этом танце исполнитель стоит на коленях и бьет себя по плечам и бедрам, соблюдая сложную последовательность движений; при этом он крутит головой и поет мантры. Танец обычно исполняется в группе, он известен под названием «живого барабана».

– Саман также называют «танцем тысячи рук», – сказала Фифи. – Предназначение этого танца – поведать людям об истории, духовности и о том, как сделать жизнь лучше.

Танцоры – как правило, женщины (иногда танец исполняют и мужчины, однако мужчины и женщины вместе – никогда) – встают на колени в ряд, выставляют вперед голову и грудь, поют рифмованные строки и в определенном порядке наносят себе удары по телу. Затем они сцепляют руки и делают волнообразные движения телами и руками.

Фифи научила меня четырем комбинациям и уточнила:

– Комбинаций столько, что один танец может длиться до двух часов. Обычно он состоит из восьми – двенадцати частей. Первые четыре – основные. После этого начинается импровизация.

Мы сделали паузу, и она сказала:

– Чтобы написать книгу, ты должна узнать как можно больше об исламе и понять природу цунами. Цунами послал Аллах, рассердившись и устав от бесконечной войны. – Фифи считала, что люди совсем забыли о Боге и начали убивать друг друга без разбора. – Цунами принесло мир, – заключила она. – Ненависть и общественно-политические проблемы в Ачех стали незначительными перед лицом трагедии. Теперь внимание всего мира сосредоточено на этой далекой провинции, куда так долго не осмеливались заглянуть иностранцы. Чтобы помочь людям, к нам прибыли заграничные организации. Когда в городе появилось так много иностранцев (мы называем их турис), бои прекратились. Все стали думать только о том, как выжить.

Другие люди, с которыми я говорила, трактовали ситуацию иначе:

– Грешники остались в живых, а те, кто умер, не должны больше страдать; теперь они в счастливом месте.

Как бы то ни было, все сходились в одном: цунами послал Аллах, лишь Аллах решает, когда людям умирать, и мы должны смириться с его волей.

Фифи также сказала:

– Я люблю ислам и хочу следовать всем его предписаниям. Ислам дает мне силу, вселяет любовь и поддерживает меня – я могу добиться всего, чего желаю. – Ей нравилось носить закрытую одежду. – Не нужно волноваться, что какая-то деталь одежды упадет или выскочит, не нужно стесняться своего тела. – Она даже выдала маленький секрет: – В закрытой одежде кожа защищена и становится красивее.

Еще она объяснила, почему так важно молиться пять раз в день: молитва наполняет человека ощущением внутренней свободы, и он возвращается к этому чувству в течение дня.

– У каждого всегда есть разочарования и проблемы. Во время молитвы люди просят Аллаха о помощи, просят дать им силы и понимания или другие качества, необходимые для того, чтобы сделать жизнь лучше.

Ее слова заставили меня задуматься о том, как изменился бы мир, если бы власть имущие общались с Богом с такой регулярностью. Сколько людей удалось бы спасти?

НЕОЖИДАННЫЙ ГИД.

Устроившись в маленьком чайном домике, я заказала тех сусу панас (чай, процеженный через полотняный мешочек, с щедрой добавкой сгущенного молока), старательно выговаривая индонезийские слова. В Банда-Ачех никто не воспринимал мои попытки говорить на бахаса Индонесия, и я не понимала, что мне отвечают. Наконец до меня дошло, что они говорят на другом языке. Напротив меня присела миниатюрная молодая женщина, назвалась Каде и объяснила:

– Мы говорим на ачехском, но я учу английский и с удовольствием позанимаюсь с вами. На бахаса «один», «два», «три» будет сату, эмпат, тига, а на ачехском — са, дуа, лех.

Я выучила новый диалог.

– Пуэ кахме джак камеве? – «Хотите поехать на рыбалку?».

– На. – «Да».

– Теримеунг геунасех. – «Спасибо».

– Сабан сабан. – «Не за что».

Мы не поехали на рыбалку, но подружились. Я взяла чай навынос. Его разливали в полиэтиленовые мешочки и завязывали резинкой. Мешочки были совсем тоненькие, но почему-то никогда не плавились.

Каде училась в медицинском, а я сидела в офисе; мы с ней часто встречались и совершали вылазки в город на моторикшах. Я брала интервью у местных, а Каде помогала переводить.

Мы проезжали мимо торговцев бензином – их было несколько десятков. Бензин хранили в больших пластиковых контейнерах, зачерпывали канистрами и заправляли мотоциклы. Однажды мы видели человека, который вместо канистры налил бензин в целлофановый мешочек и завязал резинкой. Как и мой мешочек с чаем, он не расплавился.

Как-то раз Каде тайком протащила меня в великую мечеть Байтуррахман, одну из главных достопримечательностей Банда-Ачех.

Это прекрасное здание из белого мрамора возвели голландцы. Раньше здесь находилась квадратная деревянная мечеть в индонезийском стиле. На этом месте жители Ачех сражались с голландцами и доказали, что колонизировать их не удастся. Ачех всегда был королевством ревностных мусульман, и жителей глубоко уязвило, что на их землю напали чужеземцы и разрушили любимый храм. После того как голландцы объявили об окончании войны, они построили мечеть Байтуррахман в знак примирения. Мечеть была возведена в чуждом индонезийцам архитектурном стиле британской колониальной Индии. Поначалу ачех не приняли ее, но последующие поколения полюбили ее элегантный стиль, и мечеть стала символом надежды и гордости.

Интерьер мечети представлял собой лабиринт прекрасных колонн и белоснежного мрамора. Группы учеников собрались на чтение Корана; дети играли, носились в догонялки и смеялись. Многие взрослые молились в одиночестве, некоторые дремали. Здесь царила атмосфера полной свободы, за одним только исключением: посещать мечеть могли только мусульмане. Табличка на входе гласила: «Вход в мусульманском платье». Мужчина у дверей спросил, мусульманка ли я, и Каде приказала мне плотно завернуться в шаль и тихонько протолкнула внутрь. Я чувствовала себя белой вороной, но зато мне удалось увидеть мечеть изнутри.

Мусульмане, которых я встречала в Индонезии, казалось, вовсе не осуждали западный образ жизни. Даже Каде восхищалась фотографиями на моем сайте: на одной из них я лежала на земле в бюстгальтере с роскошной вышивкой и стразами и обтягивающей бедра юбке, с голым животом. Каде показала этот снимок своим подругам в колледже – все они носили платки и были очень религиозны. Когда я познакомилась с ними, они воскликнули: «Мы видели ваш сайт! Прелесть!» Многие, кого я встречала, от сотрудников ФВА до учителей и лавочников, ясно давали понять, что их убеждения тверды, они знают, кто они и как хотят жить. Азнави однажды сказал: «Нам все равно, чем занимаются другие, лишь бы нам позволили жить так, как того требует наша вера».

ТАКОВ ЗАКОН.

В 2004 году в Ачех было объявлено главенство шариата. Прежде женщины не должны были покрывать голову, однако большинство все равно делали это добровольно. Теперь же существует так называемая «исламская полиция». Полицейские ездят на мотоциклах и следят, чтобы парочки в общественных местах не слишком откровенно проявляли свои чувства, а у женщин были покрыты волосы. Это касается лишь мусульманок. Другие женщины могут ходить как угодно. Если мусульманка не покрывает голову, ее могут обрить. Закия, единственная женщина из ФВА, объяснила:

– Полиция следит за тем, чтобы неженатые пары не вели себя неприлично, не целовались на людях и не касались друг друга, а также не занимались сексом в кустах. Если их поймают, то об этом напечатают в газетах, а виновных отведут в людное место, объявят по громкоговорителю об их проступке и изобьют у всех на виду.

Я спросила, что она думает по этому поводу, и она ответила:

– Таков закон. Они согрешили и должны быть наказаны.

Браки в Ачех заключались по взаимному согласию, однако Закия разделяла общее убеждение, считая, что «целоваться до свадьбы грешно». Женщины из Банда-Ачех, к какой бы социальной группе они ни принадлежали – от учителей до танцовщиц, студенток и домохозяек, – соглашались с законами шариата, не ставя их под сомнение.

Я выяснила, что у слова «шариат» есть более глубокий смысл. Шариа означает «путь» или «тропа»; этот свод мусульманских правил охватывает многие аспекты повседневной жизни. Существует распространенное мнение, что шариат – возведенная в ранг закона скромность, однако его действие распространяется также и на политику, экономику, банковское дело, строительное право, общественные и интимные вопросы. Это очень сложная и многоступенчатая система.

ЗВЕЗДА БАНДА-АЧЕХ.

Однажды, когда мы с Каде колесили по городу на бечаке, поблизости раздался оглушительный вой сирен, бой барабанов и из трескучих громкоговорителей послышалось пение. Начался большой парад, возвещающий приход Рамадана – главного поста, обязательно соблюдаемого мусульманами по всему миру. Я расспросила многих, но никто не мог точно ответить, когда же начинается Рамадан. Некоторые говорили, что третьего или четвертого октября. Сотни женщин в белых платках с пением проезжали мимо нас на фургонах и мотоциклах. Они раздавали листовки, напоминающие жителям верную дату начала Рамадана – пятое октября. Дети и взрослые размахивали цветными флагами; атмосфера была праздничная. Вдоль улицы выстроились толпы людей, которые вышли из домов, чтобы наблюдать за парадом.

Мы по-прежнему сидели на бечаке, когда у Каде возникла идея:

– Я могу устроить так, чтобы ты присутствовала на танцевальной репетиции.

Водитель отвез нас в концертный зал. Там стояли обычная ударная установка, электрогитара и клавишные. Двое мужчин спали на голом полу, еще несколько сновали вокруг. Не похоже, что тут намечалось что-то интересное. Каде вышла и поговорила с пожилым мужчиной на мотоцикле. Он сказал: «Следуйте за мной».

С того самого концерта я искала способ познакомиться с Рафли. Мы приехали на съемочную площадку, где снимали клип для другого музыканта. Он исполнял смесь рока и фолка в том же стиле, которым прославился Рафли. К нам подошел Сиек Газали – коренастый мужчина в традиционной шапочке и жилете. Сиек был самым известным музыкальным продюсером в городе, и, по счастливому стечению обстоятельств, оказалось, что он работает с Рафли. Сиек договорился с ним, что тот заедет за нами и мы вместе отправимся в дом губернатора, где вечером должен был состояться концерт.

На сцене Рафли казался гигантом. При личной встрече выяснилось, что он ниже меня. Он излучал спокойную мужественность и обладал сильнейшей харизмой. Когда мы вышли из машины, его окружила толпа фанатов и провожала до самой сцены. Он поприветствовал каждого, сердечно пожимая руки, словно здоровался с друзьями, которых не видел тысячу лет. Вместо того чтобы принимать присутствие фанатов как должное, он был постоянно благодарен им за то, что они пришли посмотреть на него.

Дом губернатора оказался ратушей в деревушке недалеко от Банда-Ачех, куда пригласили многих горожан. Перед выступлением женская труппа исполнила медленный праздничный фольклорный танец королевской свиты. За ним последовали бесконечные выступления мужчин в красивых расписных шелковых рубашках и традиционных шапочках – они произносили длинные речи, часто упоминая цунами.

– Эта деревня вовсе не пострадала от цунами, – заметила Каде.

Нам было невыносимо скучно, но мы терпеливо ждали, и наконец Рафли спел три песни, помахал фанатам у выхода и подвез нас в штаб-квартиру ФВА.

Дом, где Каде снимала комнату, закрывался в одиннадцать, и я пригласила ее переночевать у меня. Местным женщинам строго запрещено ночевать в доме, где живет так много мужчин. Даже Закия, единственная женщина из ФВА, всегда уходила домой на закате. Каде же отказалась выходить из спальни, даже в туалет. Индонезийки, которых я встречала, носили платок даже дома, но Каде сняла свой перед сном. Я представляла, что под платками у всех девушек длинные струящиеся локоны, однако у нее была короткая стрижка. Ее волосы выглядели так, будто она стригла их сама.

– Чем меньше волос, тем удобнее носить платок, да и все равно их никто не видит, – сказала она.

УРОК ТАНЦЕВ ВМЕСТО АНГЛИЙСКОГО.

Учительница, с которой я познакомилась на ярмарке, отвела меня в свою школу. Это была одна из немногих школ, оставшихся в целости. Она представила меня как учительницу танцев, и дети восторженно заголосили:

– Сальса?

– Нет, мой танец другой, – ответила я.

Но разговор все равно несколько раз возвращался к сальсе. К счастью, я знала базовые движения. Мальчики танцевали с одной стороны класса, девочки – с другой. В благодарность девочки станцевали саман – танец, которому начала учить меня Фифи. Они сели на колени и запели, ударяя себя по плечам и хлопая в ладоши.

Эти жизнерадостные смешливые дети выглядели так же, как и подростки в любой другой стране мира; только мальчики были в форме, и она делала их похожими на охранников, а девочки носили длинные юбки, жакеты и платки.

Когда я приехала в школу во второй раз, я попала на урок к другой учительнице, и та просто ушла. Дети оказались совсем неуправляемыми. Я не знала, что с ними делать, но, когда мальчишки стащили мою камеру, решила, что надо успокоить их любым способом. Английский их не интересовал, однако мне удалось привлечь внимание импровизированным уроком испанского, дополнив его парой шагов из сальсы.

КУЛИНАРНАЯ ГЛАВА.

В обед мы с Закией и Бустами ходили через улицу в одно и то же кафе. Это была придорожная закусочная с пластиковыми столами. Вместо окошка – синяя занавеска из целлофана. Меню не отличалось разнообразием, но всегда включало нази (рис), самбал (острый перец или смесь перцев), чуть теплую рыбу, часами лежавшую на солнце, и крошечный кусочек какого-нибудь овоща в пластиковой миске.

Многие рестораны были уничтожены цунами. После трагедии возросла потребность в готовой еде из-за наплыва сотрудников иностранных благотворительных организаций, поэтому новые закусочные появлялись, как грибы после дождя.

Помимо ми горенг, продававшегося с прилавков в центре города, и нази горенг – название этого блюда у придорожных закусочных было выведено фломастером по трафарету, – популярным дополнением к рису были сатай – маленькие шашлычки на деревянных шампурах. Их делали из говядины или курицы и ели, обмакивая в острый арахисовый соус. В Индонезии людей с аллергией на арахис всегда мучил бы голод: гарнир из арахиса подается к большинству блюд из риса, а орехи используются во многих пикантных соусах. Моим любимым блюдом было денден, ачехская версия вяленого мяса – острая хрустящая высушенная на солнце говядина.

Азнави и студент из японской делегации повели меня по заброшенному переулочку на краю города, чтобы отведать руджак. Место, куда мы шли, славилось блюдами из свежих фруктов, о чем свидетельствовали роскошные прилавки с тропическими фруктами у входа. Мужчина вычерпывал желеобразную коричневую мякоть плода с твердой коркой, который я никогда прежде не видела. Потом мякоть смешали с соевым соусом, арахисом, пальмовым сахаром, фруктами и острыми перчиками чили. Мы наслаждались этим лакомством, присыпанным крошеным льдом, окуная его кусочки в необычный коричневый кисло-сладко-соленый соус.

В Индонезии огурцы и авокадо относятся к фруктам. Из огурцов готовят сладкий суп и вместе с другими свежими фруктами используют для приготовления руджака. Мы утолили жажду кокосовым молоком, смешанным с соком лайма и пальмовым сахаром; в молоко были добавлены кусочки свежего кокоса.

Я перепробовала огромное количество свежих соков: из авокадо, тамаринда, карамболы, манго, папайи, тамарилло, огурца и дыни. Больше всего мне понравился приторный эс кампур. Его готовили из темно-коричневого пальмового сиропа с добавлением кокосового молока и льда, драже и кусочков желе. Желе очень популярно в Индонезии: его разноцветные шарики приятно жевать, хотя они не имеют вкуса. «Растительное» желе черного цвета – это густой мармелад из сока какого-то растения. Еще есть бесцветное желе, а мне особенно нравились твердое и красное, тоже в форме шариков.

Больше всего противоречивых эмоций вызывал дуриан – огромный, покрытый шишками желто-коричневый плод; он известен как афродизиак[9]. Когда дуриан разрезают, появляется едкий запах – Росс и Дэн при этом всегда выходили из комнаты. Дурианы продавались огромными кучами у дороги: видимо, люди готовы были мириться с вонью ради мягкой, напоминающей сливочный крем, мякоти с большими черными косточками.

Как-то раз, после того как я несколько часов помогала переводить документы из Сингапура, Бустами сделал круговой жест пальцем: «Кататься!» – и изобразил мотоцикл, выставив вперед кулаки и двигая ими вверх и вниз, будто держался за руль. Перед отъездом из Банда-Ачех Росс и Дэн сказали, что я обязательно должна попробовать вкусное блюдо под названием мартабак банка. Я не знала, какое оно, но стоило ребятам произнести эти слова, как у Бустами засияли глаза.

Мы ехали по цветущей деревенской местности, где было полно всевозможной живности, миновали любопытные особняки – они вполне могли бы стоять на улицах Майами-Бич и Лос-Анджелеса (в некоторых располагались штаб-квартиры международных благотворительных организаций, перед входом стояли шеренги дорогих автомобилей). Особняки интересно сочетались с картонными домиками и деревянными постройками.

(А тот район, где я жила, Геусе Меунара, не был затронут цунами. Но туда приносили гниющие трупы, чтобы потом их захоронить в общей могиле. Пересекая тихий ручей в зарослях зелени, было невозможно представить, что совсем рядом происходит нечто подобное; впрочем, и к ручью не стоило приглядываться, чтобы не видеть проплывающий мусор.).

Завернув за угол, мы оказались на оживленном перекрестке, где открыли свои лавки торговцы горячей едой и фруктами. На стеклянной витрине было написано: Мартабак. Нам подали самые толстые блины в моей жизни: примерно девять дюймов в диаметре; они были такие пышные, что тесто для выпечки приходилось заливать в металлическую форму. Пузырясь на гладкой плоской металлической жаровне, они поднимались до дюйма в высоту. Я сняла на камеру, как мой блинчик полили сгущенным молоком и посыпали кусочками шоколада, а блинчик Бустами намазали пюре из дуриана. Затем эти толстые блины, больше похожие на пиццы, складывали пополам, как сэндвичи, резали на кусочки и заворачивали в листья.

В другой день все сотрудники ФВА расселись по машинам и мотоциклам и поехали на вечеринку. Азнави остановился у дома, где он снимал комнату, и сбегал за большим тазом сырой рыбы. Каждая рыбина оказалась длиной несколько дюймов, ее выловили буквально только что. Я не знала, что будет. Мы сидели на парковке большой гостиницы, выкрашенной в оранжевый цвет, над входом которой нависала гигантская скульптура орла. На фоне развалин здание выглядело новым – еще один пример того, что люди называли «волей Аллаха». Аллах пощадил тех, кто вел праведную жизнь; их дома и магазины остались нетронутыми.

Начался спор: устроить вечеринку прямо на парковке или где-то еще. Наконец мы пошли к ближайшему дому, одному из немногих уцелевших, и разложили циновки на дорожке. Азнави и несколько ребят из ФВА развели большой костер и принялись готовить рыбу в металлических корзинах. Мы все вместе резали перец и лук, затем смешивали их с соевым соусом и специями и обмакивали в эту смесь рыбу.

Время было подходящее для страшных историй, и кое-кто из ребят рассказал об ачехской магии, передаваемой через два поколения. Некоторые люди достигали такой степени духовного развития, что могли путешествовать во времени, становиться невидимками, отделять душу от тела и посещать другие страны. Один из присутствующих заметил: «Индонезийские военные боятся этих магов».

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТОЛИЦУ.

У меня был запланирован мастер-класс по танцу живота в Джакарте, столице Индонезии, – в четырех часах лету отсюда. Моя подруга Деви из Гонконга, исполнительница танца живота и социальный работник, была родом из Индонезии, она собиралась прилететь и встретить меня в аэропорту Джакарты. Джакарта – крупнейший густонаселенный город Индонезии, расположенный на острове Ява: в нем живет более двадцати трех миллионов человек.

Международный аэропорт Сукарно-Хатта выглядел очень бедно: эскалаторов не было, в туалетах не убирали. В зале отсутствовали кресла, поэтому я надела наушники и села на чемодан ждать Деви. Вдруг я заметила, что на меня смотрит мужчина и серьезно мне о чем-то говорит. Сняв один наушник, я поняла: он пропагандирует добродетели ислама. Меня это удивило, ведь Джакарта хоть и преимущественно мусульманский город, порядки здесь отнюдь не такие строгие, как в Ачех. Спросив, какую веру я исповедую, мужчина пришел в недоумение, когда я ответила: «Никакую». В Индонезии граждане обязаны зарегистрировать свою принадлежность к одной из четырех религий: исламу (девяносто процентов населения), христианству, индуизму или буддизму. В отдаленных районах широко распространен анимизм[10], однако официально люди должны выбрать одну из четырех вышеуказанных конфессий.

Какая ирония: консервативные, глубоко верующие, мусульмане Банда-Ачех не пытались обратить меня в свою веру, они с пониманием отнеслись к тому, что кто-то может думать иначе – но этот человек, который выглядел вполне по-европейски и жил в большом городе, настаивал на том, что ислам – единственный правильный путь.

Деви и ее семья были мусульманами, но голову покрывали не все. Мама Деви наняла такси, чтобы встретить нас в аэропорту, а потом показала мне город. По ее словам, просторные бульвары днем обычно задыхались от пробок. Но вечером они сверкали роскошными огнями. Семья Деви жила в красивом двухэтажном доме с воротами; первый этаж занимала небольшая фирма сотовой связи. Улицы в этом районе среднего класса больше напоминали проулки; здесь не было недостатка в местном колорите.

За углом дома Деви находилась невзрачная кафешка, где торговали шашлычками сатай. Кормили, правда, отменно; это было одно из тех мест, полных детских воспоминаний, куда ей непременно хотелось заглянуть по приезде. Мы ели сатай, рисовые шарики и сушеный тофу.

На следующий день мы отправились за тканями в Танахабанг, шумный текстильный рынок, заваленный батиками и кружевом. На рынке было жарко и тесно, вентиляция не работала. На нас постоянно натыкались люди с напитками на подносах и огромными тюками товара. В проходе едва умещался один человек, однако втискивались по двое-трое. Выйдя на улицу, мы купили у торговцев плоды хлебного дерева, пирожки и клейкий ферментированный черный рис, а потом, нагруженные сумками с едой и тканями, пошли домой.

По улицам Джакарты колесило огромное количество различных видов транспорта, но такого, чтобы ездил быстро и без сбоев, не было. Все, кто мог себе это позволить, нанимали водителя. Хотя власти планировали построить наземное метро, железнодорожные эстакады, при мне здесь не было ни метро, ни другого хоть сколько-нибудь эффективного вида общественного транспорта. Люди передвигались на моторикшах (они заменяли такси) или на маленьких грузовичках баджа, которые выглядели так, будто их собрали на скорую руку. Кузов словно приварили, а потом покрыли слоем комковатой краски; из трубы вырывались ужасающие клубы выхлопных газов. Впереди у баджа торчали круглые фары, из-за фар эти странные маленькие машинки походили на мультяшных жуков с глазами. Иногда попадались такси и автобусы, в которых, как мне говорили, было полно карманников.

Вся эта картина человеческого хаоса разворачивалась на широких бульварах. Мы сели в маленький бемо, фургончик с двумя скамьями, на которых помещаются десять пассажиров. Там люди сидят, пригнувшись, потому что крыша очень низкая. Мы едва втиснулись в фургон и не видели ничего, кроме пола под ногами и друг друга.

ВЕЗДЕ СВОИ.

Отель «Никко» оказался грандиозным, с пышным декором. Я даже оторопела с непривычки: слишком долго мыкалась по всяким ночлежкам, привыкла поливаться из кувшина и всю ночь прибивать комаров, все больше и больше отвыкая от комфорта.

Навстречу вышла красивая китаянка по имени Кристина, бросила взгляд на нас с Деви и спросила:

– Вы, наверное, танцовщицы? Видно по вашим бедрам.

На ней был черный деловой костюм; она одна из первых начала танцевать танец живота в Джакарте и поставила себе цель: развеять у людей связанные с нашим танцем предрассудки.

Мой урок проходил в просторном бальном зале, спрятанном за портняжной мастерской в китайском квартале. Странно, но среди пришедших не было ни одной индонезийки, только китаянки и европейки – все деловые женщины, с одинаковой непринужденностью носившие строгие костюмы на важные совещания и платки с монетками, оголяющие живот, в танцевальные залы.

– Все дело в деньгах, – объяснила Кристина. – Индонезия – бедная страна, и большинству женщин не по карману уроки танцев.

ПО ЗЛАЧНЫМ МЕСТАМ.

Перед прилетом в Индонезию Деви набрала в поисковой системе слова: «арабская музыка, танец живота в Джакарте» и нашла ссылку на дискотеку «Де Лейла». На сайте обещали и то и другое.

«Де Лейла» оказалась красивым клубом, отделанным в арабском стиле; когда мы пришли, там играла индонезийская группа, исполнявшая арабские хиты. Затем выступал диджей, который ставил саудовскую и кувейтскую музыку. Позже в клуб заявились проститутки в нарядах в стиле Майами-Бич, едва прикрывавших «стратегические» части тела. Девушка у дверей сообщила, что сегодня вход для дам бесплатный. Проституток было намного больше, чем мужчин-арабов, и оба пола, казалось, игнорировали друг друга, танцуя отдельными группками. Потом диджей поставил хип-хоп, и три танцовщицы гоу-гоу[11] в бикини начали извиваться, подражая танцорам из клипов «Эм-ти-ви». «Неужели это и есть исполнительницы танцы живота?» – недоумевали мы.

Утром мы сходили в Истикляль – крупнейшую мечеть в Юго-Восточной Азии. Это современное здание с хромированными колоннами было построено государством в 1984 году и вмещало одновременно сто двадцать тысяч молящихся, а вместе с жителями прилегающих территорий – двести пятьдесят тысяч. Служащий провел для нас экскурсию; на лестницах висело белье, здесь спали сотни людей.

Потом мы зашли в большой современный торговый центр. Продавец выкрикивал рекламные слоганы в громкоговоритель, нахваливая свое «спецпредложение для Рамадана». По традиции вечером постящиеся сперва съедали горсть фиников, но обеспеченные индонезийцы изменили этот обычай, и теперь вместо фиников годятся любые сладости. В супермаркетах и на парковках во всем городе стояли лотки со «специальными товарами в Рамадан», в том числе американское печенье и прочие подобные лакомства.

НЕСПОКОЙНЫЕ ДНИ.

На мраморной лестнице особняка, где мне предстояло жить в течение пяти дней, меня встретила Кристина с ее маленькой белой пушистой собачкой. Здесь была настоящая роскошь, это сильно контрастировало с той Индонезией, которую я видела до сих пор.

Кристину отправили жить в Австралию на время антикитайских бунтов 1997–1998 годов, и она рассказала, каким образом китайцы, составлявшие всего три процента населения страны, превратились в козлов отпущения в связи с экономическими проблемами в Индонезии.

В 1997 году индонезийская валюта, рупия, обесценилась на шестьсот процентов, но зарплаты не выросли. Люди оказались на грани нищеты. По всей Индонезии начались беспорядки. Больше всего пострадали лавки и магазины этнических китайцев, которые жили в Индонезии поколениями, – именно их обвинили в безудержной инфляции.

Индонезийско-китайские отношения всегда отличались напряженностью. В эпоху режима президента Сухарто были созданы стратегии «решения китайской проблемы». Тогда закрыли китайские газеты и школы, запретили надписи на китайском в общественных местах и вынудили местных китайцев взять индонезийские имена, а религиозными практиками им разрешили заниматься лишь в стенах собственного дома. Некоторые из этих стратегий действуют до сих пор. Несмотря на то что семьи индонезийских китайцев жили в Индонезии поколениями, у них до сих пор меньше прав, чем у остальных. У них другие паспорта, им запрещено занимать некоторые должности и определенные посты в правительстве.

Вспоминая беспорядки конца 1990-х, Кристина рассказывала:

– Хуже всего было в Медане. Ситуация оказалась настолько напряженной, что большинство китайцев до сих пор стремятся покупать дома только с двумя дверьми: парадной и черным ходом.

Пока я была в Джакарте, здесь случилось немало событий. Например, отменили субсидии на бензин, и за одну ночь цены взлетели более чем вдвое. Это затронуло все отрасли экономики – поднялись цены на товары и услуги, а зарплаты остались прежними. Особенно тяжело пришлось тем, кто работал на собственном транспорте. И без того крошечные доходы водителей бемо и баджа были проглочены новыми ценами. Тысячи людей заполонили улицы, устроив демонстрации и акции протеста.

Как-то раз за ужином моей ученице из Италии пришло сообщение из-за границы. Три камикадзе взорвали бомбу в главном туристическом районе Бали, что привело к гибели двадцати трех человек. После этого все гостиницы, публичные здания и посольства в Джакарте забили антитеррористическую тревогу. Правительство США выступило с предупреждением, советуя американским гражданам не ездить в Индонезию, назвав ее «регионом с крайне небезопасной и неустойчивой обстановкой». К счастью, я узнала об этих предупреждениях лишь несколько недель спустя, когда уже уезжала из Индонезии.

ПОЕЗДКА В ЧИРЕБОН.

Через несколько дней после моего приезда в Джакарту позвонил Ариф и сказал: «Встречай меня на вокзале. Поедем в Чиребон и навестим моих родных».

Догадывался ли он, что я поддалась соблазнам мира роскоши и на время позабыла о своей миссии – узнать, какова реальная жизнь в мусульманском мире? Но он прилетел с другого конца Индонезии, поэтому, приятно отужинав, выпив с танцовщицами вина и съев шоколадный торт на десерт, я попрощалась с Джакартой и ее зарождающимся сценическим танцем.

Я поехала на другой конец города, сделав большой крюк, чтобы не застрять на перекрытых улицах – транспортные работники вышли на демонстрацию.

За пределами Индонезии никто не знает о Чиребоне. Ариф был родом оттуда и гордился многочисленными историческими памятниками города, имевшими отношение к распространению ислама на острове Ява.

– До 1500-х годов на Яве исповедовали индуизм и буддизм, – рассказал он. – Сунан Гунунг Джати (один из Вали Сонго, или девяти мусульманских святых, которые принесли ислам на Яву и способствовали его распространению) обратил в мусульманство одну треть населения острова и основал независимое государство Чиребон.

Это был мой первый урок истории на сегодня, а их предстояло еще много. Я поняла, как мне повезло, что я познакомилась с Арифом. Он искренне заинтересовался моей книгой и от души хотел помочь мне увидеть индонезийскую культуру изнутри. Чтобы путешествовать со мной, он взял отпуск, доверился совершенно незнакомому человеку настолько, что решил представить меня своей семье.

Когда мы сошли с поезда в Чиребоне, у станции нас поджидали шеренги велорикш c ярко раскрашенными колясками. Эти коляски напоминали гигантские перевернутые старомодные трехколесные велосипеды: спереди два колеса и металлическое сиденье, где с трудом умещаются двое, сзади на приподнятом над большим колесом кресле сидит водитель. Мы взяли две коляски – на одной поехали сами, вторая повезла сумки.

Дом родителей Арифа был просторным: большая гостиная, несколько спален. Одни спальни были смежными с гостиной, а другие выходили окнами в сад. В гостиной лежал ковер в арабском стиле, а вокруг него – кресла-подушки, в углу тикали огромные «дедушкины» часы. В ванной все как обычно: чтобы сходить в туалет, нужно присесть, а мыться приходилось прохладной водой из ведра.

В дом мы вошли через комнату, которая была завешана жакетами и саронгами[12], расшитыми блестками и кружевом, а также с росписью батик.

В доме жил брат Арифа с беременной женой и пятилетним сыном. Мать Арифа работала устроителем свадеб и сдавала в прокат свадебные костюмы для жениха и невесты. В Чиребоне сосуществуют две культуры – яванская и сунданская; есть здесь и собственные традиции, чиребонские, и мать Арифа предлагала свадебные платья всех трех традиционных стилей. Кроме того, она сдавала в прокат расписанные золотом ширмы для свадебных фотографий, делала свадебный макияж, нанимала фотографов, операторов, музыкантов.

Пока мать Арифа сшивала вместе цветы жасмина, чтобы изготовить изысканные накидки для невесты и жениха, она поставила для нас запись одной из организованных ею свадеб – замуж выходила двадцатишестилетняя двоюродная сестра Арифа. Невеста была неотразима в наряде из белой и золотой парчи, однако ее безупречному макияжу пришлось нелегко: девушка проплакала всю церемонию от начала до конца. Я спросила, нормально ли это, и Ариф ответил:

– Обычно замуж выходят по любви, но невеста всю свою жизнь до этого живет дома, так что, когда ей приходится покидать родителей и переезжать в дом мужа, она плачет и от горя, и от радости.

ПОБЫТЬ МУСУЛЬМАНКОЙ.

На следующий день после нашего приезда начался Рамадан. Он длится месяц и бывает один раз в год. Начало его рассчитывается по исламскому календарю (лунному) и таким образом может прийтись на любое из четырех времен года.

Хотя немусульмане не обязаны соблюдать пост, я планировала поститься из уважения к окружающим. Мать Арифа не уставала повторять, что я буду мучиться от голода. Она сказала:

– Мой муж не соблюдает пост из-за проблем со здоровьем, невестка – из-за беременности, так что тебе не придется есть в одиночестве.

Но я все равно решила поститься, и Ариф считал, что это хорошая идея, поскольку так у меня появится более верное представление о жизни мусульман. По его словам, пост заставляет нас осознать ценность воды и пищи, ведь обычно мы воспринимаем еду как должное.

Во время Рамадана люди также должны усерднее помогать нуждающимся, поэтому на улицах появляется больше нищих. Следует быть очень добрым по отношению к другим людям, а если ты обидел кого-нибудь, нужно признать это и извиниться. Люди как бы начинают жизнь заново.

Во время поста на протяжении светового дня нельзя есть, а также пить любую жидкость. Муэдзины, которые призывают к молитве в мечети, поют и тем самым сообщают людям, когда можно начинать есть, а когда нужно прекратить и обратиться к молитве. Местная мечеть располагалась вдали от дома, и пение муэдзина не могло меня разбудить. Я попросила Арифа стучаться в дверь и поднимать меня перед завтраком – в половине четвертого утра.

Один раз в час ночи я услышала голоса, а потом, когда проснулась, было уже восемь утра. «Может, они подумали, что я пошутила насчет поста?» – подумала я, но тут Ариф постучал в дверь и сказал, что в три часа у жены брата родился малыш. Они только что вернулись из больницы.

Мы отправились навестить невестку Арифа. В больнице было светло и солнечно, но, увидев женщину под капельницей, я встревожилась. Из-за миниатюрного сложения она не смогла родить самостоятельно, пришлось делать кесарево сечение. В палате не было никаких приборов, чтобы следить за состоянием роженицы. Женщина выглядела совсем слабой, она лежала на узкой высокой раскладушке с тонким матрасом.

Сложнее всего в Рамадан было не пить воду. Стояла очень жаркая и влажная погода, а я не пила ночью и не завтракала. Жажда была невыносимой, и мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок, поэтому в первый день поста я сжульничала и выпила бутылку воды.

В тот день мы осмотрели достопримечательности, сыгравшие важную роль в распространении ислама на Яве. Великая мечеть, построенная в начале XVI века, – самая древняя здесь. Ее многочисленные колонны сделаны из дерева, покрытого резьбой в характерном индонезийском стиле. Поскольку я не мусульманка, в самую старую часть здания меня не пустили, однако внешние помещения нам удалось увидеть. Говорят, что эта мечеть обладает волшебными свойствами, поэтому многие люди приезжают издалека, чтобы помолиться здесь.

Однако я видела больше спящих, чем молящихся. Люди лежали повсюду – впрочем, в мечетях это обычное дело. Люди молятся, спят, дети играют – все происходит одновременно.

Позднее в тот вечер в мечети была праздничная молитва в честь первого вечера Рамадана. Сотни молящихся заполонили здание. Женщины были в белых накидках, покрывавших голову и тело, – особая одежда для посещения мечети, напоминающая просторный плащ с капюшоном. Обычно женщины молятся позади мужчин, чтобы не отвлекать их, но сегодня им выделили отдельную территорию. Это было потрясающее зрелище – сотни одинаково одетых женщин, двигающихся в унисон. Они вставали, опускались на колени, садились, снова вставали – это было похоже на огромный отрепетированный балет.

ЧУДЕСА ПО-КОРОЛЕВСКИ.

Рядом с мечетью мы свернули на дорожку и подъехали к дому, у которого паслось стадо костлявых овец, принадлежащих султану. В этом кратоне (дворце) султан жил. Местные называют дворец Кратон Кесепухан. Его отделка эклектична, стены выложены голландской плиткой, расписанной синими ветряными мельницами. Трон с девятью цветными занавесями позади него символизирует девятерых Вали – проповедников, способствующих распространению мусульманства на Яве. Один из экспонатов дворца – ярко раскрашенная колесница, принадлежавшая султану, который правил в начале XVIII века. Она украшена золотыми лепестками, а также изображениями крыльев (символизирующих ислам), дракона (буддизм) и слона (индуизм) – символов всех трех религий королевских подданных.

Мы отправились на королевское кладбище, где вместе молились мусульмане и китайские буддисты. Одна из первых жен короля была из Китая, ее могила находилась на этом кладбище. Мать Арифа преклонила колени, чтобы помолиться духу Сунан Гунунг Джати – одного из прославленных Вали. Я думала, что мусульмане молятся только Аллаху, но она объяснила:

– Есть три вида существования. Недолгая жизнь. Рай, который откроется после конца света. В рай попадут избранные – в зависимости от того, насколько праведной была их жизнь. А также смерть и ожидание конца света, ожидание того момента, когда откроются райские врата. В течение этого времени можно молиться великим, которые являются посредниками между людьми и Аллахом.

По возвращении домой мы наконец собрались поесть.

– После дневного поста мы едим финики, как во времена Мухаммеда, – сказал Ариф.

Его мать внесла хрустальное блюдо с финиками из Саудовской Аравии.

После того как Ариф помолился, мы поехали в город отведать чиребонское блюдо под названием нази джамблан.

За большим столом, окруженным пластиковыми табуретками, прямо посреди тротуара стояла хозяйка. Мы могли выбрать любое угощение – от темпех (жареные пирожки из сои), картофеля на шпажках и тофу (соевый творог) до рыбы, которую так долго держали в соли, что она и на вкус стала как соль. Всего было около тридцати блюд. Пир начался с бананового листа, на который клали комочек риса, а сверху – все остальное.

Мы нашли маленькую лавочку, где торговали эс кампур. Чиребонский рецепт не был похож на полюбившийся мне в Банда-Ачех напиток: в чашу с ледяной стружкой наливали сгущенное молоко, посыпали его шоколадной стружкой и кусочками желе из тапиоки[13] и плодов пальмового дерева. Необычно, но вкусно.

На следующий день без пятнадцати четыре утра я, по крайней мере, проснулась, хотя время для завтрака было, прямо скажем, неподходящее. Мы позавтракали яйцами, рисом и самбалом и снова легли спать.

Позднее мы с Арифом отправились в «пещеру», как он называл это место. «Пещера» оказалась старой крепостью. Она была построена из шероховатого камня и стояла у искусственного озера; когда-то здесь отдыхала императорская семья. От крепости остались одни развалины, озеро высохло, трава побурела. Граффити и мусор усиливали ощущение заброшенности, однако место все равно было интересное.

Наш проводник рассказал историю о том, как голландские власти хотели убить императора:

– Правитель и один святой постились и медитировали в течение сорока дней и ночей и достигли состояния духовного просветления. Голландцы думали, что заманили их в ловушку в маленькой комнате, однако те двое продолжали медитировать, пока не исчезли – их тела просто испарились. Один позднее появился в Китае, второй – в Мекке.

Я спросила мусульманского ученого о том, какое значение имеет срок в сорок дней, и тот ответил:

– Сорок дней и сорок ночей – срок из Ветхого Завета; в течение этого времени Моисей разговаривал с Богом. На Яве ислам смешался с индуизмом и буддизмом, – добавил он. – Отсюда и мистический символизм. В исламе есть священные числа – например, семь (семь небесных сфер). Сорок – еще одно такое число. Есть предание о сорока молитвах в Медине (город в Саудовской Аравии, куда бежал Мухаммед и где вначале процветал ислам). Если человек будет совершать сорок молитв подряд без перерыва пять раз в день в течение восьми дней, то освободится от лицемерия. Также в исламе особое значение имеет число пять – люди должны молиться пять раз в день.

ТАК ДЕЛАЮТ БАТИК.

У мамы Арифа была еще одна подработка – в деревне неподалеку она покупала батики и перепродавала их в Джакарте с наценкой. Однажды мы поехали в Трусми – деревню в пригороде, где большинство семей занимается росписью кустарным способом.

В одном доме мы увидели, как четверо мужчин разложили на столе длиной примерно пятнадцать метров кусок белой ткани. Разгладив ткань, они взяли квадратные рамки с рисунком и нанесли краску на ткань. Затем при помощи другой рамки нанесли другой цвет и рисунок поверх первого. Все происходило очень быстро, и уже через несколько минут длинный отрез ткани был готов; его повесили сушиться. Тиснение, как я потом узнала, это быстрый и дешевый способ.

Во дворе за домом одной хозяйки сидели женщины и раскрашивали ткань воском. Ручная роспись сложнее и ценится выше, чем тиснение. Одна женщина сидела чуть поодаль, словно в трансе. Вдруг она подозвала меня, приказала сесть на колени и принялась руками отгонять от меня духов и негативную энергию. После этого мини-сеанса экзорцизма я ощутила удивительное облегчение. Я спросила Арифа, что это было, и он рассмеялся:

– У нее не все дома, но лучше ей не противоречить – мало ли что!

От поста у меня болела голова, но после сеанса «очищения» боль прошла, я почувствовала облегчение.

В деревне я купила потрясающей красоты ткани из шелка, волокон банановой коры и ананаса. Они были покрыты изысканной ручной росписью с множеством мелких деталей.

САМЫЙ БОГАТЫЙ В ИНДОНЕЗИИ.

Однажды утром за нами заехал фургон и отвез нас в Бандунг – город, где Ариф учился в колледже. Мы проезжали мимо рисовых террас и живописных деревушек. Я сидела впереди, мне одновременно хотелось и смотреть, и спать, однако дорога не позволяла заснуть. Из двухполосной она постепенно превратилась в четырехполосную, и наш водитель ехал на огромной скорости, увиливая от автобусов, которые перестраивались из ряда в ряд. Мотоциклы петляли среди крупного транспорта, а пешеходы едва успевали проскальзывать между машинами.

Наш водитель обожал пристраиваться в хвост, обгонять на поворотах и прорываться между двумя машинами, даже когда казалось, что не хватит места проехать. Один раз он резко нажал на тормоз, и пятилетний племянник Арифа, Ибрагим, влетел на переднее сиденье между мной и водителем (водители в Индонезии сидят справа, пассажиры слева). Я машинально дернулась вправо, чтобы мальчик не ударился о лобовое стекло. Позже я сказала родным Арифа, что этот водитель ненормальный. Они не поняли меня и ответили:

– Этот водитель ездит спокойно, он ведь из Чиребона. Ненормальные на Суматре.

В Бандунг мы прибыли живыми. Город, богаче всех, что мне доводилось видеть в Индонезии, раньше был шикарным курортом в европейском стиле, куда приезжали на выходные богатые плантаторы. Ариф объяснил:

– Бандунг – популярное место для отдыха у жителей Джакарты. От роскошного городского центра почти ничего не осталось, а те районы, где раньше было спокойно, теперь застроены супермаркетами и банками, зато здесь прохладнее, чем в других частях Индонезии. В пригороде много чайных плантаций и вулканов.

Бандунг называют индонезийским Бостоном, потому что в нем много колледжей и университетов. В одном из университетов, который мы посетили, был красивый студенческий городок с традиционными яванскими домиками и зеленым садом. Мы проходили мимо прекрасно сохранившихся домов в стиле ар-деко и голландском колониальном стиле, а также видели целый район особняков точь-в-точь как в Беверли-Хиллз.

Я остановилась в чудесной маленькой гостинице, которая принадлежала подруге Арифа – Шри. Ариф и Шри, которой было чуть больше сорока, раньше работали вместе, но не виделись уже десять лет.

Она со вкусом одевалась: носила белый платок, изящно скроенную тунику с тонкой кружевной оторочкой и брюки из той же ткани.

Дом, где располагалась гостиница, раньше принадлежал ее родителям, и до их смерти Шри не жила здесь. Ее старший сын Сезар работал в гостинице профессиональным шеф-поваром и управляющим. Мы с Сезаром подружились, и он рассказал мне о своем духовном наставнике. Это был семидесятилетний мистик, который заметил, что Сезар сверхчувствителен и способен общаться с потусторонним миром. Раз в две недели они встречались и медитировали, молились и общались с предками. На Западе это называется «вызывать духов».

Я думала, что джинны – плод воображения детских сказочников и голливудских продюсеров, однако Сезар возразил мне: для миллионов людей джинны реальны.

– Джинны рождаются из огня и живут в другом измерении, мы их не видим. Они способны принимать различные формы. Как и люди, они могут быть хорошими или плохими и часто появляются в образе черного пса или змеи. У джиннов есть собственный язык.

Затем Сезар вошел в транс и заговорил на этом языке. Это было похоже на арабский, но различить слова было невозможно.

Пришли Ариф и Шри, и мы прервали пост кусочками зеленой кассавы[14] в сиропе из коричневого сахара. Они напоминали резиновых червячков и оказались очень вкусными. Потом мы ели рис и рыбный суп. Теперь я понимала, почему индонезийцы обычно едят десерт перед обедом. В Рамадан, прервав пост, они едят сладкое, а затем ужинают, потому это и не кажется потом странным.

После ужина мы отправились изучать ночную жизнь Бандунга и заехали на ночной рынок. Ночные рынки есть во всех азиатских странах; они открываются после наступления темноты и изобилуют прилавками с различной вкусной едой. Мы уселись на шаткие пластиковые табуретки и принялись уплетать жаренные во фритюре плоды хлебного дерева, кусочки ананаса и маниока, запивая все это горячим чаем, загустевшим от коричневого сахара. В стакане плавали кусочки свежего кокоса.

А потом был концерт игры на ангклунге. Это народный сунданский[15] инструмент, изготовленный из бамбуковых трубок, каждая из которых издавала звук особой частоты. Их нужно трясти одной рукой и постукивать другой. Каждый ангклунг звучит на определенной ноте, и если в оркестре есть восемь таких инструментов, то можно исполнить почти любую мелодию. В оркестре были дети от трех до четырнадцати лет, они не только играли, но и пели, танцевали. Их оказалось не меньше пятидесяти, и их профессионализм поражал.

ОТДЫХ НА ВУЛКАНЕ.

На многих островах Индонезии есть действующие вулканы. К одному из них мы отправились на целый день. Шри везла нас с Арифом туда мимо зеленых рисовых террас.

Смотровая площадка потухшего коричневого вулкана Тангкубан Праху находилась на вершине горы. Его кратер был похож на глинистое озеро, а на других участках из больших трещин сочился пар.

Повсюду расположились торговцы сувенирами: они продавали все – от ручек до шапок и сумок из искусственного меха (хотя утверждали, что из настоящего кролика). Один мужчина вырезал безделушки из «батикового дерева». Если срезать кору этого дерева, можно увидеть орнамент, как на расписанной батиком ткани. Похоже, здесь давно уже не видели иностранцев: все торговцы накинулись на меня разом, полагая, что я приехала на вулкан за покупками.

Я ковыляла по тропинкам в дорогих туфлях на высоких каблуках и с острыми носами. Шри, на которой были голубые лодочки в тон наряду, приходилось не слаще. Мы не планировали пешую прогулку, однако до дымящегося озера идти было не меньше мили. Чтобы продемонстрировать посетителям температуру воды, сотрудники парка варили в озере яйца в проволочных корзинах. Я немного посидела с корейской группой, опустив ноги в теплую, но не горячую воду минерального бассейна.

На обратном пути у нас над головами что-то зашуршало, мы посмотрели вверх и увидели огромную обезьяну, которая жевала листву на ветках деревьев.

РАЗГОВОР С УДИВИТЕЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ.

Шри пригласила в гости Бамбанга, исламского ученого, известного своими чрезвычайно интересными лекциями, чтобы я смогла расспросить его и узнать о религии от начитанного и авторитетного человека. Этот спокойный, тихий старик с длинной клочковатой седой бородкой объяснил мне, что ислам всюду развивался по-разному, смешиваясь с местными поверьями и обычаями.

– Ява расположена довольно далеко от источника (Мекки), и потому сюда ислам дошел с некоторыми изменениями. В Коране говорится, что наступит конец цвета, но никто не знает, когда точно это случится.

Бамбанг прочел много трудов по квантовой физике и параллельных вселенных и пришел к такому выводу:

– Конец света случится только на Земле. Древние источники утверждают, что погибнут все живые существа, однако есть и новые интерпретации, согласно которым обречено лишь человечество. Бог создаст новые существа. Мы не так уж важны. В Коране говорится, что, когда в океане вскипит вода, горы взорвутся изнутри, звезды посыплются на землю, небо окрасится в красный цвет и солнце начнет вставать на западе… когда на одного мужчину останется сорок женщин, а бедняков не будет вовсе, миру придет конец. И это лишь некоторые признаки. Конец света может произойти в разных местах и в разное время. Даже если вы считаете, что он наступит скоро, вы все равно должны сеять семена и делать добро, – добавил он. – Судный день настанет после того, как люди уничтожат землю и океаны. Судьба следит за нашими действиями, а Бог – за нашими желаниями. Есть множество различных путей, которые мы можем выбрать.

А вот что он сказал по другому случаю:

– Музыка – дар Божий. Музыка повсюду: это ветер, океан, пение птиц, биение вашего сердца. Музыка может приблизить нас к Богу, а может передать дурную энергию. Вселенная полна музыкой, ритм есть во всем. С помощью музыки человек может достичь духовных высот. Коран написан как стихи, и читать его нужно нараспев.

Бумбанг упомянул об ангелах, и я попросила его рассказать подробнее. Он объяснил, что мусульмане верят в шесть понятий:

1) Бог (Аллах);

2) Мухаммед, пророк Его;

3) ангелы;

4) священные книги (Коран и Библия);

5) Судный день;

6) Судьба.

– Ангелы – Божьи создания, они обязаны повиноваться Ему. У людей же есть выбор: подчиниться или предать. У каждого из нас есть два ангела-хранителя: один отмечает хорошие поступки, другой записывает дурные. Ангелы могут принимать любые обличья, однако часто у них от двух до шести крыльев. Они могут являться в виде обычного человека. Последние десять дней Рамадана являются особыми, в это время ангелы спускаются на землю. Особенно часто это происходит на двадцать седьмой день.

Хари Райя – так по-индонезийски называется праздник в честь окончания Рамадана. По-арабски он называется Ид альфитр. Бумбанг сказал, что после месячного поста человек очищается и становится как новорожденный младенец.

– Все отправляются в мечеть молиться, надевают новую одежду и готовят обильное угощение для гостей. Прежде чем начать праздновать, люди должны пожертвовать еду и/или деньги беднякам.

Бумбанг объяснил, что Ид аль-адха – это другой праздник, означающий конец хаджа – паломничества верующих в Мекку в Саудовской Аравии. В Мекке родился Мухаммед, этот город считается местом возникновения ислама.

– На Ид аль-адха забивают барашка, а мясо раздают бедным, – сказал он. – В исламе многие обычаи рассчитаны на то, чтобы помочь беднякам.

Бамбанг был в Мекке двадцать раз и готовился к новому паломничеству. Но обычно люди совершают хадж лишь однажды. В Коране говорится, что все, кто может себе позволить, обязаны хоть один раз в жизни побывать в Мекке. Бамбанг руководил группой паломников, отправляющихся в Мекку из Индонезии.

– Каждый год хадж совершают более трех миллионов человек, – сказал он. – Прежде Мекка была поистине сказочным городом; святость этого места ощущалась, как во времена Мухаммеда. Но в последнее время вокруг священного центра настроили высоток и шикарных отелей; город стал современным, разросся… Паломники трижды отвергают Сатану, затем возвращаются в Мекку и снова трижды отвергают дьявола. На время этого ритуала они живут в палатках, чтобы узнать, как жил пророк.

В отношении обязанности женщин покрывать голову Бамбанг сказал:

– Конечно, можно использовать Коран как руководство, однако во времена Мухаммеда враги и опасности подстерегали повсюду, поэтому женщины вынуждены были покрываться, чтобы защитить себя. Открытыми оставались лишь лицо и руки – как у католических монахинь. Возможно, появление монашеского одеяния объясняется теми же причинами. Кроме того, женщин просили одеваться по-особому, чтобы их можно было сразу отличить от немусульманок. Теперь, если нам кажется, что женщине нужно покрываться, то следует так и делать. Родители так меньше беспокоятся о дочерях, и это позволяет избежать рискованных ситуаций. Если же угрозы нет, то и строгие предписания в одежде соблюдать необязательно.

Вот как Бамбанг объяснил традицию, согласно которой женщины в мечети молятся позади мужчин, за ширмой или даже на улице:

– Мужчины должны сосредоточиться на молитве, а женская красота их отвлекает. По окончании молитвы, обращаясь к стоящим справа и слева людям со словами: «Селям-алейкум», мужчины должны видеть только мужчин. В обычной жизни такого разделения нет.

Вот что он сказал о многоженстве:

– Если мужчина чувствует, что не сможет относиться ко всем женам одинаково, пусть берет одну – это норма. Иногда мужчина вынужден брать нескольких жен, это исключение из правил. В пожилом возрасте Мухаммед взял нескольких жен, но это были вдовы с детьми.

Бамбанг исповедовал яванскую ветвь ислама.

– Преодолев джунгли, учение ушло далеко и было принято многими культурами. Попав на Яву, оно перемешалось с местными верованиями.

Кроме того, Бамбанг говорил:

– Если человек будет поститься и помнить о Боге, то он сможет приобрести сверхъестественные способности. Однако для этого требуются огромная самодисциплина и вера – ведь все нужно предоставить воле Божьей, отказаться и от еды, и от питья, не думать ни о чем, кроме Господа. Разумеется, большинство людей не способны на это, да от них этого и не требуется. Вот у нас и нет магических способностей.

Я спросила об отношении Мухаммеда к животным, Бамбанг ответил:

– Поскольку Мухаммед не умел ни читать, ни писать, его сопровождали писцы, которые фиксировали все его изречения, поступки и события повседневной жизни. Одним из его близких друзей был писец, который любил кошек до такой степени, что они следовали за ним по всей Медине. Мухаммед любил животных и не имел ничего против свиней – запрет на употребление в пищу их мяса имел практическое объяснение. – Болезни, как я поняла, в том числе трихинеллез. – Что касается собак, то он не разрешал им лизать людей. Если это все же происходило, очиститься от слюны можно было особым способом.

Я слышала, что для этого надо семь раз вымыть это место с солью.

Наконец Бамбанг добавил:

– Хороший мусульманин обязан соблюдать религиозную дисциплину. Он должен понимать, зачем надо следовать правилам и почему эти правила существуют. Есть законы, которые не меняются никогда, но кроме того, постоянно возникают вопросы, требующие решения (фетвы[16]) в соответствии с верой.

Позднее я расспросила Бамбанга о джиннах. Он ответил, что ислам не исключает возможности их существования, и рассказал несколько историй, которые слышал. Во время визита в Саудовскую Аравию муж одной из женщин попал в измерение джиннов и исчез. Был также случай, когда джинн спрятал обувь во время молитвы.

Бамбанг сказал, что некоторые люди имеют власть над джиннами. Например, его жена унаследовала от дедушки «дядю Абдул-Карима». Во время одной из поездок в Мекку Бамбанг забыл в Индонезии пару ботинок, и «дядя Карим» доставил их ему.

* * *

Через несколько дней пришло первое из многочисленных писем от Бамбанга.

Дорогая Тамалин!

Сегодня я случайно зашел на Ваш веб-сайт и был удивлен, с каким, оказывается, выдающимся, но скромным человеком познакомился в прошлое воскресенье. Я не подозревал, что Вы так много путешествовали и встречали многих великих людей. Вы общались с членами королевских семей, знаменитостями и обычными людьми по всему миру. При этом Вы ведете себя так непосредственно, что любой в Вашем присутствии может раскрепоститься и рассказать свою историю. Возможно, если бы я прочел Вашу биографию до нашей встречи, то не вел бы себя столь непосредственно и был бы более сдержанным. Как бы то ни было, я очень ценю наше знакомство. Ваша непосредственность поможет Вам успешно закончить книгу. Благослови Вас Аллах. Я верю, что наша встреча – не просто совпадение. Думаю, Аллах Всемогущий решил выбрать Вас исполнителем этой важной и прекрасной миссии. Он хочет, чтобы с Вашей помощью американцы лучше поняли ислам. Ваша новая книга совершит невозможное… Написанная профессиональной исполнительницей танцев живота, она поможет перечеркнуть предрассудки американцев об исламе. Если понадобится, не колеблясь, спрашивайте меня об исламе, яванских верованиях и любых других вещах для вашей книги, я в Вашем распоряжении. Кстати, хотя сейчас я занимаю пост председателя религиозного совета при западнояванской мечети, раньше я был танцором балета, барабанщиком и играл на традиционных музыкальных инструментах. Пусть Аллах подарит Вам успех!

Искренне Ваш,

Бамбанг Праганно.

Бандунг.

Получив это письмо, я ощутила восторг.

ДАЛЬШЕ К МИНАНГКАБАУ.

Ариф собирался в Батам, а мне хотелось вернуться в Банда-Ачех. Азвар, основатель ФВА, должен был скоро приехать, и я надеялась познакомиться с ним, но Ариф сказал, что мне следует посетить и другие уголки Индонезии. Он посоветовал отправиться в Паданг – столицу и крупнейший город провинции Западная Суматра. Суматра – остров, разделенный на несколько провинций: Северная Суматра (там находится Медан), Ачех и Западная Суматра.

Сделав несколько звонков, Ариф дал мне адрес двоюродной сестры своего друга – ее звали Ририн – и объяснил, как взять такси и доехать прямо до ее дома. Судя по карте, Паданг находился на пути в Банда-Ачех, поэтому меня все устраивало.

Я прилетела в Паданг, села в такси, и мы поехали мимо зеленых полей, зарослей и гор. Наш путь лежал в город Телук-Баюр. У меня был адрес, написанный на клочке бумаги; по правде говоря, я думала, что знакомая Арифа живет в самом Паданге. Мой водитель, рубаха-парень, отчаянно пытался флиртовать со мной, говоря на бахасе. Я лишь поняла, что он хочет стать моим «особым другом», а потом мы вместе уедем в Америку. При желании я умею мастерски изъясняться жестами, однако в данном случае я притворилась спящей, но один глаз на всякий случай приоткрыла – вдруг свернем куда-нибудь не туда.

Тем временем мы въехали в страну промышленных зданий, грязных улиц и приземистых цементных лачуг. Вскоре мы оказались на разбитой дороге, которая становилась все хуже, и я поняла, что мы совсем забрались в глушь.

Ририн понятия не имела, кто такой Ариф, кто такая я и зачем я приехала в Телук-Баюр, но все ее родные ждали меня и были рады меня видеть. Ририн, маленькая и стройная двадцатитрехлетняя студентка колледжа, не покрывала голову и ходила в блузке с коротким рукавом. Я спросила ее об этом, и она ответила: «Нужно заслужить право носить платок и покрываться. Если ты обладаешь достаточной самодисциплиной, чтобы следовать правилам, ношение платка не будет притворством. Я не всегда слушаю родителей и пока не готова одеваться по-мусульмански».

На Западной Суматре живет этническая группа минангкабау. Это крупнейшая в мире материнско-родовая община, сохранившаяся до наших времен. Ее культура уникальна, так как собственность по традиции передается женщинам в семье – от матери к дочери. Они строгие мусульмане, следуют традициям, которые называются адат. Поверья минангкабау сложились из анимизма и индуизма еще до прихода ислама.

Я немного запуталась в сложной культуре минангкабау, и Ририн с отцом отвели меня к профессору Х. Салмадинис, доктору наук из Исламского университета. Он объяснил:

– Есть два вида наследования собственности: высокое наследство – большие традиционные дома и земля, передающиеся из поколения в поколение, и низкое – обычные дома и земля, которые были куплены недавно. Высокое наследство передается по женской линии, низкое – по мужской. Наследование по женской линии было еще до ислама. Наследование по мужской линии зародилось, когда эти территории обратились в мусульманство. Теперь обе системы сосуществуют. Людей это устраивает, они не видят никаких противоречий. По традиции земля, принадлежащая женщине, не может быть продана без разрешения ее дяди. Дядя играет очень важную роль в жизни женщины. Если умирает тетя и дядя становится вдовцом, он переезжает в маленькую мечеть — суран, а племянница должна готовить для него и стирать одежду. У племянниц больше обязанностей по уходу за старшими родственниками-мужчинами, чем у дочерей этих мужчин. Если мужчина разводится, заботу о нем берут на себя его сестры. Жена ухаживает за дядей, и тот может найти ей нового мужа. Дети живут с дядей матери или отца. Если отец беден, дядя обеспечивает детям кров, а отец оплачивает еду и ежедневные расходы, пока ребенок не вырастает и не начинает зарабатывать самостоятельно. Если бедны и дядя, и отец, ребенок зависит от милости богатых людей. Понятие закат – это мусульманский долг, обязывающий помогать беднякам и сиротам. На собраниях городского совета, где принимаются важные решения, право голоса имеют религиозные учителя, лидеры научного сообщества, дяди и женщины. И у всех равные права.

Многие советовали мне посетить Букиттинги – маленький городок в окрестностях Паданга, название которого означает «высокий холм». Ририн и ее восемнадцатилетний брат взяли видавший виды отцовский джип и отвезли меня туда. Но сначала мы побродили по рынку в Паданге, голодными глазами смотря на вкусности и желе. В Рамадан еда была повсюду, но никто не прикасался к ней раньше назначенного часа. Мне понравились тележки, запряженные лошадьми, украшенными большими красными помпонами.

После Паданга мы два часа ехали в Букиттинги по зеленым холмам и крутым склонам рисовых террас мимо домов в традиционном стиле. Для традиционной архитектуры минангкабау характерны большие дома, в которых живет несколько поколений одной семьи. Отличительной чертой румах гаданг («большого дома») является массивная крыша с краями, загибающимися от середины кверху и символизирующими рога водяного буйвола. Эти дома, сделанные из кедра, целиком покрыты изысканной ручной резьбой и росписью.

Высадив меня в Букиттинги, Ририн с братом поспешили домой.

– У брата нет водительских прав, – объяснила Ририн, – поэтому мы должны вернуться до темноты.

Один мужчина на улице делал свежий сок из сахарного тростника, который после целого дня без еды и воды выглядел очень заманчивым. Однако никто пока не покупал этот сок. Торговец лишь продолжал наполнять маленькие целлофановые мешочки, втыкая соломинки в крепко схваченные резинками горлышки.

Я бродила по городу до шести, ожидая сигнала окончания поста. В Чиребоне мы прерывали пост в 5:50. В шесть часов я купила сок и пошла на площадь. Вокруг сидели люди, но никто не ел и не пил. Минуты шли, наступило 6:10, и я решила, что, по-видимому, пропустила сигнал и все эти люди уже поели. Присев на скамеечку, я выпила соку. И вдруг завыла сирена. Она прозвучала как сигнал воздушной тревоги! Люди сорвались с мест, и я оторопела – что случилось? А они побежали к киоскам купить что-нибудь попить. Я не дождалась сигнала…

Так я узнала, что время для прерывания поста рассчитывают в зависимости от положения солнца по отношению к луне. Это положение различается в разных частях страны. Когда я была в Букиттинги, пост следовало прервать в 6:13.

Утро началось с сигнала к завтраку в четыре утра; за ним последовал призыв к молитве, которая продолжалась более часа. До семи утра из потрескивающего мегафона слышались бесконечные мусульманские проповеди. Это было похоже на радиотрансляцию мелодраматического сериала с разными голосами, мужскими и женскими – для разных персонажей. Я невольно задумалась о том, когда же люди спят. Мне поспать не удавалось.

ЭКСКУРСИЯ НА МОТОЦИКЛЕ.

Я думала, что смогу купить авиабилет из Паданга в Банда-Ачех в турагентстве в Букиттинги, но компьютеров (как и связи с другими городами) там не было почти нигде, поэтому ничего не получилось. Я спросила агента:

– Чем же вы занимаетесь?

– Экскурсиями, – ответил он.

– Странно, – подумала я вслух. – Ведь туристов-то нет.

Он согласился, что работы для гидов немного, особенно после взрывов на Бали. Но от Букиттинги до Бали было несколько часов лету, и более мирного города я и не представляла.

– А вы хотите съездить на экскурсию? – поинтересовался агент.

– Конечно! – откликнулась я, увидев, что он показывает на свой мотоцикл.

Усевшись боком, одной рукой я придерживала юбку, а другой снимала на камеру восхитительный пейзаж. Водяные буйволы тащили плуги, конструкция которых не менялась сотни лет, обезьяны лакомились тем, что нашли на помойке. В деревнях вместо лужаек с травой перед домами были прудики. Я спросила, для чего эти водоемы с косяками рыб.

– Это ванные, – пояснил мой гид.

– Люди в них купаются? – спросила я.

– Нет, ходят в туалет. Рыбы все съедают, и вода остается чистой.

Мы проезжали долины, каньоны и расположенные на уступах плантации риса, чили, специй, овощей и фруктов. Нам повстречались старик и старуха, они делали коричневый сахар. Их усталый водяной буйвол ходил кругами, заставляя работать механизм, который выжимал в кастрюлю свежий тростниковый сок. Сок часами бурлил на огне, превращаясь в густую коричневую пасту. Когда она остывала, из нее делали лепешки на продажу.

Мой проводник показал мне кедровый румах гаданг и объяснил:

– Конструкция, форма и размер дома говорят о социальном статусе семьи. В таких домах, которые считаются высоким наследством и передаются по женской линии, имеют право жить лишь те люди, чью родословную можно проследить до первых поселенцев. Когда мальчик становится мужчиной, он не должен больше находиться в одном доме с женщинами, он живет в мечети и спит на полу, пока не женится. В возрасте семи лет мальчики обычно покидают родной дом и живут в сурау (молитвенный и общинный дом), где изучают религию и традиции (адат). Считается, что подростки должны уехать из родного города, чтобы набраться жизненного опыта, а затем вернуться домой уже взрослыми, мудрыми людьми, полезными обществу. Свой жизненный опыт и знания они могут использовать в своей семье или став членом «совета дядь» родного города. По традиции после замужества дочери остаются в материнском доме. Их мужьям отводится роль «мужа-гостя». Он ночует в доме жены, а на рассвете возвращается к матери и помогает там ухаживать за посевами.

Не считая того, что проливной дождь шел почти не переставая и мне большую часть времени пришлось провести в номере за шитьем, я была очарована Букиттинги.

Я пообещала Ририн вернуться через несколько дней, и она начала волноваться, когда в назначенное время мой автобус не пришел в Паданг. Это был микроавтобус, и, несмотря на то что я договорилась с водителем, другие пассажиры хотели уехать в другое время, поэтому пришлось ждать, пока будет удобно всем. На обратном пути, который длился два часа, она звонила мне на сотовый одиннадцать раз, чтобы удостовериться, поела ли я, не проголодалась ли, осторожно ли едет водитель и не пристает ли кто ко мне.

Единственная трудность, с которой мы столкнулись, было движение в Паданге. Случилась гроза, машины еле тащились, разбрызгивая воду. Ририн объяснила водителю, как доехать до ресторана, где все ее многочисленные родственники ждали меня к ужину. Всего там было одиннадцать человек. Они уже поужинали и теперь смотрели, как я ем, комментировали и расспрашивали меня про Америку, путешествия, впечатления об Индонезии. В этих местах такие, как я, были редкими птицами.

Наутро я снова отправилась в Банда-Ачех. Хотя Паданг находился тоже на Суматре, на дорогу у меня ушло почти два дня, включая ночевку в Медане.

ЖЕРТВЫ ЦУНАМИ.

На этот раз в Банда-Ачех у меня было много планов. Мне хотелось поближе познакомиться с Рафли; кроме того, я с нетерпением ждала встречи с Азваром Хасаном. У него была репутация самого энергичного, открытого и честного работника службы гуманитарной помощи в городе. Когда мы встретились, оказалось, что с ним очень легко общаться. Он поприветствовал меня в нашем общем доме.

В прошлый приезд в ФВА я чувствовала себя бесполезной, однако Азвар понял, что я могу чем-нибудь помочь здесь. Он попросил меня записать истории людей, которые потеряли из-за цунами все, но, тем не менее, наладили потом свою жизнь. Пока он пытался свести меня с жителями бараков, я предложила ему написать историю его собственной жизни.

Азвару было тридцать два года, но в волосах его уже виднелась седина. Этот прекрасно образованный человек обладал кипучей энергией. Он пережил ужас тех дней непосредственно после цунами, когда повсюду валялись трупы. Уроженец Ачех, Азвар жил в Джакарте до следующего после цунами дня. Он бросился домой искать свою семью, но нашел лишь погрузившийся под воду темный город. Здесь не было электричества, и некуда было идти. Единственным местом, где горел свет, был дом губернатора. Там обосновались журналисты и работники служб гуманитарной помощи, которые только начали стекаться в Банда-Ачех.

Азвар искал мать и сестру. В мечети Байтуррахман было полно спящих людей, и он подумал, что, возможно, некоторые из членов его семьи нашли там прибежище. Однако, присмотревшись, Азвар понял: большинство «спящих» мертвы. Некоторые лежали и умирали, а он не мог ничего сделать.

Спустя несколько мучительных дней были обнаружены тела его дяди и двоюродного брата. Он узнал, что его мать и сестры в безопасности. В общей сложности двенадцать его родственников погибли или пропали без вести.

«Разве теперь я смогу вернуться в Джакарту и жить нормальной жизнью?» – спрашивал он самого себя. Твердо решив сделать что-нибудь, хоть как-нибудь помочь, Азвар вызвал десятерых друзей из Джакарты. Каждый из них поселился в семье выживших после цунами и узнал о том, в чем они нуждаются. У кого-то имелась еда, но не было кастрюль, чтобы ее приготовить. У одной женщины не было нижнего белья. Эти проблемы легко решались. Затем приехали еще десять друзей и поступили так же. Они покупали людям то, чего им не хватало больше всего.

Один ирландец пожертвовал тысячу долларов – на эти деньги купили бечак для мужчины, который из-за цунами потерял средства к пропитанию. Ему приходилось кормить еще шесть ртов, однако теперь, когда у него появился источник дохода, его положение было гораздо лучше, чем у соседей. Вскоре он вернул деньги Азвару и попросил, чтобы их использовали для помощи другим. Так и появился ФВА.

За время моего пребывания в Банда-Ачех сотрудники фонда помогли заново начать свое дело более чем двумстам местным жителям, а также оказали иную помощь примерно восьмистам ачех. Одного пожертвования от 150 до 1200 долларов было достаточно, чтобы купить бечак или восстановить бизнес фермера, рыболова, уличного торговца или владельца закусочной. Когда деньги возвращали, они сразу же шли на помощь следующему человеку.

Передо мной был длинный список нуждающихся. Денег хватало далеко не всем, но идея заключалась в том, чтобы по мере поступления средств помогать каждому по очереди, избегая бюрократических проволочек.

Через несколько месяцев к делу стали подключаться другие благотворители. Фонд из Германии профинансировал ФВА, чтобы те смогли арендовать дом и зарегистрироваться как благотворительная организация. Ирландская компания пожертвовала средства на строительство школы в Лампохдая – деревне в пригороде Банда-Ачех, сильно пострадавшей при цунами. (Школа открылась через полгода после моего отъезда.).

ФВА превратился в многосторонний источник помощи: в планах был проект очищения воды, дотации на покупку школьной формы и книг для сирот и детей из бедных семей, программа студенческого обмена с обучением в Австралии.

МОИ ДРУЗЬЯ ИЗ БАНДА-АЧЕХ.

Я пошла в интернет-кафе на встречу с Каде. На этот раз она рассказала чуть больше о своей жизни. Ее родная деревня не пострадала из-за цунами, однако, когда случилась беда, она была в Банда-Ачех. Ее отнесло волной, она ударилась обо что-то головой и на несколько часов потеряла память. Родители Каде перепугались, но она полностью выздоровела.

Каде была красивой женщиной с кожей цвета корицы и выразительными черными глазами. Она жаловалась на периодические депрессии и низкую самооценку, что я объяснила посттравматическим стрессом, но Каде сказала, что ее и раньше преследовали эти проблемы.

Обычно мы с Каде проводили время вместе за едой и напитками, и потому нам было чем заняться. Сейчас же, в Рамадан, делать было нечего, поэтому мы лишь прогулялись и пообещали друг другу скоро увидеться.

Я остановила видавший виды бечак, за рулем которого сидел худощавый водитель. Это был один из тех немногих водителей, которые не блуждали бесконечно на улицах. Мы подъехали к дому как раз перед началом вечернего приема пищи. Азвар настоял на том, чтобы водитель зашел и поел с нами. Он объяснил: «Если видишь человека, который не имеет возможности прервать пост и поесть, надо предложить ему еду».

Азвар принес рис, жареную рыбу, овощи, чили. Еда была завернута в банановые листья, упакована в коричневую бумагу и перевязана бечевкой.

За длинным столом сидел крупный американец. «Новичок?» – подумала я. Оказалось, его зовут Питер. Он был студентом-старшекурсником и писал диплом на тему «Конфликт и сосуществование». Побывав на Шри-Ланке, он стал свидетелем последствий цунами и того, как это повлияло на конфликт с тамильскими повстанцами. Он пришел к выводу, что ситуация ухудшилась. Прибыв в Ачех, Питер увидел, что цунами способствовало разрешению затянувшегося конфликта.

В Рамадан не было никаких развлечений, так как в пост людям следует сосредоточиться на духовной жизни, молитве. Азвар решил обучить нас собственной версии самана. Мы сели на пол на колени. Я и ребята, Питер в том числе, ударяли себя по плечам и хлопали в ладоши, в то время как Буди, один из моих соседей по дому, играл на гитаре «Отель Калифорния»[17].

В другой вечер я слонялась без дела, – заняться было нечем. Я подумала о том, как, наверное, скучно сейчас Питеру в его унылом номере в отеле, и позвонила ему на мобильный, спросив, не хочет ли он погулять по городу. Он сказал, что в такой час работает только одно кафе.

Это оказалось простое старомодное кафе-мороженое. Питер заказал стакан кока-колы с поплавком из шарика местного мороженого, а я попробовала колу со сгущенным молоком. Кошмар!

Утром, до восхода солнца, Бустами стучал во все двери дома. Мы вставали, спотыкаясь брели к мотоциклам и ехали в ресторан. У прилавка выстраивалась очередь желающих взять себе риса, рыбы, самбала и водянистого соуса карри. Это была столовая для оставшихся без семьи, и, кроме меня, там были одни мужчины.

ПРОДОЛЖАЯ ЖИТЬ…

Азвар отправил меня на встречу с одним из тех, кому полагалась помощь из возобновляемого фонда ФВА. Он настаивал, чтобы я говорила именно «помощь», а не «заём», потому что давать деньги в долг под проценты – это не по-мусульмански. Азвар не хотел, чтобы люди путали его программу с ростовщичеством.

Азнави и Мусафир проводили меня в бараки, сделанные из фанеры, которая держалась на шатких сваях. В бараках не было ни электричества, ни водопровода – эти жилища построили после цунами как временные дома, однако, не имея иного выбора, люди задерживались здесь намного дольше, чем рассчитывали. Некоторые даже стали называть это «полупостоянным жильем».

Один барак, под номером тринадцать, стоял на затопленной земле, в окружении домов, от которых осталась лишь груда обломков. На заводненных участках люди удили рыбу. Некоторые построили шалаши из обломков, и теперь, чтобы добраться до дома, им приходилось идти вброд по щиколотку в воде. Я видела, как какой-то мужчина шел к своему полуразрушенному дому, и мутная вода доходила ему до груди. Лодки оказались на берегу, дома – в воде, но главное – повсюду были обширные пустые пространства, болота и бесконечные обломки досок. Ближайший туалет находился в мечети – единственном здании, которое выстояло, после того как отступила вода. Теперь на ней красовалась большая вывеска: «Кувейтский Красный Крест». Здесь можно было помолиться, а также воспользоваться единственной ванной в округе.

В одном из бараков на двадцать маленьких комнат, где ютились около ста человек, жила женщина по имени Шарифа, род которой восходил к пророку Мухаммеду. Большинство ее вещей теперь умещалось в одной пластиковой коробке, все остальное было распихано по целлофановым пакетам, аккуратно сложенным в углу комнаты. Я была поражена красотой и изяществом Шарифы. Ей исполнилось тридцать восемь лет. Мать четверых детей, она потеряла одного из них еще до цунами; оставшиеся трое погибли в цунами, как и ее муж. Среди ее родственников было всего сорок восемь человек, после трагедии выжили лишь брат, кузен и она сама. Во время цунами Шарифа находилась в мечети с тремя дочерьми тринадцати, девятнадцати и двадцати трех лет. Женщину смыло волной, а затем кто-то затащил ее на крышу.

До катастрофы Шарифа в течение двадцати трех лет вручную занималась изготовлением рыболовных грузил. Она плавила олово с пальмовым маслом и варила эту смесь на газовой горелке в кастрюле с керосином. До цунами в соседней деревне у нее была мастерская, где работали двадцать человек – среди них были домохозяйки, студенты и сироты. Ни один из них не выжил, от ее дома и мастерской остались лишь щепки.

Через ФВА Шарифа получила триста долларов по программе микроэкономической помощи и купила на них плиту, молотки, кастрюли, олово и прочие материалы, необходимые для того, чтобы делать грузила. Она начала в одиночку, продавая свои изделия в одном из крупных поселений, но через несколько месяцев производство выросло, и у нее стали трудиться тринадцать женщин. Все они являлись домохозяйками, у которых без этой работы не появилось бы средств к существованию. Бизнес процветал, но дома у Шарифы по-прежнему не было – впрочем, как и у всех остальных местных жителей.

Однажды, глядя на горы, окружающие затопленную низину, и на серые волны, бесшумно накатывающие с моря, она сказала:

– Мы вспоминаем, плачем, а иногда и смеемся…

И я подумала: какой же силой нужно обладать, чтобы не потерять желания жить! Как эта сила умножается в лице тысяч людей, чей мир смыло волной! Эти люди улыбаются, с добротой относятся друг к другу и черпают силы в общении с Богом, который, как они верят, и навлек на них эту природную стихию.

Эти люди продолжали жить.

ПРОДОЛЖАЯ РАБОТАТЬ…

В последней комнате в том же бараке жил Мухаммед Яни, здоровяк лет тридцати пяти. Мы побывали на строительной площадке его нового предприятия по засолке рыбы. Соленая рыба – одно из любимых блюд индонезийцев. До цунами в производстве Мухаммеда были заняты четырнадцать человек, каждые две недели они производили до восьмисот килограммов соленой рыбы.

Мухаммед был холост и раньше жил с родителями, у него было семь братьев и сестер. После цунами их осталось четверо. Родители пропали без вести, как и десять из четырнадцати работников фабрики.

После цунами Мухаммеду выдавали двадцать килограммов риса в месяц от фонда World Vision[18], который, в свою очередь, получал его от социального департамента для распространения среди пострадавших. Рис прислали и из Японии – распространителем выступал индонезийский филиал Красного Креста. Правительство Индонезии выделило жертвам цунами гроши – по девять долларов каждому человеку.

Когда запасы кончились, Мухаммед решил не просить никого о помощи и не рассчитывать на пожертвования благотворительных фондов. Он руководствовался следующим принципом: если кто-нибудь предложит помощь, не откажусь, но ходить с протянутой рукой не буду. Большинство его знакомых думали так же.

Мухаммед Яни устроился водителем в Корпус милосердия и случайно встретился с бывшим клиентом, который сказал ему: «Я рад, что ты выжил». Он хотел, чтобы Мухаммед снова занялся засолкой рыбы. Однако рыбный запах был слишком сильным и беспокоил соседей по бараку. Получив пятьсот долларов от ФВА, Мухаммед нашел место для хранения рыбы и начал заново создавать производство.

Мухаммед объяснил мне процесс засолки рыбы:

– Прежде всего нужно промыть рыбу в соленой воде. Пресная вода портит ее внешний вид. Затем необходимо удалить из продукта до восьмидесяти процентов воды – для этого рыбу кладут в большую коробку, в днище которой проделаны отверстия. Потом каждый кусок подвешивают сушиться на свежем воздухе на двадцать четыре часа, упаковывают в алюминиевую фольгу и заворачивают в бумагу.

Когда я познакомилась с Мухаммедом, у него работали шесть человек, и он планировал обучать новых людей – выживших жителей своей деревни.

– Я хочу поэкспериментировать с созданием новых продуктов и расширить производство, чтобы продавать рыбу и за пределами Банда-Ачех. – Он также сказал: – Я скептически отношусь к обещаниям. Мы все время слышим обещания, но люди по-прежнему живут в ужасных условиях. Им нужна крыша над головой, а не слова. Я хочу доказать, что жизнь можно начать сначала. Непоколебимая вера в Бога и Божью волю – вот что дает силы ачех. Мы не нуждаемся в психологической поддержке, потому что не переживаем стресс. Бог решает, кому уйти, а кому остаться, и мы должны принять его волю.

Азвар отвел меня на встречу с еще одним выжившим после цунами, его звали Алфи. На деньги ФВА он организовал универсальную автомастерскую и нанял нескольких рабочих, которые занимались механикой, мыли машины и меняли обивку. Как многие другие выжившие, Алфи и его родные разместились в переполненном доме вместе с несколькими другими семьями. Его доход был скромным, но он говорил, что ему больше по душе помогать людям, чем быть тем, кому помогают. Алфи оказывал помощь осиротевшим подросткам, обучал их ремеслу, кормил и был их наставником. Он также предложил ввести образовательную программу по обучению сирот механике.

Когда речь зашла о Рамадане, Алфи погрустнел. Месячный пост заканчивается веселым праздником Ид аль-фитр, во время которого члены семей объединяются, чтобы простить друг другу прошлые обиды. Если кто-нибудь из родственников умер в течение прошедшего года, то все приходят на его могилу.

– В этом году родственников почти не осталось, и нет могил, которые можно было бы навестить, – сказал Алфи. – Наши любимые пропали без вести или похоронены в общей яме. Праздник, который раньше был веселым, вызывает в нас, выживших после цунами, тревогу и печаль.

ЕЩЕ ОДНА ПРОБЛЕМА.

Я решила поговорить с сотрудниками Института Ачех. Институт располагался в традиционном старинном здании, обильно украшенном резьбой по дереву. Его основали участники первого ачехского студенческого движения, которым нужна была площадка для обсуждения важных вопросов. Военные действия прекратились всего месяц назад, и в Институте Ачех закипела жизнь. Журналисты, исследователи и прочие заинтересованные личности приходили в институт, чтобы узнать мнение участников студенческого движения о местных проблемах.

На круглом столе я встретилась с представителями института и, в частности, с человеком по имени Агузванди. Последние пять лет он провел в Лондоне.

– Многие активисты живут за границей, так как высказывать свое мнение на родине опасно, – сказал он.

Когда я спросила Агузванди о шариате, он ответил:

– Меня ужасает, что закон предписывает женщинам покрывать голову – ведь в исламе это добровольный выбор. В последнее время положение женщины существенно ухудшилось. В Ачех всегда были сильные, отважные женщины, которые были и лидерами, и воинами. Женщины принимают и даже приветствуют недавние тенденции, потому что люди очень любят ислам. Но для меня шариат – политизированная разновидность эскапизма. Все, что символизирует ислам, принимается без всяких сомнений.

Агузванди задавался вопросом, почему посты и строгое следование мусульманским ритуалам не решили проблему коррупции. Люди, снимающие сливки, тоже ходят в мечети, молятся и исполняют все религиозные обряды, но от них ускользает суть религии…

Во время беседы в комнату вошла растрепанная финка, которая с ходу принялась забрасывать мужчин вопросами. Военные только что расстреляли на месте бывшего члена ГАМ, который ехал, предположительно, на украденной машине. Перемирие было очень зыбким, но все желали, чтобы оно не нарушилось. До цунами после шести вечера наступал комендантский час, были запрещены собрания с участием более пяти человек. Ачех боялись, что стрельба нарушит мир и в регионе снова начнется война.

Сепаратистские настроения во многом объяснялись тем, что Ачех был единственным регионом Индонезии, так и не завоеванным голландскими колонизаторами. Народу ачех всегда был свойственен дух независимости, и люди не могли мириться с тем, что природные ресурсы их края, прежде всего нефтяные месторождения, нещадно эксплуатируются индонезийскими властями. Вырученные деньги почти не поступали в Банда-Ачех, а что касается инфраструктуры и развития, на этот регион всегда обращали внимание в последнюю очередь. Выходит, что колонизатором Ачех стала сама Индонезия.

В Институте Ачех за круглым столом прозвучало мнение, что «религия используется как способ утихомирить ачех и внушить им, будто государство идет на уступки. Шариат создает иллюзию самоуправления. Однако на деле это не более чем дымовая завеса, отгораживающая людей от реальных проблем. К тому же в результате нарушаются права женщин».

ТАЛАНТЛИВЫЙ УЧИТЕЛЬ.

Как-то вечером все мои знакомые из ФВА расселись по машинам и мотоциклам, кто куда, и отправились ужинать после дневного поста. Я не спрашивала, куда мы едем, потому что мы не ели весь день, – для меня было важно лишь то, что нас ждет еда!

Я и еще один здоровяк, которого я прежде никогда не видела, ехали в джипе, принадлежавшем австралийской благотворительной организации. Здоровяк вел как ненормальный, и мне оставалось только надеяться, что нам удастся добраться до места назначения живыми.

Наконец мы вошли в дом, где в одной комнате на полу сидели мужчины, а в другой у накрытого стола хлопотали две женщины из Австралии. Нам подали несколько видов сладких напитков, в одном из бокалов плавали кусочки авокадо.

Это была штаб-квартира австралийского благотворительного фонда, где Азвар и Ваян работали помимо ФВА. В фонде они не получали зарплату, а надо же им было на что-то жить. Они координировали работу более ста топографов, которые составляли новую карту местности, определяя, какие участки земли находятся в собственности у тех или иных людей, и старались распределять оставшиеся участки на новой топографической карте как можно более справедливо. До завершения этой разметки нельзя было начинать строительство.

В штаб-квартире я разговаривала с женщинами, сотрудницами фонда из Австралии. Большинство ребят из ФВА присоединились к мужчинам в соседней комнате, где духовный лидер без перерыва читал Коран в течение двух часов.

В десять вечера у меня было назначено интервью с Рафли, и я начала волноваться, что не успею. Было уже девять, а конца молитве не предвиделось.

Мои туфли стояли у двери, потому что при входе все сняли обувь. Пробраться туда тихо я никак не могла – пришлось бы прервать религиозную службу. К счастью, Азвар провел меня через задний двор. Босиком, на цыпочках, ступая по грязи под дождем, мы обогнули дом и подошли к входной двери.

С того самого концерта в мой первый приезд в Банда-Ачех мне хотелось познакомиться с Рафли поближе. В Ачех он считался суперзвездой, но я не могу сравнить его ни с кем из западных певцов. В отличие от Тома Джонса или Элвиса, он не был сердцеедом, заставляющим женщин визжать от восторга своими романтичными песнями и чувственными движениями. Его харизма была совсем другого рода. Хотя его музыка была современной, энергичной и в ней присутствовал драйв, она в то же время обладала глубиной. Песни Рафли были неразрывно связаны с фольклорной традицией.

После концерта Рафли и его менеджер пообещали, что, если я вернусь в Банда-Ачех, они ответят на мои вопросы. Поскольку ни один из них не говорил по-английски, я взяла с собой Ваяна и Мусафира в качестве переводчиков и пригласила Питера, чтобы тот отвлекся от своей серьезной научной работы.

Я думала, что Рафли живет в одном из ачехских шикарных особняков, однако мы остановились у довольно скромного дома в конце темной улицы. Он вышел к нам в зимнем свитере и клетчатом саронге. Несмотря на многослойное одеяние, он не вспотел. Я подумала: зачем вообще людям в Банда-Ачех свитера?

Гостиная Рафли была обставлена в типичном для Египта и ближневосточных стран стиле – мебель отсутствовала. Мы сидели на большом ковре, пили чай с ломтиками папайи, а Рафли наигрывал на гитаре. Часами мы говорили о музыке и смысле его песен.

– Каждый волен интерпретировать их по-своему, но в них всегда есть что-то определенное, что я хочу донести до слушателей… даже несколько смыслов, раскрывающихся в зависимости от уровня восприятия.

Рафли показал мне фото своей жены. Она была сильно закутана, поэтому, когда Мусафир упомянул, что я танцовщица, я сделала вид, будто не услышала этого. Однако Рафли попросил меня станцевать под одну из его песен, и я встревожилась: придумывать движения, в которых не должно быть ни намека на сексуальность, было интересно, но страшновато. Я смущалась, танцуя перед ребятами из ФВА, которые знали меня только как добровольца фонда. Рафли предложил мне станцевать на его концерте, но с условием, что дизайн костюма придумает он сам – все должно отвечать требованиям ислама. Он также сказал, что хочет основать художественную школу и заново отстроить свою студию звукозаписи, уничтоженную цунами. Несмотря на его «звездность», днем он работал обычным школьным учителем.

ВЫЙТИ ЗА ТУРИС.

В мой последний вечер в Индонезии мы с Каде встретились в центре города и пошли ужинать. Когда разговор зашел о мужчинах, она заявила:

– Я хочу выйти за турис.

Всех иностранцев называют турис – туристами, даже работников благотворительных организаций, журналистов и так далее.

– А он обязательно должен быть мусульманином? – поинтересовалась я.

– Конечно, – ответила она. – По-другому и быть не может.

Я заметила, что в городе немало турок, сотрудников турецких фондов помощи, а также арабов.

– Нет, – покачала головой Каде. – Мой жених должен быть из Америки или Европы.

На ужин я также пригласила Майю, серьезную девушку консервативных взглядов, с которой познакомилась в одном из благотворительных фондов. Она присоединилась к нам, как раз когда мы приехали в открытое кафе, где только что кончилась еда – люди набежали после дневного поста и все смели. Остались только яйца.

Мы втроем залезли на бечак и поехали по городу искать еду. Мы с Майей расположились на сиденье, а Каде примостилась на раме. Опасно, но весело. Мы позвонили Питеру и договорились встретиться в «Банда Сифуд» – самом шикарном ресторане города. Считалось, что там все невероятно дорого – блюдо из краба, которое могло заменить целый ужин, стоило целых пять долларов. В «Банда Сифуд» часто бывали иностранцы, а Каде и Майя оказались там впервые.

Питер пользовался большим успехом у девушек. Он был евреем, но хранил это в тайне во время своего пребывания в Банда-Ачех.

Чуть раньше Майя призналась мне, что ее начальник жалуется, будто она сторонится всех и ни с кем не общается. Возможно, теперь в обществе Питера она решила наверстать упущенное. Девушка была очаровательна.

Каде надула губы:

– Я не нравлюсь Питеру, я не симпатичная.

Это продолжалось до тех пор, пока я не отвела ее в сторону и не приказала ей прекратить. Мы с ней много разговаривали о ее негативном восприятии себя – по нашим меркам она была очень симпатичной девушкой. Однако Каде называла себя глупой и твердила, что не нравится никому. Я упомянула о позитивном образе мышления, о том, как мысли способны влиять на происходящее, и в конце добавила:

– Посмотри-ка на Майю – она так уверена в себе!

Мы вернулись к столу. Каде сидела и наблюдала, как кокетничают Майя и Питер, потом вдруг вмешалась в их разговор:

– Питер, дай мне свой телефон.

Ее слова удивили и рассмешили Питера, но он сделал так, как она сказала, и после этого они не переставая разговаривали минут двадцать.

* * *

Близилось к концу мое первое сорокадневное путешествие в исламский мир. В религиозном регионе, пережившем природную катастрофу, продолжался Рамадан. Год назад я вряд ли могла представить, что окажусь здесь. И все же я полюбила Банда-Ачех. Все здесь стало привычным для меня, и я чувствовала себя уютно. Выуживая крабовое мясо из клешней, мы провели последний вечер, прощаясь, как друзья в любом другом уголке планеты. Я чувствовала себя почти как дома.

ОАЗИС СИВА, ЕГИПЕТ.

ПЕЧАЛЬНЫЙ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ.

– Год плохо начался, – сокрушался Мо. – В соседнем оазисе мужчину ударило молнией, а за день до этого полицейский пустил себе пулю в голову. Еще раньше трое подростков убили человека. Ему было сорок семь, он был женат и завел себе молодого любовника. Покупал ему наркотики, спиртное – любые удовольствия, которые тот хотел, – в обмен на секс. Потом он заставил мальчишку подписать бумагу, где говорилось, что тот должен ему несколько тысяч египетских фунтов. В отместку парень с друзьями составили свой документ, в котором утверждалось, что мужчина должен мальчишке столько же за оказанные услуги. Они решили его «проучить», ударили палкой по голове и оттащили на порог его дома. К утру он скончался. Мальчишки не знали, что он умер, и, когда их допросили в полицейском участке, признались во всем.

В Сиве гомосексуализм имеет давнюю историю. По мнению антропологов, гомосексуальные браки, узаконенные в оазисе Сива до запрета, наложенного королем Фуадом в 1928 году (но втайне продолжавшие существовать до 1950-х), принимались обществом, так как это обеспечивало защиту женщин и изоляцию молодежи. Общение с женщинами в Сиве является строгим табу до вступления в брак, поэтому так уж сложилось исторически, что мужчины удовлетворяли свои сексуальные потребности друг с помощью друга, «переключаясь» на женщин после свадьбы. В давние времена рабочие (или заггалах, что значило «таскающие палку») обрабатывали поля и собирали финики. С ними расплачивались пищей, и до сорока лет им не разрешалось жениться, да часто и денег не было, чтобы содержать семью, оттого и распространились однополые браки.

Рабочие селились за пределами Шали, пятиэтажной крепости, где жило большинство людей. Они пили финиковое вино и веселились до утра. В наше время алкоголь на территории оазиса запрещен, но его легко можно купить нелегально – во многих домах варят самогон из фиников.

В устах жителя Сивы история с убийством имела особую окраску:

– Убитый был с Востока, а нападавшие – с Запада. Вековая вражда двух сторон вспыхнула снова. Прежде они воевали друг с другом и, по словам одного из торговцев, «держали палки наготове».

Одна девушка потом объяснила:

– В стародавние времена люди делились на тех, кто с Востока, и тех, кто с Запада. Они бросали друг в друга камнями, и вскоре их осталось совсем мало.

Хотя между двумя группами до сих пор сохраняются напряженные отношения, люди с Востока и с Запада не воевали уже много поколений. Дело об убийстве передали в совет старейшин племени, чтобы те нашли мудрое решение.

КАК Я ОТКРЫЛА ОАЗИС.

Более тридцати лет назад специалиста по изучению пустынь Рауфа Ахмеда Али послали в Сиву по заданию нефтяного министерства. Он должен был сообщить народу Сивы, что государство планирует проложить через оазис асфальтовую дорогу, которая соединит его с другими египетскими городами. Рассказывают, что в ответ старейшины назвали ее «черной дорогой». Рауф на это ответил:

– Да, она будет черного цвета.

Вот что сказали старейшины:

– Мы имели в виду не сам цвет, а его символическое значение. Мы консервативное, религиозное сообщество, которое опирается на мирные традиции. Мы редко болеем, не знаем, что такое преступность, и наша молодежь до сих пор уважает старших. Мы назвали эту дорогу черной, потому что она принесет с собой мировоззрение, противоречащее нашим ценностям и традициям.

Сива – самый западный оазис в Египте и название крупнейшего из четырех городов, расположенных на территории этого оазиса. Сива находится в пустыне на западе Египта, в шестидесяти пяти километрах к востоку от ливийской границы. До недавнего времени въезд на территорию оазиса без специального разрешения был запрещен.

Каирскому правительству понадобилось более тысячи лет, чтобы взять под контроль это место. Сиванцы, единственное исконно египетское берберское племя, сохранили свою независимость и после падения храма оракула Амона, славившегося на всю античную империю.

В середине 1800 годов был составлен Сиванский манускрипт, в котором была запечатлена история оазиса. Манускрипт содержал информацию, почерпнутую из арабских хроник и легенд, передававшихся в сиванских семьях из поколения в поколение. До 1960-х годов документ хранился у одной из семей, однако теперь никто не знает, сохранился ли он.

До приезда в Индонезию я ничего не знала о стране, в которую направлялась, но с Сивой дело обстояло иначе. Это была моя третья поездка в оазис, и мне удалось завести здесь хорошие знакомства.

В июле 2004 года мы с моей подругой Александрой сели на автобус из Каира в Сиву и десять часов промучились от скуки. Голая пустыня за окном не вызывала восторга. Люди думают, что это очень романтично – пересечь Сахару. Ничего подобного! Пустыня за окном была абсолютно ровной, разве что изредка попадался камень, но мы не увидели ни одного верблюда, ни одной дюны. Ни палаток, ни бедуинов, ни даже кустов. Это и в самом деле была «ничья» земля, лишенная каких-либо форм жизни. Мы переглянулись и сказали одновременно: «Надеюсь, в Сиве будет лучше!».

На въезде в оазис мы с облегчением заметили перемену в монотонном пейзаже.

Наш автобус грохотал на дороге, ведущей в город, а по сторонам вырастали пыльные финиковые пальмы и глинобитные хижины. На площади к нам подошел мальчик лет пятнадцати, которого звали Ахмед.

– Куда вы идете? – спросил он.

Ахмед предложил подвезти нас на телеге, запряженной осликом. Мы переглянулись, запрыгнули в тележку, объехали город и выбрали гостиницу.

– Хотите познакомиться с моим дядюшкой Мо? – спросил нас мальчик.

– Конечно, почему бы и нет? – согласились мы и поехали в «Домик Мо» – сувенирную лавку с большим ассортиментом местных ремесленных товаров, от простых корзин до свадебных покрывал с роскошной вышивкой.

Мо, самый высокий мужчина в Сиве, спросил, не хотим ли мы отправиться на сафари по пустыне. Он показался нам довольно милым, но следовало ли двум одиноким женщинам соглашаться ехать с незнакомцем? К счастью, в лавку как раз зашел единственный, кроме нас, турист, находящийся в то время в Сиве, – датчанин с копной кипенно-белых волос. Мы упросили его поехать с нами.

Сафари впечатлило: мы искупались в горячих минеральных источниках и съездили к озеру, настолько соленому, что дно его было похоже на ледяную глыбу. На поверхности воды плавали комочки соли, напоминающие снежки. Мы полюбовались солнцем, опускающимся за соляные дюны, прямо как в кино, а потом поехали к какой-то луже, которую наш проводник назвал «ванной с натуральной грязью». Позднее я узнала, что это был ил из крестьянского ирригационного бассейна. Вот такие в оазисе спа-процедуры!

Как бы то ни было, магическая атмосфера Сивы сильно подействовала на нас, и следующим летом я вернулась сюда с группой исполнительниц танцев живота. Мы наняли Мо в качестве проводника. А в январе 2006 года я снова отправилась в оазис, чтобы изучить его жизнь глубже.

ХОРОШИЙ МАШИНА… ХОРОШИЙ ВОДИТЕЛЬ!

В этой части Сахары очень холодные зимы. Каирский автобус высадил меня в Мерса-Матрухе под проливным дождем, с двумя тяжеленными чемоданами. В том, что поменьше, были два моих самых ценных сокровища: видеокамера, за которую я все еще не выплатила кредит (с ее помощью я рассчитывала продолжить съемки своего фильма), и новый миниатюрный ноутбук «Сони» из Гонконга – на нем я писала эту книгу.

Позвонил Мо. Он слышал, что в Мерса-Матрухе ливень и обещал прислать за мной своего друга.

Когда я вышла из автобуса, раздался молодой голос:

– Тамалин!

Хамид, невысокий парень лет двадцати пяти, забросил мои сумки в белую машину и помог перелезть через небольшой забор, чтобы я могла воспользоваться туалетом за автостанцией, не ступая по многочисленным глубоким и грязным лужам. Затем он спросил, обедала ли я. Хамид и Фавзи, наш водитель с каменным лицом, отвели меня в пустой рыбный ресторан под названием «Самак» («Рыба»).

Я вышла из машины и увидела, что на улице под дождем на угольном гриле жарится большая рыбина в соли. Вдруг откуда ни возьмись выскочил какой-то здоровяк, сел в машину и уехал с моими новыми друзьями и всеми моими вещами. Мерса-Матрух – бедуинское поселение, и я читала, что у бедуинов особые традиции гостеприимства, тем не менее я испугалась, что мои сопровождающие не вернутся. Однако они вскоре появились снова, и здоровяк бедуин уселся рядом со мной. Он то и дело повторял:

– Хороший машина… хороший водитель!

Рыба оказалась вкусной, с секретиком внутри: то, что я поначалу приняла за потроха, было острым перцем.

Как только мы опять выехали на дорогу (за рулем снова был Фавзи), показания спидометра подскочили до ста сорока километров в час, но я каким-то образом задремала.

Небо прояснилось. Время от времени я открывала глаза и наблюдала, как розовая пустыня окрашивается в золотой и белый цвета, но я была слишком уставшей, чтобы следить, в каком порядке краски сменяли друг друга. На подступах к Сиве местность всегда была прекрасной и всегда разной. Финиковые пальмы увенчивались короткопалыми ветками, растопыренными, словно огромные непокорные шевелюры.

Мо ждал нас в своей лавке. Я начала понимать, что жизнь мужчины в Сиве подразумевает сплошное сидение без дела, чаевничанье и разговоры. День мужчин и женщин проходит совершенно обособленно, однако, будучи иностранкой, я являлась «третьим полом» (это выражение придумали мы с Александрой) – женщиной, которая ведет образ жизни мужчины, в компании пользуется всеобщим уважением, но на улице становится невидимкой для окружающих, ее как будто не существует. Представительнице «третьего пола» гораздо легче проникнуть в круг местных мужчин, и лишь через них она может прикоснуться к жизни других женщин. Жительницы Сивы почти не говорят по-английски, поэтому, даже когда мне удавалось попасть в их компанию, приходилось или общаться через мужчин-переводчиков, или говорить только на простые темы, например «Сколько вам лет?», «Вы замужем, обручены?». В отдельных случаях мы не разговаривали совсем, а только исполняли танец живота.

Я СНОВА ЗДЕСЬ.

Шали, руины пятиэтажной крепости из глины и соли в центре города, были пристанищем для большинства жителей Сивы в начале XIII века. В 1926 году, когда дождь шел три дня подряд, крепость разрушилась, и жить в ней стало невозможно. С тех пор люди начали строить дома на соседних территориях. В последние годы пустынные районы на западе открыли для посещения, туризм и строительство начали развиваться головокружительными темпами. Бизнесмены из Каира, Александрии и различных европейских регионов обратили свое внимание на оазис, расценив его как потенциальное «горячее» туристическое направление. Крепость Шали, годами лежавшая в руинах, теперь рассматривалась как «достопримечательность» и ценилась за красоту. Установили прожекторы, чтобы она таинственно сияла, нависая над недавно отреставрированной городской площадью.

Из-за строительного транспорта на улицах появились пробки. Традиционные тележки, запряженные мулами, огибали грузовики, на обочинах стояли джипы, и их владельцы предлагали экскурсии по пустыне.

Поскольку я была в Сиве уже в третий раз, я испытала чувство, как при возвращении домой. Снова я пила финиковые молочные коктейли в «Шали Лодж» (самом шикарном отеле города), каталась на тележке с осликом, принадлежащей Ахмеду, а на закате взбиралась на крепость, чтобы послушать призыв к молитве, доносящийся из мечети.

За первым призывом следовал второй, и вскоре они сливались в хор. В Шали до сих пор сохранилась старая мечеть – слегка накренившаяся примитивная глиняная башня, рядом с которой трещал мегафон, водруженный на верхушку лысой пальмы.

ОБИТАТЕЛИ СИВЫ.

Я отправилась кататься на велосипеде по улочкам Сивы, и меня охватило чувство свободы. Множество детей, мальчишек и девчонок, окрикивали меня:

– Как вас зовут?

Я отвечала по-арабски:

– Исме Даллал.

А они снова бежали за мной:

– Как вас зовут?

Я всех их спросила:

– Исмик эх? – «Как тебя зовут?».

В ответ я услышала столько выкриков – «Амель!», «Фатма!», «София!», «Нур!», «Ахмед!» «Мухаммад!», – что было невозможно запомнить, кто есть кто. Вдруг что-то толкнуло меня сзади, и я потеряла равновесие. Оказалось, за мной бежал крупный умственно отсталый мальчик и изо всех сил толкал велосипед. Дети сразу же набросились на него, и он прекратил делать это.

Тут ко мне подскочила маленькая девочка с каштановыми косичками и спросила:

– Америка?

– Аива – «Да», – ответила я.

С убежденностью эксперта она заявила:

– Америка хорошо, Буш плохо.

– Америка хорошо, Буш плохо, – эхом отозвались другие дети.

Я крутила педали своего взятого напрокат расшатанного розового велосипеда, колеся сквозь пальмовые заросли к храму оракула Амона, развалины которого были гораздо старше Шали. Охранник показал мне то, что осталось от постепенно разрушающегося храма, провел меня по лабиринту коридоров, поднимающихся на высоту нескольких лестничных пролетов. В развалинах находились два древнеегипетских зала, где жрецы Александра Великого узнавали волю богов и передавали ее людям.

Фараоны двадцать восьмой династии были обязаны являться в Сиву и получать одобрение жрецов, которые нарекали фараонов сыновьями Амона Ра, верховного бога. Впоследствии их изображали с бараньими рогами на голове – символом Амона.

Александр хотел узаконить завоевание Египта, объявив, что обладает божественной силой. В легенде говорится, что по пути в Сиву у его людей кончились запасы воды, но их спасла внезапно разразившаяся гроза, а потом, когда легионы Александра заблудились в пустыне и уже потеряли всякую надежду, два ворона вывели их к Сиве. Александр потребовал встречи с оракулом наедине, и с тех пор на монетах его изображали с бараньими рогами. Он поклялся, что будет погребен в Сиве, но скончался в Вавилоне, а похоронили его в Александрии. И вот однажды тело исчезло. Многие верят, что Александр погребен в оазисе, где он нашел свое место.

На выходе из храма меня окружили дети, требуя бакшиш («деньги»). Две маленькие девочки увязались за мной, повторяя: «Хенна?»[19]. Я кивнула, надеясь, что они пригласят меня к себе домой. Однако меня усадили тут же на ступеньку, разгладили на руке кусок винила с вырезанными цветами и нанесли поверх трафарета темно-зеленую пасту с водой. Пока я сидела, подбежали еще восемь детей. Кого здесь только не было: от двухлеток до девочек лет восьми – десяти в платьицах с оборочками, блестками и бусинами. Дети окунали зубочистки в зеленую пасту и рисовали узоры на моем запястье.

Когда я ехала на велосипеде по деревне Агурми на обратном пути в город, дети бежали за мной и во всю глотку кричали: «Как вас зовут?», Бакшиш! «Ручка!». Меня остановила красивая молодая женщина с темно-коричневой кожей. Она жестами изобразила, что шьет, и пригласила меня к себе. Я подумала: она хочет или продать мне свое шитье, или показать, как шьют местные женщины.

За деревянными воротами стоял дом из глиняных кирпичей, во двор этого дома высыпали несколько женщин, которые принесли большой мешок с сиванскими свадебными шалями, корзинами и прочими изделиями из ткани.

Я объяснила: Мафиш мазари («Нет денег»), а они ответили: Мишмушкалла. Букра («Без проблем. Завтра»). Женщины и дети окружили меня и начали дергать за цепочку моего сотового телефона, унизанную бусинками, а потом стали смеяться над картинкой на экране мобильного. Кто-то из них поменял ее на розового мультяшного львенка с сердечками.

* * *

Коренные жители Сивы – берберы, и арабский не является их родным языком. Они жили в Северной Африке до прихода арабов, их культура существовала задолго до появления ислама. Они говорят на сиванском – этот язык можно услышать только в оазисе, но родственные ему языки распространены по всей Северной Африке, от Ливии до Алжира и Марокко. В современном сиванском языке очень много арабских слов, а чистый сиванский помнят лишь те, кому больше пятидесяти. Кое-кто в Сиве знает и английский.

До приезда в Египет я слушала в машине диски для изучения арабского, и это помогло мне освоить базовый уровень достаточно хорошо. А если его не хватало, всегда оставался язык жестов.

В Сиве живет одиннадцать племен, восточных и западных. У каждого племени свой шейх – глава или старейшина (этим словом также называют религиозных лидеров). Шейхи улаживают земельные споры, юридические и прочие вопросы, основываясь на законе Сивы и Коране. Среди наказаний здесь распространены побои, пожертвование денег нищим, штрафы или изгнание из племени.

У некоторых сиванцев очень темная кожа, точь-в-точь как у африканцев. При этом здесь есть люди с голубыми и зелеными глазами, а также со светлыми, всегда сильно вьющимися волосами.

С раннего детства и до дня своей свадьбы девочки носят длинные платья из плотной ткани с рюшами на рукавах и ниже талии. В этих платьях они ходят по пыльным переулкам своего района, сверкая блестками на солнце. Многим приходится спрашивать разрешения, чтобы отлучиться из дому; перед выходом они заворачиваются в тарфотет – синюю клетчатую ткань, изготовленную в деревне Кердаса недалеко от пирамид. Это что-то вроде большой простыни, покрывающей человека от головы до пят.

Лицо и глаза девочки прячут за черными шарфами. Единственный участок обнаженного тела, который можно увидеть, – запыленные стопы в сандалиях.

Дома женщины переодеваются в свободные туники, сшитые вручную, часто из ткани в широкую полоску. В комнате, где нет мужчин, черную ткань отворачивают с лица или просто снимают тарфотет.

Девушки бывают и стройными, и полноватыми, но после вступления в брак, который, как правило, заключается между пятнадцатью и восемнадцатью годами, рождаются дети, и женщины превращаются в дородных дам.

Мужчины носят длинные платья-рубашки с широкими брюками из той же ткани, что и женские туники. Брюки зауживаются книзу и затягиваются шнурком. Мужские наряды бывают белого, голубого или оливково-зеленого цвета; мне приходилось видеть даже сиреневые и мятно-зеленые. По традиции голову оборачивают тюрбаном, а когда холодно, сверху надевают обычное «европейское» пальто.

Кроме берберов, в Сиве в течение вот уже нескольких веков живут бедуины. Давным-давно племена бедуинов-кочевников мигрировали из Ливии и обратно, нередко при этом они вторгались в Сиву и в сезон урожая лакомились финиками и оливками. В конце концов бедуины осели в этом регионе и теперь мирно живут бок о бок с сиванцами в деревнях за городской чертой.

Бедуинские женщины ходят в черном и обладают большей свободой, чем жительницы Сивы. Большинство водителей, организующих туристические сафари по пустыне на джипах, – бедуины.

В оазисе мне приходилось встречать египтян из Александрии и Каира: государственных служащих, банкиров, военных, полицейских, которых все боялись (после печально известных случаев избиения местного населения). Жили здесь и бедняки из дельты Нила, приехавшие несколько поколений назад в качестве наемных рабочих; они составляли самую малоимущую социальную группу. Примечательно, что все эти люди, казалось, совершенно не интересовались местной культурой.

Египтяне, как правило, из больших городов, Каира и Александрии, приезжают в Сиву, чтобы строить отели для людей, занимающихся экотуризмом. При этом они обычно не имеют особых познаний в области экологии, а также предпринимательского чутья и международных контактов.

Исключение – доктор Мунир Неаматалла; который, собственно, и положил начало буму экотуризма. Мунир – специалист по охране окружающей среды, он старается вести строительство с минимальным ущербом для природы и использовать только натуральные материалы. Доктор выращивает органические продукты и нанимает знаменитых шеф-поваров, привлекая этим обеспеченных клиентов, которые прилетают к нему на частных самолетах.

Когда мы с Александрой и моей танцевальной группой приехали в Сиву, кто-то из знакомых представил нас доктору. Нам очень повезло: Мунир предложил остановиться в его шикарном отеле «Адрере Амеллал». Обычно номер там стоит от трехсот до четырехсот долларов; в отеле останавливаются иностранные фотографы, модели, приезжающие на фотосъемки, и другие знаменитости.

Местные предприниматели поспешили открыть такие же отели, однако их гостиницы стоят пустыми или недостроенными в ожидании туристического наплыва, когда поблизости откроется аэропорт и денежные кошельки двинутся в Сиву.

Сувенирные лавки вроде «Домика Мо» работают по совместительству как турагентства. В них можно взять напрокат любой транспорт – от расшатанной колымаги до надежного джипа.

С развитием туриндустрии лицо Сивы меняется на глазах. Идут переговоры о строительстве аэропорта, правительство планирует провести дорогу из Каира до Сивы через оазис Бахария. Если это произойдет, путь из Каира будет занимать меньше времени и станет намного приятнее. Кроме того, в Сиве обитает небольшое сообщество экспатриантов из Европы – таких любопытных персонажей вы не встретите больше нигде в мире.

БЕСЕДА С ДИРЕКТОРОМ ШКОЛЫ.

Самым разговорчивым моим знакомым из Сивы оказался директор школы – Абдулла Бахчи. Ему принадлежал первый в оазисе сувенирный магазин, где продавались изделия местных ремесленников. Абдулла был одним из немногих жителей Сивы, кому довелось побывать за пределами Египта. Некоторые совершают паломничество в Мекку или ездят в соседнюю Ливию, однако Абдулле удалось дважды посетить США. В 1999 году ему вручили награду в рамках программы по развитию ООН – такую награду ежегодно получают шесть человек. Церемония проходила в День борьбы с нищетой. Вторая поездка, в 2001 году, состоялась благодаря программе по международному обмену.

Абдулла также побывал во Франции, Швейцарии, Италии и Англии. Мужчина чуть старше пятидесяти, в тюрбане и с чуть поседевшей бородой, он рассказывал о своих путешествиях на безупречном английском.

Я спросила, ездила ли куда-нибудь его жена, и он ответил:

– Пока нет, но я обязательно возьму ее с собой в Мекку.

Я поинтересовалась, что вдохновило его открыть магазин.

– В январе 1988 года туристов становилось все больше, и им хотелось купить что-нибудь на память. Мне невыносимо было видеть, как одна замужняя женщина, нарушив традиции, вышла на порог и позвала туристов в свой дом, чтобы те купили вышивку. – Она «нарушила традиции», потому что женщины здесь живут в полной изоляции. – Тогда я решил открыть магазин, чтобы женщины могли зарабатывать, не теряя достоинства.

Он показал мне большую книгу, в которой велся учет всех представленных в магазине товаров.

– Рукодельницы сами назначают цену, а я добавляю десять процентов комиссионных.

Любопытно, но его уверенность, что женщины должны сидеть дома, вдали от мужских глаз, прозвучала деликатно и корректно, словно из уст ведущего радионовостей.

– Теперь много похожих магазинов, – продолжал он. – Некоторые из них принадлежат чужакам из других регионов Египта. Прежде все изделия делали для личного использования, теперь же большинство товаров изготавливается специально для туристов.

Я заинтересовалась свадебным платьем, вышитым вручную, которое висело на стене.

– Нищета вынуждает женщин продавать свои свадебные платья, – ответил он. – В Сиве очень много бедных.

Типичная работа сиванских рукодельниц – черная свадебная шаль, расшитая традиционными для Сивы оранжево-желтыми геометрическими узорами.

– Если шаль была украшена только вышивкой, ее носили в обычные дни. Свадебные шали по традиции расшивают еще перламутром или ракушками. Но в последнее время перламутр стал редкостью, поэтому вместо него используют блестки. Вышитых полос на шали всегда нечетное количество, не более сорока семи.

Я спросила, носят ли женщины вышитые шали в обычные дни сейчас, и он ответил:

– Нет, вот уже лет тридцать – сорок как не носят.

Сиванские свадебные украшения по традиции делали из серебра, однако серебряных дел мастер умер много лет назад, так никому и не передав свое мастерство. Вот что рассказал об этом Абдулла:

– Серебряные украшения перестали делать во времена Второй мировой войны. Недавно трое наших ребят ездили в Каир и там научились воссоздавать традиционные сиванские узоры. Теперь у них маленький магазинчик за турагентством.

– Сейчас популярно золото, но неужели женщины не хотят носить традиционные серебряные украшения? – удивлялась я.

– Нет, – ответил он. – Так, как раньше, никогда не будет. Серебро только для туристов.

– А известны случаи, когда женщина из Сивы нарушала традиции и обретала независимость?

– Да. Отец одной девушки был самым главным человеком в Сиве после Второй мировой войны и обладал огромным влиянием на западе пустыни. Она поступила в университет на факультет сельского хозяйства и до сих пор работает в Мерса-Матрухе. Но ей пришлось заплатить за свой поступок – она вышла замуж за чужака.

– Какие перемены вы заметили в Сиве за последние годы?

– Заметнее всего перемены в архитектуре. Грунтовые воды с каждым годом поднимаются все выше, и глинобитные дома скоро не выстоят. В 1985 году прошел мощный ливень, и многие дома обрушились. Теперь при строительстве используют больше бетона, а это очень плохо, поскольку бетон задерживает тепло летом, а зимой остается холодным.

Сива начала терять свой уникальный облик, поэтому здесь и возникло негласное правило, о котором рассказал Абдулла:

– Разрешение на строительство легче получить, если оно ведется традиционным способом. В наше время многие стремятся сделать все быстрее и поэтому упрощают методы. По науке, смесь воды и глины должна бродить не менее сорока дней. Есть еще один способ – положить в жидкую глину семена пальмового дерева и подождать, пока те прорастут. Теперь люди не следуют этим правилам, и глина высыхает не полностью, а это очень плохо. Качество работы ухудшается с каждым днем. Всему виной коммерциализация, причем она касается не только строительства. Например, вышивка становится неряшливее, корзины плетут более крупной сеткой и не используют зеленые пальмовые листья, потому что никто не хочет ждать, пока они высохнут.

– Какой, по-вашему, станет Сива через десять лет?

– Город захлестнет волна модернизации; надеюсь, мы сумеем сохранить свою самобытность, ведь чужаков будет все больше и больше. Мы выступаем против строительства аэропорта в Сиве и обращаемся к правительству с просьбой построить его в Мерса-Матрухе. Чтобы по достоинству оценить наш оазис, приезжие должны проделать путь хотя бы в триста километров. Поскольку очень многие копают глубокие колодцы, грунтовые воды поднимаются до опасного уровня. Правительство пытается с этим бороться, но пока все меры бесполезны. Сива просто утонет. Не сам город, а наши поля. Последствия для сельского хозяйства будут катастрофическими, экономика пострадает. Сиванцы боятся этого.

Потом речь зашла об образовании.

– Теперь в каждой деревне хорошие школы и нет недостатка в учителях. Число неграмотных среди женщин всего на пять с половиной процентов ниже, чем среди мужчин. В других частях Египта эта цифра достигает тридцати пяти процентов и более. Около тридцати учительниц, уроженок Сивы, заняты в сфере школьного образования. Они обучают как мальчиков, так и девочек, работая бок о бок с учителями-мужчинами.

– Что будет, когда они выйдут замуж? – спросила я.

– Если за чужака, то смогут продолжать работать, – ответил Абдулла. – Но если их мужем станет сиванец, придется это прекратить.

Абдулла Бахчи также объяснил, какие изменения претерпела образовательная система, чтобы соответствовать нуждам сиванского общества.

– Обучение взрослых может быть очень успешным. Однако женщины не должны выходить из дому, поэтому в каждом районе мы находили знакомого человека, которому можно доверять, и тот предоставлял в качестве классной комнаты свою гостиную. Но здесь мы сталкивались с еще одной проблемой: женщины не могли сдать выпускной экзамен, потому что он проводился в школе, куда им ходить запрещено. Решение все-таки было найдено: теперь экзамены сдают на дому. Пришлось сделать систему более гибкой, потому что идти наперекор традиции неправильно.

– Но зачем женщинам, которые все равно никогда не выходят из дому, получать образование?

– Затем, что у нас будут образованные матери. Я хочу, чтобы дети знали, как вести себя с туристами, а обучение этому должно начинаться с детского сада.

Мы коснулись еще одной очень деликатной проблемы оазиса: гомосексуализма и педофилии. Мне казалось, что директора школы она должна заботить. Тот отреагировал спокойно:

– Есть один иностранный сайт, где написано: «Люди отрицают, что гомосексуализм в Сиве существует, но если хотите узнать правду, просто спросите об этом юного погонщика ослов». Теперь иностранцы приезжают сюда и развлекаются с нашими ребятами. Для самих сиванцев обычай перестал существовать сто лет назад, но туристам нравится знакомиться с местными мальчиками, а поскольку те едят много фиников и легковозбудимы, они отвечают на ухаживания и получают взамен много денег. Меня больше всего беспокоит, что однажды кто-нибудь из них может заболеть СПИДом.

ВЕЧЕРИНКА В ПУСТЫНЕ.

В Сиве дни отмеряются закатами, недели – пятничной молитвой. Приехав сюда, я была очарована волшебством природы: розовыми закатами над Шали, песчаными дюнами, ясным ночным небом, усеянным звездами, многочисленными горячими источниками, в которых можно купаться. Между настоящей жизнью сиванцев и туристическими тропами Египта – огромная разница.

По большому песчаному морю рассыпаны окаменевшие морские раковины. Каждый приезжающий в Сиву непременно должен узнать, каково это – колесить на закате вверх-вниз по песку. Бедуины выпускают воздух из шин и направляют автомобиль в дюны, форма которых меняется ежедневно.

Хасан, возивший нашу группу прошлым летом, отыскал большую дюну. Мы медленно, по одному дюйму продвигались к вершине, и казалось, что джип вот-вот сорвется, а затем раз за разом ныряли в бездну, и сердце на мгновение уходило в пятки. Однако приземлялись мы у подножия дюны всегда в целости и сохранности. Вот такие в Сахаре «американские горки».

Остановившись у горячих источников, мы окунулись там под луной и звездным небом. Сиванки в источниках никогда не купаются, а иностранцы должны заходить в воду в одежде, то есть на обратном пути приходится мерзнуть. Но это удивительное ощущение, когда тебя обволакивает прозрачная, словно шелковистая теплая вода, в которой плавают крошечные кусочки водорослей. Чем горячее источник, тем сильнее чувствуется холод на выходе.

Меня пригласили на вечеринку в палаточном лагере в пустыне. Такие праздники часто организовывают для туристических групп: туристы заказывают целого барашка, которого жарят в песке, а музыканты играют всю ночь. Приходят и местные жители.

Приехали Пенни, англичанка, и ее трое детей – они сидели в кузове джипа. Семья Пенни спаслась во время цунами на Шри-Ланке и жила в Сиве уже несколько месяцев. Их история впечатлила меня: они решили вырваться из привычной жизни и заняться восстановлением домов в Хорватии, Румынии – в тех странах, культура которых была им интересна. Трое детей Пенни росли и видели мир во всем его многообразии.

Я сказала старшей девочке по имени Саша, что ей очень повезло.

– Может, хоть вас она послушает, – заметила ее мама.

Саша рассмеялась:

– Я думала, что в Сиве скучно, пока не съездила в Англию. А там дождаться не могла возвращения сюда.

Вокруг костра сидели группы сиванцев и бедуинов, они пели, играли на разных ударных инструментах и хлопали в ладоши. Один музыкант даже барабанил по голубой пластиковой канистре из-под оливкового масла – звук был что надо. Я заметила деф (вид каркасного барабана, встречающийся во всем Египте) и симсимею – округлый инструмент с треугольным грифом и пятью струнами. Когда симсимея замолкла, другой музыкант принялся играть на ташибепте – маленькой трубе с резким звуком. Этот инструмент принесли в Сиву бедуины, на нем всегда исполняют только грустные песни. Но потом подключилась най – тростниковая флейта, и мелодии вновь повеселели.

Я станцевала с Сашей и по ее непринужденным движениям поняла, что она общалась с местными женщинами. Спросив, не беспокоит ли Пенни, что ее дочери растут в обществе, где женщины находятся в изоляции, я услышала в ответ:

– Таких сильных и энергичных женщин, как в Сиве, мне встречать не приходилось!

Мужчины вставали, подворачивали галабеи (длинные рубахи-платья) выше колен и пританцовывали на песке, плавно раскачивая бедрами взад-вперед. Это был традиционный сиванский мужской танец, хотя есть у них и другие, более сложные танцы, которые исполняют группами в период сбора урожая. Когда-то у рабочих был обычай играть на музыкальных инструментах и танцевать, но такие праздники проходили за городской чертой, вне досягаемости женщин.

Ахмед продемонстрировал нам более откровенный танец на песке. Сначала он отрывал стопы от земли, одновременно покачивая бедрами, затем встал на четвереньки и проделал то же самое, стоя на коленях, и наконец опустился на землю, как для отжиманий, и принялся имитировать половой акт.

Мужчина в полосатой шерстяной тунике с платками, повязанными на бедрах, исполнил потрясающе чувственный и пластичный танец живота.

РАЗГОВОРЫ У КАМИНА.

Пустынные ночи холодны даже летом, а теперь, в январе, у меня вообще промерзли все косточки. Наконец я оказалась в «Шали Лодж». Это еще один проект Мунира Неаматалла – отель, расположенный недалеко от площади, стильный, но не такой дорогой, как гостиница для тех, кто занимается экологическим туризмом.

В холле этого отеля в камине всегда горели оливковые ветки. Я часто пыталась делать записи в дневнике, грея ноги у огня, но моя работа все время прерывалась из-за разговоров с интересными людьми. Иногда это были друзья и сотрудники доктора Мунира, приехавшие из Каира, они постоянно намекали на превосходство своего класса. Среди них попадались даже женщины в бриллиантах и мехах!

Однажды в город прибыла съемочная группа, которая остановилась в «Шали Лодж». Я пыталась поговорить о съемках с одним из продюсеров, но его больше интересовала подружка на ночь. Тогда мы и познакомились с Лоррейн. Продюсер пытался соблазнить сначала меня, а потом ее, но, если бы он не отвлекался от темы разговора, ему повезло бы больше, потому что мы обе расспрашивали его о том, сколько стоит снять учебное видео.

Высокая и представительная Лоррейн родилась в Южной Индии, но говорила с австралийским акцентом. Она вела семинары, посвященные «достижению успеха через развитие осознанности» и «поиску жизненного предназначения». В пронизанном холодом оазисе, где всё (и люди, и природа) было окрашено в песочно-серые тона, Лоррейн очень выделялась: она носила наряды жизнерадостных розовых и желтых оттенков. Зарабатывала девушка на жизнь тем, что путешествовала по святым местам и вела семинары по развитию мотивации. Ее сопровождал австриец по имени Кристоф, ландшафтный дизайнер. Он взял отпуск на время, пока его сады засыпало снегом. Мы немного поболтали у камина и пообещали друг другу вместе съездить на экскурсии. Я порекомендовала Мо в качестве гида.

ПОСЕЛОК ГАРА.

Тук-тук.

– Кто? – раздраженно спросила я.

Тишина. Зазвонил будильник на телефоне, но я никак не могла сообразить почему. За дверью стоял Мо. Я в ужасе подскочила: пора ехать! Нас ждал Гара.

Голову словно паук паутиной оплел, я думала только об уютном одеяле, но ведь нам предстояло увидеть настоящую жизнь Сивы – она была такой до прихода сюда чужаков.

Гара – одно из небольших поселений внутри оазиса, почти не известное туристам. Попасть туда можно только с военным эскортом, имея специальное разрешение.

Лоррейн, Кристоф, Мо и я сели в джип водителя по имени Камель, по пути заехали за сопровождающим солдатом и понеслись по пустынному бездорожью, подпрыгивая и раскачиваясь. У меня возникла безумная идея: постараться уснуть, но это вполне могло кончиться смещением позвонка.

Камель взял с собой много еды. Когда Мо попытался поспать, он положил голову на одну из сумок и разбил сырые яйца.

Спустя несколько нелегких часов езды в поле нашего зрения возникло соляное озеро, а затем – руины крепости. Мо объяснил:

– Здесь тоже была крепость, но не такая большая, как в Сиве.

Гара – маленький поселок: всего несколько глинобитных хижин. Новости о нашем приезде разнеслись быстро, и навстречу нам выбежала целая куча детей. Мо собрал деньги, чтобы купить им ручек и конфет. Мы смутились, когда он предложил раздать их детям, которые в результате подрались, рассовали сладости по карманам и стали клянчить еще. Посовещавшись, мы объяснили Мо, что такие подачки отучают детей быть самостоятельными, и попросили, чтобы в будущем он не разрешал туристам отдавать вещи местным жителям.

Мы зашли к шейху Хасану, старейшине местного племени (полагалось обязательно у него задержаться), сели в комнате, и к нам присоединились мужчины из деревни. На стол выставили угощение: орешки, шоколад, круглые крекеры с дырочкой посередине, а мы преподнесли шейху сладости. Все смотрели, как мы едим; один мужчина отгонял мух маленькой щеткой-мухобойкой, другой кипятил чай на газовой горелке. Принесли мешки с изделиями местных ремесленников – вдруг нам захочется купить что-нибудь, – а шейх Хасан вручил толстую гостевую книгу, чтобы каждый из нас в ней расписался.

Мы полазили по крепости, посетили гробницу суфийского святого. Ее украшали свисающие с потолка связки страусиных яиц.

Камель отвез нас в старый сад, где прежде находилась финиковая и оливковая фермы, а потом за одну ночь из-под земли пробились двадцать пять источников.

– Где есть пресная горячая вода, там есть и соленая, – сказал Мо.

От избытка соленой воды почти все оливковые деревья погибли, но теперь по саду бежали ручейки, и более живописного места для пикника мы бы не придумали. Лоррейн заставила нас ходить от дерева к дереву, обнимая их и «впитывая» их энергию.

Из земли били фонтаны горячей воды, колосья тихо покачивались на ветру и волшебно золотились в свете закатного солнца. Это было идиллическое место, где хотелось жить только настоящим.

Посреди пустыни наш джип сломался.

– Перерыв! – объявил Камель.

Мы с Лоррейн вышли из машины и подумали: правда, нет в жизни случайностей! На небе было столько звезд, что казалось, они вот-вот посыплются нам на головы. Они не просто мерцали на черном небе, а скорее, небо светилось, и казалось, будто у него несколько слоев, каждый из которых усыпан звездами. Их оказалось так много, что неба было почти не видно.

НЕПОРЯДОЧНЫЙ ПРОВОДНИК.

Для поездки в пустыню иностранцы должны получить разрешение правительства. Не совсем понятно, зачем все это делается: то ли ради того, чтобы взять по двенадцать долларов с каждого за разрешение, то ли чтобы действительно обеспечить нам безопасность.

Мо показал мне странную фотографию белой скалы, похожей на гриб, среди белой как мел пустыни.

– Неужели ты не слышала о Белой пустыне? – спросил он и сказал, что четверо корейцев хотят отправиться на экскурсию на две ночи с посещением оазисов Бахария и Фарафра, Белой пустыни, Черной пустыни и Хрустальной горы.

В джипе было полно места, поэтому я вручила Мо двенадцать долларов и поведала о своих планах Лоррейн и Кристофу.

Наш отъезд откладывался, потому что Лоррейн и Кристоф горячо поспорили с Мо из-за денег. Мо вычислил стоимость экскурсии в Гару и этой поездки, а потом назвал непомерно высокую цену. Лоррейн, торгуясь, снизила цену настолько, что мне это показалось несправедливым по отношению к Мо. Он согласился, но был очень рассержен. У Мо была привычка ходить вокруг да около и никогда не говорить прямо, поэтому нельзя было понять, что именно у него на уме. Если бы он с самого начала назвал одну цену и не стал ее менять, проблем не возникло бы. Лоррейн хотела проучить его, показать, как «правильно вести дела», и это разозлило его еще сильнее. Она считала, что он должен быть благодарен ей, поскольку, по ее словам, стоит ему изменить свой подход к делу, и клиентов станет больше. Однако Мо явно не чувствовал себя благодарным!

Утро началось плохо, а дальше все стало еще хуже. Мы остановились на завтрак у Абу-Шруф – чистого теплого источника, в котором плавала рыба. У меня было плохое предчувствие, и мне отчаянно хотелось остаться в Сиве, но я же не могла знать, что наше сафари по пустыне обернется таким кошмаром. Не желая еще больше портить поездку, я помалкивала.

Мо все время подсаживал в джип пассажиров, которых нужно было подвезти туда-то и туда-то. Мы сидели в ужасной тесноте среди палаток, рюкзаков и пакетов с едой.

Пронизывающий холод сменился почти минусовой температурой. Смотреть было не на что. Три раза у джипа спускало шину, два раза кончался бензин. Камель потерял бумажник и сотовый, а Мо заявил, что во всем виновата Лоррейн, что она «сглазила» поездку своим «колдовством» (он так и не понял, зачем она вчера обнимала деревья, а потом сидела на песчаных дюнах и медитировала). У нас имелись четыре бензобака и запасные канистры с бензином на верхнем багажнике. Когда нужно было залить бензин, Мо и Камель подсоединяли к канистрам пластиковый шланг.

Мы пообедали на военном пропускном пункте, где я стала свидетелем незавидной участи египетских солдат. В этом месте, где царил беспощадный холод, жили четверо молодых военных. Здесь стояли три барака без окон и уличный туалет, где было всего три стены. На полу одного из бараков, построенного из сломанного оргстекла, с наполовину снесенной крышей, лежало одеяло. Грязная потрепанная кошка клянчила еду, когда мы ели салат из помидоров, тунца и лепешки. В пустыне было невыносимо холодно и совсем некрасиво. Бедные солдаты жили здесь по тридцать – сорок дней, затем на несколько дней получали увольнение, после чего все начиналось снова.

В джипе я попыталась поспать. Мы ехали то по дороге, то по бездорожью. Иногда Камель сворачивал в пустыню, потому что хорошо знал эти места: кое-где дорога была разбита.

Когда мы наконец разбили лагерь, давно уже стемнело. Холод пронизывал до костей, даже костер не грел. Мы апатично сидели, закутавшись в одеяла. Потом поставили три палатки, но некоторые предпочли спать под открытым небом. Я уснула, но вскоре проснулась оттого, что Мо подхватил меня на руки и принялся бегать по песку. Я рассмеялась и спросила:

– В чем дело?

– Зимой между тремя и шестью утра воздух бывает таким влажным, что можно заболеть, если спать снаружи, – ответил он.

Он поскользнулся и уронил меня в песок. Я по-прежнему была в спальном мешке, поэтому он сказал:

– Прыгай!

С каждым прыжком вверх по песчаной дюне меня сильнее относило назад. Пришлось вылезти из мешка и бежать по дюне в носках.

Мо заигрывал с корейцем по имени Ким, высоким студентом, и тот предупредил его, чтобы он не вздумал лезть к нему в палатку. Поэтому Мо ничего не оставалось, как разделить палатку со мной и Камелем. Я спросила, что случится с остальными, которые так и остались лежать под звездами, завернувшись в одеяла, но уснула прежде, чем услышала ответ. Мо нырнул под толстые шерстяные одеяла и оглушительно захрапел. Это продолжалось всю ночь, и мне приходилось иногда вставать и щипать его, чтобы храп утих.

– Сегодня совсем другой день, – сказала Лоррейн. Подставив лицо солнцу, она проговорила: – М-м-м! Жизнь хороша!

На пути в оазис Бахария настроение у всех было намного лучше.

Этот оазис был похож на унылый перевалочный пункт для дальнобойщиков. Трудно представить, как кому-то могло прийти в голову приехать сюда специально. Мо вдруг разозлился на Лоррейн и Кристофа и потребовал, чтобы они заплатили ему больше или немедленно проваливали. Мол, раз Камель потерял свой бумажник, ему нужны еще деньги.

– Нельзя так поступать с людьми! – вмешалась я. – Я еще не отдала свою долю; давай я заплачу и помогу Камелю.

– Может, тебе платить и не нужно, – проговорил Мо.

Я ничего не понимала. Но он так нагрубил Лоррейн и Кристофу, что те уехали. До сих пор поездка была ужасной, но Мо утверждал, что лучшее впереди. Поскольку до Сивы нельзя добраться общественным транспортом, я надеялась вернуться вместе с группой, поэтому решила держаться до конца. Был еще один вариант: несколько часов на автобусе до Каира, потом еще десять часов обратно до Сивы.

Ким был высокого роста и смахивал на одного из тех корейских актеров, по которым вздыхают японские домохозяйки. Мо целый день к нему приставал, заглядывал в глаза и говорил всякие глупости на ломаном корейском.

На одном отрезке пути я сидела на переднем сиденье между Мо и Камелем, дергавшим переключатель скоростей. Мо сказал:

– Не стоит тебе общаться с этими людьми. Ты гораздо выше их. Ты – человек искусства.

Я была поражена и попыталась объяснить ему концепцию бюджетных путешествий. «Путешественники с рюкзаком» могут принадлежать к любому классу. Две девочки, которые проехали с нами отрезок пути, учились в медицинском институте. Я задумалась о том, что в Египте врач без опыта зарабатывает сто долларов в месяц, в то время как доход удачливой исполнительницы танца живота равен небольшому состоянию.

Мо продолжал свою тираду, на этот раз заговорив о моей книге:

– Лучше не распространяйся о том, чем ты занимаешься. Кое-кто в Сиве против того, чтобы ты писала эту книгу. Возможно, тебе придется остановиться. Одна женщина из Швейцарии пыталась написать книгу о Сиве в течение пятнадцати лет. Люди пустили слух и у нее начались неприятности. – Я не обратила внимания на его беспокойство, но он продолжал: – Люди запросто могут подумать, что ты шпионка.

– Тогда моя книга станет еще интереснее, – отвечала я. – Я пытаюсь написать книгу для того, чтобы способствовать налаживанию дружеских отношений. Если бы я приехала в этот маленький оазис и меня обвинили в шпионаже, я бы обо всем написала в книге, и это лишь повысило бы ее продажи!

Мои слова заставили его заткнуться на какое-то время, а потом он спросил:

– А про меня ты напишешь?

Еще одним камнем преткновения был мой танец у костра, когда мы разбили лагерь в пустыне с Сашей и группой туристов. Оказалось, в оазисе все разговоры были только об этом. «Неужели больше некого обсуждать?» – недоумевала я. Туристы – источник дохода, они могут делать все, что им вздумается, но стоит побыть здесь подольше, и ты уже должна следовать правилам. И вот Мо принялся разглагольствовать о том, какого плохого мнения люди о танцовщицах.

В Сиве женщины никогда не танцуют в присутствии мужчин, но на вечеринках для туристов всех приглашают танцевать. Я объяснила разницу между западными взглядами на танец живота (там это искусство и вид фитнеса) и местными понятиями. Но Мо твердил свое:

– Здесь люди знают лишь одну танцовщицу – Дину, а она проститутка.

Дина – самая знаменитая исполнительница танца живота в мире. Она известна своими откровенными нарядами и операциями по увеличению груди.

– Ты сама слышала о том фильме. Это еще раз доказывает: Дина – проститутка.

Мне не хотелось продолжать эту дискуссию. Вот краткий пересказ скандала с Диной: она требовала гонорары до десяти тысяч долларов за вечер и прославилась своим пренебрежением к скромности и открытыми нарядами. Когда ее муж-бизнесмен поссорился с сыном президента Египта, полицейские обыскали их квартиру и нашли компрометирующие фильмы, которые затем выложили в Интернете (это показывали в новостях). Кое-кто угодил в тюрьму, но Дина осталась на свободе.

– Это всего лишь танец, а танец – просто движения, – сказала я. – В нем нет ничего предосудительного. Личность танцовщицы, ее поступки и даже манера одеваться ничего не меняют.

Я предложила объяснить это мужчинам из Сивы, которые осуждали меня за танцы, изложить им свою точку зрения с позиции учителя танцев.

Я расспросила Мо о его недавнем паломничестве в Мекку. Во время пребывания в Индонезии я узнала, что после хаджа люди обязуются вести чистую и безгрешную жизнь до скончания дней. Мо же курил сигареты одну за другой, а иногда баловался гашишем. Когда я спросила, чему его научила поездка в Мекку, он ответил:

– Настоящих мусульман уже не осталось. Ислам – хорошая религия, но проблема в людях, называющих себя мусульманами.

Он хотел уехать из Сивы, жизнь в которой была ему ненавистна, и найти способ выбраться из Египта. В данный момент он морочил головы двум женщинам из разных стран, и, по его словам, одна из них могла найти ему работу в качестве супермодели. Я пожелала ему удачи.

Мы доехали до Черной пустыни и вскарабкались на гору с видом на песчаные холмы, усыпанные черными камнями. Следующим пунктом пути была Хрустальная гора, целиком состоящая из огромных кристаллов; их осталось немного: камни с годами растащили. Мо посетовал, что «кристаллы разворовали такие, как доктор Мунир», и затянул гневную словесную тираду против моего знакомого богатого бизнесмена.

Белая пустыня напоминала сон Сальвадора Дали; только ради нее и стоило совершить это путешествие. Огромные белые скалы, похожие на грибы, торчали из земли; другие напоминали птиц, головы и знакомые предметы. На закате мы двинулись вглубь неземного пейзажа и разбили лагерь. Вдалеке виднелись другие джипы и палатки. Вокруг каждого лагеря, включая наш, была натянута ткань с ярким узором, защищавшая от ветра. На ковре, брошенном в опасной близости от костра, разложили циновки.

Ким достал ноутбук и скинул на него фотографии, сделанные в течение дня. У него была потрясающая музыкальная подборка из старых американских песен. Мы сидели у костра среди сюрреалистических меловых фигур, слушали Нэт Кинг Коула[20], поющего по-испански, и разглядывали снимки на экране.

С утра у Мо случился очередной приступ плохого настроения. По плану мы должны были отправиться в оазис Фарафра и на горячие источники, но корейцы сидели с каменными лицами, и Мо сообщил мне, что путешествие закончилось. Они требовали, чтобы их отвезли в Бахарию и посадили на следующий автобус до Каира. На обратном пути никто не произнес ни слова.

Корейцы уехали на своем автобусе, я пошла в гостиницу, чтобы принять душ, а Мо с Камелем исчезли. Они пообещали отвезти меня в Сиву к вечеру, что было маловероятно.

Я отправилась в кафе на другой стороне улицы, чтобы выпить кофе и перекусить, и тут из «лендровера» вышел Мо.

– Вчера я попросил Камеля, чтобы он оформил твои документы. Сегодня пятница, отделение закрыто. Документы будут готовы только завтра, а ему нужно уезжать сегодня.

– Это твои проблемы, – ответила я. – Ты сказал, что все разрешения у тебя на руках. Ты привез меня сюда и должен отвезти обратно сегодня же.

Сильно нервничая, он указал на бежевый фургон:

– Садись в машину. Едем обедать.

– Куда? – спросила я.

– Домой к моему другу, с его семьей, – ответил он и попытался увести меня, но я взбунтовалась:

– Дай хотя бы кофе допить!

Сев в машину, я сразу почувствовала: что-то не так. Водителем оказался грубоватого вида парень в европейской одежде, с сальными кудрями, он даже не посмотрел на меня, и нас друг другу не представили. Мо ушел, и я вышла из машины. Он вернулся и напряженно проговорил:

– Садись в машину.

Камель и Мо горячо что-то обсуждали. Я отказалась садиться в машину. Но потом все же села на заднее сиденье рядом с Мо, хотя интуиция подсказывала, что этого делать не нужно. Мы вырулили за город и подъехали к уродливому многоквартирному дому. Машина остановилась в луже, мы вышли, переступая через грязь и мусор. Вместе с Мо и его загадочным «другом» я поднялась на пятый этаж и оказалась в комнате, напоминающей дешевый и малоприятный диско-бар: ярко-голубые стены, стереосистема, обилие искусственных цветов и флюоресцентные лампы. Я разглядывала эту странную комнату: то, что никакая «семья» здесь не живет, было совершенно очевидно.

– Не стой, – сказал Мо. – Иди в другую комнату и сиди там.

Другая комната оказалась спальней с одной маленькой неприбранной кроватью.

«Друг» ушел. Мо был очень зол.

– Обязательно было принимать душ в отеле? Могла бы помыться здесь.

Он пошел в ванную и принял душ. Я чувствовала себя полной идиоткой, осознав, что моя доверчивость подвела меня. Теперь проблема состояла в том, как отсюда выбраться и куда идти. У меня было не так уж много денег. Мой паспорт и разрешение на пребывание в пустыне остались у Камеля (отдавать паспорт водителю, который показывал его на военных пропускных пунктах, в Египте являлось нормальной практикой). Я даже не смогла открыть замок на балконной двери, чтобы выйти и глотнуть немного воздуха.

Я чувствовала себя полной дурой, понимала, что надо было прислушаться к интуиции. Насчет Мо у меня иллюзий не осталось – все указывало на то, что он скользкий тип. Я попала в переделку, но была намерена выбраться из нее целой и невредимой. Я ощущала странное спокойствие: в ситуации, когда другие бы запаниковали, я обычно становилась неестественно хладнокровной и собранной.

Мо вышел из душа, и я заставила его сесть.

– Итак, какой у нас план?

– Камель придет через два часа, – ответил он.

– Я не буду ждать здесь два часа, – возразила я. – Ты сейчас же отвезешь меня обратно в город! – Напустив на себя серьезный вид, я решила блефовать: – В Америке я очень знаменита! – Он притих, а я продолжала: – Каждые три дня я связываюсь с одним человеком по электронной почте. Прошло уже четыре дня. Сегодня пятый. Если сегодня я не вернусь в Сиву, он позвонит в посольство, и на мои поиски отправится полиция. То есть искать они будут тебя, понимаешь?

Волшебное слово «полиция» подействовало. Появился парень с сальными волосами, он нес в руке пакет с яйцами. Мо сказал ему что-то по-арабски, и мы все вместе бросились вниз по лестнице через грязь и мусор, потом сели в машину. На полной скорости мы пронеслись по городу и притормозили рядом с Камелем, который подошел к окну, отдал мне мой паспорт, все деньги, которые я заплатила за поездку, и двадцать английских фунтов сверху. Мо открыл паспорт, показал мне купюры и сказал:

– Видишь? Больше денег. Поняла?

В тот самый момент микроавтобус, на котором уехали корейцы, въехал в город, остановился, и дверь открылась. Мы отправились в Каир.

Ким сказал, что они ехали по пустыне, и вдруг микроавтобус развернулся на сто восемьдесят градусов и направился обратно в город. Я все еще была в шоке от того, как мне едва удалось ускользнуть, и ничего не соображала. А надо было бы прекратить жаловаться на свой неудачный опыт и расспросить, почему они решили прервать экскурсию.

И ЗДЕСЬ ТАНЦОРЫ!

Путь в пыльную египетскую столицу казался нескончаемым, а я тем временем выбрала несколько номеров в телефоне и пыталась решить, кому позвонить в первую очередь, надеясь, что денег на звонок хватит и батарейка продержится. Я могла бы вернуться в Сиву первым же автобусом, но подумала, что стоит сообщить кому-нибудь о случившемся. И позвонила Ракии Хасан – самой знаменитой преподавательнице танцев живота в Каире.

– Иди в туристическую полицию, – сказала она. – Нельзя допускать, чтобы подобное случалось с иностранцами.

В Каире меня проводили в отделение, где здоровяк полицейский в форме выслушал мой рассказ, а затем повторил его мне, переврав все факты. Потом он спросил:

– У вас есть разрешение на то, чтобы писать книгу в Египте?

Я чувствовала: в этой ситуации проигравшей буду я, и вряд они мне помогут. Здоровяк вручил мне адрес и приказал сообщить о случившемся в другое отделение. Я отправилась по адресу, уже не особо желая что-либо рассказывать. Ситуация казалась бессмысленной. Явившись наконец в участок, я обнаружила крошечную комнатушку, в которой сидели двое полицейских. Они не говорили по-английски и не имели понятия, что со мной делать.

Тем временем мой телефон зазвонил. Говорила какая-то женщина:

– Я была в доме Ракии, когда вы позвонили. Вам есть где остановиться? В моем номере лишняя кровать. – Это была Сабрия, исполнительница танца живота из Дубая, приехавшая погостить в Каир. Несмотря на столь скудную информацию о ней, я немедленно приняла ее предложение.

Каирские улицы – вечный муравейник из машин, перестраивающихся на огромной скорости, и людей, которые ловко уворачиваются от бамперов, пытаясь перейти улицу не по переходу и без светофора. Мы ехали в шикарный отель «Пирамиса». Когда я вошла, по коридору двигалась свадебная процессия. Чего здесь только не было: музыка, загарит (праздничные возгласы), люди, одетые в свои лучшие наряды. И я – покрытая песчаной пылью, с грязными волосами и одной лишь сиванской традиционной сумкой, украшенной разноцветными помпонами.

Сабрия встретила меня в холле. Оказалось, когда я участвовала в проекте «Звезды танцев живота», мы вместе выступали на премьере нашего диска в Лос-Анджелесе. Недаром говорят, мир тесен!

Сабрия недавно закончила Калифорнийский университет в Беркли. На Ближнем Востоке считается, что исполнительницами танца живота становятся лишь те, у кого нет выбора в жизни. В отелях на берегу Персидского залива танцовщицы получают столько же, сколько представители администрации. Это противоречие действительно нелепо, учитывая общественное мнение, что танцовщицы существуют вне общепринятых социальных норм и занимаются своим делом, поскольку их жизнь не сложилась и они были вынуждены избрать столь постыдную карьеру. Таково представление о профессиональных танцовщицах в арабском мире.

В Дубае коренные жители составляют всего четырнадцать процентов населения. Остальные восемьдесят шесть процентов – гастарбайтеры. Многие из них получают гроши, особенно приезжие из бедных стран, таких как Индия и Филиппины. Рабочая масса столь многонациональна, что главным языком является английский.

– Постояльцы отелей, где я танцую, узнают мой телефон у администратора (хотя разглашать такую информацию запрещено) и звонят мне в номер, – рассказывала Сабрия. – Они пытаются произвести впечатление, хвастаясь своим имуществом и тем, что могут предложить.

Меня особенно рассмешил ее рассказ о том, как один постоялец позвонил ей и напыщенно произнес:

– Я пилот.

– А я танцовщица, – ответила она.

– Я пилот! – не унимался он.

– Я танцовщица, – повторяла она в ответ.

Ему казалось, что его профессия должна произвести на нее впечатление. Мы поразмышляли о том, что исполнительницы танца живота, пожалуй, самые свободные женщины в мире. Во всем мире есть представители нашей субкультуры. Куда бы ни отправилась танцовщица – в Китай или Новую Зеландию, – там она встретится с такими же, как она, и везде ее примут с радостью. Люди, которые считают, будто мы танцуем, чтобы доставить удовольствие мужчинам, совершенно не осознают реального положения вещей.

Я планировала уехать утром, но мы пошли в гости к Ракии Хасан. Она прославленная на весь мир преподавательница танца живота, и хорошо выглядит, несмотря на преклонный возраст. Ее квартира заставлена позолоченной мебелью в стиле барокко и завалена безделушками. Она отвела нас в расположенную по соседству танцевальную студию, чтобы показать несколько движений.

Хотя на Ракии были мешковатые вязаные рейтузы, а в руках она держала мобильный телефон, в ее исполнении было столько огня, что я невольно подумала: красоту танца полностью раскрывают зрелость и опыт. Ракия резко вращала бедрами и делала волнообразные движения животом; она составляла из этих элементов танец, который, казалось, черпал энергию из самой земли и наполнялся волшебством.

Ракия не могла допустить, чтобы мы ушли голодными. Она отвела нас обратно в квартиру, где собрались лучшие танцоры Египта. Двоих мужчин из присутствующих я узнала: они оказались бывшими участниками «Реды», знаменитого египетского фольклорного балета. Теперь они преподавали танец живота. Трудно представить, что эти добренькие старички обучают танцу живота женщин со всего мира. Третьим мужчиной в комнате был доктор Мо Геддави, египетский врач, недавно вышедший на пенсию. Он жил в Берлине и тоже считался танцевальным инструктором высокого класса. Сабрия спросила, где он живет, и он ответил:

– В данный момент нигде.

– Я тоже, – ответила Сабрия.

– Моя кошка живет в Сиэтле, – сказала я.

Вот такая она, всемирная танцевальная тусовка!

Но я должна была вернуться в Сиву. Легко было уговорить себя остаться в Каире, избежав утомительного автобусного переезда, тем более, я не знала, как отреагируют в Сиве на мое возвращение. Возможно, местные просто не желали, чтобы я написала книгу о них, потому и послали Мо отвлечь меня и заставить прекратить. Ракия была со мной согласна. Кто-то из мужчин предположил: «Сиванцы думают, будто ты – подружка доктора Мунира, и потому хотят над тобой поиздеваться». В голову лезли всякие мысли: может, они посчитали, что я знаменита, как Дина, и решили снять порнофильм со мной в главной роли? Или та мерзкая комнатушка была подпольным борделем?

Путешествие на автобусе в Сиву прошло гладко. Рядом со мной сидела дружелюбная женщина из Палестины; она угостила меня печеньем, и мы вместе смотрели безумные египетские фильмы на телеэкране, подвешенном над головой. Чего в этих фильмах только не было: музыка, танцы, шутки, мужчины, переодетые женщинами, женщины, переодетые мужчинами, и очень много переживаний. Исполнительниц танца живота в них изображали эдакими сексапильными кошечками, которые бросали на мужчин соблазнительные взгляды. Они обольщали их своими танцами, а мужчины делали глупые лица, падали навзничь и вели себя как беспомощные клоуны. На одной из остановок я познакомилась с блондинкой по имени Салли. Она была американкой, но уже более двадцати лет жила в Египте. Колоритный персонаж с луженой глоткой, Салли гоняла всех, выкрикивая хриплые приказания на арабском. Она называла себя «единственной американской заложницей, которую когда-либо держали в Ливии». Проведя пару часов в ее обществе, я поняла, почему они ее отпу стили.

Мои приключения в Бахарии нагнали на меня страху, а Салли была способна сделать параноиком кого угодно.

– Мы сейчас находимся на самом большом неразмеченном минном поле в мире, – сказала она. – Мины в этой пустыне лежат со времен Первой и Второй мировых войн. Сойдешь с дороги, чтобы сходить в туалет, – и подорвешься.

Я вспомнила, как мы приезжали на отдых в Сиву с танцорами, и порадовалась, что никто тогда не отбился от группы. (На самом деле все минные поля, которые остались с тех времен, размечены и огорожены.).

– Ты камерой-то не размахивай: на них так сильно подняли налоги, что ни одному магазину они не по карману, поэтому для воров это лакомый кусочек.

Может, именно этим объясняется случившееся в Бахарии? Мо хотел продать мою камеру на черном рынке? Выслушав еще несколько страшных историй, я решила, что лучше вообще ничего не знать. Оставалось лишь надеяться, что мой ноутбук по-прежнему ждет меня в номере отеля «Палм Триз».

ВОКРУГ ДА ОКОЛО.

Вернувшись в Сиву, я до четырех утра писала книгу, а затем забралась под одеяло и приготовилась уснуть надолго. Но ранним утром в дверь постучал управляющий и сообщил, что собирается подселить ко мне второго жильца на несколько дней. Я что-то пробурчала в ответ и снова уснула. В отелях города не было мест из-за массового наплыва египетских туристов. На Сиву обрушились целые автобусы, набитые студентами из колледжей, – точь-в-точь как во время весенних каникул во Флориде.

В дверь снова постучали. На пороге стояла Дина; в руках у нее были рюкзак и спальный мешок.

Но это была не танцовщица. Моя Дина оказалась преподавателем йоги и бывшей сотрудницей Корпуса мира из Сан-Франциско. У Дины пустовала квартира в Катманду; как и все мы, она была заражена духом бродяжничества. Я рассказала ей о поездке в пустыню и выходке Мо, все еще опасаясь того, что ждет меня теперь в Сиве. В ответ она поведала мне о жизни в малочисленных общинах, основываясь на своем опыте проживания в маленькой непальской деревне.

– Людям приходится видеться каждый день, поэтому никто ничего не говорит напрямую. Все ходят вокруг да около.

Если кто-то хочет задать тебе вопрос, он обращается к посреднику. Если возникает конфликт, его просто замалчивают. Люди не будут реагировать открыто, – сказала она. – Но все захотят узнать, что там у вас произошло.

Мы пришли к выводу, что, если бы действующие лица поменялись местами и в пустыне оказалась бы иностранка наедине с американцами, могло бы случиться все что угодно. Мне не удалось бы отпугнуть их, пригрозив, что сотрудники посольства вызовут полицию.

На улице ко мне подходили люди и спрашивали: «Ты не видела Мо?» или «Где ты была?».

Я выбирала себе сиванское свадебное платье с вышивкой, и владелец лавки, Аби, обратился ко мне:

– Я жду Мо. Не знаешь, когда он приедет?

– Какой Мо? – отвечала я. При любой возможности я распространяла слух, что занималась оформлением документов в каирском посольстве. Если бы мои слова передали Мо, у него создалось бы впечатление, что я под защитой, или, как говорят в Сиве, «под крышей».

По пути в «Абду», самый популярный ресторан в городе, где я планировала писать, меня перехватил хозяин лавки и сказал:

– Неужели ты не понимаешь, что ему от тебя было нужно?

– Что? – спросила я.

Он объяснять не стал, но по ухмылке на его лице я поняла, что он имел в виду секс. (Он и не подозревал, что о сексе Мо думал в последнюю очередь.).

– По крайней мере, я прекрасно провела время в Каире, особенно в доме посла, – ответила я.

Вечером мы с Диной сидели у камина в «Шали Лодж». Когда я уходила, менеджер отеля, неприятный тип, нарочно упомянул имя Мо, надеясь спровоцировать какую-либо реакцию или выудить из меня что-нибудь еще. Я показывала Дине свою любимую свадебную шаль в одной из лавок, когда вошел Мо. Я успела увидеть лишь большую тень, которая показалась в дверях и тут же метнулась обратно, но Дина сказала, что он буквально вылетел из лавки. Мы вышли на улицу, а он проскользнул в кофейню, куда пускали только мужчин. Мы так смеялись, что чуть не надорвали животы. Мо бегал и прятался от меня! Я поняла, что мне нечего бояться.

Шазли, глухой мальчик, который служил у Мо, поймал мой взгляд и сообщил жестами: «высокий человек» (он поднял руку), «ничего хорошего» (погрозил пальцем), затем изобразил, что печатает, и показал большие пальцы. Потом я узнала, что он имел в виду Фарида, который работал в лавке у Мо.

В ГОСТЯХ У МЕСТНЫХ ЖИТЕЛЕЙ.

Желая ближе познакомиться с настоящей местной культурой, я надеялась пожить с разными семьями – с берберами и бедуинами. Задолго до злополучной поездки Мо отвел меня в дом к его семье. Там было грязно и тоскливо, но я решила, это обычное дело, пока не побывала в других домах и не поняла, что его дом – исключение. Он провел меня по лабиринту комнат, из некоторых можно было попасть в сады и внутренние дворики. Потолочные балки, сделанные из расщепленных стволов пальмовых деревьев, соединялись между собой сушеными пальмовыми ветвями. Стены из глиняных кирпичей были выкрашены в различные оттенки белого и голубого, на них потрескалась штукатурка.

Сестра Мо, Хадия, раскатывала скалкой комочки теста на низком деревянном столике. Ее трехлетняя дочка пыталась ей помогать. Мо выкладывал круглые лепешки в сковороду, намазывал их маслом и мясным фаршем, пока сковородка не наполнилась доверху. Хадия поставила ее в духовку.

Порой люди представляют женщин под голубыми покрывалами запретными красавицами или считают, что они должны выглядеть не так, как остальные женщины в этом мире. Хадии исполнился тридцать один год. Мать-одиночка, она носила спортивную кофту, халат и очки в проволочной оправе, а ее курчавые черные волосы были завязаны в пучок. Она немного говорила по-английски и вполне могла бы сойти за сестру одного из моих американских знакомых.

– Хадия – несчастливая женщина, – сказал Мо.

Я спросила почему, и он ответил, что она дважды разводилась и оба ее ребенка от разных браков.

Мо все время твердил о какой-то квартире за городом, принадлежавшей его матери, где не было ни водопровода, ни электричества. Его отец сказал, что я могу пожить у них, если заплачу за проживание. Но потом отцу пришлось уехать к врачу в Каир. Полицейский выдал мне разрешение на проживание в семье, но предупредил, что нужно быть осторожнее: «Он хочет поселить вас в квартире, а не в семейном доме». (Потом Мо сказал, что его мать против моего пребывания в доме, потому что я танцовщица.) Я вспомнила фильм «Под покровом небес», где героиня Дебры Уингер оказалась в полной изоляции в далекой североафриканской деревушке, вдали от цивилизованного мира, и начала претворять в жизнь план Б.

Так я и оказалась в отеле «Палм Триз» – большом цементном здании с простыми, но удобными комнатами, в каждой были балкон и горячий душ. Здесь останавливались люди со всего мира. Одним из менеджеров гостиницы был приятный молодой человек по имени Анвар. Каждый вечер он сидел у костра, который разводили снаружи, следил за тем, чтобы мятный чай в чайнике никогда не кончался, и травил байки до тех пор, пока последние туристы не расходились спать. Анвар предложил пожить с его семьей.

Мне сказали, полиция не допустит, чтобы иностранка жила в доме у местных. «Анвар – нормальный парень, но сиванцы никогда ничего не делают просто так», – говорили люди.

– Одна девушка из Британии поселилась у них и продержалась всего два дня. Ее хотели выдать замуж за одного из сыновей, – заявил один из моих знакомых.

По возрасту я не годилась в невесты и потому назначила время, когда могу пойти с Анваром на встречу с его родными. Мы подошли к старому четырехэтажному зданию у Шали. Это было очень живописное место – именно в таком доме я мечтала жить, когда приехала в Сиву.

Поднявшись по двум пролетам винтовой, как будто средневековой, лестницы, я очутилась в одной из многочисленных маленьких комнат и села на сломанный стул. Здесь были мать Анвара Фарида, его семнадцатилетняя сестра Амель и несколько совсем маленьких детей. Женщины лепили кругляши из теста на круглой металлической подставке, присыпанной мукой и похожей на гигантскую форму для пиццы. Затем каждый кругляш раскатывали маленькой скалкой и получившиеся лепешки-питы выкладывали на пол, застеленный куском ткани размерами шесть на три фута[21]. Когда места на полу не осталось, сверху положили такую же тряпочку и проделали все то же самое, пока общее число пит не дошло до восьмидесяти.

Увидев мой телефон, Амель спросила: «Телефон?» Я дала ей посмотреть, и она начала набирать номер, а потом улизнула в укромный уголок, приказав мне молчать. Фарида расположилась в маленькой комнате, где по полу были разбросаны подушки. Вошел ее муж – высокий, красивый мужчина в тюрбане и с белой бородой. Вскоре Амель принесла обед: соленые лимоны и рис, приготовленные в говяжьем жиру. Мы ели из общей миски, каждому дали большую ложку. Отец Анвара достал сундучок с семейными фотографиями: я увидела всех родственников этой семьи, а также иностранцев, побывавших здесь в гостях.

Когда Фарида и Амель вышли из комнаты, он спросил, замужем ли я, а потом сказал:

– Ты должна выйти за сиванца.

– Нет, я лучше за американца, – ответила я.

– Нет. Уезжай из Америки. Буш плохой.

– Но, кроме Буша, в Америке много хороших мужчин.

– Я поговорю с соседкой, и она найдет тебе мужа. – Поразмыслив немного, он добавил: – Нет, выйдешь за меня.

– Но вы же уже женаты, – напомнила я.

Его это не смутило.

– Я могу взять еще одну жену.

Я закончила этот разговор, надеясь, что он шутит.

Трое детей Фариды вернулись из школы, а потом пришла женщина по имени Мабрука, чтобы помочь печь хлеб. Амель устроила мне экскурсию по дому, и мы забрались на крышу. Там сушились куски жирного мяса, тут же висели белье и кипы сена. Амель весь день клянчила у меня телефон. Я чувствовала, назревает скандал: что бы она ни скрывала, я стала сообщницей. Я торопила ее, когда она разговаривала. По пути вниз я поскользнулась на резинке своих широких брюк и скатилась по лестнице носом вниз. Приземлилась на грудь и колено, которое болело так, что я не могла встать. К счастью, все кости были целы. Отделалась огромным синяком, ссадиной и порванными штанами. Малыши пытались утешить меня, поглаживая по коленке. Было так больно!

С древних времен Египет знали как «землю, где едят много хлеба». Мабрука и Фарида пригласили меня посидеть с ними, пока пекли хлеб. Фарида подбрасывала в огонь глиняной печи сухие пальмовые ветки, а Мабрука кидала в печь кругляши теста, смотрела, как они раздуваются до размера подушки, переворачивала и доставала. Все это происходило очень быстро, и совсем скоро восемьдесят лепешек были готовы.

Амель потребовала научить ее танцевать и поразилась, увидев, как части моего тела умеют двигаться отдельно друг от друга. Она уже умела двигать головой из стороны в сторону, водрузив на макушку поднос с лепешками, а я показала ей, как делать круговые движения головой, подключать плечи, грудь, руки и запястья. Я пообещала принести компьютер, чтобы танцевать под музыку, но потом засомневалась: не хотелось мне, чтобы он становился игрушкой в шаловливых ручках маленькой девочки. Амель сунула руку мне под свитер, схватила за бретельку лифчика и попросила подарить ей его. Я отказалась, и она начала упрашивать, чтобы я подарила ей другой. Родные Анвара настаивали, чтобы я переночевала в доме, но мне было неуютно. Мне очень хотелось пожить в семье, но интуиция подсказывала, что из-за возможного скандала со звонками Амель, перспективы лишиться лифчика и выслушивать проповеди доброго старичка – главы семьи о замужестве делать этого не стоит. В конце концов я решила, что, если останусь в отеле, у меня будет больше возможностей свободно общаться с людьми из разных социальных сфер. Так я и осталась в своем маленьком номере на несколько недель.

ДОЛГОЕ ЗНАКОМСТВО.

«Нет, Дороти, это не Канзас; нет, Тамалин, ты не в Индонезии», – думала я, лежа на кровати и размышляя над современным вариантом Страны Оз. Я чувствовала себя дурой, ошибочно приняв Мо за второго Арифа и решив, что всем на свете непременно захочется попасть в мою книгу. Мне стоило большого труда заставить себя вылезти из-под одеяла. Я научилась одной хитрости – она называлась «сиванское электроодеяло». Надо было наполнить пластиковые бутылки горячей водой и забраться под одеяло с кучей книг и фиников с шоколадной начинкой.

Мне почему-то казалось, что в мусульманском мире все непременно хотят, чтобы их поняли, жаждут развеять предрассудки и поделиться своей культурой. Случившееся в Сиве потрясло меня, заставило открыть глаза, и я осознала, что некоторым людям плевать на мою книгу и ее замысел. Но было слишком поздно. Если бы я знала, то вместо Сивы поехала бы в Тимбукту: у одной из моих учениц там маленький отель, и она приглашала меня пожить у нее. Но теперь время и финансы поджимали, и я не могла менять планы посреди путешествия.

Мое знакомство с Сивой прошло несколько фаз. Сперва я наивно думала, что это неиспорченный маленький оазис, и, раз здесь люди много молятся и говорят о молитве, сиванцы ничем не отличаются от жителей Банда-Ачех. Как глупо с моей стороны было думать, что двадцать процентов населения земного шара мыслят одинаково лишь потому, что верят: нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк Его. Это почти то же самое, что равнять канадцев и боливийцев, потому что у тех и других есть церковные колокола.

Потом пришел страх: я увидела, что люди в Сиве постоянно наблюдают друг за другом и обсуждают каждый поступок. Я боялась оступиться и обидеть кого-нибудь из местных жителей.

К сожалению, выяснилось, что обычаи в Сиве не соблюдаются уже много лет. Сиванская культура находится на грани исчезновения. Я могу лишь надеяться, что после выхода этой книги хоть кто-нибудь из сиванцев не станет молчать и оправдываться, и книга поможет принять решения, которые поспособствуют сохранению культурных традиций.

Одна из таких традиций, придерживаться которой всем пошло бы на пользу, – Ид аль-сиаха. В дословном переводе это означает «туристический фестиваль», однако к туристам праздник отношения не имеет. Это ежегодный день примирения, который вот уже двести лет отмечается у подножия горы Дакрур. Говорят, что фестиваль проводится в честь заключения мира между восточными и западными племенами. Ид аль-сиаха приходится на полнолуние в октябре или ноябре; точное число определяют в зависимости от даты окончания Рамадана и времени сбора урожая фиников. Основателем фестиваля считается суфийский мудрец, приказавший всем сиванцам пойти к горе, помириться и помолиться за наступление мира. В наше время праздник длится три дня; в нем участвуют мужчины, незамужние женщины и дети, которые ставят палатки или живут в специально построенных для этого случая пустых домах. Для роскошного пира забивают большое количество скота; люди устраивают игры, продают еду и ремесленные изделия, проводят религиозные церемонии. В конце праздника мужчины одеваются в белое, собираются вместе и несут флаги со строками из Корана под песнопения.

Во время фестиваля меня в Сиве не было, но как-то летом я присутствовала при еще одном интересном событии на горе Дакрур. Считается, что терапевтические процедуры с использованием песка очищают организм, смягчают боли от ревматизма и омолаживают кожу. Нас завернули в одеяла и зарыли в песок, где мы хорошенько пропотели. Затем нас, по-прежнему закутанных тяжелыми одеялами, отвели в палатки, где мы продолжали потеть, напоили очищающим супом и чаем и оставили отдыхать. Процедуры длились всего три дня. Песчаные ванны были одной из самых расслабляющих процедур, которые я когда-либо делала в жизни.

К сожалению, со временем я поняла: в Сиве очень многое скрыто от посторонних глаз, и мне понадобились бы годы, чтобы завоевать доверие и узнать, какой является жизнь сиванцев на самом деле. Туристов обычно воспринимают как денежных коров, которых сначала нужно доить, а затем держать на расстоянии. К писателям относятся нормально, только если это авторы путеводителей или исследователи пустынных руин. Но за последние годы из города выжили двух писательниц, поэтому можно считать, мне еще повезло, – и то, что произошло со мной, приоткрыло людям глаза на истинное положение вещей в Сиве.

РАЗНЫЕ КУЛЬТУРЫ.

Сива переживала интернет-бум. Компьютер, за который я села, стоял у флюоресцентно-зеленой стены – такой яркой, что я невольно подумала, а не светится ли она в темноте.

Я никак не могла скачать нужную мне форму на получение ежегодного гранта, чтобы профинансировать фестиваль и театральное шоу, которые я устраивала в «другой жизни». Я обратилась за помощью к одному из самых уважаемых людей в городе. Он спросил, что я делаю, и я показала ему прошлогоднюю заявку. Он прочел ее с большим интересом. Я размечталась: «Наверное, он думает, что я очень умная, и поражен, что я сама смогла написать все это, спланировать бюджет для некоммерческой организации и организовывать фестивали и мультимедийные проекты».

Ага. Как я заблуждалась. Он вышел, затем обернулся, снова подошел ко мне и проговорил:

– Не одолжите мне сто долларов?

– На что? – спросила я.

– Я собираюсь в Европу или еще куда-нибудь, и мне могут понадобиться доллары.

Я ответила, не соврав:

– У меня нет с собой долларов. Я хожу в банкомат и снимаю египетские фунты. – Во избежание дальнейших расспросов я солгала: – Я беру все свои деньги со счета компании и должна за них отчитываться.

– Ясно, – ответил он, и на этом наш разговор закончился.

Этот случай заставил меня задуматься о том, как велика пропасть между мной и местными, как мы отличаемся. Поначалу я ощутила разочарование, но потом поняла, что этот опыт делает Сиву еще более притягательной в моих глазах. Как по-разному мыслят люди, их реакции основаны на собственном жизненном опыте! Я думала, что моя сообразительность произведет впечатление на этого влиятельного и довольно умного человека, а он тем временем видел лишь долларовые значки в нашем организационном бюджете и хотел отхватить кое-что для себя. Когда между людьми возникает непонимание, рождаются проблемы и конфликты между странами. Было бы легко осудить этого человека и сказать, что незнакомец не должен просить денег вот так, ничтоже сумняшеся; так же легко говорить, что женщин не должны заставлять покрываться с головы до ног и запирать по домам. Но намного интереснее попытаться понять поведение людей, принадлежащих к культуре, которая лишь недавно перестала существовать в полной изоляции и теперь вынуждена учиться жить с новыми понятиями.

АЛИ ВАЗИР И ДЖИННЫ.

У древней крепости местный изготовитель оливкового масла Али Вазир вручную перемалывал сморщенные черные оливки на мелкие кусочки при помощи вращающейся рукоятки. Мне приходилось видеть нечто подобное и в других странах, только там рукоятку крутили мулы или буйволы, а Али делал все сам, одной рукой. Этому маленькому человечку в толстом шерстяном пальто поверх платья уже исполнилось шестьдесят девять лет, у него были сморщенная кожа и проникновенные голубые глаза. Заворачивая кусочки оливок и косточки в полотняную ткань, он относил сверток к прессу и выжимал небольшое количество масла. Оставшийся оливковый жмых шел на корм домашнему скоту, а масло разливали по скоробившимся пластиковым бутылкам. Али налил немного масла в крышечку для дегустации. У этого «настоящего» оливкового масла был земляной оливковый вкус, не имеющий ничего общего с маслом из супермаркета, которое я покупала в Штатах. Я вдруг вспомнила, что уже видела этого старика и его допотопный оливковый пресс в европейском документальном фильме про Египет. Оказалось, он снялся даже в нескольких таких фильмах. Позднее я попробовала десерт, приготовленный из фиников и оливкового масла.

Али захотел познакомить меня со своей двадцатилетней дочерью Самией. Она немного говорила по-английски, преподавала информатику в школе для девочек и обучала компьютерной грамотности женщин.

Дома у Али оказалось опрятно и чисто, на полу лежали ковры и плоские подушки для сидения в ярких чехлах. Самия была пока не замужем, по собственному выбору. По ее словам, она решила «остаться старой девой», чтобы ухаживать за больной диабетом, почти глухой матерью, у которой, помимо всего прочего, нашли камни в почках.

В сиванских семьях не принято отпускать девушек за пределы оазиса надолго, что исключает возможность получить высшее образование. В Сиве нет ни высшей школы, ни университета, поэтому те, кто желает продолжить учиться, должны покинуть родной дом и жить в Мерса-Матрухе до самого выпуска. Некоторые молодые люди так и делают, но для девушек это недопустимо. Их образование обычно прекращается после окончания девятого класса.

Правительство выдвинуло программу обучения сиванских женщин компьютерной грамотности. Окончив курсы, женщины возвращаются на родину и обучают других. Программа подразумевает проживание в Каире или Александрии в течение трех месяцев, но, поскольку сиванская традиция запрещает девушкам выходить из дому, программу сократили по времени. Самия училась в итоге по одиннадцать часов в день в течение семи дней и получила сертификат учителя, но для этого ей пришлось заниматься сплошной зубрежкой!

Эта миловидная девушка с круглым лицом одевалась в черное и носила на голове черный шерстяной шарф. Мы поговорили в спальне, где повсюду лежали матрасы, а потом ей пришлось уйти.

Ужин в оазисе в тот вечер был в стиле «чем богаты, тем и рады»: взяв мяса и овощей, женщины пошли в другую деревню, приготовили еду на костре и сели есть все вместе. Меня тоже пригласили, и мне хотелось пойти, но я была очарована отцом Самии – и оказалась перед трудным выбором. Перед нами стояла большая кастрюля спагетти в мясном бульоне, и это помогло мне принять решение. Помимо нее, на столе были две тарелки с салатом из огурцов и помидоров и большие ложки. Али Вазир принес длинные стручки зеленого перца, мы разламывали их и ели с макаронами. Тарелок для каждого не ставили: угощались прямо из кастрюли.

Когда мы сели за стол, Али Вазир поведал мне, что когда-то был «волшебником», то есть колдуном, знающим заговоры. В Сиве была своя традиционная магия, в основном черная. Потом кто-то рассказал мне о том, что родственникам приходится ночевать на кладбище в течение трех дней после смерти человека, чтобы практикующие черную магию (как правило, женщины) не разграбили могилу в поисках нужных частей тела.

Меня очень интересовали джинны. Слово «джинн» дословно переводится как «сокрытие, невидимость, уединение, отдаление». Джинны часто упоминаются в Коране; согласно священной книге, Мухаммед был послан на землю, чтобы стать пророком для людей и джиннов. Джинны тоже могут питаться, жениться и умирать. Хотя люди их не видят, они видят нас. Поговаривают, что они питаются костями и могут вселяться в людей. Джинны сильнее нас и живут дольше.

Али Вазир вспомнил об одном случае:

– Я шел с человеком, которого считал местным торговцем. Но когда этот человек открыл свою лавку, он вырос до семи метров, а я потерял сознание. Меня отвели в какое-то место для отдыха, где за мной ухаживала странная добрая женщина, ее веки были не горизонтальными, как у людей, а вертикальными. Она сказала: «Держись от нас подальше», – и тогда я понял, что очутился в измерении джиннов.

Он так испугался, что пошел к самому могущественному колдуну в Сиве. Этот человек дожил до ста пятнадцати лет, и каждый день недели ему прислуживали разные джинны. Хотя такие знания открываются людям лишь в середине жизни, Али Вазиру на тот момент было двадцать пять лет. Колдун сказал ему: «Ты должен прекратить использовать джиннов для колдовства и обратиться за духовным наставлением к Корану». С тех пор Али следовал его совету.

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ВОЛШЕБНИК.

До меня дошел слух, что в Сиву приезжает торговец «музыкой со всего света». К сожалению, он продавал диски в «Домике Мо». Однако, к счастью, Мо там почти не появлялся, поэтому я как-то заглянула в лавку. Шазли объяснил, покрутив рукой над головой, что мне нужен высокий мужчина в тюрбане, а затем махнул в сторону, показав, что гость Мо приехал издалека.

Суровый мужчина, сидевший за столом Мо, выглядел устрашающе: пронизывающие черные глаза, грубые черты лица, прямые волосы. Я заколебалась, но Шазли подвинул стул и пригласил меня сесть. На столе стояли загадочная черная коробочка и допотопный ноутбук, который был в несколько раз больше и тяжелее современных устройств. Едва взглянув на меня, мужчина включил запись, где ливанские танцовщицы исполняли танец живота, а затем запустил диск с мелодиями ливийских бедуинов, совершенно не соответствующими танцу этих роскошных женщин ни по звуку, ни по настроению.

– Что вы ищете? – спросил он, налив мне чаю.

– Ничего конкретного, – пожала плечами я.

Суровый незнакомец, наконец представившийся Фаридом, продолжал ставить музыку из самых далеких уголков земного шара. У него оказалось много малоизвестных, классических, фольклорных и старых записей. Было очевидно, что передо мной знающий человек с тонким вкусом. Он включал то музыку из Банда-Ачех, то старые песни египетского золотого века, а потом спросил:

– Хотите послушать музыку с Занзибара?

«Почему бы и нет? – подумала я. – Занзибар. Какое красивое слово!» Послушав одну песню до конца, я воскликнула:

– Эта мелодия идеально подходит для танца живота! Что это?

Песня была старой, классической, со сложным ритмом и слаженной игрой инструментов.

– Тут просто написано: «Мелодии Занзибара». Больше ничего нет.

Он пообещал сделать мне копию.

– А где находится Занзибар? – спросила я, и мы пришли к выводу, что это где-то у восточного побережья Африки. Потом Фарид поставил музыку из Йемена, Ирана и Катара. Я была в восторге.

Когда мы переслушали мелодии со всего мира, а город погрузился в сон, Фарид разговорился. Слова, которые он так долго держал при себе, выплеснулись потоком, и вдруг он оказался интеллектуалом-самоучкой, способным с глубоким пониманием рассуждать о музыке, культуре, истории. Сам собой разговор перекинулся на сплетни и страшные истории.

До первых петухов мы сидели и травили байки о привидениях и джиннах. Фарид рассказал мне о местной магии:

– Как-то раз местные захотели убить Али Вазира и затаились у его дома. Но он так и не вернулся домой, только какой-то пес прошел мимо и помочился на одного из заговорщиков. На следующий день колдун пришел в полицию и предъявил обвинения в покушении на убийство. «Тем псом был я», – сказал Али.

Двое друзей Фарида из Мерса-Матруха хотели жениться на одной и той же женщине. Проигравший отправился к колдуну, и тот наложил на победителя заклятье – жених стал импотентом.

Фарид оказался очень интересным и противоречивым человеком. Некоторые говорили, что он из Ливии, другие – что из Мерса-Матруха, но одно точно: он точно был бедуином, а еще в нем что-то было от богемного хиппи.

Он пригласил меня в свой сад. В городе ему принадлежал участок земли недалеко от лавки. На первом этаже двухквартирного дома, который он построил сам, располагались апартаменты; их снимала одна испанка по имени Лина, чудачка в хорошем смысле этого слова. А сам Фарид жил на недостроенном втором этаже. По ночам с крыши открывался потрясающий вид на залитую светом прожекторов Шали; здесь же, на крыше, сушился скудный урожай фиников. Фарид объяснил, что эти финики пойдут на корм для скота.

По соседству стоял каркас недостроенного дома, который собирались реставрировать в традиционном стиле с использованием местного сорта глины (кершеф). Однако реставрация приостановили. Фарид объяснил, что его сосед был слишком вздорным, и тогда он сказал соседу: «У меня два этажа и крыша. У тебя один этаж. Любой, кто придет ко мне в дом, сможет увидеть твою жену во дворе с моей крыши». Так он убедил соседа продать ему дом по дешевке. Теперь в живописных развалинах проживало козлиное семейство. Я также познакомилась с его курами, видела снесенные ими яйца, смотрела на уточек, что шли мимо вперевалку. В заросшем саду в изобилии росли финики, баклажаны, лук и люффы[22] (губки).

Я думала, что губки растут в море, Фарид сорвал одну, похожую на огромный высохший огурец. Я объяснила, что в США такие мочалки продаются в супермаркете и их используют для мытья. Он вытряхнул семена и протянул губку мне.

Мы сидели в креслах из пальмового волокна, любовались закатом с крыши, пили чай и разговаривали часами. Фарид рассказал об исторических корнях разногласий между сиванцами и бедуинами:

– Когда кочевники-бедуины приходили в оазис, сиванцы запирались в Шали. Разумеется, бедуины брали себе сколько угодно фиников и оливок, но никто из сиванцев не решался выйти и им помешать.

Я приходила в «Домик Мо» в любое время, чтобы навестить Фарида. Когда я была там, Мо не появлялся. Он стал главным объектом насмешек у Шазли и Фарида. Эта странная парочка на удивление легко нашла общий язык – вплоть до того, что Фарид научился мычать точь-в-точь, как Шазли, и у них появились свои шуточки, которых никто больше не понимал. Однажды я видела, как они прогуливаются у лавки Мо с подозрительными ухмылками. У Шазли в руках была сахарница. Их последняя любимая претензия к Мо заключалась в том, что тот никогда не покупал сахар, но приглашал на чай полгорода, угощая их сахаром Фарида. Шазли спрятал мешок с сахаром в подвесной корзине, затем с хитрой улыбкой смешал оставшееся содержимое сахарницы с солью, отдал Фариду на пробу и получил в ответ одобрительный кивок.

– В следующий раз, когда Мо решит угостить чаем своих гостей, у напитка будет загадочно соленый вкус, – сказал Фарид.

Шазли поморщился, показывая отвращение, которое вскоре предстоит ощутить Мо и его дружкам.

Фарид пригласил меня поужинать у него дома. В Сиве это практически равноценно приглашению на свидание. Отношения между мужчиной и женщиной для местных являются табу, но Фарид оказался исключением. В нем жил бунтарский дух. Давным-давно он приехал в Сиву, чтобы уклониться от службы в армии: оазис находился в такой глуши, лучшего укрытия и не придумать. С тех пор прошло много лет, теперь он наконец смог спокойно вернуться домой и навестить родных. Прятаться было уже не нужно.

Вечер нашего «свидания» выдался на редкость холодным и ветреным. Костер, что обычно пылал у Фарида в саду, превратился в несколько пунцовых угольков, так что готовили мы в его недостроенном доме. Там почти не было мебели – вполне в духе хиппи-интеллектуала. Повсюду разбросаны книги и нижнее белье. Фарид суетился у кособокой газовой плиты, потом зажег свечи, воткнутые в наполненную песком глиняную чашу, и принес с улицы раскаленные красные угли. Он жарил кебабы над огнем, используя в качестве подставки для шампуров мусорную корзину и глиняный кувшин. Наш ужин при свечах состоял из этих кебабов, баба гануш[23], йогурта, огуречного салата, «картофельного салата» (картофельное пюре с лимонным соком и оливковым маслом), листового салата и жареной картошки с лимоном. Ничего вкуснее мне в Египте пробовать не приходилось, и Фарид вел себя как настоящий джентльмен.

Мы посмотрели на компьютере запись каирского фестиваля по танцу живота «Ахлан Ва Сахлан» 2002 года. Этот ежегодный фестиваль организует Ракия Хасан. Я показала Фариду кое-кого из своих знакомых в зрительном зале, не переставая удивляться тому, как он берет горящие угли голыми руками и пересыпает их под кипящим чайником. А Фарид продемонстрировал мне видеоролик, в котором один человек проглотил раскаленный уголь, другой зашивал себе лицо иглой, и у него даже кровь не шла, третий мужчина тащил автобус зубами, а четвертый засовывал себе в нос гвозди. Но я не верила, что люди действительно могли это делать, и заметила, что, возможно, такие трюки – просто монтаж.

Каждый день к Фариду толпами стекались местные мужчины и скупали аудиодиски и DVD. Меня охватило любопытство. Вряд ли они обивали его порог, чтобы послушать старые песни с Занзибара и из Банда-Ачех. Как-то раз Фарид не на шутку встревожился, когда Мо взял его «черный ящик» и ушел. Что за секретные записи лежат в том ящике, подумала я? Позднее я спросила Фарида из чистого любопытства, какими фильмами он торгует. Но он только подлил мне чаю и хитро улыбнулся, как тогда, когда насыпал соль в сахар.

СИВАНСКАЯ «МАФИЯ».

– Полицейские делают что им вздумается. Если они хотят что-нибудь взять, приходится отдавать им это бесплатно, – сказал мне один из продавцов.

Не раз я слышала об особой комнате в полицейском участке, где силой добывают у людей информацию и признания.

Ходили и слухи об избиениях сиванцев в участке. Согласно местной традиции за дисциплиной следит шейх или, в более серьезных ситуациях, трибунал шейхов. Наказанием обычно является штраф или порка. Но полицейские родом не из Сивы, они даже не бедуины; их присылают из других регионов Египта.

Как только я поняла, что за фасадом сказочного оазиса скрываются социальные проблемы и суровая реальность, я начала замечать, как много вокруг людей в форме – военной и полицейской.

Хамид был вторым по старшинству офицером полиции. Как-то вечером Лоррейн устроила ему эзотерическую очистительную процедуру, когда мы сидели у костра на территории отеля «Палм Триз». Хамид был одним из каирцев, приехавших строить гостиницу для любителей экологического туризма. Мне он не нравился: наверное, из-за того, что постоянно ходил с хмурым лицом. Но Лоррейн сказала, что в общем-то парень он неплохой.

На обратном пути в Сиву после инцидента с Мо я позвонила Лоррейн, и та связалась с Хамидом, убежденная в том, что он отнесется ко мне с пониманием и будет приглядывать за мной до конца моего пребывания в Сиве.

Я же испытывала такое чувство, будто ступаю по минному полю: мне пригодилась бы помощь, но такое знакомство могло отпугнуть местных. Поскольку со времени моего возвращения ни с чем опаснее сплетен мне сталкиваться не приходилось, я так и не позвонила Хамиду… до случая с банкоматом.

В Сиве был всего один банк, и при нем – банкомат. Я много раз снимала там деньги без проблем, но однажды, когда они были очень нужны, автомат провел операцию, но наличные не выдал. Я попробовала еще раз – то же самое.

Подошла Лина, которая снимала квартиру у Фарида. На невнятной смеси английского, испанского и арабского она произнесла:

– Est machine haram! – «Автомат плохой!».

– Что? – переспросила я, не отводя глаз от экрана.

Тут Лина рассердилась и закричала:

– Ladrones! – «Воры!».

Я заговорила с ней на испанском и наконец уловила суть дела. Несколько дней назад она воспользовалась банкоматом, который не выдал ей наличных, но деньги со счета сняли. В печатном устройстве кончились чернила, и чек, который она получила, был пустым. Служащие банка отказались выдать ей чек, а когда она устроила скандал, вручили выцветшую копию какой-то бумажки, исписанной по-арабски от руки. Лина перевела написанное и выяснила, что никакой нужной информации там нет.

Я отправилась в банк и изложила свою проблему, попутно переводя смысл происходящего Лине, но получила в ответ лишь невнятные отговорки. Чек мне тоже не отдали.

Лина вышла из себя и снова принялась говорить на своем особом языке, который никто, кроме нее, не понимал. Я заставила ее сесть и успокоиться.

– Я могу позвонить одному знакомому – второму человеку в сиванской полиции, – сказала я.

Я набрала номер Хамида, и тот сказал:

– Никуда не уходи. Я кого-нибудь пришлю.

Внезапно из-за конторки появился человек и проводил меня на улицу, к банкомату, где я получила свои деньги.

Когда я вернулась в банк, Лина сказала:

– Приходили из полиции. Они шепнули пару слов управляющему и снова ушли.

Моя проблема была решена, однако я обещала помочь и ей тоже и потому снова позвонила Хамиду. Тот соединил меня с офицером, который заявил, что разговаривал с Линой на пути в банк и обратно. Лина возразила, что он не сказал ей ни слова, и я настояла, чтобы Хамид приехал сам.

Он поговорил с управляющим и стал внушать нам какую-то ерунду, предположив, что проблема возникла из-за испанского банка Лины.

– Египетский банк не может нести за это ответственность.

– Полиция должна взяться за это дело, потому что многие туристы могут таким образом лишиться денег, – возразила я. – А поймут только потом, когда вернутся домой, особенно если они приехали в Сиву всего на несколько дней.

– Это государственный банк, – не соглашался Хамид. – Здесь не стали бы обманывать людей.

Затем он проводил меня на улицу, и я сразу поняла, что сейчас будет. Он стал расспрашивать о том случае с Мо и заявил, что я должна подать жалобу. Но я сказала:

– Это дело не для полиции. Мо прячется от меня, и этого достаточно. Я не буду ничего предпринимать, и вам не советую.

– Если все же захотите ему отплатить, дайте знать, – сказал Хамид. – Мо и раньше доставлял людям неприятности. Я с ним уже разбирался и буду рад сделать это снова.

Вскоре после этого Мо поведал одному моему хорошему другу свою историю нашей ужасной поездочки. Получить разрешение на туристическую поездку из Сивы в Бахарию мог каждый, но достать разрешение на обратный путь было намного сложнее. Мы заплатили за пропуска, но оформить их не удалось, и, поскольку, кроме меня, туристов не осталось, Мо решил, что сможет провести меня в Сиву «контрабандой» под грудой одеял. Если военные меня обнаружат, отделаемся небольшой взяткой. Машина принадлежала Камелю, который не желал участвовать в этой афере. Я ничего не знала об этом гениальном плане, а Мо не хотел привлекать лишнего внимания, потому что боялся полиции как огня. Поскольку он не знал, как со мной поступить, то решил просто запереть в квартире. Ему нужно было время для решения возникшей проблемы, и он просто не понимал, почему я не хочу делать все, как он говорит. Поверить не могу, что испугалась такого идиота!

Был еще один случай: Фарид, добрая душа, отдал мне свой велосипед на неопределенный срок. Вообще мне нравился ярко-розовый велосипед, который я брала напрокат в конце улицы, но ездил он так, будто попал под телегу. Фарид беспокоился о моей безопасности и настоял, чтобы я взяла его велосипед.

С самого приезда мне то и дело приходилось слышать, что в Сиве воровства нет, поэтому я и решила, что можно припарковывать велосипед Фарида у гостиницы. Однажды утром, собравшись покататься по городу, я заметила, что педаль отломана и нигде поблизости ее не видно. Похоже, кому-то понадобилась педаль, а денег на новую не хватило. К счастью, рядом с гостиницей оказалась веломастерская, и ремонт обошелся всего в доллар. На улице играла чудесная трехлетняя дочка владельца, он жестом приказал мне следовать за ней и «поснимать на камеру».

Я пошла за малышкой, отодвинув штору, больше похожую на покрывало, и земля под моими ногами вдруг окрасилась кровью. Ее мать резала утку. Я всю жизнь ела мясо и носила кожаную обувь, но никогда прежде не видела, как убивают животное. Пришлось сдерживать гримасу отвращения и подступающую к горлу тошноту. Девочка привела меня в крошечную комнатку с земляным полом. Вдоль стены лежали сложенные матрасы, а на полу играли ее брат с сестрой. Я поняла, что в этой жалкой каморке живет семья из пяти человек. В большинстве сиванских домов, где мне приходилось бывать, я видела много комнат. Пусть в них не всегда стояла мебель, а старые стены были окрашены лишь частично, свободные комнаты находились каждый раз. Я решила, что эти люди не из Сивы. Назира, мама девочки, вошла в запачканном кровью платье и принесла чай с домашним пирогом. Оказалось, они родом из маленького городка в египетской провинции.

Когда я рассказала Аби, владельцу местной лавки, о пропавшей педали, тот продолжил твердить свое:

– Никто ее не украл. Это просто невозможно.

– Ничего страшного, – ответила я. – Все равно ремонт обошелся дешево, а заодно я с замечательной семьей познакомилась.

Аби добавил:

– Наверное, большой полицейский взял велосипед покататься и сломал педаль.

Мне эта идея показалась странной, но я согласилась, что все возможно.

Когда я рассказала Фариду о происшедшем, он задумался на минутку, а потом ответил:

– Я видел, как полицейский разъезжал на моем велосипеде. Полиция думает, что ей все можно, и берет то, что ей не принадлежит. Я спросил его: «Откуда у тебя этот велосипед? Он же не твой». Но он ответил, что женщина из отеля разрешила ему покататься. Полицейский весил тонну, вот, наверное, и сломал.

Значит, Аби догадался, а может, просто видел, как тот катался, но не захотел мне говорить.

ПРАЗДНИК НЕ ДЛЯ ЖЕНЩИН.

Очень занятными людьми, которых я встретила в Сиве, оказались иностранцы. Лишь человек с уникальным видением мира способен оставить комфорт Запада и поселиться в Сиве, не побоявшись сплетников и холодных зим. С Фредериком мне захотелось подружиться, как только я его увидела. Этому удивительному человеку, в несколько слоев закутанному в свитеры и шарфы, с толстыми, как бутылочные донышки, стеклами очков, было достаточно широко улыбнуться и отпустить саркастическую шуточку, как я тут же попалась на крючок. Во время своей «египетской жизни» он пережил много изменений: начал госслужащим в одном европейском правительстве, потом стал знаменитым художником, а в данный момент увлекся сельским хозяйством.

– В оазисе вся жизнь вращается вокруг личных отношений, – заметил Фредерик, – именно их люди постоянно обсуждают. Жить в Сиве – все равно что чистить лук. Хочется находиться между слоями, а не стать одним из слоев – так есть шанс не пропахнуть.

Я не поняла, что он имеет в виду, но на всякий случай запомнила.

– Видела, как местные мужчины танцуют? – спросил он.

Я как-то наблюдала этот танец у костра.

– Да, но хочу посмотреть еще.

Он сказал, что устраивает новогоднюю вечеринку, и добавил:

– Туристы нанимают местных, но на чае и бутербродах с огурчиком много не потанцуешь. Если хочешь увидеть, как они танцуют для себя, расслабившись, нужно много спиртного и гашиша. Я могу это устроить.

– И кто купит алкоголь? – неуверенно поинтересовалась я.

Я читала, что в стародавние времена финиковое вино и гашиш были неотъемлемой частью культуры, а рабочие устраивали настоящие пирушки. В оазисе спиртное не продавалось, но финиковое вино домашнего изготовления можно было легко достать. Фредерик сказал:

– Когда музыканты начинают играть, они мерзнут, а если есть что выпить, пьют как можно скорее с единственной целью – быстро опьянеть. Вот тогда начинаются настоящая музыка и танцы.

По традиции мужчинам дозволялось играть на музыкальных инструментах и танцевать только за городской чертой, в садах, вдали от женских ушей. Слабый пол в этот закрытый мужской круг не допускался ни при каких обстоятельствах. Чтобы я, женщина, стала свидетелем подобного зрелища, нужно было найти место за городской чертой, но в четырех стенах.

Фредерик спросил, не хочу ли я взглянуть на помещение, которое он приметил. Выехав из города, мы подобрали голосующего, и тот запрыгнул в кузов пикапа. Мы остановились в месте, где во время Второй мировой войны находилась тюрьма под итальянским командованием. Большинство зданий снесли и построили современный дом. В доме были просторная гостиная и традиционная комната с коврами и подушками, две угольные жаровни, свечи и подвесные светильники с лампочками под трепещущей тканью, которые выглядели как пламя, – в США такие продаются в магазинах подарков. Фредерик показал мне бывшую камеру пыток. Теперь в ней устроили погреб, и его держали запертым, «чтобы призраки не расшалились»…

Фредерик сказал:

– Когда одиннадцать лет назад я переехал в Сиву, в оазисе было всего три машины. Теперь машин много, но основным средством передвижения по-прежнему остается телега, запряженная ослом.

Держать ослиц считалось плохой приметой, поэтому самцы постоянно дрались. Обычно они перекрикивались – сначала я думала, что они так разговаривают, но потом узнала, что ослы так кричат, когда им не нравятся их собратья. Поскольку никто не хотел держать ослиц, в Сиве ослов не разводили и не продавали, а ездили за ними в другие регионы. У Фредерика была удивительная тележка. Она напоминала карету девятнадцатого века из черной кожи и дерева с ручной резьбой.

– Телега сделана по типу лошадиных повозок из Александрии, но на заказ, под осла, – объяснил он. Правда, Фредерик больше ей не пользовался. – Как-то раз мой осел напал на другого. Меня зажало между ослом и сиденьем. Я разнял животных, освободился и отполз в кусты.

В ночь грандиозной вечеринки он заехал за мной в гостиницу на тележке. Эта тележка хоть и не была столь шикарной, как его собственная, но все же была сделана в духе Старого Света. Мы произвели неизгладимое впечатление на полицейских у входа в «Палм Триз». Даже сотрудники отеля вышли на улицу поглядеть на нас, а когда мы отъехали, все сразу же зашептались…

Бывшая тюрьма теперь напоминала египетский храм в традиционном сиванском стиле с высокими потолками, колоннами, маленьким водоемом посредине и примыкающей гостиной, устланной бедуинскими коврами и подушками. Фредерик развел два костра в угольных жаровнях, бросил в огонь ладан и зажег свечи, стоявшие на двух подносах на песке. В комнате стало жарко, и мы сидели у костра, ели финики, пили горячий шоколад и ждали музыкантов. Фредерик меня предупредил:

– Поосторожнее выбирай гостей. Детей не приглашай ни в коем случае.

Музыкантов должен был привести Ахмед; они опоздали.

– В наш грузовик то и дело пытались подсесть незваные гости. Пришлось отбиваться от нахалов.

После приезда музыкантов у двери образовалась очередь – пришлось почти всех отправить обратно, прямо как в нью-йоркском ночном клубе. Фредерик выбирал, кого пустить, а кого нет. Пришел Малек – красивый юноша, владелец единственного в городе мотоцикла. Его пустили.

В комнату влетели тринадцать мужчин в тюрбанах и один, переодетый женщиной. Включив трескучие колонки, они заиграли на барабанах, подпевая и хлопая в ладоши.

– Подожди, вот сейчас откроют финиковое вино, – шепнул мой спутник.

Мужчина, одетый в женское свадебное платье, с поясом на голове, исполнял танец живота.

– Этот парень обручен с дочерью Ахмеда, – пояснил Фредерик.

Музыканты сделали перерыв, чтобы выпить вина. Откупорили пластиковые бутылки, наполненные домашней брагой, и разлили вино по крошечным стопкам, которые они опрокидывали одним глотком. Пытались преподнести вино и мне, но я лишь смочила губы, скорчила рожицу и отдала стопку обратно. Их это рассмешило. Музыканты разогрелись и вытащили меня танцевать. Я сделала несколько простых движений и села на подушки, но они снова подняли меня. Должна признать, было приятно находиться в окружении двадцати пяти или около того красивых парней в тюрбанах, от которых исходила сильная мужская энергия, выраженная в музыке и танце. Однако по традиции их сексуальная энергия была направлена друг на друга.

Отдельные танцевальные движения были отточенными, чувственными, мягкими, похожими на танец живота. Некоторые мужчины использовали и элементы африканского танца; был и неизбежный танец на полу с симуляцией полового акта вдвоем и втроем. Мужчины опирались ладонями о стену над тем местом, где сидели другие, и принимались извиваться над ними или опускали руки друг другу на плечи или талию, делая такие же движения. Фредерик думал, что я буду в шоке, но меня происходящее заинтересовало. Это было чистой воды проявление мужского гомосексуализма, но без обнажения и намеков на агрессию, которые часто встречаются, когда, например, американцы пытаются танцевать сексуально.

Один из парней очистил апельсин и зажег что-то в шкурке. Я подумала о последствиях вечеринки, особенно для ковров. По комнате в качестве закуски были рассыпаны горы орехов, и под ногами танцующих образовалось месиво из шелухи, апельсиновых и банановых корок.

Примерно в час ночи Амир, один из лучших танцоров, надел куртку и попрощался. Музыканты последовали его примеру, и вечеринка внезапно закончилась. Я спросила Фредерика, все ли в порядке.

– Конечно, – рассмеялся он. – Просто выпивка кончилась, вот они и ушли так же быстро, как и пришли.

ХОЗЯЙСТВО ФРЕДЕРИКА.

Как-то раз я стала искать Фредерика, но его телефон не отвечал, и я забеспокоилась. Потом он приехал в город на машине и рассказал, что у одной из его овец только что родился ягненок, но баран встал между ней и малышом, и теперь она не признает ягненка. Фредерик разделил малыша и мать, и теперь нужно было найти суррогатную овцу, чтобы покормить детеныша, иначе тот не продержится и до утра. Мы отправились смотреть на его коз и отару овец. Мать и детеныш находились в разных загонах. Ягненок оказался такой хорошенький – бегал за мамой на толстеньких ножках с копытцами. Но мать больше интересовали другие овцы, чем забота о детеныше, и Фредерик встревожился:

– Овца совсем молодая, а ягненок запоздал. Надеюсь, материнский инстинкт все же проявит себя.

Три козла сбежали из загона, прорвавшись через ворота. Фредерик дал мне палку и послал загнать их обратно. Я постучала одного по заду.

– Бей сильнее, – советовал Фредерик.

Я попыталась преградить путь маленькому козленку ногой. Фредерик издал особый звук, которым подзывают коз, и вскоре они вернулись в загон.

Мы ехали сквозь оливковые рощи к глиняному дому, который Фредерик ремонтировал, чтобы устроить там место для пикников и летний домик. Получить разрешение на строительство легко, если строить на старом каркасе глинобитную хижину в традиционном стиле. Три брата брали глину, которая сохла на протяжении нескольких поколений. Они рубили ее на куски нужного размера, складывали их один на другой и скрепляли свежей глиной, затем глиной же смазывали поверхности, и получалась гладкая стена. В доме сделали несколько комнат, две ванные и крышу, куда нельзя было подняться, потому что лестница из глины еще не просохла. А потолки были из пальмового дерева и бамбука.

Ограды в Сиве изготавливали из сушеных пальмовых веток, поставленных вертикально и связанных в ряды. У Фредерика в ограде оказалась дыра. Он объяснил, что местные пробираются в его дом и устраивают там пирушки.

– Этот дом долго стоял заброшенным, и они собирались здесь в течение нескольких поколений. Ну, хоть всегда за собой убирают.

ПОВОД ДЛЯ СПЛЕТЕН.

Пока мы обедали с англичанкой Пенни и ее семьей, по дому непрерывно сновали маленькие девочки, девчонки постарше и мужчина в белоснежном платье. Он был высокий и стройный, с таким телосложением и черными глазами, что легко мог бы получить роль египетского фараона в голливудском фильме. Малек не сводил с меня глаз, но ответить на его взгляд было бы неприлично. Дом принадлежал семье Малека, а он был одним из одиннадцати братьев и сестер, что сновали туда-сюда.

Внук уважаемого шейха племени, Малек следил за работой крестьян в семейных садах. Чего только он мне не предлагал: и познакомить с женщинами из своей семьи, и упросить девяностолетнюю бабушку показать мне настоящий сиванский свадебный танец, и устроить вечеринку в саду на одной из семейных ферм. Ни одно из этих обещаний не реализовалось, однако он повсюду ходил за мной, как преданная собачка.

В США преследование людей запрещено законом, и чересчур настойчивых поклонников обычно воспринимают как ненормальных, представляющих угрозу. В Сиве навыкам общения с противоположным полом научиться невозможно, да и общения, как такового, не существует. Навязчивость – единственная тактика для мужчин, у которых полно свободного времени.

Я часто сидела в ресторане «Абду», где встречались представители самых разных сиванских социальных кругов. Стуча по клавиатуре своего маленького ноутбука по нескольку часов в день, я время от времени поднимала глаза и неизбежно видела Малека, притаившегося где-нибудь рядом и наблюдавшего за мной из-за столика в углу. Прежде чем до меня дошло, что происходит, об этом знало уже полгорода.

Он постоянно предлагал мне прокатиться на его мотоцикле. Я любила кататься, да и Малек был настоящим красавчиком, но мне не хотелось давать сплетникам повод. Я все еще надеялась глубже проникнуть в это закрытое общество и потому каждый раз говорила «нет».

После вечеринки, устроенной Фредериком (Малек пробрался на нее без приглашения), музыкантов развозили по домам на грузовичках. Мы с Фредериком ждали, пока развезут всех, после чего грузовичок должен был вернуться за нами. Стало холодно, и Фредерик предложил:

– Не жди. Пусть Малек тебя отвезет.

Прекрасно осознавая, какой скандал разразится, если меня увидят разъезжающей по городу на мотоцикле с Малеком в час ночи, особенно учитывая, какая толпа собралась у входа в отель, чтобы поглазеть на нас с Фредериком на запряженной ослом телеге, я пожала плечами и ответила:

– После вечеринки и так все будут обо мне судачить.

Фредерик сказал Малеку несколько слов по-арабски и объяснил, что мы поедем окольным путем.

– Высади меня подальше от гостиницы, – попросила я Малека.

Мне пришлось надеть шлем, чтобы скрыть лицо.

– Все и так узнают мое черное меховое пальто, – заметила я.

Это было модное пушистое пальто, и я носила его каждый день. Малек дал мне свою куртку и собрался надеть мою.

– Так будет только хуже! – возразила я.

Пришлось ему ехать на ледяном ветру в одной только длинной белой рубахе. Миссия была выполнена. Лишь один крестьянин видел, как мы обменивались куртками, а последние сто метров до гостиницы я прошла пешком.

В конце концов я осознала всю бессмысленность подобных предосторожностей. Если бы Малек хотел сделать что-нибудь, у него уже была такая возможность.

И на следующий день в «Абду» я намеренно встретилась глазами с Малеком. Тот позвенел ключами от мотоцикла. Я отбросила мысли о том, что подумают люди, и кивнула.

– Хочешь встретить закат на острове Фатнас? – спросил он.

Фатнас – знаменитое место с горячими источниками. Когда Малек привез меня туда, остров был завален мусором и частично ушел под воду. Мы ехали на мотоцикле по разбитым дорогам, пересекая соляное озеро. Дорогу совсем размыло, и я боялась, что мы вот-вот упадем. В прошлом Фатнас был живописным местом, однако теперь местность, казалось, вот-вот погрузится под воду. Закат оказался прекрасным, как и все закаты в Сиве, но меня опечалил этот вопиющий пример разрушения окружающей среды.

ОХ УЖ ЭТИ МУЖЧИНЫ!

Амир, один из главных танцоров с вечеринки Фредерика, имел уникальную внешность: у него были шоколадно-коричневая кожа, светлые глаза и точеные черты лица. Фредерик пригласил его на ужин, и Малек тоже пришел. Фредерик усадил Малека слева от меня, а Амира – справа.

На вечеринке Амир показался мне очень харизматичным – потрясающий танцор, барабанщик и певец. В другой обстановке он выглядел очень юным: весь вечер возился со своим сотовым, ответил по меньшей мере на двенадцать звонков и в целом вел себя как подросток. Он был младше, чем мне показалось, и, пожалуй, чересчур худым. Я спросила, сколько ему лет, и он ответил: «Скоро двадцать шесть». Целыми днями Амир работал в саду, любил выпить финикового вина и попеть с собой наедине, а потом шел домой и садился подальше от родителей, чтобы те не учуяли запах алкоголя.

Отец Амира – знаменитый сиванец, который выступал перед самим президентом. У него была коллекция из нескольких сотен сиванских песен, и Фредерик давно хотел записать, как он их поет. Я предложила свою видеокамеру с превосходным микрофоном, потом нужно будет почистить запись от шумов в студии и переслать копию в Сиву. Амир пришел в восторг и пригласил нас к себе домой на обед на следующий день, а потом в свой сад.

Семья Амира жила в четырехэтажном глинобитном доме, словно оставшемся со времен Средневековья, с лабиринтом просторных комнат. Его мама приготовила вкуснейший обед: шорбит (суп из овощей и каких-то потрохов); салат из помидоров, огурцов, петрушки, острого перца и лимона; мулукхию (суп темно-зеленого цвета из склизкой египетской травки) с питой; рис, перемешанный с мелкими макаронами, и чай.

После обеда Амир проводил меня в комнату, где его мать принялась доставать из шкафа одежду. Я сначала подумала, что она хочет мне ее продать. Она достала свое свадебное платье и покрывало. Платье было похоже на просторную белую рубашку, сплошь расшитую шелком, ракушками и разными амулетами. «У меня уже есть свадебное платье из Сивы», – сказала я. Амир настоял, чтобы я примерила платье, затем надел мне на голову покрывало с изысканной вышивкой, блестками и цветными кисточками и отвел меня в комнату, где мужчины пили чай. Сам он переоделся в костюм крестьянина и стал позировать рядом со мной, пока все щелкали нас на свои сотовые телефоны. Наши «свадебные» фотографии потом украсили экранчики телефонов всех его друзей и родных.

Амир взял мою камеру и снял, как его мать замешивает хлебное тесто; он умело сделал так, чтобы в кадре оказались лишь ее руки и тесто.

– Пора идти на ферму, а то будет слишком холодно, – сказал Фредерик.

Чуть раньше, утром, я видела, как мальчик управлял его сделанной на заказ тележкой, в которую были запряжены осел и совсем маленький симпатичный ослик.

– Ослы не любят одиночество, вот я и купил этого малыша, – объяснил он. – Взрослый осел будет ходить рядом со своим маленьким братцем, пока ноги ослика не окрепнут и он не сможет возить тележку сам.

В саду Амир показал мне источник и возникший прудик с горячей водой размером с джакузи. Горячая вода манила, но мне было бы неудобно купаться в широких джинсах и водолазке. Мы сели на циновку в саду, а Амир вскипятил чай над подносом с углями. В Сиве делают чай с мятой и большим количеством сахара, который насыпают в стаканчик ложкой. Чай разлили по стаканам, затем их содержимое вылили обратно в чайник и повторили эту манипуляцию несколько раз.

Я невольно подумала, что мои новые друзья куда лучше тех типов, с которыми мне приходилось общаться в Сиве раньше. Никто не просил у меня денег, не делал непристойных предложений, не заговаривал о сексе, не судачил обо мне целыми днями. Однако моя радость длилась недолго.

Фредерик как-то поймал меня и сказал:

– Малек хочет на тебе жениться.

– Что? – ответила я, зная, что у Фредерика специфическое чувство юмора.

– Я сказал ему, что ты вряд ли согласишься, но он ответил, что ты не Сиву должна полюбить, а его. У него есть план, и я должен тебя предупредить.

Я слушала его и не могла отделаться от чувства, что меня дурачат.

– Он попросил пригласить тебя ко мне в гости. Помнишь то место, где я хотел установить статую Александра Великого? Он сказал, что выйдет и встанет там без одежды. Он убежден, что если ты увидишь его голым, то тут же влюбишься и выйдешь за него замуж.

– Хватит меня разыгрывать, – ответила я.

Вскоре после этого разговора мы с Малеком ехали домой. Я весь вечер исполняла танец живота с его младшими сестричками. И вдруг Малек спросил:

– Фредерик тебе сказал?

– О чем? – как ни в чем не бывало спросила я.

– Я хочу на тебе жениться. – О том, что он собирался также предстать в образе греческого завоевателя, он промолчал.

Я объяснила, что живу в Америке и весь следующий год должна путешествовать и писать книгу. И вообще, я для него старовата.

– Возраст не имеет значения, – сказал он. – Я влюблен в одну девушку, ей двадцать лет, но я брошу ее ради тебя, потому что ты – совершенство.

Это мне очень льстило, но я, тем не менее, заверила его: ничего не выйдет. Некоторое время мы ехали молча, затем он проговорил:

– Я люблю тебя и хочу тебе помочь. Есть один дизайнер из Италии, его зовут Тони. Ему семьдесят четыре года.

– Семьдесят четыре?

Он задумался ненадолго и сказал:

– То есть сорок семь. Как тебе. Он не женат. Не знаю, когда он приедет, но, может, ты поедешь в Италию и встретишься с ним? Вы поженитесь и будете жить счастливо.

Я поблагодарила его за заботу и заверила, что в мире полно мужчин, за которых я могла бы выйти замуж.

СИВАНСКАЯ СВАДЬБА.

Шазли изобразил пантомиму, из которой я поняла, что приглашена на свадьбу. Он проводил меня по лабиринту переулков к маленькой глинобитной хижине, где было полно женщин. Его двадцатилетняя сестра устраивала девичник – традиционный праздник, когда женщины украшают кисти и стопы невесты сложными узорами из хны. Ее кисти и ноги покрывали кусочками кожи с вырезанным орнаментом, а затем родственницы наносили поверх трафаретов пасту из хны. Девушки украшали такими рисунками друг друга, стараясь не двигаться, чтобы хлопья пасты не отвалились. Хна должна сначала высохнуть. Затем ее смахивают – при этом пачкается все вокруг – и удаляют трафарет. На коже остается орнамент оранжевого цвета.

Молодые девушки носили длинные платья с оборками, сшитые из кружева и блестящих тканей. Головы у всех были повязаны платками. Вошли замужние женщины, откинув голубые тарфотеты на плечи наподобие шалей и приподняв черную ткань, закрывающую лицо. На головах у них оказались вязаные шали, а одеты они были в свободные халаты поверх другой одежды. Меня как будто поместили внутрь старинной картины.

Мы уселись довольно тесно. Женщины пытались перекричать друг друга хриплыми голосами. Даже у маленьких девочек были скрипучие голоса, и те тоже кричали, чтобы их услышали.

То, что поначалу показалось мне подушкой для сидения, оказалось ребенком, запеленутым в толстые одеяла. Хорошо, что я ступала осторожно.

Одна девушка перемотала покореженную египетскую кассету и вставила ее в сломанный музыкальный центр. По комнате разнеслась трескучая мелодия, женщины повязали платки на бедра и начали танцевать, но вскоре застеснялись и стали выталкивать в центр подруг, которые тоже стеснялись. Все взгляды обратились ко мне.

Их удивило, что я умею танцевать. После этого о стеснении все забыли: незамужние девушки по очереди танцевали со мной. Я начинала, только чтобы поднять их с места, а потом отходила в сторонку и смотрела. Все хлопали в ладоши, но потом пришла старуха и приказала не хлопать. И все же девчонки расшумелись, а искаженная запись продолжала играть. Скрутив шарфы на манер веревок, они по очереди туго подвязывали ими ягодицы. Двигались резко, сильно, одними только бедрами, а верхняя часть тела, руки, кисти оставались неподвижными.

Из мужчин в комнату разрешили зайти только Шазли. Как мне объяснили, это потому, что он немой и никому не сможет рассказать об увиденном. Невеста пригласила меня на свадьбу, которая должна была состояться на следующий вечер.

Я пришла вовремя, но какой-то мужчина приказал мне уйти. Он произнес что-то вроде «один час». Я отправилась к Фариду, который сидел неподалеку, и он сообщил, что Шазли проводит меня в дом. К сожалению, пожилая тетка невесты не захотела, чтобы на свадьбе присутствовала иностранка. Фарид расспросил одного из братьев невесты и объяснил:

– Вчера на празднике были только члены семьи, но сегодня придут все женщины города. Они боятся, кое-кто не захочет, чтобы чужой человек увидел их женщин.

Я села на улице. Мимо по очереди прошли все мужчины города, приезжавшие на велосипедах, фургонах, тележках, запряженных ослами. Шазли показал на мою камеру, и я объяснила ему, как ей пользоваться. Он пошел в дом, но вернулся ни с чем: снимать ему не разрешили.

По традиции, семья невесты приглашала на ужин всех мужчин города.

– Я пойду поем с ними, – сказал Фарид. – Посмотрю, что можно сделать. Вернусь через пару минут.

Все мужчины приходят, только чтобы поесть. На следующий день они являются к жениху, и их тоже угощают, но на этот раз они должны дать жениху денег – тот записывает, кто сколько дал. Меня так и не пустили внутрь, но было интересно смотреть, как весь город ходит туда-сюда.

Мне повезло больше благодаря знакомству с Пенни. Дочь Абду выходила замуж, и Пенни спросила, не хочу ли я пойти на свадьбу. Невесте оказалось всего пятнадцать. Ее свадьба была для всех сюрпризом, даже для нее. Вот что нам удалось выяснить: жених, с которым они обручились в детстве, должен был уехать из Сивы, поэтому свадьбу требовалось сыграть немедленно. Большинству девочек жениха находят родители еще до достижения половой зрелости, а замуж обычно выходят до двадцати лет.

Мы очутились в большой комнате, где толпились женщины в традиционных нарядах. Обычно свадьба длится три дня. На первый день устраивают девичник. На второй невеста надевает белое платье в европейском стиле. Собираются женщины, танцуют и общаются. Затем все садятся по машинам и грузовикам и едут через город, провожая невесту в дом семьи жениха, где жених впервые исполняет свои супружеские обязанности. На третий день невеста надевает традиционное свадебное платье, все свои золотые украшения и в сопровождении свиты переезжает в дом жениха. Я слышала, что иногда празднуют по-другому, но свадьба дочки Абду проходила именно так.

– Она такая взбалмошная, представить не могу ее замужем, – сказала Пенни.

Однако, когда мы увидели невесту на стуле, приподнятом над остальными, как королевский трон, Пенни глазам своим не поверила – настолько сильно она изменилась. Ей сделали светлое мелирование, вплели в волосы шелковые цветы, соорудили на голове сложную прическу, ярко накрасили лицо, а веки густо присыпали золотыми блестками. Ее платье из атласа, с огромным кринолином, расшили бисером, а на ногах у невесты оказались белые колготки и туфли, похожие на бабушкины.

Молодые замужние женщины надели туники из белого кружева, расшитые по подолу бисером. Их головы были покрыты белыми шалями с бахромой, и у каждой на руке красовались по меньшей мере десять браслетов из чистого золота. На шеях висели массивные золотые подвески и медальоны. На некоторых поверх праздничного халата была традиционная одежда замужних сиванок — тарфотет, но черная ткань, обычно скрывающая лицо, была откинута назад. Незамужние девушки щеголяли в платьях с рюшами, но кое у кого под ними виднелись современные расклешенные джинсы.

Пенни и ее дети представили меня невесте:

– Это Тамалин, танцовщица.

В огромный музыкальный центр женщины вставили кассету с незнакомой мне египетской поп-музыкой и заставили всех в комнате сесть. Настало время представления.

Я танцевала как обычно – круги бедрами, восьмерки, шажки, как в старых египетских фильмах. Я делала простые движения, не подключая руки и кисти. Затем женщины стали по очереди повязывать шарфы на бедра и танцевать – или поодиночке, или парами. Сашу попросили исполнить «английский танец». Та пожала плечами и спросила мать:

– Что за танец танцуют в Англии?

Поднялась девушка из Франции, и ее попросили показать марокканский танец.

Женщины танцевали по очереди на маленьком пятачке, а одна из них сидела, держала огромный магнитофон и трясла им в такт, описывая большие круги. Я пригнулась, уворачиваясь от магнитофона в ее руках, а Пенни сказала:

– Они хотят увидеть что-нибудь новенькое.

Мама невесты снова подняла меня с места, и я решила станцевать медленный танец, используя движения рук и кистей. Она поставила меня лицом к дочери и еще долго заставляла танцевать.

Вдруг начался переполох: все с топотом выбежали из комнаты и расселись по машинам. Нас усадили в кузов фургона; мы стояли и визжали, как на аттракционах, и падали друг на друга, пока наша процессия двигалась по дороге в сторону деревни. Высадившись из машин, все собрались вместе проводить невесту в дом жениха. С крыш разбрасывали конфеты, а дети бегали и собирали их. В доме невесты делали то же самое. Может, испанские пиньяты[24] так и появились?

ОСОБЕННОСТИ СИВАНСКОГО ГОМОСЕКСУАЛИЗМА.

Один из местных парней, которого я считала мерзавцем, признался, что шейх избил его после того, как тринадцатилетний мальчик обвинил его в изнасиловании. «Но я ему заплатил», – настаивал обидчик. Он же выразил беспокойство, что один из его юных родственников интересуется женщинами. По его мнению, до свадьбы мальчику следовало иметь дело только с мужчинами.

Во время моего пребывания в Сиве тема гомосексуальных добрачных связей всплывала не раз, причем из разных источников. Желая убедиться, что меня не вводят в заблуждение люди, являющиеся исключением, а не нормой, я расспросила об этом одного молодого человека, который не интересовался местными сплетнями, он казался мне порядочным. Его ответ был вполне откровенным:

– Общаться с женщинами в Сиве нельзя, поэтому мы спим друг с другом. – Ему не было стыдно, и эти слова в его устах прозвучали не грубо. – Когда парень встречает другого парня, с которым хочет переспать, то просто спрашивает его: «Хочешь?» Если второй согласен, есть два способа. Или мы делаем это по очереди, или, если ты не хочешь, чтобы он использовал тебя, ты ему платишь. – Ни капли не смущаясь, по-деловому, молодой человек продолжал: – Иногда бывает, что сильно пьяный мужчина берет другого силой. Если после этого пострадавший пойдет к шейху и пожалуется, обидчик должен будет заплатить штраф в тысячу фунтов (сто семьдесят долларов) и получить восемьдесят ударов палкой.

Мужчины реагировали на мои расспросы об однополых отношениях всегда одинаково. Неженатые говорили, что это обычное дело. Слухи приписывали им куда больше любовников, чем было действительно. А женатые нередко отрицали, что гомосексуальные связи имеют место, и утверждали, что такой обычай давно в прошлом. Еще некоторые женатые мужчины хвалились внебрачными связями, сильно приукрашивая события и дополняя их пространными фантазиями.

Как-то вечером в «Шали Лодж» мужчина рассказал анекдот о муже, который топал ногой, чтобы предупредить жену, что хочет заняться сексом. Все присутствующие покатывались со смеху, но в переводе на английский анекдот показался мне несмешным. Затем мужчины заговорили о том, что романтическая влюбленность никогда не была свойственна их культуре, так же как и поцелуи, публичные знаки внимания. Романтику они видели лишь в кино. Некоторые даже признались, что вести себя романтично могут только с приезжими.

Постоянно возникала в разговорах и другая тема: как раскрутить иностранку (или мужчину-иностранца) на дорогие подарки или жениться на женщине, которая поможет уехать из Египта. Нередко межнациональные романы настолько тесно переплетались с вопросами материального благосостояния, что было трудно понять, какие отношения являются настоящими.

Я спросила, что думают женщины об их проделках. Но, разумеется, в устах мужчин сильный пол выглядел совершенно невинным. Вместе с женщинами я могла шить, печь хлеб и танцевать, но чтобы спросить их о чем-нибудь, кроме имени, возраста и семейного положения, мне нужен был переводчик-мужчина. Поэтому здесь мужчины были моим окошком в мир женщин. Если бы эту книгу писала женщина, говорящая по-арабски, возможно, и удалось бы открыть некоторые тайны сиванского слабого пола, но пока они остаются под покровом.

ОАЗИС И ВОДА.

Ричард, англичанин, сидевший с нами у костра в «Палм Триз», был фотографом, он специализировался на съемках футбольных фанатов. В Каире как раз заканчивались игры панафриканской сборной – это что-то вроде суперкубка. Посетив несколько матчей, Ричард поехал в Сиву и здесь снимал на камеру мужчин, которые болели за свою команду в кофейнях. В тот вечер египетская сборная выиграла, и кофейни буквально взрывались восторженными криками.

Был у Ричарда и еще один проект: он снимал изобилие воды посреди пустыни. Ему хотелось узнать, какие действия предпринимаются, чтобы замедлить водный поток. Он впервые задумался об этом, купив в английском Бристоле бутылку воды из Сивы.

Оказалось, что на заводе за городской чертой производится ни много ни мало сто тысяч литров воды в день, которую затем продают по всему Египту и на европейских рынках. «Воду в Европу привозят из Сахары – ну не странно ли?» – подумал он, а затем узнал, что в Сиве вода есть в избытке. В основном она соленая, и ее не продашь. Однако минеральная вода из глубокого ископаемого источника считается чистейшей в Египте. Водяной завод в Сиве делает очень хороший оборот, а кроме него, есть еще одна компания по производству воды – «Хайят» («жизнь»). Меня успокоило, что они берут воду не из Нила!

Я задумалась об этом противоречии: в Банда-Ачех, окруженном водой, выпадает много осадков, но тем не менее там существует дефицит пресной воды, достигающий критических показателей, а здесь – водное изобилие в самом сердце пустыни Сахара. Основной метод ирригации – затопление – приводит к проблемам в дренажной системе. Излишки воды остаются в почве, что вызывает заболачивание земель и приводит к накоплению солей. Веками крестьяне использовали одни и те же методы, но много людей приезжает издалека, и их новые проекты нарушают баланс экосистемы.

Водитель из нашей гостиницы, который возил нас с Лоррейн и Кристофом на экскурсию в гробницы пару недель назад, подошел ко мне и сказал:

– Помните, мы ездили на мой участок и вы видели рабочих в униформе?

– Да, – ответила я.

– Это были люди из правительства. Они зацементировали мой колодец. Я строил его четыре года.

Быстрые темпы развития привели к тому, что грунтовой воды стали потреблять все больше. Последствием этого является постоянное снижение уровня подземных вод, которое приводит к истощению водоносного слоя и повышению солености грунтовых вод, что губительно для посевов. Цементирование колодцев – один из способов, при помощи которого правительство пытается контролировать проблему воды, вызывающую тревогу экологов и фермеров.

РУКОДЕЛИЕ И ТАНЦЫ.

Вышивка – исключительно женское занятие и один из самых узнаваемых элементов сиванской культуры. Сложнейшей вышивкой покрывают все – от свадебных шалей, расшитых тяжелыми монетами, пуговицами и ракушками, до свадебных платьев и тарфотетов.

Аби рассказал мне о своей двоюродной сестре, которая вышивает для одного европейского дизайнера и получает дополнительный заработок. Я пригласила Дину, а Аби – девятилетнюю дочку Пенни, Клаудию. Он проводил нас в дом и познакомил с девятнадцатилетней Ходой, пухлой девушкой с темной кожей и светлыми глазами. Она показала нам свою вышивку на сетчатой ткани с цветочным рисунком. Символы, вышитые шелковой нитью, называются харир, а вышивка блестками и бисером — тершер. Тершер часто выполняют на куске ткани, уже украшенном хариром. Хода показала нам свою свадебную шаль, которая весила, наверное, килограммов десять. Расшитая всевозможными видами блесток, бусин, пуговиц, ракушек каури, монеток и антикварных ювелирных украшений, она была очень тяжелой и позвякивала. По краю нашивались длинные кисточки из разноцветной шерсти. Мы с Клаудией попросили Ходу дать нам пару уроков вышивания и договорились встретиться на следующий день.

Аби попросил принести с собой бусины, которые называются байед, и шелковую нить. Мы спросили, где все это купить, и он направил нас в лавку местного нотариуса. Лавка была закрыта, но какой-то мальчик подсказал позвонить в колокольчик на соседней двери. На звонок вышел смуглый мужчина, лицо которого заросло темной щетиной. Он открыл «золотую лавку», где в полупустой витрине лежали несколько видов серег и браслетов. Все было тусклым и пыльным. Мы спросили: «Байед?», – и мужчина отвел нас в запертую заднюю комнату. В этой каморке словно в один миг оказались все бусины, блестки и маленькие пластиковые цветочки, производимые в Гонконге. Я поразилась, что все это изобилие проделало такой далекий путь до Сивы. Торговец доставал ящик за ящиком, демонстрируя товар женщинам, которые стекались в лавку с отдельного входа. Пока мы осматривали секретный склад с огромным изобилием товара, женщины в покрывалах заходили через боковую дверь и покупали пластиковые бусины и блестки. Вдоль одной стены стояли полки с косметикой, средствами для волос, коробочки с нижним бельем.

Мы отправились к Ходе на первый урок шитья. Но более продуктивными оказались не уроки вышивки, а обмен английскими и арабскими словами – мы учили Ходу, а она нас.

Как и в каждом доме, где мне доводилось бывать, мы сняли обувь перед входом и сели на пол, на подушки и коврики. Из мебели в комнате находился лишь комод с телевизором и двумя пультами. Хода спросила Клаудию, есть ли у них дома спутниковая тарелка, затем включила телевизор, посмотрела, что показывают на разных каналах, после чего выключила его и вернулась к шитью.

Мы расспросили Ходу о музыке и танцах. Та ответила: «Вот подождите, пока папа уйдет». Потом ее брат принес сломанный магнитофон и кассету с египетской поп-музыкой. Мы и двенадцатилетняя соседка, заглянувшая на огонек, по очереди повязывали платки на бедра и танцевали. У Ходы хорошо получалось – она делала очень резкие движения бедрами. Когда ее брат вернулся и унес магнитофон, она сказала:

– Молодые девушки из Сивы копируют танцевальные движения из египетских телешоу, а под сиванскую музыку никто уже и не танцует.

Рашид оказался единственным из моих знакомых гидов, у кого были визитные карточки, адрес электронной почты, который он регулярно проверял, и мобильный телефон – с ним он не расставался. Я не знала, можно ли ему доверять, так как его часто видели увивающимся за Рико, горластым дельцом из Александрии, который говорил хриплым голосом и вел себя как гангстер из второсортного кино. В тени Рико вечно крутился еще один полный неказистый парень в штанах, спущенных настолько, что наружу торчала резинка трусов. Оба они говорили по-английски, как крутые ребята из боевика, пересыпая свою речь нецензурными словами. Вокруг них вечно увивалась шайка местных, в том числе и Рашид.

С самого моего приезда в Сиву Рашид предлагал отвезти меня на джипе к местным женщинам на урок вышивания, но мне не хотелось попасть в очередную переделку, и я сомневалась. Однако желание открыть для себя еще один аспект жизни сиванок оказалось сильнее страхов, и я решила рискнуть.

Мы выехали на джипе далеко за пределы города, и я занервничала:

– Я думала, это в Сиве.

– Нет, – ответил он, – в Мараки.

Мы пронеслись мимо недостроенного отеля и гор, направляясь в сторону греческих и римских гробниц. Рашид почувствовал мое беспокойство.

– Вы мне не доверяете, – заметил он, глядя, как я съехала на край сиденья.

Мы очутились в маленькой деревушке и вошли в традиционный глиняный дом с лабиринтами пустых комнат. Нас поприветствовали мать Рашида, его сестра и другие родственницы. Меня отвели в комнату, где на полу сидели десять девочек-подростков. Они учились вышивать на квадратиках муслина размером примерно десять на десять дюймов[25]. Мы познакомились: многих звали Фатмами и Лейлами, и я узнала, сколько кому лет. Меня спросили, замужем ли я, и они по очереди ответили, обручены ли сами. С каждым новым визитом к женщинам я узнавала новые арабские слова, например гхани (они хотели, чтобы я спела). Я попыталась объяснить, что им лучше не мучиться, слушая, как я пытаюсь петь.

Одна девочка взяла пластиковое ведро и начала играть на нем, как на барабане. Платки повязали на бедра, и мы принялись танцевать по очереди. Эти девочки исполняли танец живота совсем иначе, у них он был более приземленным, в африканском стиле. Видимо, по сравнению с сиванками, они меньше смотрели телевизор. Их музыкальность оказалась очевидна – достаточно было услышать, как одна тринадцатилетняя девочка запевает песню и бьет в барабан. Она меня ошеломила. Их сильные, глубокие грудные голоса совершенно не соответствовали западным представлениям о ближневосточных женщинах как о робких, загадочных существах под покрывалами. Мать Рашида говорила, а он переводил:

– Танец обычно исполняют пожилые женщины, и не каждый день, а только по праздникам.

Они меня заинтриговали, но, к сожалению, мне так и не довелось это увидеть.

Две девочки показали мне сад и захотели снять меня на камеру. По традиции им нельзя было сниматься, но им очень нравилось возиться с моей камерой. Расслышав нецезурную английскую брань, я поняла, что где-то рядом Рико со своим подхалимом. Трудно придумать худший способ испортить атмосферу этой чудесной маленькой деревушки! Или они пытались произвести на меня впечатление, или им просто доставляло удовольствие слушать собственные ругательства, ведь девушки не понимали, о чем они говорят, и не обращали на них внимания.

А Рашид оказался милым парнем – пожалуй, самым приятным представителем сиванской туристической индустрии. Когда я вернулась в Египет с группой танцовщиц, мы наняли его в качестве гида.

В городе под началом итальянки Елены работала целая мастерская, полная молодых женщин. Они украшали блестками джинсы и вышитые блузки для итальянского дизайнера Тони. Отчасти благодаря ему сиванская вышивка проникла на подиумы Европы. Хотя я никогда не встречалась с Тони, я знала, что он являлся главным заказчиком сиванских вышивальщиц. Но в этой мастерской все делали не в сиванском стиле. Это была другая вышивка с современными узорами. Когда я вошла сюда, чтобы поговорить с Еленой, все прекратили шить и начали меня обсуждать. Иностранка с волосами, заплетенными в две косички, – мой вид вызвал у них восторженные визги. Мне всегда казалось, что две косички носят американские индейцы, но в Сиве такая прическа тоже считается традиционной, поэтому женщины часто спрашивали меня, сама ли я их заплела или мне помогала сиванка.

На окраине города высятся на редкость уродливый «олимпийский» стадион и недостроенная бетонная коробка пятизвездочного отеля – провалившиеся правительственные проекты по привлечению туристов в Сиву. В соседнем здании из металла была фабрика по производству ковров. Надеясь встретить еще женщин, я забрела на фабрику, где работали одни девочки-подростки – это одна из первых попыток египетских военных задействовать женщин в производстве. На страже стояли солдаты, а коренастый бригадир сидел и следил за работой десятков девочек от пятнадцати до восемнадцати лет. Они были еще не замужем. Они с огромным интересом смотрели на меня и чуть не подрались во время спора, за чье веретено меня усадить. Я попробовала завязать несколько узелков, назвала свое имя, возраст, семейное положение. В общей сложности здесь работали около двухсот женщин – красили шерсть и ткали ковры. Когда я спросила про орнаменты, бригадир-египтянин ответил, что узоры не сиванские, их придумывает он. Перерыв в монотонной работе, вызванный моим присутствием, так возбудил взбалмошных девчонок, что фабрику охватил настоящий хаос. Спустя некоторое время я заметила: солдаты холодно поглядывают на меня – и сказала: Мас саляма («До свидания»).

СНОВА В ПУТЬ.

Однажды холодной ночью я не спала до трех утра: печатала на компьютере и танцевала под свою новую любимую песню с Занзибара. Я легла, но в голове кружились мысли. Где пройдут мои следующие сорок дней? Я планировала отправиться в Иран, но мне никак не могли сделать визу. Вариантов была масса, и оттого принять решение оказалось особенно трудно.

Дункан, муж Пенни, предложил совершить сорокадневный переход на верблюдах из Судана в Каир. Оказывается, есть вариант специально для путешественников-экстремалов, а есть и настоящий переход, когда верблюдов переправляют на каирский рынок. Но сейчас был не сезон.

Фарид поведал мне об одном ливийском оазисе, где все живут только музыкой и танцами. Но тогда мне пришлось бы застрять в Каире в ожидании ливийской визы.

Сабрия рассказала о «городе надежды» – приюте для женщин в Дубае, организованном американкой, которая приняла ислам и носит хиджаб. Меньше всего на свете мне хотелось провести сорок дней в Дубае, однако я могла бы поступить волонтером в приют – это был бы потрясающий материал для книги. Много раз я пыталась связаться с ними, но мне никто не ответил.

Сидя в ресторане Абду с ноутбуком, я случайно услышала разговор двух американцев. Один из них был родом из Редмонда, пригорода Сиэтла в штате Вашингтон, и работал в компании «Майкрософт». Как тесен мир! Незадолго до путешествия я как раз переехала в Редмонд, а одна из моих соседок по дому работала в «Майкрософт».

Второй мужчина, Ариэль, журналист из Миссисипи, отправился в Буркина-Фасо с баптистской миссией, но вскоре понял, как глупо пытаться обратить мусульман в христианство, и решил просто пожить среди людей на ферме, играя в футбол, пока не кончится его срок пребывания здесь. Оба собеседника изрядно поездили по миру. Ариэль путешествовал уже полгода: начал в Польше, затем проехал по Восточной Европе и Ближнему Востоку. Я спросила его, где бы он предложил провести следующие сорок дней.

– Сирия. Вы не ошибетесь. Народ там честный, искренний, дружелюбный. Вам понравится!

Туристы, которых я встречала у костра, тоже были в восторге от Сирии, и оказалось, что Пенни, Дункан и их дети познакомились с Ариэлем в Дамаске. Но увы, провокационная карикатура на политическую тему, изображающая Мухаммеда в тюрбане в форме бомбы, вызвала шквальную реакцию во всем мусульманском мире. В исламе запрещены даже обычные изображения пророка, что уж говорить об изображении, которое является оскорбительным. Некоторые путешественники, недавно вернувшиеся из Сирии, поговаривали, что обстановка там довольно напряженная.

А как насчет сорока дней на Занзибаре? Хм. Песня неизвестного исполнителя, под которую я теперь танцевала каждый вечер, оказалась просто волшебной. В воображении я уже слышала другую музыку, которая ждет меня там. В «Палм Триз» жил один американец, руководитель студенческого общества, и он заверил меня, что сорок дней на Занзибаре – отличный выбор. В Интернете я прочла, что Занзибар находится в тропиках и там множество пляжей. На различных сайтах остров был представлен как место для курортного и спа-отдыха. Это меня порадовало, но и немного смутило: удастся ли за роскошью разглядеть местную культуру? Путеводитель по Африке сулил знакомство с древними традициями; в нем также говорилось, что на Занзибаре празднуют Навруз – персидский Новый год. Я уже представляла, как танцую во дворцах, окруженная ароматами специй и осыпанная розовыми лепестками.

НЕВЕРОЯТНЫЕ СОВПАДЕНИЯ.

В мой последний вечер в Сиве было холодно, как никогда прежде. Укрывшись в одном из домов Фредерика, мы с ним и Малеком слушали старую музыку 1920-х годов, пили горячий шоколад и смешили друг друга. Размышляя о моих последних часах в Сиве, мы пришли к выводу, что время здесь течет как-то странно, вопреки законам здравого смысла. Фредерик сказал, что никогда не может вспомнить, какой сегодня день. У меня было ощущение, что я приехала в Сиву еще в прошлом или позапрошлом году – во времени словно образовалась огромная дыра, – и вот вдруг настало время уезжать на Занзибар. Все это казалось сном.

Те несколько дней, за которые я добиралась на Занзибар, были полны магических совпадений. Сначала я остановилась в Александрии, и моими соседями по отелю оказались те же французы, что жили в соседнем номере в Сиве. Когда я приехала в Каир, позвонил Малек и сказал: «Фредерик отправился в столицу за визой». Мы весь день провели вместе. В тот вечер я стояла у ограждения на концерте, и ко мне подошла Дина, с которой мы в Сиве некоторое время жили в одной комнате.

Я должна была лететь в Дар-эс-Салам, затем плыть на лодке до Занзибара. Но самолет не прилетел. Когда сотрудник эфиопских авиалиний раздавал нам документы на другой рейс на следующее утро, позвонил Малек и сказал: «Дункан в Каире. Он остановился в твоем отеле». Вернувшись в город на такси, я стала искать мужа Пенни и обнаружила его в холле: он печатал на ноутбуке – писал книгу о том, как путешествует со своей семьей из пятерых человек по отдаленным уголкам Земли и как все это началось – с цунами.

С момента отъезда из Сивы мне казалось, что Занзибар очень далеко. Даже не в расстоянии было дело, а в ощущении. Я никогда раньше не была в Африке «ниже Сахары», и те несколько дней, пока я получала визу и билеты, мне казалось, что поездка на Занзибар состоится еще не скоро, в далеком будущем. Но на следующее утро нас ждал самолет. Оказалось, на первый рейс просто не набралось достаточно пассажиров. Теперь их было больше; мы летели с остановками в Судане и Эфиопии. Наконец я очутилась в городе, который местные зовут просто Дар.

ЗАНЗИБАР.

В ПОИСКАХ «ИКХВАНИ САФАА».

«Где же спа?» – недоумевала я, оглядывая захудалую рыночную площадь, по которой летали пыль и голубые мусорные мешки. Как далеки были мои представления об экзотической стране специй и великолепных дворцов от того, что я увидела. В Интернете Занзибар фигурировал исключительно как шикарный туристический курорт. Может, я села не в ту лодку?

Пока я раздумывала, с неба мне под ноги плюхнулась акула. Вообще-то, она упала с крыши даладалы – грузовичка, который на Занзибаре является общественным транспортом, – но я не привыкла к тому, чтобы на крышах грузовиков ездили рыбы. Двое мужчин забрали акулу и принялись поспешно рубить ее на куски, чтобы затем продать на рынке Дараджани.

С неба закапало, а затем мелкий дождик обернулся ливнем. Под ногами было столько грязи, что мои широкие брюки-колокол тяжелели с каждой минутой, а кроссовки невозможно было разглядеть под толстым слоем вязкой глины. В животе закапризничал вчерашний ужин.

Парни, торчащие у входов в лавки, пытались со мной подружиться, выкрикивая: Джамбо! и Мамбо! («Привет!» на суахили). Джамбо – приветствие для иностранцев; мамбо – для своих. Меня вдруг осенило, что английское выражение mumbo jumbo[26], наверное, и образовалось из приветствий, услышанных туристами на улицах говорящих на суахили стран. Я вежливо отвечала, но не хотела, чтобы кто-нибудь из этих многочисленных бездельников увязался за мной. Тарик, юноша, похожий на Уилла Смита, только с более выразительными, черными, как у араба, глазами, оказался самым настойчивым. Заметив, как я позеленела, он спросил:

– Ищете что-нибудь?

Съеденный накануне кальмар решил устроить бунт у меня в животе, и мне срочно нужен был туалет. Тарик отвел меня к себе домой, а потом снова спросил:

– Может быть, вам еще что-нибудь нужно?

Он оказался вежливым, и, чуть помедлив, я выпалила:

– Мне нужна музыка!

Я попыталась объяснить, что мне нравится одна песня, которая исполняется под арабский мотив. Тарик ответил, что музыка, которую я ищу, называется таараб и он мог бы показать место, где репетируют музыканты, исполняющие песни как раз в таком стиле.

Мы пошли по узким мокрым улицам и наконец очутились у старого дома с расшатанной деревянной лестницей. Дом выглядел заброшенным. Когда мы добрались до последнего этажа, я вдруг подумала, что, наверное, совсем из ума выжила, раз согласилась пойти в такую дыру с совершенно незнакомым человеком. Мы взобрались на пустую крышу, в центре которой лежал промокший насквозь поролоновый матрас.

– Здесь они играют, только нужно приходить вечером.

Я решила, что попала в западню, и стала оглядываться в поисках пути к отступлению, но в этот момент вышла женщина и сказала несколько слов на суахили.

– По воскресеньям репетиций нет, приходите завтра, – перевел Тарик.

Квартал назывался Малинди, а в доме, где мы побывали, репетировал клуб и оркестр «Икхвани Сафаа» («Братья любви»).

В Доме чудес, бывшем дворце, где теперь находится музей, можно узнать почти все об истории и культуре Занзибара. Музыке таараб было посвящено несколько экспозиций. По-арабски таараб означает «быть взволнованным или очарованным песней» или «перенестись в другую реальность при помощи музыки». Таараб появился на Занзибаре в 1870-х – в то время султан Сайид Баргаш ибн Саид приглашал в свой дворец музыкантов из Египта. Будучи ценителем египетской классической музыки, он отправил в Египет местного музыканта по имени Мухаммед Ибрагим, чтобы тот обучился игре на кануне (на суахили — ганун). Этот красивый струнный инструмент похож на арфу, только его кладут на колени или на специальный столик.

На Занзибаре музыкальный клуб – место, где собираются ценители хорошей музыки, сочиняют, учатся играть на музыкальных инструментах и исполняют песни. «Икхвани Сафаа» основали в 1905 году под влиянием приезжих турецких музыкантов. Это самая старая африканская группа, и все известные занзибарские исполнители в свое время побывали ее участниками.

Зная, какое важное место занимает «Икхвани Сафаа» в мире исполнителей таараба, я хотела пойти на репетицию в первый же вечер, но понятия не имела, какой из извилистых переулков выведет меня к их дому.

Путеводители и даже табличка в моей гостинице строго наказывали туристам не гулять по темным переулкам ночью. К счастью, по пути я наткнулась на Тарика, и тот продиктовал свой телефон.

– Он вам пригодится, поверьте…

В лабиринтах переулков, по которым мы пробирались к штаб-квартире «Икхвани Сафаа», стояла кромешная тьма, я даже не видела, куда ставлю ноги. Я знала, если что-то случится, то ничего не смогу сделать. Почувствовав мое беспокойство, Тарик не удивился. Как мне вскоре предстояло узнать, у него на все был один ответ: «Это ничего». Он произносил эту фразу таким тоном, будто утешал ребенка, ободравшего коленку.

Во второй раз поднявшись по шаткой лестнице, мы увидели трех мужчин, переворачивающих матрас. Они указали нам на комнату, которая напоминала класс: грифельная доска, инструменты, микрофоны и ряды деревянных скамеек. На стенах висели давние фотографии участников оркестра, раскрашенные вручную. Потолок был типичный, полосатый, с балками из мангрового дерева (раньше его повсеместно использовали в строительстве). Между грубо отесанными, выкрашенными черной краской балками проглядывала белая штукатурка.

Потоки жаркого воздуха от потолочного вентилятора разгоняли тропическую влагу, словно окутывавшую нас мокрым одеялом. Комната напоминала занзибарский филиал кубинского «Буэна Виста Сошиал Клаб»[27].

К сожалению, в этот вечер у музыкантов было собрание, поэтому они предложили нам вернуться завтра.

НЕМНОГО ИСТОРИИ.

В архипелаг Занзибар входят два острова у побережья Танзании. Пемба – менее известный, а Унгуйю чаще всего называют просто Занзибаром – такое же название у столицы острова. Старинный район Мджи Мконгве в столице известен под названием Стоун-Таун, или Каменный город. Это уникальный лабиринт зданий из камня, в которых соединились африканские, персидские, арабские и индийские архитектурные элементы. В 2000 году он был занесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Плодородный остров у восточного побережья Африки, Занзибар лежал на пути главных торговых маршрутов в Индийском океане, и потому у него бурная история колонизации. В 975 году н. э. здесь правили персы. У слова зангибар персидские и арабские корни, и в буквальном переводе оно означает «берег черных». В результате браков персов с африканцами возник народ суахили, который играл важную роль в торговой сети в Индийском океане.

Примерно через полвека португальский мореплаватель Васко да Гама побывал на острове на пути из Индии и решил сделать его португальской колонией. Колонизация опустошила ресурсы Занзибара и способствовала ухудшению экономического положения всего восточноафриканского побережья.

В 1652 году власть на Занзибаре захватили оманцы, приплывшие с Аравийского полуострова. Это положило начало работорговле, которая с каждым годом становилась все более жестокой. На Занзибаре рабов сгоняли на рынки и продавали в Аравию, Африку, Европу и Америку с различными целями, в том числе для работы на плантациях сахарного тростника и пряностей в европейских колониях.

Султаны возвели по всему острову великолепные дворцы. Известные своими деревянными дверьми с изысканной резьбой, особняки Стоун-Тауна были построены богатыми арабскими и индийскими торговцами.

В 1870-х эпидемия холеры унесла жизни десяти тысяч людей, а циклон потопил все, кроме одного, корабли в гавани и уничтожил плантации гвоздики.

Затем отменили рабство. Экономически ослабленный Занзибар остался на милость англичан, которые вскоре захватили его и объявили британским протекторатом.

Независимость от Великобритании Занзибар получил в 1963 году, вместе с официальным титулом – Занзибарский султанат. Восемьдесят процентов населения были недовольны тем, что вся власть и богатство сосредоточены в руках оставшихся двадцати процентов человек, в основном арабского и индийского происхождения.

В январе 1964 года, через четыре недели после провозглашения независимости, в результате кровавого бунта было свергнуто правительство. В резне погибли двенадцать тысяч человек, почти вся элита бежала с острова, в основном в Оман, – на Занзибаре от нее остался лишь один процент. Получилось так, что тех, кто умеет управлять государством, практически не было. В экономике царила разруха. Занзибар объединился с соседней Танганьикой, и вместе они образовали государство Танзания (существует до сих пор). Они пошли по пути Восточной Европы и более тридцати лет пытались строить социализм, что, впрочем, закончилось плачевно.

В современном Занзибаре две политические партии: ССМ (Chama Cha Mapinduzi – «Партия революции»), выступающая за альянс с материковой Танзанией, и CUF (Civic United Front – «Гражданский объединенный фронт»), желающая независимости. Когда я была на Занзибаре, местные политические проблемы являлись любимой темой разговоров, особенно среди молодых людей в Малинди. Кварталы, где между домами натянули гирлянды разноцветных пластиковых флажков, являлись оплотом CUF. Стены домов здесь украшали плакаты с изображением политических лидеров.

Основная индустрия острова – туристическая, однако туристы и местные жители практически не общаются. Исключение – небольшое число богатых бизнесменов и чиновников, которым по карману посещать рестораны, где обед обойдется в десять раз дороже обычного, а также юноши, целыми днями пропадающие в модных барах в надежде подцепить иностранных туристок.

Печально известные папаси (мальчики с пляжа) нередко сидят на героине. Они бродят по улицам и пристают к туристам, предлагая помочь найти турфирму, такси или гостиницу.

Наркотики – еще один источник дохода на Занзибаре, их можно купить прямо на улице, причем нередко у полицейских.

КАЛЕЙДОСКОП СОБЫТИЙ.

Путешествие из Египта заняло у меня три дня. По пути я познакомилась с целой съемочной группой нигерийского телевидения, а в Эфиопии взяла под свое крыло девятилетнюю девочку. Моим постоянным спутником стал сотрудник австралийской фармацевтической фирмы, который работал в благотворительной организации по борьбе со СПИДом. Вместе мы ждали все задержанные рейсы. По приезде в Дар-эс-Салам, столицу Танзании, он нашел для меня такси до парома и чуть ли не кулаками отгонял зазывал, которые хитрыми уловками пытались помешать мне купить билет. Пришлось вести себя довольно агрессивно, чтобы избавиться от них и убедить кассиров продать мне билет по обычной цене.

На пароме стояли и пели двое молодых людей. Незадолго до прибытия на берег ко мне подошел один из них – невысокий юноша по имени Дэвид. Я поверить не могла своей удаче, узнав, что он танцор, скульптор и изготовитель барабанов. Он начал рассказывать о танзанийских танцах. Я расспросила его о таарабе, и Дэвид предложил познакомить меня с певицей по имени Фатума Бинти Барака, которая, как я потом узнала, прославилась под псевдонимом Би Кидуде и считалась самой знаменитой певицей на Занзибаре.

Наконец мы оказались на берегу и добрались до отеля «Малинди Лодж». Это чудесный отель на кошмарной, заваленной мусором портовой улице. У меня были тяжелые сумки, набитые зимней одеждой, которая в Занзибаре вряд ли пригодится. Отовсюду слышалось: Акуна матата («нет проблем» на суахили). Носильщик взял сумку потяжелее, Дэвид – другую, и вместе они отнесли мой багаж вверх по лестнице в номер.

Когда мы снова вышли на улицу, у меня голова пошла кругом при виде десятков папаси, которые окружили туристов и беспрерывно кричали: «Плантации пряностей!», «Меняю доллары!» и тому подобное. Они вели себя назойливо и не отставали, но я оказалась в кольце из троих мужчин – Дэвида, его друга и малютки-носильщика ростом примерно с мой чемодан.

Дэвид провел меня по узким извилистым улочкам, которыми славился Стоун-Таун. Здесь самые узкие переулки в мире. Когда я сказала, что хочу поесть в знаменитых садах Фородхани, он меня отговорил. Сказал, что покажет местечко получше.

Мы остановились на маленькой улочке и взяли каракатицу, которую торговец нарезал на порционные куски и положил в пластиковый пакет. Затем мы направились в «ресторан», который оказался каморкой, где хозяйничала очень толстая женщина, укутанная в ткань с ярким африканским узором. Она подавала гарниры: чапати (индийские лепешки), тамби (спагетти, обжаренные с сахаром и кардамоном), картофель с острым томатным соусом, мчича (шпинат) и чай, очень сладкий, черный, приправленный гвоздикой.

Дэвид отвел меня в популярный бар-ресторан с американскими ценами и заказал пиво – подразумевалось, что за него заплачу я. Потом он протянул руку и коснулся моих волос. Я хлопнула его по руке и тут же придумала сказку о любимом бойфренде, который скоро приедет на Занзибар.

В последующие наши встречи его каждый раз сопровождали туристки, иногда сразу несколько. Тот бар оказался популярным местом сборища иностранцев и местных парней, ищущих приключений с приезжими.

ПЕСНИ В СТИЛЕ ТААРАБ.

Захор, портье «Малинди Лодж», рассказал мне об известном исполнителе песен в стиле таараб, который обучал на дому студентов-иностранцев.

Я нашла господина Чимбени дремлющим на солнышке на тротуаре в компании местных таксистов. На его визитке было написано: «Актер, композитор, музыкант». Помимо всего этого, он был еще и таксистом. Я узнала его по фотографии в бесплатном журнале для туристов «Берег суахили».

Позднее Захор сказал мне, что жена Чимбени только что вернулась из Мекки, поэтому ему нельзя приглашать домой женщин. Сам Чимбени объяснил ситуацию иначе:

– Люди не доверяют американцам, поскольку американское правительство вмешивалось в прошлые выборы и утверждало, что будет следить за тем, чтобы все было честно, хотя на самом деле собиралось устроить подтасовку. Теперь, если какой-нибудь американский турист задерживается в наших краях больше чем на несколько дней, на него смотрят с подозрением.

В прошлом Чимбени был известным участником «Клуба музыкальной культуры» – еще одной группы исполнителей песен в стиле таараб, о которой я читала наряду с «Икхвани Сафаа». «Клуб музыкальной культуры» был основан в 1958 году, во времена борьбы Занзибара (в лице представителей политической партии «Афро-Ширази») за независимость. То была эпоха африканизации, и после революции 1964 года правительство больше всего поддерживало именно этот клуб. В конце концов им удалось создать уникальный стиль исполнения музыки таараб, где было больше африканских и меньше арабских мотивов.

Чимбени сразу заявил, что я должна заплатить ему сто долларов, и тогда они отыграют частный концерт, чтобы я сняла его на пленку. Потом он сказал, что я должна раскрутить его группу в США. Я не уступала, и он наконец согласился пустить меня на репетицию за доллар.

Музыканты собирались на репетицию в просторном зале. Вероятно, в 1950-х этот зал выглядел точно так же, как сейчас. Перед музыкантами расставили пластиковые стулья, на которые с одной стороны сели женщины, а с другой – мужчины. Все женщины были в ярких узорчатых платках из африканского хлопка или черного жоржета с блестками. Женщин по очереди вызывали к микрофону, и они пели соло. Каждая солистка снимала платок, что показалось мне необычным для мусульманок в смешанном обществе. Я спросила Чимбени, почему они так делают.

– Надо петь экспрессивно и двигаться под музыку. Платок мешает.

У них были высокие голоса, пели они с носовым призвуком. Сидящие женщины подпевали в унисон. После выступления каждой певицы аккордеонист высказывал свои замечания.

Игра на инструментах оказалась выше всяких похвал. Я так и не увидела ганун, но там были скрипки, уды (род лютни), аккордеоны, барабаны бонго, бас, рикк (арабский тамбурин) и думбек (арабский барабан).

Я познакомилась с путешественником, который смотрел концерт с мужской стороны зала. Это был врач из Бруклина, до нашего знакомства он путешествовал по Восточной Африке и жил с племенами на материке.

Мы пригласили Чимбени перекусить и в конце концов очутились в садах Фородхани, том самом ночном рынке, куда мне отсоветовал идти Дэвид. Каждый вечер в парке – невзрачной прибрежной зоне с высохшей травой – собираются торговцы едой. Это основное место отдыха, куда приходят все местные жители. Уличные торговцы продают здесь рыбные кебабы, морепродукты, осьминогов и кальмаров, нарезанных крупными кусками, вареные бананы и жаренные на гриле плоды хлебного дерева.

Мы поели вкусной занзибарской пиццы – это приготовленный на решетке квадратный тонкий блинчик с начинкой из лука, перца, говяжьего фарша, майонеза и сырого яйца. Его оставляют жариться на некоторое время, а затем сворачивают квадратом, нарезают на порционные кусочки, накладывают сверху салат и поливают тамариндовым соусом и кетчупом.

«Я ИЗ КОЛУМБИИ».

Брат Чимбени Юзеф знал о том, что я ищу квартиру, и познакомил меня с Юзри – управляющим нового бетонного трехквартирного дома на задворках Малинди. Его цена оказалась выше той, на которую я рассчитывала, и я пообещала подумать. Позже сотрудник гостиницы помог мне найти квартиру немного дешевле, но она оказалась мрачной и унылой.

Потом мы встретили Дэвида: на одной руке у него висела подружка из Ирландии, на другой – из Австралии. Он сказал, что одна семья сдает две комнаты, где я могла бы пожить.

Хозяин открыл ворота и проводил меня, сотрудника отеля и Дэвида со свитой по расшатанным лестницам в пахнущую сыростью комнату, где не было ничего, кроме коврика для молитвы и телевизора. В такое место мог вломиться кто угодно, и я подумала, что мой компьютер и камеру точно стащат, а посреди ночи ко мне вполне могут наведаться нежданные гости. Хозяин показал мне другую комнату в том же доме, с линолеумом на полу и грязной продавленной койкой. Общий туалет оказался всего лишь дырой в цементном полу, покрытом досками.

Некоторые помещения из тех, что мне предлагали, были просто ужасны, несколько людей попросту не явились на встречи, а хозяева нередко называли одну цену, а потом говорили: «Для иностранцев дороже». После всего этого мне стало ясно, что надо просто снять квартиру у Юзри. Дом его располагался в живописном квартале с петляющими узкими улочками и руинами, похожими на древние, и я была рада наконец остановиться и распаковать чемоданы.

Каждый день на ступеньках этого дома внизу сидела женская компания. Одна из женщин кормила грудью ребенка, другая запечатывала пакетики с острой и хрустящей кассавой, склеивая края над пламенем свечи.

Каждый день после обеда напротив большой мечети вылезали подремать на солнышко целые стаи кошек. Иногда они катались, демонстрируя свои животики. То тут, то там дремали местные жители. И те, и другие выглядели абсолютно расслабленными и удовлетворенными.

…Я пыталась не выделяться из толпы, но меня повсюду сопровождали окрики: Музунгу! (так называют туристов или белых). Меня постоянно преследовали люди, видимо, уже рисовавшие в своем воображении долларовые знаки. Я говорила, что родом из Колумбии, а не из США, и тогда избавиться от них удавалось быстрее. После этого каждый день на улице мне вслед летели окрики: «Колумбия!» Зазывалы пытались затащить меня в антикварные лавки и турагентства. Некоторые навязывались в друзья. Кто-то охотился за иностранными «подружками». Если с виду такие люди были похожи на наркоманов, я как можно скорее пыталась отделаться от них. Как правило, я вела себя вежливо, но сдержанно, чтобы ко мне не привязались. Порой спасала фраза: «Я здесь живу».

Мое «колумбийское» прикрытие позволяло также сэкономить деньги. Для туристов цены всегда были выше и росли в зависимости от того, откуда вы были родом. Колумбийская поп-певица Шакира пользовалась популярностью на Занзибаре, и это сыграло мне на руку. Между туристами, которые легко могли потратить пятьсот долларов в день, и местными, самые удачливые из которых зарабатывали по три доллара, существовала огромная пропасть. На Занзибаре богатство всегда было сосредоточено в руках меньшинства. На фоне большинства жителей Занзибара даже скромные туристы, которые тратят двадцать долларов в день, кажутся богачами.

УРОКИ СУАХИЛИ.

Народ суахили (или васуахили) населяет территорию протяженностью почти в тысячу миль на восточном побережье Африки, от Сомали до Мозамбика. На языке суахили (или кисвахили) говорят более пятидесяти миллионов человек.

Я решила немного поучиться этому языку и пошла в университет, где познакомилась с Фаруком, невысоким, лысым и почти беззубым – обломки оставшихся зубов еле держались у него во рту. Однако у Фарука были чистая кожа и приятное лицо, он всегда ходил в мусульманской шапочке и оливково-зеленом костюме для сафари. Фарук согласился учить меня суахили и каждый день давал домашнее задание на несколько страниц.

Слово «суахили» происходит от арабского савахил – «живущие на берегу». В течение более чем тысячелетней истории взаимодействия народа с Ближним Востоком, Индией, Азией и Европой в языке суахили появилось много заимствований, в особенности арабских. Так как я некоторое время жила в Египте, я узнавала их.

«Потом» по-арабски бадейн, на суахили — бадайя. «Вода» по-арабски майя, на суахили — майи. «Кофе» по-арабски гахва, на суахили — кахава.

Некоторые заимствования изменили свое значение. Например, «ресторан» на суахили звучит как отель. В Малинди есть популярное местечко под названием «Отель Пассинг Шоу», я часто видела там обедающих людей, но никак не могла понять, где же номера, это был вовсе не отель.

Предложения на суахили такие длинные, что я порой забывала, о чем говорила вначале. А в ответ слышала еще более длинную фразу. Совершенно растерявшись, я обычно говорила: Кидого кидого – «Помедленнее».

Приветствия представляли собой необычайно вежливый диалог. Мне столько раз приходилось повторять эти слова в течение дня, что начинал заплетаться язык.

– Худжамбо! – Приветствие.

– Сиджамбо! – Ответ.

– Хабари? – «Как дела?».

– Музури сана. – «Очень хорошо».

Этот обмен любезностями часто продолжался вопросами: как учеба, семья и тому подобное?

На уроках Фарука я не только учила суахили. Когда я спросила его, какой партии он больше симпатизирует, ССМ или CUF, он ответил:

– Мы работаем в университете и не должны принимать чью-либо сторону. Но если бы не революция, я не был бы университетским преподавателем и вообще не имел бы профессии. До революции социальной мобильности попросту не существовало.

А вот что сказал Фарук по поводу символического значения числа «40» в исламской культуре:

– Через сорок дней после рождения ребенка принято обривать ему голову. В это же время мать может впервые выйти из дому. Через сорок дней после смерти человека устраивают особую поминальную службу и читают молитвы – именно с этого момента начинается распад костей. По пятницам, в исламский выходной, в мечети во время молитвы должно собраться не менее сорока человек – поэтому в этот день народу больше, чем обычно.

Фарук поведал мне и еще об одной важной вещи – о времени суахили. Однажды Сара, одна из моих соседок снизу, попросила меня прийти в час, но потом оказалось, что она имела в виду семь часов. На другой день у меня была назначена встреча в два, а человек пришел в восемь. «Что за чертовщина?» – подумала я. Весь день я сидела как истукан и ждала, а потом люди являлись вечером, и я оказывалась виновата, потому что не дожидалась их и уходила.

Фарук нарисовал часы и объяснил мне разницу между английским временем и временем суахили. После двенадцати дня к «английскому» времени необходимо прибавлять шесть часов, чтобы получить время суахили. Например, один час дня – это семь вечера, три часа дня – девять вечера, шесть часов вечера – двенадцать ночи. После двенадцати ночи все наоборот – нужно отнимать шесть от каждого числа. Семь часов утра по английскому времени – час ночи на суахили, девять – три часа ночи, двенадцать – шесть утра.

ЛЮБОВЬ ВДОХНОВЛЯЕТ.

Когда Тарик снова повел меня на репетицию «Икхвани Сафаа», я уже не оглядывалась, ожидая удара в спину. Я лишь беспокоилась, как бы не споткнуться о дыры в брусчатке или не поскользнуться на гравии, потому что было темно, хоть глаз выколи.

Восемь музыкантов и пять певцов набились в такую крошечную каморку, что солистам приходилось вставать в проходе. На скамейках еще осталось место для зрителей и хора, но там мало кто сидел. Большинство песен (всего их насчитывалось более тысячи) было написано до революции. Они имели чувственное старомодное звучание, в них словно старая Гавана повстречалась с египетским золотым веком. Партитур я ни у кого не увидела, все играли по памяти. Музыканты репетировали по шесть вечеров в неделю из года в год и спустя некоторое время становились настоящими мастерами. Они трудились не ради денег, а из любви и уважения к искусству. Зрители, которых вдохновила музыка, могут подойти к особенно понравившимся исполнителям и вознаградить их, а затем вернуться на свои места.

У одного из музыкантов – в дневное время он торговал хлебом – была поразительная экспрессивная манера пения. Его стиль исполнения напомнил мне старого египетского певца по имени Абдул Халим Хафез, но пел он не на арабском, а на суахили. Музыка, которую исполняли музыканты, оказалась столь чарующей, что у меня возникло ощущение волшебства, и мне захотелось слушать их весь вечер.

Тарик объяснил, что большинство их песен о любви, а в текстах используются символы, образы и пословицы. В руша рохо, осовремененной версии таараба, исполняемой на синтезаторе, совсем не соблюдаются те тонкие правила, которыми известен традиционный таараб.

– Вся африканская жизнь – это чувства. У нас нет планов на день и на будущее, и больше всего мы любим проводить время с семьей. В Европе у людей не хватает времени на общение с родителями, которых в пожилом возрасте отправляют в дома престарелых. Наша жизнь совсем другая. Мы заботимся о родителях, и это приносит нам удовольствие… Мы поем о любви, потому что больше ни о чем не стоит петь.

Я спросила, какой танец исполняется под таараб, и в ответ на меня посмотрели так, будто я произнесла нецензурное слово. Позднее я узнала, что под традиционный таараб не танцуют. Таараб сродни европейской классической музыке, которую сидят и спокойно слушают, ловя каждый нюанс звучания.

МАЛЬЧИК НА ПОБЕГУШКАХ.

Женщины на Занзибаре одевались шикарно: сшитые по фигуре платья из красочных узорчатых африканских тканей, шелковые черные накидки (буи-буи), цветные хлопчатобумажные юбки с запахом (канга) из хлопка и платки. Мужчины не могли похвастаться таким чувством стиля. Тарик, к примеру, не вылезал из мешковатых штанов, которые так низко сползали на бедрах, что грозили упасть в любой момент. Он был похож на нью-йоркского подростка, слушающего хип-хоп. Ему исполнилось двадцать пять; высокий и долговязый, он выглядел по-детски трогательно, но вместе с тем был умен и обходителен.

Тарик жил недалеко от моего дома, за углом. Не знаю, было это совпадением или он просто не знал, куда себя девать, но каждый день мы натыкались друг на друга в разных концах города. Он помог мне купить все необходимые вещи по обычной цене даже ниже, чем для колумбийцев.

Подруга объяснила, что молодым людям на Занзибаре просто нравится быть на побегушках у женщин и помогать им по мелочам, поэтому я перестала чувствовать себя обязанной Тарику за помощь. На протяжении почти всего моего пребывания на Занзибаре он был единственным человеком, готовым показать мне изнанку жизни на острове, дать совет и уберечь от неприятностей.

– Ты принимаешь таблетки от малярии? – спросил он.

– Нет.

Я услышала впервые, что одна из самых распространенных на Занзибаре болезней вызывает необратимые повреждения мозга, и это заставило меня содрогнуться. Тарик тут же отвел меня в аптеку и заставил купить недельный запас таблеток. На упаковке значилось предупреждение о многочисленных побочных эффектах.

– Эти таблетки лишь облегчают протекание малярии. Заболеть все равно можно, – объяснил он и добавил: – Большинство жителей Занзибара болели малярией много раз, они уже знают, что делать, но музунгу переносят болезнь намного тяжелее.

ИЗ МУЗУНГУЛЕНДА К АБОРИГЕНАМ.

Словно переносясь из одного мира в другой, я часто сбегала на другой конец города, в Музунгуленд (так я называла район, где было много иностранцев), чтобы выпить по маленькой с сотрудниками гуманитарных организаций или поужинать в хорошем ресторане. Нередко по вечерам, возвращаясь домой, я проходила пешком несколько кварталов, шла мимо развалин и скамеек, на которых спали люди или пировали коты.

Поскольку Малинди – один из крупнейших пунктов ввоза героина и случаи нападения отчаявшихся наркоманов на людей здесь нередки, а у меня с собой всегда была видеокамера, одна я боялась ходить. В такие моменты меня выручал номер сотового телефона Тарика, и мой приятель всегда приходил за мной, даже если я его будила. Правда, на следующий день он всегда отыгрывался на мне – звонил ни свет ни заря и говорил: «Я только что вспомнил об одном месте, где ты должна побывать». Он проникся моей идеей путешествия и составил список мест, которые я обязательно должна снять и затем описать в книге. К его списку я добавила и свои задумки.

…Как-то раз мы встали в шесть утра, чтобы увидеть рыбацкие лодки, прибывающие к берегу с вечерним уловом. В порту Малинди собрались несколько сотен людей. Одни покупали рыбу себе на завтрак, другие торговали, раскладывая мелкую блестящую рыбешку на деревянных тележках или кусках брезента, расстеленных на тротуаре. Женщины варили кашу и пекли традиционный хлеб на углях, чтобы затем продать его.

Деревянные одномачтовые лодки, бороздившие Индийский океан сотни лет, выдолбленные каноэ и другие традиционные суда постепенно окружали люди, шагавшие по мелководью им навстречу. Ведра для рыбы подкидывали или подтягивали на веревках.

Люди не привыкли видеть здесь иностранцев и потому повторяли: «Откуда тут музунгу? Сейчас она сфотографирует нас и заработает кучу денег».

Больше всего народу вертелось вокруг заброшенной фабрики по производству гвоздичного масла.

– Не ходи туда, – сказал Тарик. – Там торгуют тяжелыми наркотиками.

Мы отправились в «Тауро» – простое складское здание с земляным полом, где для свадеб и банкетов в огромных котлах готовили традиционные блюда – бирияни[28] и пилау[29]. Когда мы зашли, там как раз жарили целые тонны лука, и нам, вытирая слезы, вскоре пришлось ретироваться.

Мы сели на деревянную скамейку с видом на проплывающие мимо лодки и позавтракали угали – белой кукурузной кашей, из которой руками нужно было лепить шарики и с их помощью подбирать кусочки зелени и жареной рыбы. Напоследок мы съели миску с красной фасолью, сваренной в кокосовом молоке, и выпили чай со специями.

По серому лабиринту переулков, пыльных, заваленных мусором и застроенных тесными цементными лачугами, Тарик отвел меня в дом своей бабушки по материнской линии.

Бабушка Тарика занималась тем, что готовила блюдо под названием витимбуа (рисовые блинчики с кокосовым молоком и толченым кардамоном) и продавала его с лотка перед домом. Чтобы приготовить такое блюдо, сначала жидкое рисовое тесто наливали в форму. Затем в каждую форму клали по большой ложке маргарина и заливали еще половник теста, которое пузырилось и поджаривалось по краям. Затем блинчик переворачивали длинной вилкой. В центр плюхался очередной кусок тающего маргарина. В результате блинчики получались жирные, но вкусные.

Помимо бабушки на крылечке хозяйничали еще две женщины – они торговали котлетками из рыбы и мяса, острыми, жирными и вкусными.

Мы прошли мимо куч мусора и расписанных граффити стен и очутились у другого дома, где стаи бездомных кошек ждали окончания обеда. Одна женщина пекла мкатве вауфута (кунжутный хлеб). Она выкладывала тесто на маленькую сковородку, поставленную на угли, затем переворачивала ее вверх дном, чтобы подрумянить хлеб сверху. Как ни странно, хлеб при этом не падал со сковороды в огонь.

СТРАНА КОШЕК.

В книге «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Дэвид Торо писал: «Не стоит ехать вокруг света ради того, чтобы сосчитать кошек в Занзибаре».

Кошек в Стоун-Тауне почти столько же, сколько людей. Когда я приехала, то, к своему удивлению, увидела кошку в своем гостиничном номере. Стаи кошек осаждали рестораны, лавки и даже дискотеки! В отличие от тех несчастных созданий, которых можно увидеть во многих азиатских странах, эти котики выглядели пушистыми и довольными. На Занзибаре горы мусора и отходов, которыми им можно прокормиться, а основой местного рациона является рыба. Здешние кошки имеют приятный окрас, любят нежиться на солнцепеке, а по ночам прохлаждаться на бараза – так называют места публичных сборищ и каменные скамейки, которые стоят почти у каждого дома в Стоун-Тауне. Когда я однажды спросила соседку с нижнего этажа, что делать с мусором, та ответила: «Положи его на бараза, и ночью кто-нибудь заберет». И верно, стоило мне поставить пакет на скамейку, как стаи кошек атаковали его и разбросали повсюду объедки.

Тарик рассказал мне о программе вакцинации и стерилизации уличных кошек. Раньше их отлавливали и отвозили на передвижные станции в садах Фородхани, но в последнее время сотрудники службы куда-то пропали. Для меня было удивительно, что в такой бедной стране существует массовая вакцинация кошек, и я донимала Тарика, пока он не согласился отвезти меня на такую станцию.

Мы сели в даладалу и поехали в деревню Бубубу. Пассажиры набились в кузов и расселись по скамейкам. Затянутая пленкой крыша была такой низкой, что всю дорогу пришлось сидеть согнувшись.

…Вывеска на здании, к которому мы подъехали, гласила: «Всемирное общество защиты животных». Охранник провел нас за поле, где было несколько построек. Там же лежали коровы. Мы познакомились с сотрудником организации, которого звали Саид.

– Программа по стерилизации кошек действовала один год, – объяснил он. – Наше общество руководит государственными программами гуманного контроля над популяциями бездомных животных, а также борется с бешенством.

За год существования программы сотрудникам общества удалось стерилизовать десять тысяч кошек и сделать им прививки. Обработанным животным для опознания слегка надсекали ушки, и я несколько раз видела таких животных. Котят по-прежнему рождается много, но участникам программы удалось сделать хоть что-то.

Первоначально сотрудники организации приехали на Занзибар, чтобы обучать деревенских жителей уходу за ослами. Теперь же новым проектом стала программа стерилизации и вакцинации бездомных собак в нескольких небольших городках.

РИСУНКИ НА ТЕЛЕ.

Как-то раз я увидела женщину, чьи предплечья и запястья были покрыты изысканным узором из оранжевых и черных цветов, и с тех пор я просто влюбилась в занзибарскую роспись хной. Тарик нашел женщину, которая согласилась меня разрисовать. Она попросила меня купить хну и пико, и я отправилась искать лавку, где можно приобрести все это.

В тот день серые тучи разверзлись и на металлические крыши обрушились потоки воды. По узким улочкам заструились мутные ручьи. Пробираясь по щиколотку в воде, я наконец нашла нужную мне лавку, хозяин которой вручил мне какую-то коробочку. Оказалось, что пико – это черная краска на основе свинца, поэтому я решила использовать только хну. Узор мне на кожу наносили треугольной трубочкой с шариком на конце. Рисунок представлял собой нечто среднее между цветами и павлиньими перьями.

Краска пахла аммиаком и щипала кожу, хотя хна – это растение. Я спросила женщину, с чем она ее смешала, та перечислила список ингредиентов на суахили, но я не поняла ни слова. Ну да ладно, решила я, все равно краска уже на коже.

ГОРОДСКАЯ БОЛЬНИЦА.

Однажды мы отправились в Виктория-гарденс – парк в шикарном квартале Вуга-роуд. Тарик показал мне дом, где одно время жила его семья. Его отец являлся владельцем турагентства, а еще раньше был на государственной службе в Дар-эс-Саламе. Тарик хотел показать мне больницу, где лежал его отец. Это была государственная больница, но одно крыло – частное.

На первом этаже располагался туберкулезный диспансер. Тарик объяснил, что главными причинами смертей в Африке являются туберкулез, малярия, СПИД и гражданские войны. До революции красивое здание, где теперь располагалась больница, принадлежало одному богатому индусу. От этажа к этажу вела ветхая деревянная лестница. В каждой из просторных палат стояло множество кроватей, на которых лежали больные. Вокруг было полно мучающихся людей, но тем не менее обилие света, стены, выкрашенные в яркие цвета, и отделка интерьера из натурального дерева создавали в этой больнице куда более радостную атмосферу, чем в некоторых унылых старых госпиталях в развитых странах. Тарик указал на соседний корпус:

– Это частное крыло, там лежал мой отец, но нам туда нельзя.

ПЛАНТАЦИЯ ПРЯНОСТЕЙ.

Я много читала об экскурсиях на плантации пряностей и хотела присоединиться к одной из них, но Тарик сказал мне:

– Не трать зря деньги, я тебя отвезу.

Весь день он планировал поездку и позвонил мне наутро:

– Готова отправляться?

Как правило, маршруты Тарика пролегали по пыльным дорогам с кучами мусора – это был тот Занзибар, который большинству туристов не довелось увидеть.

На рынке мы поймали даладалу, и нас отвезли в городок, застроенный простыми новыми бетонными домами. Насколько хватало глаз, там повсюду валялись голубые мешки для мусора и груды отбросов. Мне стало противно.

– Правительство должно обеспечить более эффективный сбор мусора и научить людей бережнее относиться к окружающей среде, – заметила я.

– У них нет на это денег, – ответил Тарик и, как обычно, утешительно прибавил: – Это ничего.

Под палящим солнцем, в сопровождении юноши из деревни, мы поднялись на очень высокую гору, за которой раскинулся сад пряностей. Наш проводник показывал, как растут куркума и имбирь, вырывал корешки и давал нам попробовать их. Здесь были ярко-красный перец горошком и плодоносящая гвоздика. Мы видели, как растут кардамон, коричное дерево и лимонное сорго, ели тропические фрукты. Один мужчина, из жителей деревни, сплел для меня корзинку из пальмовых веток и сделал ожерелье и заколку из какого-то другого растения.

К нам подошел беззубый старик в лохмотьях и предложил достать с дерева кокос. Он, распевая, мигом вскарабкался на высоченную пальму – это было настоящее профессиональное шоу. Сбросив на землю четыре кокосовых ореха, он съехал вниз по стволу и разрубил кокосы, чтобы мы могли выпить сок и полакомиться мякотью.

– Я знаменитость, – сказал он и похвастался, что снялся во многих документальных фильмах, которые показывали по всей Европе, а его фотографию печатали в журналах.

ЖИВАЯ ЛЕГЕНДА.

Когда Сити Бинт Саад, занимающаяся гончарным делом, запела, расхваливая свои горшки, таараб перестал быть исключительно мужской привилегией, а песни в этом стиле стали исполнять не только на арабском языке. Саад явилась открытием «Икхвани Сафаа» задолго до того, как женщин начали принимать в клуб. За свою жизнь она записала более ста пятидесяти пластинок и произвела настоящую революцию в музыке. Исполняя песни на суахили, она сделала таараб доступным более широкому кругу людей, а не только привилегированным классам. Вскоре ее имя и таараб стали популярными по всему восточному побережью Африки.

Сити Бинт Саад умерла в 1950 году, но осталась ее протеже – Би Фатума Бинти Барака, в дальнейшем прославившаяся под псевдонимом Би Кидуде. Сейчас гранд-даме таараба девяносто четыре года. Она завоевала немало международных наград по всей Европе и Африке. Я даже видела шикарный ресторан, названный ее именем, а в феврале 2007 года вышел фильм о ее жизни «Стара, как мой язык: легенда и жизнь Би Кидуде».

Мы пролистали вчерашний «Уикендер», на обложке которого красовалась Би Кидуде. В журнале говорилось, что на прошлой неделе она выиграла приз за величайшие жизненные достижения и присутствовала на церемонии вручения музыкальных наград «Базз Занзибар». Я читала о ней в других журналах и видела ее диски в туристических лавках. Как и многие исполнители этнической музыки, Би Кидуде была знаменита на весь мир, однако по-прежнему жила очень просто.

Тарик знал, где ее дом, и отвел меня туда. Мы кружили по лабиринту грязных улиц Нгамбо, старого пригорода, застроенного приземистыми лачугами, затем свернули в еще более извилистые переулки, заваленные грудами отбросов.

Живая легенда сидела на крыльце своего дома. Она пригласила нас войти, усадила на циновку перед старым телевизором с зернистым изображением на экране и закурила.

– Она любит покурить и выпить, – шепнул мне Тарик.

Би Кидуде выглядела вполне здоровой. Она любила говорить: «Когда я пою, мне словно опять четырнадцать».

Она спросила, какую песню я хочу услышать, и я ответила:

– «Али Баба Пакистани Хиндустани».

Не знаю, правильно ли я произнесла название, но оно запомнилось мне так, когда я читала в музее, что Сити Бинт Саад пела эту песню.

Несколько недель спустя я получила журнал с анонсом музыкального фестиваля «Бусара», где говорилось, что Би Кидуде легла в больницу: «В прошлом месяце, за несколько недель до возвращения с гастролей по Европе, в ходе которых Би Кидуде должна была дать восемь концертов, ее срочно увезли в больницу „Аль Рахма" на операцию по удалению грыжи. К счастью, через несколько дней она уже встала на ноги и чувствовала себя бодро, как обычно. „Я буду готовить сама, – заявила она, – не нужно за мной ухаживать". Однако врачи запретили ей играть на барабанах минимум полгода. Би Кидуде признает, что это будет непросто, но говорит: „По крайней мере, петь я по-прежнему могу!"».

В ЗАПОВЕДНИКЕ.

Я прочла, что в лесу Джозани водятся красные толстотелы[30]. Но Тарик не понимал, какой смысл в том, чтобы ходить по лесу и высматривать обезьян. Я уговорила его хотя бы проводить меня на рынок и посадить на нужную даладалу. Номера даладал никогда не соответствовали тем маршрутам, которые я себе выписывала, поэтому мне нужна была помощь.

Обычно пассажиры садились на скамейки лицом друг к другу – с одной стороны мужчины, с другой женщины. В тот день было много народу, и водители старались запихнуть в кузов как можно больше мужчин, женщин, детей и пластиковых ведер с различными товарами. Тарик посмотрел, как я, зажатая между какой-то толстухой и стариком, локтями расчищаю себе путь, и в последний момент решил сам втиснуться в кузов.

Мы остановились у большого рынка за городом. Новые пассажиры принялись грузить на крышу даладалы велосипеды и гигантские тюки. Народу все прибывало. Тарика зажало между мной и другой женщиной с мощными бедрами. Все это напомнило мне одну старую фотографию: пятьдесят семь человек в «фольксвагене жуке». Многие люди садились на пластиковые ведра или просто на пол. Кондуктор, уцепившись за решетку, висел где-то снаружи.

Лес Джозани – заповедник, охраняемый как место обитания редкого вида обезьян – красных толстотелов. Он изобилует различными видами растений и животных, особенно птиц. Прогулка в лесу прекрасно освежила меня, и я не жалела, что мы приехали туда. Тарик, который никогда не гулял в лесу, вскоре проникся духом единения с природой. Это место оказалось чистым, нетронутым, здесь нигде не лежал мусор. Мы высматривали обезьянок, но те держались на деревьях так высоко, что заметно было лишь какое-то движение. Позднее мы все-таки увидели этих мартышек в роще – они гонялись друг за другом по деревьям и ели ветки, кидая нам на головы несъедобные их части.

ШКОЛА НА МЕСТЕ РАБОТОРГОВЛИ.

Тарик хотел показать мне школу, где учился в детстве, те места, где обычно прогуливал уроки, лесенки, по которым лазал на детской площадке, и пляж, где купался. Школа находилась в помещении, где раньше перед посадкой на корабли и отправлением за море держали рабов. О происхождении этого здания Тарику ничего не было известно, однако над входом виднелся крест.

– Отменив рабство, британцы построили христианские церкви и школы в местах прежней работорговли, – рассказывал Тарик. – Люди думают, что рабами торговали только арабы, а христиане никогда ничем таким не занимались.

Я знала, что в Америке рабов было намного больше, чем на Ближнем Востоке, а ведь в США, Южной Америке и странах Карибского бассейна живут преимущественно христиане.

Одна из камер, где держали рабов, была заброшена; в другой лежали коврик и одежда – это помещение использовали как молитвенную комнату. Из классов открывался красивый вид на море.

Я с сомнением ступала по сломанным половицам трехэтажного здания со старыми лестницами из необработанного дерева. Мальчики и девочки, как выяснилось, ходили здесь по разным лестницам, и еще один ход был предназначен для учителей.

В школьные часы посторонним запрещалось появляться в школе, но мы пришли туда в воскресенье, и в классах никого не было. Сотрудник впустил нас и разрешил поснимать за «пожертвование» в пять долларов. Мы знали, что деньги пойдут вовсе не на школьные нужды, и Тарика раздражала привычка местных обдирать иностранцев за каждую мелочь. А я уже начала привыкать.

ПЕЩЕРА И ВЕЧЕРНИЙ ПЛЯЖ.

Я проснулась после двенадцати, но все равно решила пойти на пляж Мангапвани.

– Нельзя, уже слишком поздно, – возразил Тарик.

Но я твердо решила пойти. Как хорошо, что он не пустил меня туда одну!

Идти до пещеры, которая вела к пляжу, нужно было больше чем полтора километра. Добравшись до места, мы увидели охранника и самозваного гида-подростка, который вызвался проводить нас. Мы спустились по темным, скользким, заросшим мхом ступенькам и очутились в сыром подземелье. Дальше тропинка шла в полной темноте еще примерно полтора километра и наконец выходила к пляжу.

В этот раз мне пришлось надеть старые блестящие сапожки на десятисантиметровых каблуках, в которых я объехала всю Индонезию, поскольку до этого я порвала свои туфли на плоской подошве, а кроссовки к длинной юбке не подходили. Кто же знал, что мне придется спускаться под землю! Теперь я кое-как ковыляла по камням.

В пещере оказался маленький пруд с пресной водой, где водились гигантские черные сороконожки, похожие на персонажей фильмов ужасов.

Наш «гид» поведал нам местную легенду. Жил-был богатый работорговец, и у него заблудилась коза. Пастух пошел искать ее и нашел в этой пещере. «Хорошая пещера, – сказал его хозяин, – здесь можно вершить дела». Хотя работорговлю запретили, он вел нелегальный бизнес и прятал рабов в подземелье. По тропинке они выходили прямо на пляж.

Мы спустились к морю по очередной лестнице. Был прилив, поэтому пляж скрылся под волнами, но мы прошли по колено в воде и очутились в том месте, где стояли деревянные рыбацкие лодки. Рыбаки готовились к вечернему выходу в море. Тарик сказал, что мы должны поторопиться, иначе возникнут проблемы с транспортом. После всех моих задержек, чтобы сфотографировать коров и тому подобное, мы наконец вышли на проселочную дорогу, вдоль которой виднелись глинобитные лачуги. На горизонте не было ни одной машины, грузовика или даладалы.

Мы сели у одной из хижин, перекусили печеньем и стали думать, что же нам делать. Мною заинтересовались местные дети, а потом одна семья предложила мне переночевать у них. Тарик решил поискать в соседней деревне своих далеких родственников, он расстроился, что мы попали в такую ситуацию, но я, напротив, обрадовалась возможности побыть в местной семье, познакомиться с людьми и немножко пожить деревенской жизнью. К счастью – или к несчастью – мимо проезжала даладала с футбольной командой, и нас подвезли до города.

По возвращении в Малинди Тарик был зол, ругал себя за то, что позволил мне оказаться в столь неудачном положении. Я заверила его, что все в порядке, но он помрачнел. В конце концов он усадил меня на бараза и заявил:

– Я больше не хочу тебя видеть.

Это было очень неожиданно.

– Почему? – оторопела я.

– У меня такое чувство, что все это плохо закончится, поэтому больше мне не звони. – И ушел.

Я чувствовала себя ужасно, поскольку дорожила нашей дружбой и не понимала, в чем дело.

Наутро меня разбудил его звонок. Я так и не узнала, что нашло на него в тот вечер. На мой вопрос он только сказал:

– Я передумал, – и заговорил о другом.

У ТАРИКА.

Тарик жил в темном и мрачном старом доме с потертой мебелью и приставными лестницами, соединявшими все три этажа. Его отец, которому исполнился восемьдесят один год, не спускался со второго этажа – диабет и болезнь Паркинсона почти полностью лишили его дееспособности, и ему нужна была помощь практически во всем. Целыми днями мистер Али сидел перед мерцающим телеэкраном, на котором мелькали красочные кадры индийских фильмов. Он мало говорил, но все понимал. Он находился в ловушке собственного неподвижного тела.

Мистер Али знал три языка: суахили, английский и арабский. Поговаривали, что некогда он был богатейшим человеком на Занзибаре. Он женился восемь раз, причем бывало, что на двух женщинах одновременно. Фейруз, его шестая жена, была первой красавицей на Занзибаре. Она родила мистеру Али первого сына – Тарика. Тарик оказался богат, красив и умен, ему прочили большое будущее.

В начале 1990-х Фейруз эмигрировала в Лондон со статусом политической беженки. Тарик же впоследствии жил в Кении, в городе Момбаса. После операции на глазу его отец онемел и больше уже не мог заботиться о себе самостоятельно, поэтому Тарик должен был вернуться домой, чтобы помогать ухаживать за ним.

Иногда я сидела с отцом Тарика, надеясь, что он все же что-нибудь понимает. Он почти не говорил, но однажды, имея в виду меня, неожиданно спросил:

– Где музунгу?

Тарик показал мне семейные фотографии – на одной, в рамке, он был еще совсем маленьким. Его отец – тогда еще тучный мужчина с бородой, в шляпе – казался очень религиозным. У них была странная машина – таких я не видела ни в одной стране.

На первом этаже дома, где теперь жила семья, оказались традиционные потолки из мангрового дерева и несколько диванов с рваной обивкой. В ванной была все та же дырка в полу, но с новым кафелем. Уборкой, стиркой и другими домашними делами занимались двое юных слуг – мальчик и девочка.

Младшая сестра Тарика Лейла оказалась элегантной девушкой высокого роста. Хотя день выдался жаркий, а кондиционера в доме не было, она ходила в длинном атласном платье и с множеством золотых украшений. Поверх всего этого она накинула на себя традиционное черное буи-буи, а голову повязала струящимся узорчатым платком. Она выглядела как модель с мусульманского показа мод.

У Лейлы был годовалый сын. Ее мужу оказалось уже за сорок, от первого брака, после развода, у него остались трое детей. Каждый день Лейла приходила с другого конца города ухаживать за отцом и приводила с собой всех четверых детей.

Сестра Тарика жила в другом доме, принадлежавшем семье, – в просторных апартаментах одного из монолитных зданий в Мичензани, сконструированных восточногерманскими архитекторами в социалистический период. На Занзибаре, где все было миниатюрным, и даже развалины дворцов представляли собой не более чем кучи щебня и камней, бесконечные многоквартирные комплексы овивали город, словно кольца многокилометрового удава. Эти дома выглядели огромным шрамом, рассекавшим землю.

Я спрашивала местных жителей, какого они мнения об уродливых многоэтажках, но они обычно отвечали:

– Квартиры там удобные, и людям есть где жить, поэтому в них нет ничего плохого.

Это мы, «чужаки», ценим историческое наследие и атмосферу экзотического места. Но в бедных странах блочные дома – это роскошь. Здесь не у всех людей есть такие удобства, как работающий водопровод, и не у всех домов крепкие стены.

…Тарик часто говорил, что Лейла хочет со мной поболтать. Пару раз он выходил из комнаты, и наступала неловкая тишина. Затем Лейла набиралась храбрости и произносила английское слово, которое знала лучше всего:

– Привет.

Приходил Тарик и спрашивал:

– Ну как, поболтали?

Лейла смущала меня своей загадочностью, но я старалась не обращать на это внимания.

Как-то утром Тарик оставил меня с Лейлой в гостиной за тарелкой пресных лепешек чапати, и я спросила, о чем она хочет поговорить. Она достала свою коллекцию хлопчатобумажных юбок канга, которые женщины носят дома или во дворе. (В наше время их изготавливают в Индии, но надписи на ткани по-прежнему делают на суахили.) Лейла объяснила, что некоторые канга надевают только на свадьбу, а на других содержатся мудрые высказывания, как веселые, так и грустные.

– Когда супруги ссорятся, муж не выходит из себя, а покупает жене канга, на котором написано то, что он хочет ей сказать.

«АФКАРИ».

Каждый вечер на Занзибаре и в разных частях Танзании пропадало электричество. На материке постоянно стояла засуха, и уровень воды для работы гидроэлектрической дамбы был слишком низок, поэтому в целях экономии электричество попросту периодически отключали.

Однажды, когда я в очередной раз пыталась вычислить занзибарское время и вникнуть в график включения электричества, мне позвонил Тарик и сказал, что пора пойти послушать «Икхвани Сафаа». Когда мы добрались до места, электричество наконец-то дали. В зале включили свет, и послышалась музыка. Я пришла в восторг, когда музыканты заиграли мою любимую песню, под которую я часто танцевала со времени знакомства с Фаридом в оазисе Сива. Я узнала, что эту песню специально для клуба сочинил Али Абдулла Буайша – сын основателей «Икхвани Сафаа». Песня, известная под названием «Афкари» («Мечты»), была написана в 1957 году, она стала первой созданной на Занзибаре композицией в стиле башраф. Это классический стиль, в котором исполняют музыку в арабском мире и в Турции. Многие исследователи считают, что он зародился именно в Турции.

Через полвека после создания песни я часто слышала ее по радио. Иногда она доносилась из окон старых домов. В 1952 году Али Абдулла Буайша сочинил для «Икхвани Сафаа» первую песню на суахили, она называлась Шаба («Бронза»). Песня предостерегала людей от чрезмерного увлечения материальными ценностями. В 1964-м Али бежал в Дубай – до него дошла информация, что он попал в список смертников нового правительства.

МУГУВАЧУМА, ДЖИННЫ И КИБУКИ.

Иногда мы неверно вычисляли время отключения электричества и оказывались в помещении «Икхвани Сафаа» в полной темноте. Как-то вечером мы в лунном свете сидели на крыше клуба с музыкантами и певцами и беседовали о джиннах. Тарик переводил. Один мужчина сказал:

– На Занзибаре многие верят в джинна по имени Мугувачума – он бродит по улицам по ночам. Его шаги можно услышать, потому что одна нога у него железная.

Другой музыкант рассказал историю о колдовстве джиннов:

– В Коране говорится, что джинны появились в Ираке, где жили два ангела – Харут и Марут. Они сказали людям: «Мы будем обучать вас этому делу, хотя оно и нехорошее. Если хотите попасть в ад или разрушить свой брак, занимайтесь колдовством. Хотите вести нормальную жизнь – держитесь от него подальше».

Я спросила, почему ангелы взялись обучать такой нехорошей магии, и он ответил:

– Всегда есть противоположности: свет и тьма, добро и зло, жизнь и смерть. Человек – самое могущественное существо на Земле, потому что он умеет думать. Однако мы можем также быть злыми. У нас есть выбор между положительным и отрицательным, но мы всегда должны думать правильно и делать добро.

По пути домой Тарик рассказал мне о женщинах кибуки, которые играют на музыкальных инструментах, танцуют и впадают в транс. Обычно мужчины на их сборища не допускаются, исключением являются лишь гомосексуалисты, которые хотят присоединиться к танцам.

Кибуки нанимают, чтобы они прогнали из дома злых духов, но эти женщины проводят и собственные церемонии, как правило, под предводительством сморщенных старух. Участницы таких собраний в огромных количествах пьют алкоголь и крепкое снадобье из мускатного ореха, но, по слухам, у них никогда не бывает похмелья. Я спросила, почему им можно пить, ведь они мусульманки, и Тарик ответил:

– Духи не исповедуют ислам.

На очередном уроке суахили мы с Фаруком обсуждали Мугувачуму, джиннов и кибуки. Вот что рассказал Фарук:

– Раньше мне все время слышались какие-то странные звуки, и однажды я уснул у двери, чтобы убедиться, что то был Мугувачума. На следующий день я пошел к шейху и попросил у него защиты. Хотя этот джинн никогда никому не причинил вреда, мне не хотелось, чтобы джинны и духи болтались около моего дома. Шейх дал мне четыре страницы со строками из Корана, завернутые в пластик, и приказал положить их в четыре угла моего дома. С того дня джинн больше не приходил.

Фарук не стал выглядывать на улицу, чтобы увидеть Мугувачуму своими глазами.

Позднее я спросила Тарика, слышал ли тот, как другие описывали джинна.

– Никто не говорит, как он выглядит – упоминают только о звуке, – ответил он.

Фарук считал, что колдовство пришло от предков, из доисламской культуры. Он рассказал, что шейхи способны помочь людям во многих мистических ситуациях и вылечить больных, когда врачи уже не в силах что-либо сделать.

– Так было с моей женой, у которой началось кровотечение. Ей дали бумажку со строками, написанными шафраном, наказали положить ее в воду и выпивать окрашенную шафраном жидкость утром и вечером в течение семи дней…

Мне открылись и другие тайны:

– Любое число, которое не делится на два – три, пять, семь и так далее, – считается счастливым. Когда шейх приказывает людям молиться или повторять какие-либо строки, их всегда повторяют нечетное количество раз. Так люди обретают защиту.

Я расспросила Фарука про кибуки, и он ответил:

– Они на самом деле помогают: впадая в транс, они лечат людей.

Тарик отвел меня к Биашуре, опытной кибуки. На вид ей было лет шестьдесят, и я чуть не упала, узнав, что на самом деле ей девяносто три! Тарик предположил, что она считает по мусульманскому календарю – там другое летоисчисление. Мы прикинули. В исламском календаре те же двенадцать месяцев, однако в каждом по двадцать девять дней; выходит, на шесть лет меньше. Но все равно, в таком случае ей восемьдесят семь!

В ее доме сидели средних лет женщины в канга, повязанных на груди и открывающих голые плечи. Одна девушка из Дубая приехала сюда лечиться от неизвестной болезни. Мне же Биашура вручила снадобье и амулет, который следовало повязать на ногу от отеков, а затем пригласила на инициацию кибуки. Тут Тарик испугался и сказал:

– Может, не стоит?

«Многим ли иностранцам выпадает шанс увидеть кибуки? – подумала я. – Надо идти».

Чтобы добраться до дома Биашуры, мне пришлось попетлять по Нгамбо, пригороду. Переулки Нгамбо запутаны, как и в Стоун-Тауне, но дома там построены из шлакоблоков, а сбора мусора нет вовсе. Единственный способ избавиться от отбросов – подождать сильного порыва ветра.

Найти дорогу я так и не смогла, поэтому позвонила Тарику, и он приехал.

На улицах здесь не было ни асфальта, ни брусчатки. Начался ливень. Мы вышли из Малинди и очутились на грязных окраинных переулках, наводненных стоячей мутной водой.

Тарика, естественно, не пустили на собрание кибуки. Он неуверенно оглядывался по сторонам и волновался, что я испугаюсь или мною овладеют духи, когда колдуньи начнут призывать их.

– Позвони мне через пару минут, – попросил он.

Вдоль темного входа в помещение выстроились жаровни с углями, присыпанными благовониями. Какая-то старуха провела меня в комнату и села на пол вместе с другими женщинами. Они забрали мой черный футляр от камеры, который я использовала как сумочку, объяснив это тем, что духи не любят черный цвет. За футляром отправился и мой телефон – Тарику я так и не позвонила.

Я чувствовала себя белой вороной – единственная иностранка в комнате, полной женщин, которые, в отличие от меня, знали, что делать. В танце они призывали духов солдат, давно погибших на войне на Коморских островах. Эти солдаты любили бренди и коньяк, поэтому женщины пили. Я узнала, что если духам нравится одна из женщин, ей дают монеты и предлагают выпить импортного бренди. Если откажешься пить, бренди выплескивают тебе на голову.

Ко мне подошла молодая женщина. Она говорила по-английски и представилась Тайей. Она работала в благотворительном фонде, занимавшемся реставрацией исторических зданий. Финансирование шло из Швеции. Я была рада, что есть с кем поболтать, хотя было странно вести беседу о сохранении исторических зданий, пока люди вокруг впадали в транс.

Старшие женщины, вооруженные копьями, ввели в комнату двух девушек, укутанных в накрахмаленную белую ткань. Их усадили на две маленькие плетеные табуретки. Женщина в трансе принялась танцевать перед ними. Другие женщины в ярких канга постепенно вставали и тоже начинали танцевать. Девушки с моей стороны комнаты еще не прошли инициацию, поэтому должны были сидеть на месте. Для двух женщин в белом это была часть четырехдневной церемонии.

Я ожидала услышать живые барабаны, но вместо этого из больших колонок доносилась запись – разные песни и ритмичные мелодии. У некоторых песен ритм был 6/8, точь-в-точь как я слышала в Марокко. Одни женщины шаркали ногами, другие двигали бедрами, а одна крутила головой. Женщина, проводившая меня в комнату в самом начале, принесла чайную чашку, наполненную бренди, открыла мне рот и насильно влила алкоголь в глотку. Отказаться я просто не успела. Все больше и больше женщин входили в состояние транса, и обстановка накалялась. Те из них, кем овладели духи мужчин, уделяли мне намного больше внимания, чем хотелось бы. Теперь я поняла, почему Тарик беспокоился.

Одна из «колдуний», которую называли Бабу («дед»), явно была здесь главной. Она восседала на особом кожаном стуле с заклепками, на голове тюрбан, в руке посох. Другие женщины подходили, чтобы высказать ей свое почтение.

В комнату набивалось все больше и больше народу. Женщина, проводившая обряд инициации, приблизилась ко мне и влила мне в рот очередную порцию алкоголя, после чего попыталась усесться мне на колени. Подошла старуха и отчитала ее.

Время от времени они обливались водой или обмакивали пальцы в белую пасту из толченого известняка и проводили ими по лбу и за скулами. Одна из участниц обряда набирала полный рот какой-то коричневой жидкости из тарелки и сплевывала ее в миску. Иногда женщины танцевали друг напротив друга, глядя друг другу в глаза.

Старуха протянула мне пригоршню монет. Позже мне объяснили, что это хороший знак – в будущем эти монеты приумножатся. Некоторые женщины водили руками вокруг наших лиц и голов, как во время ритуала очищения.

Хотя мужчинам было запрещено участвовать в церемонии, в комнате находились аккордеонист из «Икхвани Сафаа» и диджей.

Девочка-подросток, сидевшая рядом со мной, вдруг начала трястись и впала в транс. Ей нельзя было вставать, поэтому она опустилась на одно колено и начала вращать головой, точь-в-точь как мы, исполнительницы танцев живота, во время театрализованной имитации египетского ритуала зар. Ко мне подходили женщины и называли себя моим отцом или сыном. Нередко оказывалось, что они говорят по-английски. Я невольно задумалась, были ли англоговорящие жители сто лет назад на Коморских островах.

По окончании ритуала впавших в транс облили водой, чтобы те вернулись в свое обычное состояние. Затем всех провели по коридору, в конце которого прошедшие инициацию девушки переоделись за белой простыней, а старуха облила каждого гостя водой из ведра. Затем она взяла ведра с какими-то травами и вылила их содержимое нам на головы. Так мне и не удалось сохранить мою прическу. Пока я искала свои пропавшие туфли, старуха догнала меня и напоследок еще раз облила травяным настоем.

Тарик тоже промок до нитки, потому что все это время стоял на улице под дождем. На обратном пути в Малинди ему надоели мои расспросы о кибуки, и он захотел сменить тему. Однако в итоге он все же отвел меня к женщине, которая будто бы вместе с дочерьми обладала колдовскими способностями. Малика – так ее звали – оказалась красивой и была похожа на арабку. Она носила элегантный восточный длинный халат, которому было самое место в гардеробе какой-нибудь принцессы. Она жила в простой комнате без мебели, где ее родные собирались у старого черно-белого телевизора.

На открытой кухне под навесом из гофрированного железа Малика готовила хлеб. Я спросила, как она с дочерьми занялась колдовством, и она ответила:

– Я поняла, что у одной из моих дочерей есть способности, когда к нам в дом забрались воры и она отразила нападение, как мужчина. Вторая дочь в детстве проглотила большую иглу; врачи не знали, что делать, и пошли к Биашуре, которая сделала так, что игла исчезла без следа.

Малика также сказала мне про кибуки:

– Ты должна пойти к ним в воскресенье – они будут в костюмах, символизирующих разных духов. Но ни в коем случае не надевай черное!

В период революционного правительства деятельность кибуки находилась под запретом как противоречащая исламу практика, однако сейчас все снова разрешено. Этот ритуал сродни египетскому зар, похожие церемонии существуют и в других африканских странах.

Большинство немусульман думают, что ислам воспитывает нетерпимость и нежелание мириться с другими верованиями. Но это не так – многие чужеродные ритуалы и традиции нередко существуют в пределах мусульманского общества. Я попыталась узнать больше о кибуки, прежде чем пойти на вторую церемонию.

На Занзибаре считается, что духи созданы Богом и не имеют отношения к дьяволу. Они могут овладеть телом человека, и тело «хозяина» в таком случае не несет ответственности за действия духов.

В воскресенье Тарик привел меня к кибуки, и на этот раз его все же допустили на церемонию. Меня сразу проводили к Биашуре, которая с посохом в руке снова сидела на стуле, напоминавшем трон. Большинство танцующих женщин были в белых и красных канга. Некоторые переоделись в белое с ног до головы и выглядели как мужчины.

Мне приказали опуститься перед Биашурой на колени, и та обрызгала мои руки и ноги бренди, а потом влила немного напитка мне в рот. Другие женщины принялись ударять меня по спине. Известняковой пастой Биашура поставила мне на ушные мочки и лоб точки.

На Тарика повязали канга и тоже заставили встать на колени перед Биашурой. Он выглядел смущенным. Обмакивая монеты в белую пудру, она вкладывала их нам в ладони – на удачу. Тарик отдал все свои монеты мне, и тогда одна из женщин сказала:

– Его руки всегда открыты для других людей, вот он и получит больше.

Как выяснилось, монеты следовало класть перед сном под подушку. Биашура провозгласила, обращаясь к Тарику:

– Ты отдал Тамалин всю свою удачу. – Тот захотел тут же забрать свои монеты, но она не позволила: – Уже слишком поздно.

Тарик ушел, а я присоединилась к тем женщинам, которые сидели. Ко мне подошли несколько танцующих женщин в состоянии транса. Некоторые держали в руках две длинные палки. Девушка в джинсах стояла на коленях и трясла головой. Другая, чье тело полностью скрывали два отреза ткани, опустилась на колени и вскоре потеряла сознание. Иногда меня вытаскивали танцевать, и раза два я соглашалась. Это было небезопасно, потому что все натыкались друг на друга и размахивали руками, рискуя попасть в глаза. Рядом со мной танцевала еще и маленькая девочка.

Затем меня снова отвели к Биашуре, которая заставила выпить воду с растворенным в ней белым порошком, а то, что осталось, вылила мне на голову и плечи.

…На вечер у меня была запланирована встреча с видными представителями культуры, и мне пришлось пойти домой переодеться, иначе что бы обо мне подумали. Я явилась с мокрыми волосами и объяснила, что была у кибуки.

– У каких? – спросила одна из женщин. – В эти выходные проводятся две церемонии, и одна моя коллега тоже собиралась пойти.

Так я поняла, что практика кибуки – не такое уж маргинальное занятие.

УРОКИ НРАВСТВЕННОСТИ.

После последнего урока суахили Фарук обещал отвезти меня в деревню и познакомить с шейхом Мухаммедом. Я думала, что шейх – это духовный лидер у мусульман, однако, когда мы пришли в простой дом этого старика, оказалось, что он просто совершает магические ритуалы согласно Корану. Я рассчитывала поговорить с ним на серьезные религиозные темы, а вместо этого мне предсказали судьбу и пообещали дать листок бумаги, приносящий удачу и способный защитить от африканской магии.

Шейх Мухаммед побывал во многих странах, куда его приглашали лечить людей и снимать проклятия. Несколько раз его возили в Оман. Он также посетил Дубай, Канаду и Гватемалу. Ему исполнилось шестьдесят восемь, и у него было десять детей и две жены.

– Я вижу дух мужчины, который в тебя влюблен. Приходи в пятницу, я прочту специальное заклинание, чтобы отогнать его.

Вернувшись в город на автобусе, мы вышли у рынка. Фарук сел на даладалу и поехал домой, а я пошла одна. На площади было пустынно и темно, поскольку все лавки закрылись рано. Какой-то мужчина вызвался проводить меня. Потом позади возник другой, и я поняла, что они идут слишком близко. Стало очевидно, что они знакомы, и когда первый потянулся к двери одного дома, я рванула. Я чувствовала, ничего хорошего из этого не выйдет. Пробежав пару улиц, чтобы оторваться от них, я наткнулась на женщину в черном буи-буи. Она указала мне единственную дорогу на Малинди. Откуда ни возьмись возникли двое других мужчин и спросили, куда мне нужно, а потом, протягивая руки в другом направлении, заявили, что я должна идти с ними. Женщина всем своим видом показала мне: этого делать не надо.

– Я знаю, кто здесь кто, и от этих двоих хорошего не жди. Пойдем со мной.

Она отвела меня в лавку, где сидели две тучные женщины в канга. Одна из них согласилась проводить меня до дома, но тут из-за угла появился Тарик. Не знаю, почему вокруг меня вдруг начался такой переполох, но странности на этом не закончились. Тарик сказал:

– Я должен тебя защищать, потому что, если с тобой что-нибудь случится, полицейские придут за мной.

По пути мы наткнулись на уличную драку, и я так и забыла уточнить, что именно он имел в виду. Мальчишки под предводительством крепкого подростка избивали мальчика лет десяти. Повалив его на землю, они побили его палками и попинали, потом перевернули и уже собирались ударить головой о тротуар, но Тарик вовремя вмешался и потребовал, чтобы мальчика отпустили. Бедняге было очень больно, он хромал и держался за промежность и поясницу. Прохожие, видя его, останавливались, но никто не посочувствовал ребенку. Старшие мальчишки пытались наброситься на него снова, но Тарик их прогнал. «Наверное, уличная банда», – подумала я.

Мы отвели мальчика домой – в бедную постройку с общим двором, где жило множество семей. За нами увязалась ватага детей.

Тетя мальчика оказалась дома, но она его не пожалела:

– Так ему и надо.

Тарик уговорил мальчика переодеться в костюм для молитвы, и мы отвели его в медресе – мусульманскую религиозную школу. Мальчика избили, потому что он не хотел идти туда. Тарик сказал, что иногда детей забирают в школу силой и избивают, если те не хотят идти. Ребенок был в истерике и между всхлипами кричал:

– Там меня снова изобьют!

В детстве Тарику много раз приходилось испытывать то же. Я спросила, какое отношение побои имеют к мусульманству.

– В исламе подобное недопустимо, – ответил он. – В моей медресе детей запугивали и заставляли учиться. Мы должны были получать только высшие баллы и выигрывать конкурсы – но так же не годится. Есть хадис – предания о поступках и словах Мухаммеда, не являющиеся частью Корана, и в одном из таких преданий говорится, что пророк однажды рассердился на трудного ребенка и хотел ударить его палкой, которую в то время использовали для чистки зубов. Но Аллах наблюдал за ним, и Мухаммед сказал: «Я воспользовался бы палкой, если бы не боялся Аллаха».

В следующем письме Бамбангу, мусульманскому ученому из Индонезии, я рассказала о том, что случилось с мальчиком, и спросила, допустимо ли в медресе избивать детей. Вот что он ответил:

– Что касается избиения мальчиков на Занзибаре, в Коране вы ничего об этом не найдете. В священной книге говорится о том, что в религии не должно быть принуждения, и о том, что ступать на тропу Божью нужно с полным осознанием. Таким образом, побои противоречат святому учению. Возможно, наставники неверно истолковали одно из высказываний пророка Мухаммеда: «Учите своих детей молиться, когда им исполнится семь, и бейте их, если они не научились в десять». Однако речь здесь идет всего лишь о необходимости поддерживать дисциплину, а не о легализации насилия, как принято считать в западных СМИ. Пророк Мухаммед любил детей, он часто целовал своих детей и внуков, катал их на своей лошади, качал на руках, пока молился. Когда его друзья сделали ему замечание за такое поведение, он ответил, что Аллах не любит тех, кто не способен любить. Медресе – это та же школа, это место, где мы приобретаем знания и обучаемся мусульманским наукам. Поэтому в медресе должна царить атмосфера священного места, спокойствия и любви.

ПОБЛЕКШЕЕ ВЕЛИКОЛЕПИЕ.

В отличие от традиционных хижин, построенных из глины и пальмовых веток, дома арабов в Стоун-Тауне были сделаны из камня. Все они представляли собой маленькие дворцы, возведенные от века до полутора веков назад – в период, когда власть региона распространялась вглубь материковой Африки и по Индийскому океану.

Во время революции роскошные дома представителей правящего класса и тех, кто занимался торговлей, были конфискованы правительством. В них устроили жилье для неимущих, в каждый дом переселили по несколько семей. На ремонт денег не выделили, вот город и начал потихоньку разрушаться.

К середине 1980-х власти наконец поняли, что исторический квартал может полностью разрушиться. Культурный фонд «Ага Хан» объединил усилия с департаментом сохранения и развития Стоун-Тауна, чтобы попытаться спасти ряд зданий. Многие из них уже рухнули, похоронив под собой жителей. Раньше я думала, в моем квартале просто много стройплощадок и древних развалин, однако спустя некоторое время поняла, что попросту живу среди руин недавно обвалившихся зданий. Понятно, почему мой дом был новым: его построили там, где раньше стоял другой, затем обрушившийся. Среди развалин жила последняя из оставшихся поблизости семей: они вешали белье над грудой камней, а их холодильник подсоединялся к чужой электросети через удлинитель.

Как-то раз Тарик, который любил поговорить о политике, повел меня на пешую экскурсию по Малинди, чтобы подсчитать, сколько плакатов с изображением лидера CUF висит на стенах и дверях. Я устала и проголодалась, но он хотел показать мне «кое-что еще». За тяжелыми резными двойными дверьми, украшенными медными шипами, возвышался старинный особняк, который называли джумба ла бури, или «свободный дом». Здесь проживало множество семей. Каждая семья занимала одну комнату в доме, некогда принадлежавшем богатой индийской семье. Здесь было два туалета более чем на пятьдесят человек. Дом частично обрушился: на лестнице, соединявшей несколько этажей, не хватало досок, поэтому приходилось прыгать через несколько ступеней, чтобы не упасть. Зияющая дыра в полу второго этажа – вот все, что осталось от кухни.

Одна женщина купала годовалого ребенка в большом пластиковом тазу, стоявшем в опасной близости от этой дыры. За ее спиной я увидела какую-то странную веревочную кровать, прислоненную к стене. Тарик объяснил, что это койка для мытья трупов.

– Зачем она им в доме? – спросила я.

– Когда столько людей живут вместе, смерти случаются не так уж редко.

Женщины готовили на газовых горелках и сидели на перевернутых пластиковых ведрах.

Во дворе и в проходах висело мокрое белье. Какой-то мужчина умоляюще произнес:

– Кто-нибудь должен помочь нам. Этот дом принадлежит фонду «Ага Хан», но они хотят, чтобы мы съехали, поэтому ничего не ремонтируют.

В музее было написано совсем другое: о щедрости и доброте «Ага Хан».

– До революции фонд имел много домов, – рассказал Тарик. – Затем их отняло правительство, но записаны они по-прежнему на «Ага Хан», поэтому фонд вправе их забрать и делать с ними что заблагорассудится.

Я совсем запуталась. Так кто же они такие, эти люди из «Ага Хан» – филантропы или короли трущоб? Для жителей квартала они являлись богатыми угнетателями. Простым людям не было дела до того, что титул «Ага Хан», обозначающий духовного лидера группы, в разное время носили разные люди. Проекты и компании фонда являются частью международной организации, управляемой по принципу корпорации. Нынешний глава фонда всего лишь унаследовал власть.

Мне разрешили снимать в доме.

– Пусть весь мир увидит, как мы живем, – сказали жильцы. – Может быть, тогда кто-нибудь нам поможет.

Участники фонда «Ага Хан» – исмаилиты[31].

– Исмаилиты – ненастоящие мусульмане, – сказал Тарик. – На Занзибаре три мусульманские секты: ибадиты (из Омана) – их примерно половина, сунниты и шииты.

Я спросила, почему Тарик не считает исмаилитов настоящими мусульманами.

– Они не молятся пять раз в день, – ответил он. – Чтобы быть мусульманином, необходимо соблюдать религиозные правила.

Я познакомилась с Амином, главой занзибарского отделения «Ага Хан», благодаря его подруге, которая брала у меня уроки танца живота. Мы собрались на морском берегу послушать таараб, и он немного рассказал мне об организации. На следующий день я отправилась к нему в офис за более подробной информацией.

– Исмаилиты открыты всем религиям. Они верят в многогранность мира и в то, что не все люди одинаковые. Приверженцы секты исмаилитов в мусульманстве считают, что ислам постоянно меняется.

Амин также объяснил принцип работы фонда «Ага Хан»:

– Это разносторонняя благотворительная организация, реализующая проекты по всему миру. «Ага Хан» объединяет исмаилитов, их компании и благотворительные фонды в сфере образования, здравоохранения, искусства и архитектуры. Организация не имеет отношения к религии, и люди, которым мы помогаем, как правило, не являются исмаилитами… Дома на Занзибаре не принадлежат фонду. Мы сотрудничаем с правительством, частными домовладельцами и жильцами, пытаясь найти реальное решение проблем, а не просто подлатать эти дома и улучшить их внешний вид. Жильцов переселяют во временное жилье на полгода, пока в старых зданиях проводится реставрация. Затем те, кто выплатит долг по аренде, могут переехать обратно. Арендная плата поступает в фонд на текущие нужды – благодаря этим средствам дома поддерживаются в удовлетворительном состоянии. В таких зданиях имеют право жить лишь те люди, у которых есть на то законные основания, но многие комнаты незаконно сдаются в субаренду, и количество жильцов увеличивается. Жильцы, переезжающие в отремонтированный дом, должны быть из семей, которым право проживания в доме предоставило правительство – как обычно, за арендную плату в три доллара в месяц. Если семья решила поделить свою часть дома и сдала комнаты другим людям, она уже не может вернуться.

В период с 1985 по 1992 год в Стоун-Тауне обрушились восемьдесят пять исторических зданий, а пятнадцать развалились частично. С каждым годом число обрушившихся домов увеличивается. В нескольких кварталах от дома, где я жила, стояло здание, служившее образцом реставрационных работ, – старая амбулатория. Это был красивый бело-зеленый дом, фасад которого украшала замысловатая резьба. Здание было отреставрировано фондом «Ага Хан», и теперь здесь располагался культурный центр.

Еще одним проектом фонда оказался роскошный отель «Серена Инн», выстроенный из остатков старинного здания. Привратник отеля, Юссеф, наряженный в шикарную форму в старом оманском стиле, угостил меня кофе с пряностями, сваренным по особому рецепту, – точно такой на баразах продавали на закате старики.

– Как пройти к дому Типпу Типа? – спросила его я.

Урожденный Хамед Бин Мухаммед эль Магреби получил свое прозвище Типпу Тип из-за своих глаз, напоминавших глаза кукушки с красным ободком (на суахили эта птица зовется типпу-тип). Он был одним из известных работорговцев на Занзибаре. В наши дни в его особняках проживает несколько семей. Дома ни разу не реставрировались, правительство просто отдало их людям. Один из жителей (по словам Юссефа, «пьяница, которому нельзя доверять») разрешил мне осмотреть принадлежавшую ему часть дома и попытался продать мне свои картины. Юссеф не отходил от меня ни на шаг.

Особняк Типпу Типа оказался красивым, просторным, с несколькими огромными комнатами-залами, в которых, однако, почти отсутствовала мебель. Вид на океан отсюда был поразительным, как и обветшалая резьба в каждой из комнат.

ОТ ТАНЦЕВ ЖИВОТА К ЗАНЯТИЯМ ЙОГОЙ.

Я сказала Юссефу, что записалась на занятия йогой в «Серена Инн» и что я сама преподаю танец живота. Он познакомил меня с управляющим гостиницы, а тот, в свою очередь, свел меня с преподавательницей йоги. Мы договорились, что дважды в неделю после йоги я буду вести уроки танца живота.

Фарук, мой учитель суахили, ничего не понял, когда я попыталась описать, что такое йога. Тарик разделял его недоумение.

– Зачем кому-то растягиваться? – спросил он, и в один голос они проговорили: – Ты уверена, что хочешь этим заниматься?

Преподавательница – ее звали Таня – была родом из Сиэтла. Она писала книгу об общих чертах аюрведы[32] и традиционной медицины масаи (масаи – народ, живущий в Кении и Танзании.).

Выполнение скручиваний аштанга-йоги под пальмами под звук прибоя невероятно расслабляло. Все присутствующие на занятии оказались не из тех, кого обычно встретишь на Занзибаре. Столько стройных блондинок и несколько азиаток среди них, скорее, можно было увидеть на таких уроках в Калифорнии или на Гавайях.

На занятиях йогой и танцами живота я познакомилась с Эммой, бывшей гражданкой Великобритании, которая свободно говорила на суахили и жила на Занзибаре вот уже пятнадцать лет. Мы договорились устроить после занятий «девичник». Одна из женщин сказала, что Занзибар – маленькая деревня и здесь все знакомы друг с другом. Тарик говорил то же самое, но я почему-то сомневалась, что девушки с йоги знали моих соседей из Малинди, и наоборот.

* * *

В одну из наших вылазок в элегантном баре «Серена Инн» мы познакомились с восьмидесятилетним дядей Амина, который приехал из Ванкувера. Он жил на Занзибаре в 1930-х годах, а теперь вернулся навестить племянника и отыскать дом, где провел детство. Я спросила, как ему современный Занзибар. Он промолчал. Тогда я поинтересовалась, каким был остров в его детские годы, и он ответил: «Вы бы видели.» Эти несколько слов говорили о многом.

ЖЕНСКАЯ КОМПАНИЯ.

Сахар, супруга моего квартировладельца, сообщила, что женщины из ее семьи хотели бы посмотреть, как я танцую. Ее сестра Амина, которая преподавала информатику в университете, зашла на мой сайт и заявила: «Хотим заниматься!».

Однажды после заката я принесла на крышу свой маленький ноутбук, подключила к нему еще одну колонку и повязала на бедра Амине и девочкам, Амар и Джамиле, шарфы. Очаровательный полуторагодовалый сынок Сахар присоединился к нашему первому уроку танца живота на крыше. На нем были белое арабское платье и мусульманская шапочка, которая спадала, когда он наклонялся вперед. Джамила умела двигать головой из стороны в сторону, Амина делала «волну», а Амар была королевой «восьмерок». На следующий день Амина, занимаясь своими делами, все время училась двигать головой.

Мы разучили танец с платками, а потом Сахар попросила меня показать движения лежа на полу – она видела такой танец в старом арабском фильме. Чтобы танцевать на коленях и прогибаться из положения сидя или лежа, требуются немалая физическая сила и долгие тренировки. Я не проделывала этого с тех пор, как отправилась в путешествие, но все же встала на колени на циновке, брошенной на неровный бетонный пол, и постаралась станцевать как можно лучше, прогнувшись в спине, пройдясь на коленях и прикоснувшись пальцами ног к голове. После Египта я стала танцевать лучше. Мои движения стали более чувственными и раскованными, но в Египте мне не нужно было исполнять такие сложные элементы, как танец из положения лежа, поэтому я совсем не тренировалась. В арабском мире от танцовщиц не требуется прыгать через горящее кольцо и выделывать сальто. Зрителей куда больше интересует, умеют ли танцовщицы чувствовать музыку.

Часто отключали электричество, а кроме того, Амина устроилась на работу по вечерам, поэтому наши уроки проходили все реже и реже. Темнота была не единственным неприятным последствием отключения электричества: не работали вентиляторы и кондиционеры, и бетонные здания превращались в печи.

Во время очередного отключения я взяла компьютер, и мы с Сахар и детьми сели на баразу и стали смотреть фильм об Индонезии, который я сняла. Вокруг нас собралась целая толпа. На улицах Занзибара иногда попадались «общие» телевизоры, вокруг которых собиралось много народу, и мой компьютер стал одним из таких.

Потом пришла Амина, мы взяли фонарь и залезли на крышу, чтобы потанцевать. Опаснее всего было идти по выложенной скользкой плиткой темной лестнице без перил. Один неверный шаг, и дети могли скатиться на три пролета вниз.

После урока я спустилась и обнаружила у себя на пороге бездомного, который обычно спал рядом с нашим домом. Мне и прежде приходилось переступать через него, но на этот раз я оказалась действительно в затруднительном положении, потому что не смогла бы закрыть дверь, не прищемив ему ногу, а разбудить его никак не получалось. Один прохожий посмеялся над моей проблемой, но потом подошел и растряс моего смущенного соседа, и тот с тех пор ночевал на баразе.

Амина, Амар и Шемз, женщина, помогавшая семье по хозяйству, позвали меня искупаться. На них были буи-буи или канга, спортивные штаны и майки. Мы зашли за девушками-родственницами в дом матери Сахар, оставили там свои вещи и отправились на пляж. Амина сказала, что нельзя оставлять на пляже ничего, кроме туфель и платков, – иначе украдут. В Малинди и на городских пляжах купаются только мужчины и мальчики, поэтому мы пошли на пляж отеля «Серена Инн». На главном пляже мужчины играли в футбол, поэтому нам пришлось пройти немалое расстояние, чтобы искупаться в одежде. На воде покачивались деревянные рыбацкие лодки с большими парусами. У меня возникло такое чувство, что здесь за сотню лет ничего не изменилось. А потом мимо проплыл большой кусок пенопласта…

Все же собралась компания молодых людей, чтобы поглазеть на нас. К нам подошел полицейский и предупредил, что здесь промышляет женщина в черном буи-буи, известная воровка.

– Если увидите ее, не оставляйте без присмотра вещи.

Мы плавали до самого заката, а маленький кузен Амины сторожил наши сумки. Вскоре из-за прилива пляж скрылся под водой. К тому времени, когда мы вышли из воды, мальчик уже давно развесил вещи на трубе.

Я спросила Амину, сколько у нее братьев и сестер, и та замялась.

– У мамы с папой родилась я, потом они развелись, папа женился вторично, и мама вышла замуж, – объяснила она. – У каждого из них родились еще по девять детей, так что у меня двое братьев и пятнадцать сестер.

ДОЛОЙ СТЕРЕОТИПЫ.

Эмма отвела меня на баразу, которую называли Акулий угол, и представила меня Саиде, невысокой кругленькой женщине с платком на голове, укутанной в черный буи-буи. Она сидела на людной площади, которая оживала в сумерках, когда десятки жителей квартала стекались сюда пообщаться и попить горького кофе из крошечных чашечек.

– Люди должны общаться, – высказалась Саида. – Это полезно для здоровья, поэтому мы собираемся и пьем кофе по утрам, а потом еще вечером.

Однажды, в другой день, я блуждала в лабиринте улиц в поисках Акульего угла, и меня остановила маленькая девочка в черном буи-буи. Я подумала, что она просит денег или ручку, как дети в оазисе Сива. Но она лишь посмотрела на меня снизу вверх, поймала мой взгляд, взяла меня за руку и тихонько ее поцеловала.

Когда я наконец отыскала оживленную площадь, кроме меня, там не было ни одной женщины – только незнакомые мужчины. Я заговорила с немецким пенсионером и парнем по имени Нассер, который, как оказалось, знал Саиду. Когда я спросила его, где она, он собрался звонить ей по сотовому.

– Не нужно! Пусть занимается своими делами, – запротестовала я.

Но Нассер все же позвонил. Потом Саида рассказывала нам:

– Меня искал какой-то Камаль. Так я и не поняла, кто это был.

– Это была я, Тамалин, – улыбнулась я, и все рассмеялись.

Несмотря на черную накидку и платок на голове, Саида была бойкая, ей палец в рот не клади. Однажды какой-то парень упал с мотоцикла, и она спросила:

– Ты как?

– Нормально, – отряхиваясь, ответил он.

– Я бы посмотрела поближе, чтобы удостовериться, – подмигнула она.

Это абсолютно противоречило тому, что многие привыкли думать о женщинах в покрывалах. Саида продолжала отпускать в адрес парня непристойные шуточки, и присутствующие при этом мужчины, как ни странно, не были смущены или оскорблены ее поведением.

МЕСТНЫЕ ВЕЧЕРИНКИ.

Тарик постоянно упоминал о «Бвавани» – популярном развлекательном комплексе и дискотеке. Этот комплекс располагался в большом отеле, который принадлежал правительству и в начале революции считался шикарным. Теперь здесь царила полная разруха, ничего не работало. Банкетный зал и два популярных бара сдавали в аренду. Бетонный танцпол окружали ржавые столики с пластиковыми стульями. В центре зиял огромный пустой бассейн.

Тарик сказал, что бассейн осушили, поскольку отель пустовал. Я заметила, что это опасно, ведь кто-нибудь может напиться и упасть туда. Тарик согласился:

– Можно разбиться насмерть.

Вокруг бассейна не оказалось ни забора, ни таблички. Трудно было поверить, что кому-либо вообще хочется приходить в это богом забытое место. Однако здешние посетители так привыкли к разрухе, что и не заметили, когда из бассейна исчезла вода.

Как я ни старалась этого избежать, Тарик снова затащил меня однажды на «вечеринку с бассейном», взяв обещание дать «Бвавани» еще один шанс. На этот раз бассейн наполнили водой наполовину, а на танцполе не было свободного места. Под американский хип-хоп и рэп на суахили (местный рэп называется бонго флава) в основном танцевали парни двадцати с небольшим лет, вместе или группами. От близости гигантских динамиков мои барабанные перепонки чуть не лопались. На танцполе оказалось несколько девушек, одетых в топики без рукавов и облегающие брюки, – одни пришли с мужьями, а другие были проститутками.

Мы познакомились с организатором протестов партии, оппозиционной правительству.

– На Занзибаре много недовольных и существуют большие политические разногласия, – рассказал он. – Партия оппозиции добивается независимости Занзибара – чтобы у нас появился собственный флаг, а жители материка для поездки на остров брали с собой паспорта и проходили иммиграционный контроль.

По слухам, прошлые выборы подтасовали, должна была выиграть оппозиционная партия, но этого не случилось. Члены партии обратились к правительству США с просьбой проследить за процессом голосования, однако американцы отказались ехать в деревни – а большинство голосов украли именно там.

– Жители Занзибара хотят, чтобы в стране были более строгие мусульманские порядки, – говорил представитель партии.

Я спросила его о будущем, и он ответил:

– Люди пока не готовы бороться и умирать. Может, лет через пятнадцать они поднимут бунт и тогда что-нибудь да изменится.

Как-то вечером я шила и работала на компьютере, когда позвонил Тарик и сказал, что нам надо поговорить и он зайдет. Я спустилась, зашла за угол дома и села на баразу. Вскоре появился и он.

– Сегодня в «Бвавани» вечер таараба. Тебе понравится!

Я не хотела никуда идти, но он настаивал, и я поддалась на уговоры. В «Бвавани» все оказалось в точности как в другие дни, у бассейна никого не было. Тарик расщедрился и пригласил меня вниз, на «настоящую» дискотеку. В зале громыхала Шакира.

– Таараб скоро будет, – заверил он меня.

Стены зала были выкрашены в угольно-черный цвет, а неоновые огни сверкали не переставая. Никакого таараба не последовало, но Тарик заявил:

– Сейчас увидишь, как развлекаются настоящие африканцы!

Музыка была обычной, американской, разве что хиты немного устарели. Я не могла на него сердиться, потому что он искренне хотел прийти сюда, и было видно, что ему хочется танцевать. Чуть позже диджей поставил бонго флава и несколько песен из разных африканских стран: Уганды, Кении, материковой Танзании и ЮАР.

Я читала раньше об известном диджее Юзефе, знатоке африканской музыки, который организует ежегодный музыкальный фестиваль «Бусара». Как-то раз у нас с Эммой зашел о нем разговор, и она предложила:

– Давай сходим к нему домой. Я тебя отведу.

Юзеф сказал, что в честь полнолуния устраивает вечеринку в деревне на берегу. Деревня находилась далеко и называлась Кендва. Так как у Эммы было много знакомых, мы отправились на другой конец острова на шикарной машине с одним из влиятельных в занзибарском аэропорту людей, Анваром.

Дорога в Кендву больше напоминала тропинку с колдобинами, чем шоссе. В свете фар я видела лишь красную землю под ногами. Мы проезжали деревни с тростниковыми хижинами и низкими домами из глиняных кирпичей. Коровы тащили телеги, а по улицам бегали животные. Машин на дороге почти не было – в основном телеги, велосипеды, прохожие и скот.

Сначала мы остановились на пляже, а затем за комплексом туристических бунгало. Внезапно тишину прорезал какой-то вой. Это оказался зумари – духовой инструмент, по звучанию похожий на египетский мизмар[33] (Анвар сказал, что его завезли на Занзибар египтяне). Затем послышался бой нескольких видов барабанов, и представление началось. Группа примерно из десяти мужчин и женщин исполнила танец с палками и шалями. Широко расставив ноги, они раскачивали бедрами и описывали ими плавные круги.

Позже, припарковавшись у громадного гостиничного комплекса «Сансет», мы продефилировали по большому ресторану в открытый внутренний двор, где было полно европейцев. Эмма и Анвар здоровались со своими знакомыми.

Затем мы очутились в другом отеле, в большом диско-баре под открытым небом, где диджей Юзеф крутил пластинки. Это оказалось типичное туристическое место, где проводят время парни в дредах и женщины музунгу. Европейки были сплошь в простых майках и юбках – стиль «хиппи в отпуске».

Я уже начала думать: зря мы проделали такой путь, чтобы увидеть банальное зрелище, но тут на танцпол вышли акробаты. Эти юноши исполняли рискованные сальто и разъезжали на велосипедах с двухметровыми колесами, удерживая в зубах длинную палку с бутылками из-под кока-колы на ней.

После представления один из акробатов продемонстрировал Эмме свои ключицы, которые ломал восемь раз. Я спросила, сколько им платят.

– Обычно пускаем шляпу по кругу, – ответил он.

На другом краю танцпола всеобщее внимание привлек худой парнишка в майке с изображением Боба Марли. Он исполнял безумный танец, двигаясь как кобра и находясь в трансе, а под конец упал на живот и принялся извиваться на песке.

После представления контингент зрителей полностью поменялся, и танцпол заполнили африканцы. Иностранцев осталось мало. Мужчины танцевали, явно получая от этого огромное удовольствие, их движения были плавными и чувственными. Музыка играла разная – от бонго флава до африканской в клубной обработке, сальсы, хауса и тому подобного. А я-то надеялась услышать что-нибудь чисто африканское и менее модное.

Я вышла на пляж, где увидела поистине идиллическую картину. Полнолуние было два дня назад, но луна по-прежнему светила ярко. Был отлив, и она отражалась в бирюзовой воде, освещая широкую полосу белого песка.

КОНЦЕРТ В СТАРОМ ФОРТЕ.

Эмма отвела меня в старый форт послушать, как поет ее коллега. Я ожидала увидеть одинокого томного солиста, но вместо этого на сцене был натянут гигантский транспарант со сделанной от руки надписью: «Хасан». Тут же висели огромные колонки. Трибуны были до отказа забиты молодежью, заплатившей два доллара за вход. Это походило на телешоу, где все показывают свои умения, только ареной тут служил амфитеатр в старом форту, построенном оманцами в 1701 году и известном как Нгоме Конг. Среди зрителей были в основном юноши от восемнадцати до двадцати пяти лет в мешковатых штанах. Каждый из участников выступал под фонограмму и пританцовывал, одни пели неплохо, другие просто ужасно.

Самым потрясающим участником из тех, кто успел выступить, оказался приятель Эммы Дотком с группой мальчиков-подростков, исполнявших на заднем плане невероятный брейк-данс в африканском стиле. Он собрал свою группу в частности для того, чтобы уберечь мальчиков от дурного влияния улицы и наркотиков.

Голоса зрителей слились в один рев, когда на сцену вышла девушка в джинсах и топике с лямкой на одном плече и, опустившись на четвереньки, исполнила чрезвычайно сексуальный танец. Юноши бросились на сцену, чтобы вручить ей чаевые. Мне показалось странным, что в городе, где женщины носят на улице покрывала, такой откровенный танец встречают с подобным восторгом. Девушка произвела фурор, и даже женщины совали деньги ей в карманы.

Два раза в неделю я проходила мимо самодельной вывески, рекламирующей «шоу для туристов в старом форту». Звучало не слишком заманчиво, однако туристические шоу обычно включают в себя разнообразную подборку традиционных танцев, пусть даже и не в лучшем исполнении.

В следующий раз, кроме меня, в зрительном зале было всего три человека. Четверо исполнителей пели и танцевали на сцене, из ударных инструментов у них оказались двойной барабан и какой-то длинный кусок изогнутого металла. Мужчины были в длинных хлопчатобумажных штанах и с голым торсом, а женщины в восточных халатах, с платками на бедрах. Они исполнили два танца: первый, чидоча, пришел из материковой Танзании и включал в себя простые шаги и движения бедрами; чидочу танцевали, чтобы отпраздновать свадьбу и хороший урожай. Второй, конга, предназначался для того, чтобы показать юным невестам с Занзибара, чего ждать после замужества. В нем участвовали и мужчины, и женщины, а в качестве реквизита использовали длинную трубку, лежащую на земле. Двое танцоров держали трубку за концы, а другие двое танцевали в центре, описывая небольшие круги бедрами и стоя очень близко лицом друг к другу.

Потом отключили свет, и шоу пришлось отложить на час. Ко мне подошел Мухидини, невысокий человечек, который работал в старом форту, и рассказал о группе тюремных охранников, которые каждый день собираются, танцуют и играют на барабанах. Он предложил отвести меня в тюрьму посмотреть на их выступление. Я заинтересовалась, но солист-барабанщик сказал, что они временно не репетируют. Я спросила, нет ли в городе школы традиционных танцев. Он ответил:

– Вы еще ничего не видели! Мы можем сделать для вас целое шоу с костюмами из разных местностей. – Похоже, барабанщик всерьез надеялся подзаработать. – Сколько вы можете заплатить?

Мы это уже проходили с Чимбени, поэтому я ответила:

– Меня интересует только один урок танцев или, может быть, посещение танцевальной репетиции.

То ли он меня не понял, то ли воспринимал исключительно как ходячий банкомат, но в конце концов он ушел, а Мухидини пригласил меня на свадьбу в конце месяца.

Появилось электричество, и мы вернулись на представление в форт. Последний танец длился полчаса. Это был синдхимба – брачный танец материковой Танзании, в ходе которого партнеры преследуют друг друга, делая движения тазом, ударяются друг о друга и разбегаются. Два норвежца, присоединившиеся к нам, пока не было света, пришли в недоумение:

– Разве это мусульманский танец?

– Нет, – ответила я. – Это танец из материковой Танзании. Традиционные танцы часто рассказывают о какой-нибудь стороне жизни людей.

НА ЗАНЗИБАРСКОЙ СВАДЬБЕ.

Наступил день, в который меня приглашали на свадьбу, но я не очень-то верила, что Мухидини выполнит свое обещание. После того как мы несколько раз разминулись и не поняли друг друга, он сказал: «Встретимся у почты», – но послал меня к другому почтовому отделению. Меня охватили сомнения, и я уже была готова отделаться от него при первом удобном случае.

Однако я оказалась неправа. Все члены его семьи взяли даладалу и ждали меня. Я не рассчитывала ни на что особенное и пришла в джинсах, однако даладала была полна шикарно одетых женщин в шелковых платьях и ярких струящихся платках на голове. Мы отправились в соседнюю деревню, и Мухидини посоветовал мне держаться рядом с его матерью, а также разрешил снимать. Я сидела на циновке с другими женщинами, пила кофе и ела сладости под названием халуа. Почему-то у меня было такое чувство, что меня еле терпят и воспринимают как существо, прилетевшее из далекой галактики, которое лучше всего игнорировать.

К нам подошла группа девушек, одетых как монахини – в черные накидки и фиолетовые платки. Они присели на соседней циновке. Напротив них расположились мужчины с барабанами. Мужчина, сидевший в центре, громко запел в трескучий микрофон. Женщины встали и начали танцевать, размахивая концами платков и слегка покачивая бедрами.

Меня проводили в соседнюю комнату и предложили снять на пленку тридцатилетнего брата Мухидини и его тридцатидвухлетнюю невесту, которые обменивались свадебными клятвами в спальне. На невесте было красивое мятно-зеленое платье и огромное количество золотых украшений; судя по ее виду, ей было очень жарко и неудобно. Она оказалась разведенной мамой двоих детей, да и брат Мухидини развелся всего четыре месяца назад.

КИНОФЕСТИВАЛЬ.

Занзибарский международный кинофестиваль (или ZIFF) – такое масштабное событие, что к нему готовятся целый год. Штаб-квартира организаторов располагается в старом форту. Это один из всего лишь пяти крупных фестивалей, которые проводятся в Африке. Помимо кинопоказов, на фестивале проходят танцевальные и прочие культурные представления, конференции и книжные чтения.

Фураха, координатор фестиваля по связям с общественностью, провел меня по офису. Я спросила, как местные воспринимают это событие.

– Бывает, без особого энтузиазма. Некоторые танцевальные шоу и фильмы не соответствуют консервативным мусульманским взглядам, но мы тщательно отбираем фильмы, предназначенные для публичного показа. Если на экране показывают поцелуи или сам фильм чересчур откровенного содержания, устраивают закрытый показ.

Шоу, мастер-классы и лекции, которые проводят во время фестиваля, направлены на то, чтобы привлечь к участию в фестивале женщин и пригласить исполнительниц женского пола.

– В это время на Занзибар съезжаются люди со всего света, – сказал Фураха.

Эмма знала всех организаторов кинофестиваля. У одного из его основателей, которого звали Эмерсон, в самом центре Стоун-Тауна находились дом и поле для гольфа. Я ей не поверила. Тогда она позвонила Эмерсону и сообщила, что в город приехала исполнительница танца живота.

Пятидесятисемилетний Эмерсон являлся главной движущей силой творческой жизни на Занзибаре. Родом из Нью-Йорка, он был хозяином роскошного бутика-отеля «Эмерсон и Грин». К его заслугам относился не только занзибарский кинофестиваль, но и музыкальный фестиваль «Бусара», а также музыкальная академия «Дау». Он показал мне статью в газете о своем последнем проекте – первой занзибарской опере, посвященной Салме, принцессе, отлученной от трона за то, что она сбежала с немцем.

Однажды мы пили лимонад на маленькой крыше дома Эмерсона. Дом был высоким и узким, и, чтобы взобраться на крышу, пришлось миновать несколько лестничных пролетов. На каждом из этажей располагались одна комната, кухня и ванная. Про поле для гольфа я забыла, зато любовалась закатом над жестяными крышами, простиравшимися на много миль вокруг.

ТААРАБ И КИДУМБАК.

Директор музыкальной академии, Хильда, была немкой. Она приехала на Занзибар пять лет назад в качестве добровольца для работы на кинофестивале и в конце концов стала директором музыкальной школы, созданной для обучения людей занзибарской музыке и сохранения музыкальных традиций. Академия находилась в одном из исторических зданий у берега, к нему вела лестница с высокими и неровными каменными ступенями. В школе оказалось огромное количество информации, посвященной истории таараба.

Услышав о моем проекте, Хильда, как и многие люди, была удивлена и захотела узнать, что побудило меня заняться этим. Я ответила, что хочу показать миру «ислам с человеческим лицом», поездить по разным странам, изучить жизнь местного населения, а затем рассказать желающим о своем опыте.

От Хильды я узнала еще об одном стиле занзибарской традиционной музыки — кидумбак. Это родственный таарабу стиль, но композиции в нем более ритмичны. Многие музыканты оттачивают свое мастерство в оркестрах кидумбак, прежде чем им разрешают вступить в клуб таараба. Выяснилось также, что есть танец под кидумбак, его исполняют женщины, которые покачивают бедрами.

На свадьбы на Занзибаре часто приглашают бени – духовые оркестры, которые возникли в начале XX века в подражание колониальным военным оркестрам. Женщины принимают участие в свадебном представлении в качестве участниц хора или танцовщиц.

Хильда объяснила, что у каждого из двух главных клубов таараба свой стиль. «Клуб музыкальной культуры» играет в африканизированном стиле, а «Икхвани Сафаа» не отступает от арабских традиций.

Я расспросила ее о том, как с годами менялся таараб.

– Было время, когда появлялось много песен на политические темы, затем случился всплеск популярности чисто женских групп, но сейчас таких уже не осталось.

В фонотеке я нашла старую пластинку Сити Бинт Саад на семьдесят восемь оборотов. Запись потрескивала, но слушать ее было одно удовольствие. Судя по звучанию, раньше в оркестре было намного меньше народу, чем сейчас. Я сумела услышать лишь уд и скрипку.

Позже я купила диск «Икхвани Сафаа», выпущенный во Франции. Обложка выглядела как книжечки с фотографиями артистов. Кое-кого из них я помнила по репетициям, и многие снимки были сделаны в той самой комнате, где они собираются и по настоящее время.

МОЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ.

Участники «Икхвани Сафаа» разрешили мне снять их на видео для моего фильма. Неделю спустя я наконец записала две композиции в стиле башраф, которые так давно хотела услышать, в том числе и «Афкари» – мою любимую песню для танца живота. Вернувшись домой, я включила видеозапись последней репетиции, пустилась в пляс и не могла остановиться! Мне хотелось танцевать по всей квартире, но для этого надо было носить с собой камеру из комнаты в комнату, а тогда я бы не смогла двигать руками.

Эврика! Идея возникла неожиданно – выпустить новый диск и назвать его «Сорок дней и тысяча и одна ночь: мелодии для танца живота, подобранные Тамалин Даллал». В исполнении оркестра «Икхвани Сафаа» с Занзибара. Правда, музыканты «Икхвани Сафаа» были такими традиционалистами, что могли не принять мою идею записать музыку для танца живота, но попытка не пытка. Однако, прежде чем говорить об этом с клубом, нужно было собрать сведения и узнать что к чему.

Не в силах сдерживаться, я рассказала о своей идее Фурахе во время нашего интервью, посвященного кинофестивалю. Он посоветовал обратиться к Хасану, владельцу студии звукозаписи. На следующее утро мы с Хасаном встретились, и он объяснил, что в его студии платят за каждую песню. Поскольку песни у «Икхвани Сафаа» довольно длинные, это поможет мне сэкономить, рассудила я. Он рассмеялся, и мы договорились; в результате каждая песня у нас получилась почти на десять минут.

… Видимо, между Занзибаром и Сиэтлом существует какая-то связь. Все встреченные мною на Занзибаре люди, которые имели какое-либо отношение к США, приехали из Сиэтла, жили там или были оттуда родом. Хасан имел квартиру в Белвью, штат Вашингтон, – всего в нескольких милях от того места, где жила я. Это был эффектный мужчина высокого роста, которому уже перевалило за сорок. Он редко улыбался, но казался спокойным и собранным, а голос его был глубоким и звучным, он успокаивал меня. Хасан согласился помочь мне в переговорах с музыкантами.

…Как-то вечером по дороге в «Икхвани Сафаа» я поведала Тарику о своем плане и высказала сомнение, что такая традиционно настроенная группа, исполняющая музыку, под которую танцевать не принято, захочет участвовать в записи диска для танцев живота. Я тревожилась, как сообщить Тарику, что переговоры возьмет на себя не он, а другой человек – мне было спокойнее иметь дело с профессионалом в музыкальном бизнесе. Когда я наконец рассказала ему об этом, он расстроился, но быстро взял себя в руки и предупредил:

– Будь осторожна: ходят слухи, что этот Хасан – насильник.

Я никогда прежде не слышала, чтобы Тарик говорил о ком-нибудь плохо, и потому была обескуражена.

– Что? – переспросила я.

– Я слышал из надежного источника: он пригласил домой одну певицу и удерживал ее в заложниках, заставляя заниматься сексом всеми возможными способами. Через неделю ей удалось сбежать.

Я заметила, что это, скорее всего, наговоры, но он не унимался:

– Говорю тебе, будь осторожнее с этим Хасаном!

Я спросила, почему же тогда его не посадили в тюрьму, и Тарик ответил:

– Его сестра замужем за важным человеком из правительства. Кроме того, полицейские не станут ничего делать.

Если бы на месте той девушки был кто-нибудь вроде моей сестры Лейлы, Хасана арестовали бы. А то певичка. Никто не будет ничего предпринимать ради такой женщины.

Мне и раньше приходилось слышать, что якобы к женщинам, у которых есть семья и много денег, относятся с уважением, однако девушек из бедных слоев общества, особенно если их некому защитить, нередко эксплуатируют в сексуальных целях. Например, горничных и женщин с запятнанной репутацией. Если такая женщина подвергается насилию, нередко считается, будто она сама навлекла это на себя, и закон не становится на ее сторону.

Я не знала, что и думать. Хасан казался настоящим профессионалом, рассудительным и благоразумным человеком. Кроме того, в США он был почти моим соседом. Если честно, я даже не отказалась бы пойти с ним на свидание, но он говорил, что в США у него есть девушка. Неужели под личиной совершенно нормального человека скрывается чудовище? Я решила не расслабляться, но и не менять планов из-за необоснованных подозрений.

Настал день, когда мы должны были пойти в «Икхвани Сафаа», я позвонила Хасану, но он сказал:

– Я в больнице. Утром мне вырезали грыжу.

– Хочешь, чтобы я тебя навестила? – спросила я.

– Конечно. Встретимся в палате для особо важных персон и обсудим план действий.

Я позвонила Эмме:

– Хасан заболел и хочет, чтобы я его навестила.

– Не может быть!

– Правда! Он в больнице.

Она встревожилась и поехала со мной.

Я думала, что такой состоятельный человек будет лежать в шикарной палате с букетами цветов на прикроватном столике и суетящимися вокруг него медсестрами. Однако палата для особо важных персон располагалась в длинном темном крыле, отдельно от основного здания больницы. Если где на Занзибаре и водились привидения, то наверняка здесь.

Мрачная палата Хасана оказалась большой и пустой, на окнах висели простыни. В таких комнатах только ужастики и снимать. Вокруг никого не было, и я бы с ума сошла от страха, если бы мне пришлось переночевать здесь.

Странно видеть успешного человека, который несколько месяцев в году живет в Белвью, на покореженной металлической койке и с пустой капельницей рядом. Хасан заверил нас, что его проведывают, и сказал, что пролежит в больнице еще два дня, а затем будет отдыхать дома.

Он взял сотовый и позвонил Сауду, председателю «Икхвани Сафаа». Тот свободно говорил по-английски и жил в основном в материковой Танзании. Мы условились, что в переговорах с музыкантами мне поможет Фураха с кинофестиваля. На обратном пути я взяла с Эммы слово: если вдруг я заболею малярией или чем еще, пусть меня отправят в общую палату, где все мучаются вместе.

На следующий день Фураха сообщил, что ему срочно пришлось уехать в родную деревню недалеко от города Аруша. Видимо, растолковать мою идею членам «Икхвани Сафаа» придется все-таки Тарику. Я захватила с собой компьютер и диск с записью своего танца. Тарик был полон идей и любезно согласился помочь мне. К сожалению, он отказался надеть что-нибудь более приличное, чем его болтающиеся мешковатые штаны. Я боялась, что пожилые члены комитета клуба не воспримут меня серьезно, если такой молодой человек будет вести переговоры.

Однако все прошло хорошо. Мы договорились на тех условиях, которые устраивали всех. Возникла только одна проблема: они наотрез отказались записываться в студии Хасана. Я так и не смогла выяснить причину. Они просто повторяли: «Нужно найти другую студию».

Занзибар – маленький и бедный остров, не изобилующий хорошими условиями для музыкального производства. Единственный музыкальный магазин, который мне удалось здесь отыскать, выживал лишь за счет пиратских копий с копий самопальных записей, сделанных на доисторическом компьютере.

Тарик попытался отыскать Бааха, владельца дискотеки «Бвавани» и якобы конкурента Хасана в звукозаписывающем бизнесе. Тот на несколько дней уехал из города, и мне не хотелось ждать. Один человек из группы попытался договориться с музыкальной школой, но цена, которую там назвали, оказалась вдвое выше предполагаемой. Я решила настаивать на своем – пусть работают с Хасаном, или я вообще откажусь от своей затеи. Тарик предложил следующее: если «Икхвани Сафаа» не согласятся, пусть сами ищут студию с такими же расценками, как у Хасана.

Из-за этого проекта у меня началась бессонница. Наконец я позвонила председателю Сауду. Тот ответил: «Без проблем» – и пообещал поговорить с дирижером.

В тот вечер мне пришлось немало потрудиться, общаясь с дирижером оркестра Джамалем. Это был чопорный невысокий человечек с кислым выражением лица. Он отказывался работать с Хасаном и не уставал повторять, что Хасан сделает пиратскую копию диска и деньги никто не получит. Тарик попытался уговорить его, объясняя, что это мой проект, я выступаю в качестве продюсера, поэтому даже если Хасан украдет запись, в проигрыше буду только я. Наконец мы позвонили Сауду в Танзанию, умоляя его о помощи. Сотрудничество с Джамалем обещало быть непростым.

Тарик мне очень помогал: придумывал названия для диска и находил транспорт для сеансов звукозаписи. Студия Хасана находилась в другом городе – пришлось брать напрокат даладалу и организовывать обед для музыкантов. Я никогда не договорилась бы обо всем на суахили, а если бы мне это и удалось, с меня бы взяли плату как с музунгу. К счастью, Тарик знал, что делать. На фотосессию я предложила всем одеться так, как хочется, но Тарик возразил:

– Пусть все оденутся одинаково. Поверь, если они придут в чем попало, это будет полный разброд.

Он попросил их надеть черные или белые костюмы.

Некоторые музыканты не хотели появляться на фотографии, но те, кто не участвовал в записи, вызвались занять их места. Мне же приходилось настаивать, чтобы на фото были те люди, кто играл и чьи имена указаны на обложке.

…На следующий день Тарик постоянно звонил мне с разных телефонов и бросал трубку – так поступают люди, если у них кончаются деньги на телефоне. У меня было много дел, я ехала в офис ZIFF, где работал единственный в городе графический дизайнер Мэтт из Австралии, который согласился сделать обложку и лейбл для диска. Я планировала отправить запись и макет в США, чтобы диск вышел к моим мастер-классам и выступлениям по возвращении домой.

– Пожалуйста, приезжай. Нам надо поговорить, – умолял меня Тарик. Кажется, он нервничал по поводу заказа обеда и аренды даладалы. – Они требуют предоплату.

– Сначала узнай цену, – ответила я.

Тарик вел себя странно. Я заметила, что за последние две недели он сильно похудел, и у меня возникли подозрения. Я боялась, они окажутся правдой. Однажды, предположив, что он принимает наркотики, я спросила его об этом.

– Раньше я курил мариджуану (так произносят слово «марихуана» на Занзибаре), – ответил он тогда; в другой раз он признался, что все еще покуривает.

Мне понадобилась пленка для видеокамеры, и, если бы ее купил Тарик, я сэкономила бы несколько долларов. Я решила: пусть это будет проверкой – если ему нужны наркотики, он возьмет деньги и не принесет пленку. Это все равно лучше, чем если потом случится что-нибудь более серьезное.

У меня было плохое предчувствие. Я волновалась за него, поскольку он действительно оказался хорошим парнем. Однако меня тревожило и то, что запись и аренда студии стоили немалых денег. Если он принимал наркотики, все участники проекта рисковали.

Я вручила ему ровно столько денег, сколько требовалось, и мы разошлись. Целый день я то впадала в уныние, то начинала сердиться. Тарик был прекрасным человеком с большими способностями. Неужели он растрачивал свою юность понапрасну? Может, он помогал мне лишь для того, чтобы получить процент от моих покупок? Но почему тогда он не украл мою камеру или ноутбук, когда мы вдвоем бродили по темным улицам? Он знал, сколько денег и когда я должна заплатить оркестру. И каким бы хорошим он ни был, если бы ему потребовались наркотики, он мог сделать что угодно.

В моей голове царила неразбериха, когда я пыталась сосредоточиться на компьютере Мэтта и тексте обложки. Я молила Бога: если Тарик и вправду принимает наркотики, пусть я узнаю об этом сейчас. Мне не хотелось отказываться от его услуг безосновательно, но я не желала также ставить под угрозу наш музыкальный проект.

Сидя за чашкой капучино в дорогом кафе, я позвонила Эмме и расспросила ее о пропущенной вечеринке.

– Я встретилась с человеком, который знает Тарика, – сказала она. – Он просил предупредить тебя, что Тарик наркоман и ты должна быть осторожной.

После этого я много раз перезванивала ей и спрашивала, как мне лучше поступить.

– Ничего не говори ему в лицо, – посоветовала она. – На Занзибаре страсти могут разгораться быстро. Просто подыгрывай ему, будто ничего не знаешь, и постепенно попытайся от него избавиться.

Такое поведение было не в моем стиле.

На следующий день я направлялась в «Икхвани Сафаа» и, как обычно, заблудилась. Тарик нагнал меня и принес пленку – ровно столько, сколько я просила, и вел себя совершенно нормально. Я же сразу сказала:

– Я знаю, что ты принимаешь наркотики.

Он тут же признался, что когда-то прошел лечение, но потом снова сорвался.

– Поэтому я и ездил в Кению. На Занзибаре таких клиник нет.

Вернувшись на Занзибар, он несколько месяцев ничего не употреблял. Срыв начался с бокала пива, за которым последовал «косячок», затем «косячок» с примесью героина. Он думал, что сможет остановиться, но всего лишь после одной затяжки подсел снова. Теперь ему требовалось все больше наркотика каждый день. На Занзибаре доза героина стоит всего доллар. Раньше Тарик кололся, а после клиники перестал, но боялся, что начнет снова. Он сказал, родные знают о его зависимости. Они очень расстроены, но все равно дают ему деньги на покупку героина, пока не появится возможность снова отправить его в Кению. Позднее я узнала, что на Занзибаре в большинстве семей есть по крайней мере один наркоман, и иного варианта, кроме как покупать таким людям наркотики, просто нет. Иначе наркозависимые непременно нарушат закон, их арестуют, а это повлечет за собой еще больше неприятностей. На Занзибаре наркомания считается большой проблемой – нет ни клиник, ни служб доверия.

Тарик проводил меня до дома «Икхвани Сафаа» и хотел зайти, чтобы помочь на фотосессии. Я расстроилась, и тому было много причин: грусть, страх, ярость оттого, что меня обманули, злость на саму себя за то, что не поняла раньше. Я сердилась на всех жителей квартала, которые наверняка знали, что мой друг – наркоман, но не сказали ни слова. Мне нужно было сосредоточиться на моем проекте, но даже одного взгляда на Тарика оказалось достаточно, чтобы в голове закрутился водоворот противоречивых мыслей. Когда я сказала ему, что не нужно идти со мной в клуб, он обиделся. В конце концов я согласилась заглянуть к нему попозже и продолжить наш разговор.

Музыканты пришли в белых рубашках, которые не мешало бы погладить, черных брюках и галстуках-бабочках. Двое не явились, потому что не захотели быть на фотографии. Мне пришлось долго уговаривать виолончелиста, чтобы он заправил свою жеваную рубашку в брюки, ребята же пытались поправить ему воротник и галстук. Потом он явно был счастлив переодеться в старую уютную футболку и поношенную шляпу.

После репетиции я попросила ударников задержаться и поработать над барабанным соло. Работа переросла в вечеринку. К моему изумлению, один из солистов, Башир, исполнил танец живота! Затем Башир и еще один солист барабанщиков Абдул вызвались проводить меня до дома. Я решила не просить их отвести меня к Тарику, потому что мой визит к нему в такой час непременно породил бы ненужное любопытство. Бродить в одиночку по темным улицам тоже не хотелось, поэтому в тот вечер к Тарику я так и не попала.

ОЧЕРЕДНАЯ ПОПЫТКА.

Спустившись по лестнице, чтобы выставить пакет с мусором на баразу для еженочного кошачьего пира, я услышала свист. Позади меня стоял Тарик. Вид у него был жалкий и растерянный. Он держал в руках гору моего белья, которое я ему отдала, чтобы их служанка постирала. Чуть не плача, он сказал, что ждал меня очень долго и хотел много чего показать, но я слишком равнодушная и, наверное, просто хочу использовать его в своей книге. Он обиделся и заявил, что не желает больше видеть меня, но мне не хотелось вот так заканчивать наши отношения. Я сказала, что выполню обещание и все же зайду к нему домой.

Дома он показал мне целую папку своих записей, в которых рассказывал о том, что значит быть наркоманом.

– Если ты прочтешь это, то перестанешь относиться ко мне с симпатией, – сказал он.

На прошлой неделе он поведал мне о своем трудном детстве и о том, как сильно на него повлиял развод родителей. Он хотел, чтобы я прочла рассказ о его жизни, но я этот рассказ так и не увидела. В нем в мельчайших подробностях описывались перестрелки, воровство и самобичевание Тарика, которому было невыносимо причинять боль своей семье. Ему явно требовалась помощь, и я сказала:

– Пока ты принимаешь наркотики, меня не будет рядом, но если бросишь, я тебя поддержу.

У него был план, и он даже расписал его по пунктам. Подразумевалось, что он или ляжет в клинику или отправится к своему двоюродному брату в пригород, чтобы тот запер его в комнате на несколько дней. Клиника казалась мне более разумным вариантом. Невозможно бросить наркотики в Малинди, где они продаются на каждом углу.

– Во время ломки чувствуешь себя просто ужасно, все болит, и я заранее знаю, что не выдержу, – говорил он.

Тарик планировал поговорить с Лейлой, чтобы та одна осталась ухаживать за отцом. Я ответила:

– Она любит тебя и согласится остаться с отцом на несколько дней, пока ты будешь в клинике.

У Лейлы были муж, трое пасынков и годовалый ребенок – забот полон рот, но она не могла не согласиться.

Тарик сказал, что в одиннадцать приедет его дядя и он поговорит с ним по поводу оплаты лечения. Денег требовалось не так уж много, могла бы заплатить и я, но если бы я это сделала, у него мог бы случиться очередной срыв – ведь тогда не пришлось бы отчитываться перед родственниками. Он уже все решил, но кто-нибудь должен был находиться рядом с ним, чтобы не позволить ему отступиться.

Я позвонила Сауду и взмолилась:

– Я не говорю на суахили и не в состоянии заказать еду и транспорт. Я готова заплатить разумную цену, но организацией заниматься не могу.

Больше они ни о чем меня не спрашивали, все заботы взял на себя Джамаль.

Утром, до отъезда, я проведала Тарика и убедилась, что он не передумал. Наверху были его дядя, бывший политик, и двоюродные братья. Они сидели с его отцом. Тарик попросил дядю спуститься к нему.

– Зачем тебе ложиться в клинику сейчас? Ты должен ухаживать за отцом, – заявил дядя. – Вернешься в Кению, когда приедет твоя мачеха.

Мы дождались Лейлу, которая принесла отцу обед. Она с отвращением спросила:

– Сколько еще раз ты собираешься ложиться в эту клинику?

Я спросила, сколько он уже там был, и Лейла ответила, что он многократно бросал и возвращался к привычке снова.

– Он сидит на наркоте с семнадцати – уже восемь лет, – сказала сестра и добавила: – Здесь это обычное дело. Пока он живет на Занзибаре, он никогда не бросит. Стоит только выйти на улицу, и они там. Тебе предлагают наркотики, и ты не можешь отказаться. В нашей стране это распространенная проблема.

Лейла согласилась ухаживать за отцом и днем и ночью.

– Я очень расстроилась, когда поняла, что он снова начал принимать наркотики, – вздохнула она и спросила: – Неужели я не учуяла запах?

А я почувствовала себя наивной девочкой. Запах героина был мне незнаком.

Мы с Тариком поехали в «Аль Рахма», частную клинику на окраине города. Когда Тарик объяснил девушке в приемной, что хочет вылечиться от наркомании, та не проявила никаких эмоций. Она протянула ему чистую карту и попросила подождать в кресле. Он поговорил с врачом, и его приняли.

Тарику предложили отдельную палату, но он сказал, что хочет быть с другими. Тогда ему выделили койку в комнате со множеством таких же коек, где лежал всего один пациент. Впрочем, он был в таком состоянии, что вряд ли смог бы составить Тарику компанию.

КАК В КИНО.

На закате небо окрасилось в странные желто-серые тона, и влажность повысилась настолько, что я поняла: надвигается гроза. Прогуливаясь по пляжу, я заметила, что даже старые деревянные лодки куда-то делись. Закат был мрачно-прекрасным, с полыхающими зарницами вдали.

В тот вечер Башир пригласил меня в «Серена Инн» послушать его и еще нескольких участников «Икхвани Сафаа». Когда мы сидели там, молния вспыхивала почти над нашими головами. Ветер принес проливной дождь и сорвал скатерти со столов. Музыканты схватили инструменты, и мы отправились в помещение, чтобы пересидеть грозу.

Когда дождь стих, все разошлись по домам. На улице наступила абсолютная тишина: ни машин, ни единой души – лишь тихие звуки дождя. Мне не очень-то хотелось идти домой по «аллее самоубийц» – так называли улицу в самом центре туристического квартала, которая была печально известна ограблениями и другими уличными преступлениями. Туристов предупреждали не ходить там в одиночку, и Юзеф договорился со своим знакомым, симпатичным карликом, что тот подвезет меня до дома на заднем сиденье своего крошечного мотоцикла. Этот человек работал учителем музыки в академии и в тот вечер играл на аккордеоне.

Я аккуратно примостилась на сиденье, свесила ноги и, пытаясь не сползти назад, придерживала длинную широкую юбку. Кроме нас, на узких улочках древнего города, освещенных вспыхивающими вдали молниями, никого не было заметно. Это было одно из тех коротких и волшебных мгновений, когда словно чувствуешь себя героиней какого-то чудного иностранного фильма.

ТАРИК В БОЛЬНИЦЕ.

Только у меня стало хорошо на душе, как зазвонил телефон. Я не ответила, но он продолжал звонить. Когда я наконец взяла трубку, я услышала голос Тарика:

– Не могу дозвониться до Лейлы. Она должна прислать мне еду.

Как выяснилось, в занзибарских больницах пациентов не кормили. Не давали им и лекарств для детоксикации организма – всего лишь питательный комплекс с витамином В, глюкозу и средство от обезвоживания организма.

Через некоторое время мне позвонила Лейла и спросила, не собираюсь ли я навестить Тарика. Мы вместе пошли отнести ему обед. Он лежал под капельницей и скучал, однако на этот раз в палате было больше народу. Бедняга сказал, что ему плохо, но боль накатывает временами и он вполне может с ней справиться. Выглядел он хорошо, но настроение у него было просто ужасное. Я пыталась быть веселой и не уставала благодарить его за помощь и доброту, но он лишь сказал:

– Это тебе только кажется. Я так про себя не думаю.

Когда к другому пациенту пришла большая семья, Тарик повеселел.

– Это Абдулла Исса, известный певец, – сказал он, указав на одного из мужчин.

Мне нравилась одна из песен Абдуллы – я так часто слышала ее в супермаркете, что даже купила пиратскую запись.

Он узнал Тарика, подошел и тепло поздоровался с ним. Знаменитый певец вел себя совершенно естественно, увидев знакомого, который лечился в больнице от наркозависимости. Было такое ощущение, словно мы все просто встретились на улице. Мы поговорили о музыке и наших проектах и обменялись телефонами.

ОТКРОВЕННЫЕ ТАНЦЫ.

С каждым днем Джамаль нравился мне все больше. Мы подружились, и он присылал мне сообщения на суахили, просто чтобы пожелать хорошего дня. Джамаль никогда не расставался со своим старомодным зонтиком и скрипичным футляром и казался мне простым и порядочным человеком, настоящим джентльменом. Однажды утром он пригласил меня на свадьбу. Я пошла за покупками на другой конец города, а он позвонил и сказал, что ждет меня у подъезда моего дома. Я побежала домой.

Мы приехали в деревню, где собралась целая толпа зевак. Тут были дети и взрослые в самых разнообразных нарядах – от лохмотьев до элегантных платьев. Жениха и невесту я так и не увидела, но вечеринка была в самом разгаре.

За домом, где грязные тропинки сходились на небольшой лужайке, в кругу танцевали женщины. В центре круга сидели несколько музыкантов, которые играли на разных духовых инструментах. Эта музыка в исполнении оркестра бени напоминала нечто среднее между звучанием военного духового оркестра и группы африканских барабанщиков, она была полна энергии и страсти. Женщины по очереди вставали на стулья и гибко описывали бедрами круги. Затем движения стали выполнять по две женщины одновременно или женщина и мужчина.

Оркестр закончил игру, и все бросились на задний двор другого дома, где несколько перкуссионистов исполняли музыку в стиле кидумбак. Джамаль достал скрипку и начал им подыгрывать. Сочетание звучания скрипки и громких ударных инструментов было невероятным. Танцевали под кидумбак так же, но музыка будто утратила свое достоинство, стала дикой и неуправляемой. Танцы приобрели эротическую направленность. Двое вскарабкались на скамейку и приблизились друг к другу, и каждый порой касался промежностью зада своего партнера.

Затем люди опять бросились к тому дому, где играл бени, и женщины снова встали в круг. Одна из них заставила меня встать на скамью и станцевать. Все завизжали, когда я начала крутить бедрами в точности как они. Кажется, никто и не подозревал, что музунгу умеют двигаться. Тем не менее я никогда не видела, чтобы кто-нибудь из музунгу двигался столь же плавно, а движения были такими же отточенными, как у местных жителей.

Позже, вернувшись вместе со всеми к группе, исполнявшей кидумбак, я села на скамейку, и меня окружили дети. Танец с участием представителей противоположного пола все больше напоминал половой акт. Я предположила, что это своего рода инструкция для невесты и жениха. Но где же сами новобрачные? Три-четыре женщины одновременно раскачивали бедрами и задирали ноги. Двое мужчин изображали в танце половой акт. Один из них открыл рот и высунул язык, сделав вид, что занимается с партнером оральным сексом. Правда, они были одеты и ни разу не коснулись друг друга.

Было жарко и влажно. Хозяйка постоянно отгоняла детей от моего объектива, что показалось мне странным. Люди на улице обычно не хотели, чтобы их снимали, и эти танцы явно не предназначались для лучшего эфирного времени, но танцорам нравилось, что к ним проявляют внимание.

На обратном пути в Малиди Джамаль спросил:

– Сава? – «Понравилось?».

Не тот ли это танец, о котором рассказывала Хильда в музыкальной академии? Разучивали его для школьных выступлений или танцевали лишь на таких вот диких сборищах, каждый раз добавляя нюансы к стилю исполнения, и без того сексуальному? Если верить моим соседкам, то, что я видела, было совершенно нормальной картиной.

СТРАННАЯ ГОСТЬЯ.

Однажды, возвращаясь к себе, на пороге дома я увидела женщину, которую прежде встречала с торговцами и другими соседями. Она сказала: «Привет, Тамалин» – и подождала, пока я не открою дверь. Я постучалась к Сахар, и женщина вошла первой. Сахар дала нам стулья, и после этого я перестала обращать внимание на гостью, приняв ее за не слишком разговорчивую подругу Сахар. Мы с Сахар и Аминой поболтали немного, а потом незнакомая женщина встала и попрощалась.

– Ты ее знаешь? – спросила Сахар.

– Нет.

– И мы не знаем, – пожала плечами Амина.

Этот случай встревожил меня. Что было нужно этой женщине – хотела она просто подружиться со мной или пробраться в мою квартиру?

ЗАПИСЬ ДИСКА.

Вечером, накануне того дня, когда должна была состояться запись, я чувствовала себя как в детстве в канун Рождества.

Заснуть было невозможно. Я знала, что, если все пройдет хорошо, проект ждет успех, и это всем нам пойдет на пользу. Я очень рисковала, возложив на звукозаписывающую студию ответственность за качественное выполнение записи.

В проекте участвовали десять музыкантов, и я надеялась, что все они придут. Во время репетиций некоторые из них иногда не являлись, кажется, не было и дня, чтобы кто-нибудь из участников не отсутствовал. Организовывать их – все равно что пасти стаю кошек.

Тем не менее в день записи все было иначе. На углу меня встретил Джамаль, и мы пошли к клубу, где нас всех ждала даладала. Двое не пришли, но, пока мы забирали еду, нам удалось их отыскать. Я заметила, что отчасти явились не те люди, чьи имена указаны на обложке диска. Они были прекрасными музыкантами, но мне хотелось, чтобы имена соответствовали фото. В последний момент я внесла изменения в список, и на следующее утро должна была обговорить их с дизайнером Мэттом. Мы приехали в деревню, где стояли богатые дома, совсем как в Майами. Впервые я видела на Занзибаре такие большие особняки.

– Где же Хасан? – недоумевала я, пока музыканты настраивали инструменты во дворе, на удушающей жаре.

Барабанщик Абдул дремал за столом у бассейна. Я воспользовалась возможностью и заставила всех подписать финальную версию контракта, над которым мы работали всю неделю. Никто не умел читать по-английски, кроме охранника Рами. Раньше я считала его участником клуба, но никогда не видела, чтобы он играл на каком-либо инструменте. Я подумала, что, наверное, Хасан уже в здании, раз дверь открыта, и позвонила ему. Он вышел в арабском костюме – длинная туника поверх брюк.

Мы работали семь часов подряд в душной звуконепроницаемой комнате. Кондиционер слишком шумел, и я его выключила. В студии было жарко, как в сауне, и влажно, как в бане.

Первые две песни – самые важные – сыграли замечательно. Хотя Хасан часто отдыхал и уходил прилечь, помощь от него тоже была: он заставлял музыкантов повторять одну и ту же песню снова и снова, чтобы добиться правильного звучания. Проблема состояла в том, что в этой студии, хоть она и являлась самой современной на Занзибаре, имелись всего две дорожки. Следовательно, у каждого микрофона по пять музыкантов сидели так, чтобы звук получился сбалансированным и всех было слышно. С оборудованием для сведения тоже были проблемы, и переделать какую-нибудь одну часть песни оказалось нельзя. Поэтому из-за единственной фальшивой ноты приходилось переигрывать всю песню.

Следующие две песни исполнили без запинки, но затем возникла проблема: одна нота звучала, на мой взгляд, слишком низко, и мне казалось, что лучше сыграть ее выше. Я настаивала на том, чтобы мелодию изменили, и Хасан встал на мою сторону. Обстановка накалялась, и я стала бояться, что Джамаль просто возьмет и уйдет. К счастью, он поднялся, сделал глубокий вдох, и они в пятый раз сыграли девятиминутную песню без сучка и задоринки.

На репетициях я обычно держалась подальше от Рами, потому что он все время просил меня дать ему камеру. В день записи я решила быть с ним милой и, когда он попросил меня посидеть с ним на улице, из вежливости согласилась.

Он пригласил меня к себе домой, и я спросила, есть ли у него жена и дети.

– У меня пятеро детей, жена работает учительницей. Когда снова приедешь на Занзибар, можешь остановиться у нас. – Он записал имена и возраст детей, а потом сказал (я сначала подумала, что неправильно поняла): – Можешь выбрать кого-нибудь из моих детей и взять с собой в Америку. Вот скоро с ними познакомишься и решишь кого именно.

– Я танцовщица, постоянно в разъездах… – попыталась втолковать ему я. – Я не могу заботиться о чужих детях!

Объяснять, что его предложение абсурдно, не было смысла. Он не отступался и наконец сказал:

– Один американец хотел забрать одного из наших детей. Он должен был прислать мне две тысячи долларов на визу и оформление документов, но так и не прислал. Деньги нужны только на визу. Сам ребенок ничего не стоит.

Он как будто совсем не обращал внимания на мои слова, поэтому я вернулась в дом, где по-прежнему стояла жара.

Долгий рабочий день близился к концу, наша задача была выполнена. Мы устали, но были довольны. Кое-кто из музыкантов признался, что не мог уснуть, волнуясь за выступление.

Я немного вздремнула, но меня разбудил Тарик, который позвонил из больницы.

– Мне очень скучно, – сказал он. – Дай мне телефон моего двоюродного брата.

– Зачем?

Он нервничал.

– Я не смогу уйти отсюда, пока кто-нибудь не заплатит по счету.

– Столько людей многим пожертвовали, чтобы ты мог пройти лечение! Тебе нельзя сейчас уходить!

Он не унимался, но, к счастью, я все равно не знала телефон его брата.

НЕ ТЕРЯЙТЕ БДИТЕЛЬНОСТЬ!

Дверь заклинило, а на пороге я обнаружила Саладина, моего маленького соседа, которому был всего год от роду. Я отнесла его к матери.

– Бывают же люди, – вздохнула Сахар. – Мы отдали малыша другу мужа, а тот, вместо того чтобы привести ребенка обратно к нам, просто бросил его у двери. Нельзя же так…

Она не была ни встревожена, ни расстроена. Если бы подобное случилось в Штатах, родителей могли бы обвинить в преступной халатности.

Мы заговорили о том, как странно подчас ведут себя люди. Пришла Амина, и я рассказала о Рами и о том, как он решил «подарить» мне одного из своих детей.

– Он, верно, с материка. Те любому готовы отдать ребенка, – отозвалась Амина. – Занзибарец никогда не поступил бы так.

Может, Рами думал, что, если его ребенок вырастет в США, со временем и другие члены семьи смогут эмигрировать? Детей превращают в товар, и это не редкость в такой бедной стране, где на первом месте стоит выживание, а не забота об эмоциональном спокойствии детей. А может, Рами просто хотел, чтобы я перечислила ему две тысячи долларов, и вовсе не собирался отдавать ребенка?

Разговор зашел о Тарике, и Амина сказала:

– Занзибарские наркоманы так поднаторели в воровстве, что могут украсть сотовый прямо у тебя из-под носа и ты ничего не заметишь… – А потом она добавила: – Тарик больше других прославился своим воровским мастерством.

– Он никогда ничего не просил у меня, – заметила я.

– Может, рассчитывал на большую добычу перед самым твоим отъездом?

Амина посоветовала назвать Тарику дату отъезда, но уехать раньше. Я задумалась. У него было сколько угодно шансов обокрасть меня, но он ни разу этим не воспользовался. Однако я все-таки была рада, что он лежал в больнице, когда пришло время расплачиваться с музыкантами.

Сахар была иного мнения о Тарике:

– Он уважает тебя, и ты ему небезразлична. Поддержи его, чтобы он изменил свою жизнь.

Неудивительно, что порой у меня возникало пугающее дурное предчувствие. Откуда мне знать – может, Тарик задолжал торговцам наркотиками? Или за нами следил кто-нибудь еще и планировал ограбление, зная, что вину все равно повесят на Тарика? А может, он знал что-нибудь такое, о чем я не догадывалась, и потому подкарауливал меня по углам, чтобы защитить от наркоманов, которые видели во мне легкую мишень?

Абсурдным мне казалось то, что никто, кроме самого Тарика, даже ни разу не намекнул о его зависимости и воровстве. Все знали об этом, и большинство моих соседей видели нас вместе, но никто ничего не сказал – по крайней мере, до тех пор, пока Эмма не узнала все.

ВЗАИМОПОНИМАНИЕ.

Нас ждал еще один трудный день, и я собиралась к Хасану монтировать запись. Я серьезно сомневалась в том, что слухи об изнасиловании – правда, но, видя реакцию директора «Икхвани Сафаа» на мое намерение ехать и учитывая все странные события последних дней, я все же немного побаивалась. Тарик в больнице – кого мне взять с собой в качестве телохранителя? Может, заплатить бездомному, который спит на моей лестнице, или попросить Башира? Хотя, если толки действительно правдивы, вряд ли они сумеют меня защитить. Я решила предупредить Мэтта, с которым у меня была назначена встреча утром, чтобы тот в определенное время ждал звонка от меня. Если я не позвоню и не подойду к телефону, пусть обращается в полицию и едет в студию.

Организаторы кинофестиваля арендовали у Хасана помещение в старом форту, и я чувствовала себя полной идиоткой, объясняя Мэтту, что мне нужна защита на случай, если его арендодатель окажется насильником. Я рисковала стать распространительницей ужасной клеветы, так что нужно было действовать осторожно. К тому же Мэтт заверял меня, что Хасан не насильник.

Шел дождь. Худощавый мальчишка, папаси, поймал мне такси и сам уселся на переднее сиденье.

– Он с нами не поедет, – отрезала я.

– Не волнуйтесь, – сказал водитель. – Это мой брат. Не могу же я бросить его под дождем.

Я позвонила Хасану и дала трубку водителю. Я думала, что тот объясняет, как проехать в студию, но вместо этого меня снова привезли в больницу. Хасан встретил меня там и рассказал, как добраться до его дома.

– Материал смонтирован и готов, – сообщил он. – Тебе нужно будет просто подождать десять минут, пока звукорежиссер запишет диски. Скажи таксисту, чтобы постоял и отвез тебя обратно.

Когда мы добрались до места, водитель заметил:

– Это такой шикарный район, что здесь живет даже семья президента.

– Остановитесь здесь, – указала я на дом Хасана.

Я думала, что мои спутники подождут снаружи, однако горничная пропустила тощего папаси в дом. Тот тут же принялся шнырять из комнаты в комнату – понадобилось немало усилий, чтобы выставить его за дверь. Все это время я рассматривала его: сутулая спина, впалая грудь – Амина говорила, что все это признаки наркозависимости. Когда я вывела парня на крыльцо, подошла горничная с сотовым телефоном в руке: Хасан звонил предупредить, чтобы она не впускала парня в дом. Горничная закрыла ворота и заперла их на замок, а подозрительная парочка раскричалась, пытаясь содрать с меня немыслимую сумму, но я дала им столько, сколько, по моим подсчетам, стоила поездка, и потребовала убираться. Папаси упирался, но водитель буркнул:

– Ладно, пошли.

Позднее я спросила Хасана, не беспокоился ли он за меня и почему он не предупредил, чтобы я не садилась в такси с этими подозрительными типами. Теперь на Занзибаре я научилась оглядываться – ведь никто больше не делал это за меня.

Дружелюбного звукорежиссера студии звали Хабабу. Несколько часов мы с ним заново монтировали и сводили запись. Мы получили такой хороший звук, какого только можно было добыться, записав в примитивной студии оркестр из десяти человек на две дорожки. Одна колонка не работала, поэтому музыку можно было послушать только на компьютере, а о том, как в реальности будет звучать диск, оставалось лишь догадываться.

Хабабу говорил по-английски примерно так же, как я на суахили, но, проявив немного терпения, мы прекрасно поняли друг друга. Иногда я просто указывала на строчки на экране и издавала разные звуки, пытаясь объяснить, что хочу услышать.

Позвонил Хасан и сказал, что через час Хабабу должен уехать, поэтому необходимо закончить работу. Дел оставалось еще много, и я проигнорировала его слова, заставив звукорежиссера исправить все – на это ушло несколько часов. Хабабу оказался добродушным парнем, и мне повезло, что нам удалось согласовать даже мельчайшие детали, не прибегая к помощи переводчика.

Пока он «нарезал» диски, я заснула на кушетке, а когда, вздрогнув, проснулась, передо мной сидел Хасан. В дружеской манере, не выходя за грань делового общения, он рассказал мне о восточноафриканской диаспоре в Белвью и о том, как к нему в Сиэтл приезжал Абдулла Исса. Некоторое время мы болтали на разные темы, а потом он вызвал такси. А я все еще боялась.

СОВЕТЫ ДЛЯ МОЛОДЕЖИ.

Я позвонила в музыкальную академию, чтобы договориться о прослушивании диска на хорошей аппаратуре и узнать мнение профессионалов, не требуется ли еще что-нибудь подправить и смонтировать, на этот раз уже в Штатах. Мне помогали Джамаль, Башир и сотрудники музыкального отделения. На стереосистеме диск звучал просто великолепно, но мы пришли к выводу, что нужно еще кое-что изменить. Хотя стереосистема была всего лишь хорошим музыкальным центром, не исключено, что ничего лучше на Занзибаре найти просто нельзя.

Сезон дождей был в самом разгаре, и многие рестораны закрылись на ремонт, а я сильно проголодалась. Бродя по улице в поисках какого-нибудь кафе, я наткнулась на Хасана. Он тоже был голоден, и я предложила вместе поискать закусочную. Хасан позвал меня в свой любимый китайский ресторан, где все знали его и радушно приветствовали. Я и представить себе не могла, что на Занзибаре есть китайская еда. Кормили здесь отменно, и, расспросив Хасана о его жизни, я немало о нем узнала.

– Во времена социализма я закончил школу и понял, что с Занзибара нужно уезжать. Я отправился в Грецию и поступил в торговый флот. Восемь лет я путешествовал по миру, много пережил, однако в конце концов понял, что лучше Занзибара места не найти – по крайней мере, если у тебя есть деньги. – Он рассказал о том, как добился финансового благополучия за границей и заработал достаточно, чтобы построить дом на родине. После этого он снова уехал и вернулся, имея достаточно средств, чтобы открыть студию звукозаписи. Здесь это была первая такая студия. – Все считали меня сумасшедшим и говорили, что никто не захочет у меня записываться, но я добился успеха и создал новое звучание бонго флава в неповторимом занзибарском стиле — занзи флава. Люди считают меня дьяволом в человеческом обличье и боятся, что я отлучаю мальчиков от ислама, но я предоставляю этим мальчикам возможность заняться чем-то серьезным, заработать денег, занимаясь музыкой. Некоторые семьи видят, сколько денег зарабатывают сыновья, и меняют свое мнение.

Я спросила, увлекается ли кто-нибудь из его подопечных наркотиками.

– Нет, – ответил он, – ведь благодаря мне у них есть занятие.

Ему было что посоветовать молодым ребятам, особенно тем, кто пытается вырваться с Занзибара, женившись на иностранке.

– Я не раз видел, как в Штатах бывшие жители Занзибара чрезмерно увлекаются материальными ценностями и становятся рабами потребления, вместо того чтобы посылать деньги домой и строить на Занзибаре жилье. Я всем советую построить небольшой дом, чтобы по возвращении домой не пришлось жить с родителями в развалюхе, особенно если к тому времени появятся жена и дети. Многие молодые парни думают, что иностранки помогут им уехать с Занзибара, но я говорю, чтобы они получали образование, и пытаюсь уберечь от чрезмерных иллюзий по поводу жизни за границей. Некоторые попросту считают, что им не нужно учиться, поскольку они все равно уедут с Занзибара, но без образования они и в других странах никому не будут нужны, а их женщинам вскоре надоест смотреть, как они сидят без дела, и через несколько месяцев они отправят их обратно домой.

СБОРЩИЦЫ ВОДОРОСЛЕЙ.

Мне осталось провести на Занзибаре всего несколько дней, и я решила отдохнуть от Малинди, подышать свежим воздухом. Какой-то одинокий водитель предложил меня подвезти.

– Сколько до Джамбиани? – спросила я.

Это была маленькая деревушка в другой части острова. Туристический сезон подошел к концу, и ряды бунгало стояли в ней заброшенными, так что я остановилась в гостинице «Оазис», где работал парень в дредах по имени Фидо.

В Джамбиани выращивают морские водоросли, экстракт которых используется всюду – от зубной пасты до лекарств. Большую часть урожая покупали две китайские компании – по четыре цента за килограмм сушеных водорослей. Разновидность водорослей, требующая более трудоемкого ухода, стоила восемнадцать центов за килограмм. Представьте, сколько свежих водорослей нужно собрать, чтобы получить килограмм сушеных!

Фидо повел меня на экскурсию по морской ферме. Повсюду валялись морские ежи, и я боялась наступить на них. Иногда они лежали под грудами водорослей, и их не было видно. Мы шли босиком и забрели далеко к приливным водоемам.

Во время отлива море уходило так далеко, что женщин, собиравших водоросли, почти не было видно. Каждая женщина аккуратно и бережно связывала свой улов в пучки. Некоторые собирали урожай и в больших корзинах относили его на голове в деревню, а затем для просушки раскладывали водоросли на земле. Каждая женщина работала на очень маленьком участке земли, и, сделав приблизительные подсчеты, я поняла, что этот тяжелый труд приносит очень скудный доход.

В два часа дня я попыталась сесть на даладалу до Стоун-Тауна, но поскольку расписание не соблюдалось, она пришла только в три часа. Солнце жгло нещадно. Фургон въехал в город и не остановился, но потом повернул обратно. Я волновалась, успею ли вернуться вовремя и провести последний урок танца живота.

Я уже готова была начать возмущаться, как услышала детские голоса, хором пищавшие: Пига пича! Меня окружили дети. В порванной одежде, с сопливыми носами, они, тем не менее, подпрыгивали на месте, желая фотографироваться. Я стала делать снимки и показывать их на маленьком экранчике. Дети визжали от восторга и тянули руки к камере. Мне не нравилось, что так много ручек пытается заляпать мой экран, поэтому я провела отвлекающий маневр. Взяв одного мальчика за руку, я закружила его. Дети тут же принялись спорить, кому кружиться следующим, и мне пришлось попотеть.

Наконец появилась даладала, и мне удалось скрыться от детишек. Среди пассажиров не оказалось ни одной женщины.

Многие из мужчин везли рыбу, которую они поставили у самого выхода, чтобы не провонял весь фургон.

В тот день я еле успела на урок.

ПРИЯТНАЯ ВСТРЕЧА.

С моего приезда на Занзибар и до того дня, как у нас с Тариком состоялся разговор о его наркозависимости, я каждый день встречала его на улице. Гуляя, я всегда была уверена, что он идет за мной или поджидает меня где-нибудь за углом. Тем не менее с того рокового звонка я ни разу его не видела и сомневалась, что мы вообще увидимся снова.

В один из последних дней я шла по темным переулкам к «Икхвани Сафаа», чтобы послушать их в последний раз и попрощаться. Из-за угла возник знакомый, кажется, силуэт. Тарик? Только он, видимо, поправился на несколько килограммов и обзавелся более приличной одеждой. Я не поняла точно, был ли это он, поэтому, не обращая внимания, продолжала идти.

Когда я вышла из клуба, он ждал меня внизу. В итоге все было как в старые добрые времена: мы сидели на баразе, и у него всегда находилось «еще кое-что» мне рассказать – о том, как он проводит дни с Лейлой и больше не принимает наркотики. Потом я встала, чтобы уйти, и он сказал:

– Кстати, забыл сказать: отец чувствует себя хорошо. – А потом просто добавил: – Мачеха вернулась. В понедельник я уезжаю в Кению.

ИМПРОВИЗИРОВАННАЯ ВЕЧЕРИНКА.

Мы с Эммой встретились в шикарном ресторане «Ливингстон».

– Ты пропустила таараб, – сказала она.

Я оглянулась и увидела музыкантов, в том числе Абдула, барабанщика из «Икхвани Сафаа». Я подошла поздороваться, и он познакомил меня с Матоной, который, по слухам, был лучшим музыкантом на Занзибаре. Я давно мечтала увидеть его, но не знала, как это осуществить. Абдул рассказал ему, что я танцовщица, и Матона открыл футляры с инструментами. Он играл на уде и скрипке, а Абдул – на барабанах. Они исполняли старые арабские песни, и каждый демонстрировал свое виртуозное мастерство. Я с удовольствием танцевала, и наша импровизированная вечеринка привлекла целую толпу зрителей из соседних ресторанов и баров, люди собрались у окон. Мы еще долго не расходились – это было похоже на встречу старых друзей.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ВЕЧЕР.

После занятия йогой Эмма устроила мне прощальный вечер. Пришли Матона, Абдул и ученик Матоны, который играл на уде. На вечеринке была толпа народу, причем многих я не знала, ну а из знакомых были Сауд, директор «Икхвани Сафаа» из Танзании, Нассор Амур (он играл на гануне) и даже Тарик. Среди гостей были также владелец местного ресторана с женой и ребенком, женщина, торговавшая лимонадом и хрустящей кассавой у моего дома, ее маленькая дочка и Амар, дочь Сахар, а также все йогини из нашей группы. Мы праздновали на балконе музыкальной академии, который выходил на улицу; оттуда открывался вид на море. Я по-прежнему была в одежде для занятий йогой, платок для танца живота лежал в сумке.

На закате музыканты принялись настраивать инструменты. Потом они играли, а я танцевала. Соседка Эммы, которая была родом из Палестины, поверить не могла, что американка способна понять арабскую музыку. Я заставила ее подняться, и мы станцевали вместе. На ней была туника, и я повязала свою шаль ей на бедра. Мне нравился ее арабский стиль, и я надеялась, что после меня она возьмется преподавать танец живота на Занзибаре.

Мы сфотографировались, а потом Эмма, Тарик и я пошли в сады Фородхани полакомиться занзибарской пиццей. Я уже несколько недель не была в этом месте, которое стало для меня таким родным. Оно как нельзя лучше характеризовало Занзибар.

Позже я поднялась к себе и начала собирать вещи. Я включила новый диск на ноутбуке, и зазвучала тихая, меланхоличная мелодия – «Сорок дней». На душе у меня вдруг стало тяжело. В моей жизни было так много поводов для радости, а большинство людей в Африке, увы, не могли похвастаться тем же. Я постоянно открывала что-нибудь новое, замечала что-нибудь интересное на горизонте и могла заняться чем угодно. Многие мои знакомые из процветающих стран имели хорошие перспективы и возможность свободно реализовывать свои мечты.

Я снова и снова включала песню «Сорок дней», переживая, что мой друг (который, как я теперь поняла, был настоящим другом), вместо того чтобы наслаждаться молодостью и использовать свой потенциал, вынужден бороться с ядом, с наркозависимостью – следствием коррупции и алчности, разрушающих жизни и подрывающих основы общества. С тяжелым сердцем я размышляла о Занзибаре и о целых поколениях населявших его людей, чьи муки глубоко въелись в здешнюю почву – рабство, кровопролития, нынешняя разруха. Я думала о Тарике, в судьбе которого, как в зеркале, отражалось все произошедшее с этим островом, размышляла о том, что надежда еще есть, но, чтобы пламя не погасло окончательно, нужно прилагать огромные усилия. Песня «Сорок дней» звучала снова и снова. Я была благодарна судьбе за то, что все-таки отыскала свою любимую песню – «Афкари» (что в переводе означает «мечты»), и за то, что могу позволить себе такую роскошь – отправиться на поиски мечты.

ИОРДАНИЯ.

НА МЕСТЕ.

Самый большой «Старбакс»[34], который я видела в жизни, стоит на потрескавшейся земле, в окружении пустырей и каменных домов. Этот город – почти одна сплошная стройка и кричащие американизмы. Здесь «Бургер Кинг», KFC и «Пицца Хат»[35] считаются заведениями высокого уровня. В гипермаркете «Сэйфвэй» продается все – от испанского гороха до плоскоэкранных телевизоров. Создается резкий контраст между ярко подсвеченными пластиковыми вывесками иностранных фастфудов и гигантскими неоновыми ведрами с изображением полковника Сандерса[36]. Сам Амман словно целиком вырезан из одного куска бесцветного камня. Все, что не пластиковое и не неоновое, – одного цвета: от древнеримских развалин до старых домов в историческом квартале, построенных в 1950-х, когда пустынный Амман только начал развиваться. В определенное время суток солнце располагается таким образом, что весь город залит розовым и золотистым светом.

С первого взгляда Амман кажется некрасивым и блеклым. Но очень часто люди признаются, что любят его. «Почему?» – спрашивала я, и в ответ часто слышала: «Здесь спокойно».

В этих краях покой – большая редкость.

Прилетев в полвторого ночи, я выяснила, что иорданский динар на пятьдесят центов дороже доллара – верный знак, что жизнь в Иордании недешева. Пятизвездочных отелей в Аммане было хоть отбавляй, однако, по словам знакомых путешественников, единственное место по доступной цене, где условия не отпугнут даже самых закаленных, – отель «Палас». Такое заявление не очень меня воодушевило.

На выходе из аэропорта меня не ждала типичная для азиатских стран катавасия: не пришлось торговаться за стоимость проезда в обшарпанной развалюхе, попутно отбиваясь от нескольких таксистов, пытающихся схватить мои сумки и сунуть их в свой багажник. Вместо этого у входа выстроилась аккуратная шеренга «мерседесов». Каждый прибывающий пассажир покупал билетик по фиксированной цене, а носильщики бесплатно отвозили багаж на тележках. Все тридцать километров до Аммана мы ехали по ровной и пустой дороге. В который раз я оказалась наедине с водителем в полной темноте. Мы говорили о том о сем, а потом он внезапно сменил тему:

– Вы должны выйти замуж за бедуина.

– Это правда, что предки большинства иорданцев – бедуины? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Вот я, например. Добро пожаловать в Иорданию.

В полчетвертого утра мы подъехали к отелю «Амман Палас». На улице было абсолютно пустынно. Просторный холл отеля отделали мрамором и зеркалами. Я взяла номер, предварительно не осмотрев его, но когда вышла из лифта, оказалось, что за роскошным фасадом все не так и шикарно. Отель был бетонной коробкой с нескончаемыми длинными, унылыми коридорами. Портье провел меня мимо десятков пустых номеров, открыл дверь, и я очутилась в мрачной комнате с оливково-зелеными стенами и таким сильным запахом нафталина, что у меня защипало в глазах. Страшная комната выглядела как наследие советской эпохи. Я заставила коридорного открыть окно и попыталась уснуть на одной из кроватей, где не было простыней, только рваные одеяла. На следующее утро я узнала, что мне нужен был просто «Палас», а не «Амман Палас».

Амман условно разделен на две половины: восточную (старый город) и западную (новый город). Восточная часть, где поселилась я, была построена в период с 1920-х до 1950-х. На здешних улицах и переулках – огромное количество лавок, где продаются вышитые крестом туники. Трудоемкую вышивку выполняют вручную жительницы соседних деревень. Город представляет собой смесь старинных и новых зданий, построенных без всякой системы; в центре всего этого находятся мечеть короля Хусейна и большой римский амфитеатр. Улицы пестрят прилавками торговцев фалафелем[37] и шаурмой, магазинами сладостей и барами со свежевыжатыми соками.

Вывеска на одном из домов в центре города гласила: «Княжеский диван». Я поднялась по лестнице, ведущей к дому, построенном в 1924 году, где долгие годы располагался центральный почтамт эмирата Трансиордания[38]. Теперь здание арендовал Мамдух Бишарат, известный под прозвищем Князь. Я познакомилась с этим человеком, которому было уже далеко за восемьдесят. Он вручил мне отпечатанный на ксероксе листок с информацией и сказал:

– Этот дом – пример сохранения наследия греко-римского города Филадельфия[39], на месте которого построен Амман. Его дух и атмосфера живут до сих пор. Я хочу, чтобы здесь проводились дискуссии об искусстве и литературе и чтобы этот дом противостоял эпидемии современного строительства, охватившей город.

В ближайшее время никаких мероприятий не планировалось, однако стены здания украшали картины местных художников.

Первоначально я планировала провести сорок дней в Сирии, но там началась война. Израиль начал бомбардировки по Ливану, и существовала большая вероятность, что Сирия окажется следующей. Поменять билет на соседнюю Иорданию оказалось легко. Я знала, что не найду там сирийской чарующей архитектуры, зато Иордания являлась мирным королевством, открывшем двери для многих беженцев. Она обрела независимость лишь в 1921 году. Прежде это был край бедуинов-кочевников, задворки Османской империи, а первый король, Абдаллах I, правил народом из вагона поезда.

ВОСТОЧНЫЕ ЛАКОМСТВА.

Восточный Амман был не лишен местного колорита, а жители его оказались дружелюбными, однако они как будто сговорились раскормить меня. Продавец пирожных Мустафа зазывал в свою кондитерскую, угощал диетической колой и не отпускал, пока я не попробую, как минимум, с десяток видов выпечки. Запах чеснока привел меня в ресторан «У Хашема», открытый двадцать четыре часа в сутки и расположенный в переулке, со столами и пластиковыми стульями, выставленными на тротуаре. Мужчины-повара жарили фалафель и произносили: Ахлан! («Добро пожаловать!»), с признательностью и улыбкой встречая мои попытки говорить на арабском. Меню ресторана было известно каждому в городе, оно нигде не было записано и не менялось много лет: фалафель, фуль (пюре из бобов), жареная картошка и сладкий чай с мятой. Здесь все было настолько по-простому, что никто даже не пользовался тарелками, салфетками и вилками. Ели руками, а еду накладывали в кусочки питы. Столики редко вытирали, и я обедала, постелив себе кусок газеты. В витринах многочисленных кондитерских красовались горы пахлавы. Кондитеры беспрерывно доставали из печек все новые и новые гигантские противни со свежими липкими сладостями.

Кафе «У Рашида», которое располагалось ниже по улице, пользовалось популярностью у посетителей. Откуда по вечерам я наблюдала за прохожими. Стены зала кафе были выкрашены в кричащий травянисто-зеленый цвет; там сидели исключительно мужчины, которые играли в карты и курили аргиле (смесь табака и вяленого яблока). Терраса кафе была разрисована флагами всех стран мира, и ее было видно за несколько кварталов – цветное пятно в песочном море.

КОМУ НУЖНА ВОЙНА.

Отель «Палас», где я поселилась, представлял собой нечто среднее между резиденцией бизнесменов с Ближнего Востока и местом любителей экономичных путешествий. В обставленной по-домашнему гостиной мужчины располагались на удобных креслах и диванах перед телеэкраном, по которому в любое время суток показывали военные сводки. Войны шли в двух соседних странах – Ираке и Израиле. В Сирию, куда можно было доехать на такси, хлынули толпы беженцев из Ливана. Весь регион был шокирован и напуган репортажами оттуда. Показывали плачущих покалеченных детей без рук и ног, с покрытыми шрамами лицами и обмякшими тельцами, и кричащих, всхлипывающих матерей. Конечно, кому-то может показаться, что детей показывают в новостях нарочно, чтобы надавить на эмоции, однако в Ираке, Ливане и Палестине большие семьи, от восьми до одиннадцати детей, обычное явление. Количество детей по отношению к числу взрослых настолько велико, что при бомбежке улицы или многоквартирного дома среди жертв оказывается намного больше именно детей.

Каждый день на улицах я видела матерей с малышами. Хотя у одних кожа была светлая, а у других темная, кто-то был пухленьким, а кто-то худощавым, у всех наблюдалась одна общая черта – огромные черные арабские глаза. Наверное, эти глаза снились в кошмарах людям не одной нации, видевшим, как маленькие тельца укладывают на носилки.

В лифте гостиницы ко мне обратился один из гостей и спросил, откуда я родом. Абдулла, средних лет мужчина с залысинами, в спортивной рубашке, брюках и мокасинах, приехал из Акабы (иорданского порта, откуда ходят паромы в Египет). Он сказал, что хочет поговорить с человеком из Америки и услышать мое мнение о том, что сейчас происходит в мире.

Мы сели на диван в вестибюле, и вот что он рассказал:

– Я из семьи бедуинов, и хотя я вполне современный человек с университетским образованием, работаю инженером и ношу европейскую одежду, мне хочется соблюдать обычаи моего народа, в частности традицию гостеприимства. Как бы неприглядно ни вели себя гости, их все равно приветствуют словами «Добро пожаловать!» и демонстрируют хорошее к ним отношение. Этот обычай уходит корнями в те времена, когда бедуины путешествовали по пустыне. Тогда можно было выжить лишь при условии, что незнакомые люди, пусть даже члены вражеского племени, поделятся с тобой едой и кровом…

Мы поговорили о том, как абсурдна и бессмысленна война. Чем дольше я находилась в Иордании, этом мирном, безопасном оазисе, окруженном странами, раздираемыми враждой, с бесконечными потоками беженцев и угрозами военных действий, тем очевиднее становилась бессмысленность происходящего. Покойный король Хусейн посвятил всю жизнь мирному урегулированию конфликтов и был разочарован, став свидетелем событий, которые свели на нет все его попытки установить мир. Иорданцы очень любили короля. Его политика послужила примером того, что люди могут жить в мире даже при сложных обстоятельствах.

– Никому не нужна война! – воскликнул Абдулла. – Войны приносят лишь разрушения и разлад в семьи, не имеющие никакого отношения к проблемам, вызвавшим конфликт. Да и когда мы видим, что все больше и больше людей убито, эти проблемы кажутся незначительными. Все равно ничего не меняется – а если и меняется, то точно не к лучшему. Войны устраивают политики! Люди ничего друг против друга не имеют. Лишь ненормальные способны обвинять народ в дурных поступках правительства.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Знойные мужчины на каждом шагу приветствовали меня возгласами «Добро пожаловать!», но мне так пока и не удалось поговорить с женщиной. Я решила отправиться в западную часть Аммана, сходить за покупками и заодно познакомиться с кем-нибудь в крупнейшем городском гипермаркете «Мекка». У входа был магазин сладостей, где продавались на развес американские конфеты, кексы, печенье и прочая вредная еда. Семнадцатилетние продавщицы щеголяли в джинсах, с прическами по последней американской моде. Попав сюда, вполне можно было бы подумать, что вы в Америке, если бы не туристы из Саудовской Аравии – мужчины в длинных белых платьях и клетчатых куфиях[40] и женщины в черных абайя (свободные платья, которые надевают поверх одежды), платках и вуалях, закрывающих лицо. Рядом со «Старбаксом» и интернет-кафе находилось место, отведенное для молитвы. Посетители, в основном женщины, свободно общались друг с другом, неважно, закрывали они лица или нет, одевались скромно или предпочитали джинсы с топиком без рукавов.

Большинство товаров привозили из Китая, в том числе мусульманские платки с блестками, которыми были увешаны все стены в магазинах аксессуаров. Я остановилась у прилавка с косметикой, и женщина обратилась ко мне по-арабски.

– Ана баки шуаи араби – «Я плохо говорю по-арабски», – ответила я.

У меня все же получилось немного поговорить с ней, а потом она спросила, откуда я родом.

– Ана амерки – «Я американка».

Женщина ответила что-то, но я не поняла. Как правило, люди реагировали словами «Добро пожаловать!» или «Мы любим американцев, но не любим американское правительство». В ответ я произнесла просто:

– Шукран – «Спасибо».

– Я сказала, что американцы убивают арабов, – повторила она по-английски и в слезах рассказала мне о том, как живет в разлуке со своей палестинской семьей. Затем она пригласила меня в магазин посмотреть косметику.

Другая женщина, с которой я познакомилась, была одной из немногочисленных иорданских христианок. Она сделала потрясающую карьеру переводчика, выучив три языка, потом познакомилась по Интернету с испанцем, бросила работу и вышла за него замуж. Некоторые мужчины, с которыми я встречалась, утверждали, что в Иордании танец живота исполняют лишь в стрип-клубах. «Здесь нет танца живота, – уверенно говорили они. – Мы танцуем дабке». (Это традиционный народный танец, популярный в Иордании, Сирии, Палестине, Ливане и Ираке.).

Моя новая знакомая не согласилась:

– В Иордании любят танец живота, и родственники всегда просят девочек потанцевать… Мы очень ценим традиции, – добавила она. – Между христианскими и мусульманскими обычаями не такая уж большая разница. Для наших семей недопустимо, если дочери выбирают танец как основную карьеру, будь то балет или танец живота. Девушки в Иордании могут получить образование, работать, путешествовать, но я согласна с тем, что нельзя предоставлять женщине полную свободу. Если бы у меня была дочь, я бы воспитала ее по-иордански – кое в чем ограничивая.

ВЕРНОСТЬ И СМЕРТЬ.

Торговцы национальной одеждой нанимали мальчишек, чтобы те стояли у входа в лавку и заманивали покупателей, обещая выгодную цену или просто предлагая «взглянуть». В переулке напротив моего балкона была маленькая лавочка с огромным ассортиментом роскошных туник. Ее привлекательный хозяин – его тоже звали Абдулла – пригласил меня выпить с ним турецкого кофе. Он сделал мне выговор за то, что я обедаю «У Хашема», и предложил отвести туда, где едят все местные. Я заинтересовалась, о чем это он, и оказалось, он ведет меня в гигантский KFC. Я ответила, что не люблю KFC, и он отвез меня в «Хардис»[41]! Тут мне пришлось заявить, что я предпочитаю иорданскую кухню. Проехав мимо «Пицца Хат», «Бургер Кинг» и иже с ними, мы наконец остановились в закусочной, где подавали абсолютно то же самое, что и у Хашема.

Абдулла показал мне отель, где четыре месяца назад взорвалась машина с террористами-камикадзе, еще одну гостиницу взорвали во время свадебного приема.

– Все были в ужасе от такой бесчеловечности, – сказал он.

Мы заехали в «Краун Плаза» и выпили мятного лимонада в кафе. У входа в гостиницу пришлось пройти через металлодетектор. Поскольку я была женщиной, меня провели в особую зону, где меня обыскала охранник-женщина.

Разговор зашел о политике, и Абдулла раздраженно бросил:

– Даже не начинай.

Вместо этого он сменил тему и заговорил о сексе, в частности об операции по восстановлению девственной плевы, благодаря которой женщины снова становятся «девственницами», и после полового акта у них идет кровь. В брачную ночь невеста должна доказать свою невинность. Запачканную кровью ткань затем показывают родственникам со стороны невесты и жениха.

– Большинство невест невинны, но если это не так, то на помощь приходит операция по восстановлению плевы. Процветающий бизнес! Самая меньшая из неприятностей, которая ждет девушку, если муж не увидит кровь, – ее брак будет аннулирован, и ее вернут родителям, а семья будет опозорена. Вообще-то отец или брат обязаны убить ее, чтобы спасти семейную честь.

Знаменитые «убийства чести» давно запрещены королевским указом. Однако подобные случаи все еще имеют место быть, ведь традиции глубоко укоренились. Ежегодно за убийство дочерей арестовывают несколько человек.

Вернувшись в гостиницу, я открыла местную «Таймс». В статье говорилось о женщине, чьи мать и сестра зарубили ее топором на следующий день после того, как она родила внебрачного ребенка. Затем женщины пошли в ближайший полицейский участок и признались, что совершили убийство ради спасения чести. «В текущем году это уже девятое „убийство чести" в Иордании», – говорилось в газете. Я удивилась, что убийцами были мать и сестра, а не брат или отец, но больше всего меня поразило то, что сексуальная жизнь женщины в мусульманском мире часто не является ее личным делом.

АКТУАЛЬНОЕ КИНО.

В Иордании объявили траур по жертвам войны в Ливане, и почти все культурные мероприятия были отложены. Я очень ждала ежегодного фестиваля культуры и искусств в Джераше – праздника, который длился неделю и проходил в руинах греко-римского города в предместье Аммана. Однако его отменили.

Я оказалась в городе, где буквально ничего не происходило. Я была здесь впервые и почти никого не знала. Конечно, люди по-прежнему устраивали свадьбы и семейные праздники, но я не знала, как туда попасть. Каждый день я штудировала «Таймс» в поисках хоть каких-нибудь мероприятий. Иногда мне казалось, что я хватаюсь за последнюю соломинку, однако мне действительно удавалось находить что-нибудь интересное.

Королевское кинематографическое общество устраивало показ независимого кино во дворике своего здания. Иорданцы и экспаты пришли сюда в таком количестве, что смотреть кино можно было только стоя. Из-за технических неполадок тридцатишестиминутный фильм начался примерно в то время, когда должен был кончиться. А до его начала нас развлекали многократно повторяющимся коротким мультиком про исполнительниц танца живота и ночные клубы с участием пьяниц и мафиози. «Так вот что думают люди, когда я говорю, что работаю танцовщицей», – подумала я.

Долгожданный фильм, снятый молодой иорданкой, назывался «Осторожно, оклики». Этим фильмом женщина-режиссер пыталась привлечь внимание к проблеме приставаний на улице, особенно к тому, что она называла «непристойными окликами». Мне эти приставания показались довольно невинными. Распалившиеся под действием гормонов ребята из Нью-Йорка и Майами кричали вслед слова и похуже. Однако для арабских женщин эти непрошеные комментарии, безусловно, являлись оскорблением. Мужчины в фильме говорили одно и то же: «женщины сами хотят, чтобы к ним приставали, иначе не одевались бы так броско»; «они должны одеваться скромнее»; «зачем столько краски на лице? Косметика только для дома». Единственное, что в их глазах не могло оправдать окликов на улице, это противоречие таких домогательств исламу и вероятность, что нечто подобное случится с женщиной из их собственной семьи.

Создательница фильма отвела одного парня подросткового возраста поговорить с шейхом. «Что бы вы почувствовали, если бы кто-нибудь крикнул подобное вслед вашим сестрам или матери?» – спросила она его. Молодые иорданки, которые недавно начали носить платки, заявляли, что приставания все равно продолжаются.

Герои фильма долго обсуждали представление о женщине как о собственности. Если рядом не присутствует мужчина, женщина считается доступной. Мужчины жаловались, что их считают слабаками, если они не встают на защиту женщин, которые идут с ними рядом, – пусть даже «обидчик» всего лишь хотел пообщаться. Среди зрителей был один американец, который рассказал, что как-то работал с группой женщин из Штатов и к одной из них подошел какой-то мужчина. Позднее босс-иорданец сделал американцу выговор за то, что тот никак не отреагировал.

После показа мы разговорились со светловолосой француженкой по имени Анжелика. Она была журналисткой и мамой шестимесячного малыша, но кольцо на пальце не отпугивало толпы цеплявшихся к ней мужчин. Мне ни разу не кричали вслед непристойности, хотя я уже получила немало предложений руки и сердца от незнакомых мужчин. А бывало, что женатые мужчины притворялись неженатыми и приглашали меня на ужин – без жен, разумеется.

ПОПЫТКА СБРОСИТЬ КИЛОГРАММЫ.

Главное иорданское слово – еда. Сотрудники отеля «Палас» после ночной смены приносили с собой хумус[42] и фуль и настаивали, чтобы я поела с ними. Когда я приближалась к кондитерской Мустафы, я переходила на другую сторону улицы, иначе потом я бы мучилась из-за количества поглощенных калорий. Моим любимым блюдом стал менсеф – высушенный йогурт, который добавляли при жарке баранины и затем подавали с желтым рисом. Если кто-то рядом готовил менсеф, а мой живот был уже полон, для этого йогурта всегда находилось местечко.

Я надеялась, что мне удастся избежать главной иорданской «опасности» и я не вернусь домой похожей на бочку с хумусом. С такими мыслями в голове я поспешила в «Фитнес Ван» – новый модный фитнес-клуб рядом с гипермаркетом «Мекка», о котором все только и говорили. Хотя мало кто из иорданцев понимает по-английски, рекламные листовки и карточки клуба были написано именно на этом языке, что характерно для западной части Аммана: реклама на английском нацелена на исключительную клиентуру, а не на всех. Многие люди говорили и общались по-английски, а в некоторых офисах вся работа шла на иностранном языке. В восточной части Аммана говорили и писали только по-арабски, хотя некоторые вывески были и с переводом на английский.

В Аммане никто не пользовался адресами с названиями улиц, и я просто спрашивала дорогу. Когда я брала такси в незнакомый район, то обычно вручала водителю карточку с адресом. Поскольку на многих карточках писали по-английски (например, на визитке фитнес-клуба), я позвонила по сотовому администратору клуба и дала трубку водителю.

Наконец мы с трудом нашли это заведение за парковкой, в маленьком неприметном торговом центре, рядом с широкой улицей с хаотичным движением. Мужчина, куривший кальян, указал на лифт. Залы для мужчин и женщин находились на разных этажах. В женском зале проводились занятия по фитнесу, и я поговорила с менеджером, объяснив, что преподаю танец живота и хотела бы вести классы в обмен на возможность посещать занятия.

– Сколько вы обычно берете за уроки в США? – спросила она.

– Меня знают в танцевальной среде во всем мире, поэтому я получаю двести долларов в час плюс билеты на самолет, – честно ответила я. – Но не беспокойтесь. Я всего лишь хочу позаниматься.

– Нам нужна замена для класса аэробики в понедельник, – сказала она, выписала мне абонемент и пригласила: – Приходите, когда захотите. Скажете администратору, что занимаетесь с персональным тренером.

Какая доверчивая девушка! Я, совершенно незнакомый человек, пришла с улицы, ничем не доказала, что вообще умею танцевать. Не было ни каких-либо рекомендаций, ни подтверждения.

На всех женщинах в фитнес-клубе была закрытая одежда – от администраторов до девушек, встреченных мною у лифта. В раздевалке все снимали платки, блузки с длинными рукавами и длинные юбки, пока не оставались в облегающих спортивных брюках и топиках с открытыми плечами. Пока другие занимались, некоторые уходили на перерыв, надевали просторные белые накидки, такие же белые платки и молились в уголке возле тренажеров.

Мой тренер показывала мне, как обращаться с силовыми тренажерами. Я посещала спортивный зал уже пять лет, но все равно терпеливо слушала, как она повторяла:

– Дышите: раз, два, три, Все время помните о дыхании.

Затем она измерила количество жировой ткани и с мрачным выражением лица сообщила мне, что у меня «ожирение». «Ничего себе! – подумала я. – Если бы не пять лишних килограммов, меня по-прежнему считали бы танцовщицей с очень спортивной фигурой. Может, у иорданцев другие критерии ожирения?» Я приступила к работе под мелодию из «Розовой пантеры», которая снова и снова повторялась.

Инструкторы с серьезным видом ходили между тренажерами, на которых занимались клиентки, и следили за тем, чтобы мы правильно дышали и хорошо растягивались до и после каждого упражнения. Эта «полиция фитнес-нравов» относилась к своим обязанностям очень серьезно.

Я посетила урок танца живота, который больше напоминал аэробику под звуки последних арабских поп-хитов. Когда пришло время моего занятия, я поставила диск «Икхвани Сафаа» и показала несколько плавных движений. Если честно, я думала, что ученицы воспримут меня как ископаемое из далекого прошлого. Однако народу собралось хоть отбавляй, причем самого разнообразного: от довольно скованных женщин, которые совсем не умели двигаться женственно, до тех, которые танцевали профессионально, хотя никогда и не выступали перед зрителями – они делали это просто для себя.

ПУТЕШЕСТВИЕ КОФЕ.

Мне казалось, что я заслужила награду, и потому я отправилась в шикарное кафе «Голубой инжир» в Западном Аммане. Дома вдоль дороги были похожи на детские кубики: шикарные особняки посреди голой пустыни, стройплощадок и полного отсутствия растительности.

Рядом с двухэтажным «Старбаксом» с парковкой, заставленной роскошными автомобилями, был ресторан «Планета Голливуд», который в тот момент не работал. На входе мне пришлось показать охранникам сумку и удостоверение личности, и лишь после этого меня пропустили в кафе.

«Голубой инжир» был заведением с претензией на изысканность, со смазливыми официантами, с ног до головы одетыми в черное. Компании молодых иорданок в обтягивающих джинсах и топиках, со светлыми прядками в волосах, потягивали капучино и лакомились чизкейками со вкусом зеленого чая, а рядом сидели стильно одетые молодые люди в узких джинсах.

Я спустилась в подвал, где находился магазин английских книг. Здоровяк за прилавком сказал, что за весь день я у него первая клиентка. Он предложил мне кофе и принес белый с золотом кофейник – точь-в-точь в таких же подавали кофе на улицах Занзибара. Маленькие керамические чашечки были в точности как те, из которых я пила на базарах Стоун-Тауна.

– Это иорданский кофе, – гордо заявил он.

– Странно, – ответила я, вдыхая сильный аромат кардамона. – На Занзибаре точно такой же кофе.

Обычай пить кофе распространился во времена Османской империи – турки попробовали этот напиток в Йемене, и он им понравился. Думаю, в те времена кофе готовили именно так, как тот, который мы пили тогда. В Турции в напиток кладут сахар и оставляют гущу на дне. Этот рецепт пользовался популярностью во всей империи от Египта до Греции, Ливана и Болгарии, такой кофе в Иордании можно встретить на каждом шагу. Кофе по-турецки добрался до Австрии, где появились первые в Европе кофейни, и оттуда распространился в большинство европейских стран. Затем появился эспрессо, европейцы стали добавлять в кофе молоко, и так родился капучино. Намного позже кофейное зерно добралось до Сиэтла, где возникла новая кофейная империя (догадайтесь, какая), а затем вернулось в Иорданию, где на жарких улицах одного города можно проследить всю историю кофе.

ГАДАНИЕ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ.

Дверь напротив моего номера в отеле «Палас» была открыта. На полу под потолочным вентилятором лежал мой юный сосед по имени Сэм. Когда я проходила мимо, он простонал:

– Ужасная жара.

– На улице прохладнее, – сказала я и уговорила его прогуляться до римского амфитеатра.

Сэм впервые уехал так далеко от дома и еще совсем не видел города. Он не знал ни про ресторанчик «У Хашема», ни про кафе «У Рашида». Мы поднялись по лестнице к Рашиду, и я предложила погадать Сэму на кофейной гуще. Меня всегда привлекали гадания – как-то раз в 1987 году подруга-румынка с пугающей точностью прочла мою судьбу на дне чашки. Она сказала, что я отправлюсь работать в Мексику, и в точности описала, как все будет. Когда я приехала в Мехико, то увидела многочисленные вывески Café Turco и женщин в темных маленьких кофейнях, а потом стала регулярно заглядывать к ним, выведывая их секреты.

– Я атеист и верю лишь в то, чему есть научное объяснение, – предупредил Сэм.

Он был таким растрепанным интеллектуалом в мешковатых шортах, носках и шлепанцах, ходил шаркая. Мне он напоминал молодого рассеянного профессора. Сэм имел ученую степень, но обладал небольшим жизненным опытом и был очень наивным. Он удивился, насколько точно увиденное на дне его чашки соответствовало ситуации в его личной жизни. С тех пор по гостинице разнеслись слухи о его мистическом опыте, и за мной закрепилась репутация гадалки.

ЗНАКОМСТВО С МАЗЕНОМ.

Стоя в очереди в кассу, где мы с Сэмом должны были продиктовать кассирше, что съели, я увидела гору мускулов, обтянутых черной футболкой. Подняв глаза, я уткнулась в лицо, покрытое шрамами, и посмотрела в большие круглые глаза.

– Привет! Я Мазен, – прогудел здоровяк.

Он настоял на том, чтобы оплатить наш счет, поскольку был счастлив встретить американцев. Парень воскликнул:

– В следующем месяце я переезжаю в Браунсвиль, штат Техас!

Мазен дал мне номер своего телефона и пригласил покататься по Амману на «мерседесе». Хм. Я уже с удовольствием представляла себе эту шикарную экскурсию на роскошной тачке.

Вернувшись в гостиницу, я столкнулась с Лизой – американкой, у которой был сильный техасский акцент. Она уже несколько месяцев путешествовала одна и за это время побывала в Эфиопии, Йемене и Дубае. Лиза рвала и метала – окно в ее номере не открывалось, вентилятор не работал. Было так жарко, что в конце концов она предпочла спать в вестибюле!

– У меня есть кондиционер, – сказала я.

Так Лиза стала моей соседкой. Я рассказала ей о приглашении Мазена, и она захотела с ним познакомиться.

«Мерседес» Мазена оказался развалюхой 1969 года, неровно выкрашенной белой краской. Двигатель почти сразу заглох и завелся затем лишь с нескольких попыток. Мы катались по Амману, и город казался нам убогим, все дома выглядели одинаково. Машина ехала рывками, то замедляя, то ускоряя ход, и нас тошнило.

План города был основан на восьми транспортных кольцах вокруг главной улицы – Зарана.

– Где же пятое кольцо? – поинтересовалась Лиза.

– Это закрытый тоннель, – объяснил Мазен.

Среди достопримечательностей Аммана, которые мы видели, были и древнеримская цитадель с видом на город и несколько пятизвездочных отелей. То тут, то там попадались постовые в модных шлемах – они регулировали движение. Когда загорался красный свет, регулировщики давали сигнал ехать, на зеленый свет мы должны были останавливаться. В Аммане ездили очень быстро, игнорировали разделители полос, и движение было беспорядочным.

На выезде из города мы пропустили поворот и потом несколько кварталов ехали назад по встречной, петляя среди машин. Водители, которые встречались на нашем пути, дружелюбно сворачивали и уступали дорогу.

Миновав холмы того же оттенка бежевого, что и весь Амман, а затем долину, где росли оливы, гранаты и инжир, мы очутились в маленькой деревушке, где были останки старого замка. Вход был закрыт. Мазена руины не заинтересовали.

– В Иордании повсюду римские развалины, – хмыкнул он. – А эти совсем маленькие.

Мазен был толстокожим здоровяком, с ног до головы покрытым татуировками. На плече у него был кислотный ожог – он сам изуродовал себе руку, когда расстался с женщиной, чье имя было наколото у него на руке. Мазен работал инструктором по кикбоксингу в Ираке и тренером фитнес-клуба в США. Армейские друзья обещали помочь ему с переездом в Техас. Я так и не поняла, как ему удалось получить визу – ведь в США не было недостатка в инструкторах по кикбоксингу. Арабское происхождение, безусловно, не добавляло ему очков. Я спросила, как он вообще устроился на работу в американскую армию, и он ответил:

– Однажды я напился как свинья и подписал контракт, а на следующее утро проснулся и подумал: «Что же я натворил?!».

Мазен дважды был женат. Первую жену ему нашли родственники, когда ему было девятнадцать. Родители отвели его к ней в дом выпить чаю, и они виделись всего пять минут. Она была очень застенчивой, но он согласился.

– В брачную ночь она расплакалась и призналась, что не девственница. Обычно мужчина в таких случаях отправляет девушку обратно к родителям, но я сделал это не сразу, поскольку не знал, как поступит ее отец. Она боялась, что ее убьют. Всего несколько лет назад за «убийство чести» мужчины сидели всего полгода. Теперь их ждет пожизненное заключение. – Мазен не хотел быть ее мужем, поэтому они вместе придумали план. – Через десять дней она вернулась к родителям и сказала, что я ужасный муж и она не может со мной жить.

Во второй раз он женился на своей двоюродной сестре, но и этот брак закончился разводом.

– Она была слишком религиозна и совсем не умела развлекаться, – пояснил он.

НА ОКРАИНЕ.

Я все еще досматривала свой сон, когда Лиза ворвалась после завтрака в комнату с кофейной гущей на дне чашки. Все еще сонная, я как могла прочла ее судьбу.

Вскоре ко мне постучался один из уборщиков, в руке он держал чашку. Этот худощавый палестинец по имени Хамед был родом из Иерихона. У него была североафриканская внешность, и он так много и так славно улыбался, что я сразу преисполнилась симпатии к нему. Моего скудного арабского не хватило, чтобы объяснить ему увиденное на дне чашки, поэтому Лиза все записала, чтобы потом он смог перевести. Он достал свой телефон с фотоаппаратом и показал нам снимки своих детей, а потом пригласил познакомиться с ними.

Преодолев запутанный путь, включавший в себя несколько автобусных пересадок, мы с Хамедом очутились на далекой и унылой окраине, состоявшей сплошь из недостроенных домов, которые никто не собирался достраивать. (Во многих бедных странах дома вечно стоят незаконченными, потому что люди строят до тех пор, пока хватает денег, затем делают перерыв, чтобы накопить еще, и продолжают строительство позднее.) Многочисленные родственники Хамеда жили в нескольких квартирах, расположенных друг над другом. Мы поднялись по грубой цементной лестнице, следом за нами увязалась целая толпа любопытных детей.

Внутренняя обстановка дома была богатой: резная мебель, искусственные цветы, множество безделушек и мягкие игрушки. Лума, жена Хамеда, угостила нас фантой и кофе по-турецки. Хамед попросил меня погадать ей. Лиза записала мои предсказания на листке бумаги, чтобы потом перевести их на арабский.

Потом мы с женщинами сели на крыше, где дул благословенный ветерок. Со временем я все лучше говорила по-арабски и, когда возникала необходимость, вспоминала давно забытые слова. Мы ели арбуз, вели беседу, насколько это было возможно, и фотографировались. Снимки на маленьком дисплее фотоаппарата вызывали у детей неподдельный восторг.

НАЦИОНАЛИСТ ИЛИ ПРОСТО СУМАСШЕДШИЙ?.

Заняться было совсем нечем, поэтому стоило мне услышать о демонстрации в поддержку партии «Хезболла» у мечети короля Хусейна, как я подумала: почему бы не сходить? Никто из моих знакомых не хотел идти со мной. Один парень из отеля сказал, что демонстрация уже закончилась. В итоге со мной согласилась пойти Лиза.

Два офицера полиции, которые устанавливали дорожное заграждение напротив нашего отеля, сообщили, что митинг начнется через час или два. Мы не решились подходить близко и так ничего и не услышали – или демонстрация прошла тихо, или мы ее пропустили.

Дело было в пятницу – священный день для мусульман. Почти все магазины закрыли, и на улицах города было тихо, как в американском захолустном городке в воскресный день. Увлеченные интересным разговором, мы с Лизой шли по пустынному тротуару, когда какой-то мужчина вдруг плюнул на нас! Я отскочила в сторону как раз вовремя, а Лизе досталось больше всего, она подумала, что встала под капающий кондиционер!

– Наверное, это один из демонстрантов из «Хезболлы», и он мстит нам таким образом, – пошутила я. – Смотри, опять!

Парень плюнул в другого прохожего на улице, и я убедилась, что лично против нас он ничего не имеет и плюется не потому, что мы иностранцы. Просто у него не все дома – бывает…

ПЕТРА.

У Мазена был странный приятель по имени Самир – лысеющий чиновник на госслужбе. Вместе они образовали неофициальный приветственный комитет для круга наших друзей-путешественников, который ширился с каждым днем. Из Англии приехала старшая сестра Сэма Табата, а Мазен взял под свое крыло парочку наших соседей-туристов, которые путешествовали налегке и с минимумом затрат. Нашу компанию можно было встретить в одном из трех мест: «У Рашида», «У Хашема» или на какой-нибудь улице пешеходного района Шемайзани со сверкающими неоновыми вывесками ресторанов быстрого питания и оглушительной музыкой, которая слышалась из проносящихся мимо машин. Здесь гуляли семьи и мужские компании, но женщин без сопровождения я ни разу не встречала.

Каждый день Мазен настойчиво предлагал отвезти нас на своей развалюхе через всю Иорданию к руинам набатейского города Петра[43].

– А потом можно поехать с палатками в знаменитую пустыню Вади Рам, – предложил он.

Мне хотелось побывать и там, и там, но колымага Мазена и его стиль вождения вызывали у меня много сомнений. Сэм с Табатой тоже собирались в Петру. Самир сказал, что поедет на автобусе и встретит их в Вади Рам. Лиза осталась в Аммане – она пыталась оформить визу в Иран. Я решила сначала сесть на автобус с Самиром, а потом отправиться в Петру в одиночестве.

Поездка на автобусе до Вади Рам заняла пять часов. Мы ехали по пустынной дороге. Серьезный вид Самира словно испарился вместе с исчезновением костюма и галстука. Всю дорогу он рассказывал байки, от которых меня мутило, – о безумных драках в барах, в которые они ввязывались с Мазеном, и о подробностях его горячей интернет-интрижки с американкой, с которой он общался с помощью веб-камеры. Я начала тревожиться, что окажусь в пустыне в такой компании, позвонила Мазену и попросила его дать трубку Сэму и Табате. Когда мы приехали, Табата с Мазеном ждали нас в машине.

Наконец мы оказались на месте лагеря для туристов. За ним возвышалась гигантская скала, которая переливалась разными цветами: каждая трещинка была подсвечена. Я ожидала увидеть дикие природные красоты, как в египетской пустыне, но наш лагерь был обустроен для городских жителей. В нем было электричество и все необходимое: палатки, столики, танцпол, ванная и душ.

Сотрудники лагеря запекли цыпленка в горячем песке, а Самир устроил настоящее шоу: высоко подняв руки и слегка покачивая бедрами, он исполнил своего рода танец живота. Мазен, Табата и Сэм пили коктейль из водки с фантой, и все мы курили кальян. Вскоре я поняла, что эта поездка больше похожа на довольно унылую пьянку, чем на небольшое путешествие с целью насладиться природой.

В полночь отключили электричество и наступила кромешная тьма – лишь звезды мерцали в небе. Тогда Мазен включил автомагнитолу на полную громкость, так что мы чуть не оглохли.

Наш повар Халед напился и принялся мямлить что-то на причудливой смеси арабского и ломаного французского – как я поняла, он пытался за мной ухаживать. Самир переговорил с ним и заявил, что Халед в качестве телохранителя будет спать около меня. Только этого мне не хватало! Табата с Мазеном исчезли за высокой скалой, а Сэм напился и упал под стол. Мне остались на выбор: Халед или Самир? У меня было такое чувство, будто я попала в веселую студенческую общагу, откуда нет выхода. Я расстелила матрас в самом центре танцпола, чтобы быть у всех на виду. Халед принес мне одеяла, и я забылась неспокойным сном. Вскоре я услышала, как Самир улегся рядом. Он стал жаловаться на холод и захотел лечь со мной под одно одеяло. Я тоже мерзла, однако греться таким способом была не согласна. Самир, у которого были жена и дети, вновь принялся рассказывать о своем романе по Интернету, о муже той американки и их дурацких выходках. Я спросила Самира, как поживает его жена и не волнуют ли ее хождения мужа вместе с Мазеном по барам или то, что он отправился в пустыню без нее.

– Ей нравится воображать себя хранительницей традиций. Она очень набожна и не хочет никуда выходить, – ответил он.

Тут раздался голос Мазена:

– Моя двоюродная сестра, на которой я женился, тоже была такой. Поэтому я с ней и развелся.

К утру я уже мечтала поскорее уехать оттуда. Пейзаж был прекрасен и напоминал юго-запад США – красный песок, громадные скалы. Но того же восторга, как в Америке, я не испытала. Видимо, все лучшее было в глубине пустыни, однако никто из членов нашей группы все равно не смог бы это оценить.

Машина Мазена была просто кошмарной. Самиру пришлось толкать ее, чтобы она завелась, потому что бензин у нас почти кончился, и Самир напомнил Мазену, что и масла у него не осталось – когда мы были на заправке, Мазен забыл его купить. Потом нас остановили полицейские, из-за того что Мазен забыл включить тормозные фары.

Я попросила, чтобы меня высадили на ближайшей автобусной остановке, и была счастлива наконец отвязаться от своих спутников. Какой-то старик показал мне, какой автобус идет в Петру, угостил чаем, и день тут же перестал казаться мне таким ужасным.

Вечером я прогулялась под звездами с группой из туристического центра. Дорога к руинам лежала через узкий каньон, вдоль которого в красивых бумажных подсвечниках стояли мерцающие свечи. Мы дошли до Эль-Хазне – впечатляющего строения, высеченного в скале набатейцами за сотни лет до рождения Христа. Изнутри лился свет сотен свечей и доносились звуки бедуинской флейты. Затем мы сели пить сладкий чай в маленьких стаканчиках, а старик бедуин запел и заиграл на однострунном инструменте под названием рабаб.

При свете дня Петра завораживала с первого взгляда. До середины 1980-х среди руин в пещерах жили бедуины, а потом в целях развития туризма и сохранения этого археологического памятника правительство построило им новый город, куда они и переселились. Должно быть, здорово было встречать их здесь в старые времена.

В Петру я теперь входила по той же дороге, что и вчера ночью, но ощущение было совершенно иное. Когда я шла по совершенно пустынной тропе, было слышно даже шуршание песка под моими ногами. Узкий каньон, где пролегала дорога, расширился на подходе к Эль-Хазне. Я подняла голову и увидела это прекрасно сохранившееся здание с колоннами и сводами, высеченными в скале. Камень был розовым, а кое-где золотистым. Некоторые могилы в городе были вырезаны из камня с рисунком из разноцветных полос и завитков.

На выходе из каньона меня сразу же окружила толпа погонщиков верблюдов и мальчишек с мулами. Сначала я хотела размяться и пройтись пешком, но потом решила поддержать местную экономику и прокатиться сперва на верблюде, а затем на ослике. Бедуинам из «нового города» разрешили работать в Петре – катать туристов на верблюдах, ослах, лошадях и повозках. Маленькие девочки торговали осколками камней, женщины продавали украшения с лотков. У костров сидели старики и кипятили чай. В течение дня меня одиннадцать раз подзывали присесть и угощали чаем. Чай бедуинов мне очень нравился – черный, с привкусом дыма, смешанный с полынью, приготовленный на открытом огне, с большим количеством сахара.

На некоторых участках тропы большие плиты, ведущие к гробницам, хорошо сохранились. Петру построили на обширной территории в то время, когда набатейцы еще были язычниками. Они изобрели способ собирать паводковую воду и создали искусственный оазис. Археологи раскопали лишь часть развалин, но посмотреть на это стоило: гробницы, Эль-Хазне, монастырь, алтари для жертвоприношений и раннехристианские церкви. Из последних можно было увидеть только одну – в данный момент над церквями возводился специальный навес, защищающий от воздействия природных стихий драгоценную мозаику.

Десять часов я гуляла, лазала по скалам и каталась на верблюдах и осликах, не чувствуя усталости и даже не замечая, что ничего не ела с утра. Большинство самозваных гидов рассказывали истории о том, как они или кто-нибудь из их родственников ездили за границу и женились на женщинах с Запада, которые впоследствии привозили их сюда, в родную страну, или же влюблялись в Петру и оставались здесь. При таком количестве туристов казалось неудивительным, что местным мужчинам удается завязывать столь выгодные отношения. Поскольку я путешествовала в одиночку, меня постоянно донимали, надеясь наткнуться на золотую жилу.

Я снова получила приглашение выпить чаю – на этот раз в лавке у человека, чье имя я даже не могла произнести. В переводе на английский оно означало «помощь». Помощь показался мне приличнее, чем трое молодцов, которые поджидали меня у выхода, чтобы увязаться за мной. Я попросила его отвести меня на чью-нибудь свадьбу. Он угостил меня чаем из восьми трав, который, по его словам, «волшебно влияет на пищеварение», и обещал узнать, не справляет ли кто-нибудь сегодня свадьбу.

В городе я заметила маленький ресторанчик. На женской половине его зала оказалось темно, там лежал дырявый ковер и, кроме меня, никого не было. Хозяева не хотели, чтобы я сидела на улице, опасаясь, что ко мне кто-нибудь пристанет, но я настояла на этом. За соседним столиком ужинал Дэвид, путешественник из Австралии, и я попросила разрешения составить ему компанию. Все работники ресторана были ошеломлены (как это женщина подсела к незнакомому мужчине?!), но сделали вид, словно ничего не произошло. Дэвид оказался удивительным собеседником: он объездил весь мир, свободно рассуждал об истории, современной политической ситуации в мире и даже знал японский.

В разгар нашей увлеченной беседы подошел Помощь и сел чаевничать с нами. Оказалось, он нанял водителя и взял напрокат фургон, чтобы отвезти меня незваным гостем на свадьбу. Дэвид решил не ехать, поэтому мы с Помощью и водителем отправились колесить по улицам построенного иорданским правительством бедуинского поселка и расспрашивать прохожих, не празднует ли кто свадьбу. Наконец мы остановились у простого бетонного дома. Во дворе сидела компания мужчин, они курили и разговаривали. Меня провели по переулку на женскую половину. Девичник был в самом разгаре.

В комнате с бетонным полом на циновках сидели женщины и дети. Девушки лет шестнадцати, в основном одетые по-европейски (джинсы, длинные джинсовые юбки, платья поверх широких брюк, голова почти у всех не покрыта), танцевали дабке. Дабке – это танец, который исполняют в шеренге, он довольно простой, если только вы его не ведете. Солист придумывает замысловатые притопывания, а остальные повторяют за ним.

Свадьбы иногда затягиваются на неделю. В данный момент я присутствовала на празднике, организованном семьей жениха. Я никак не могла понять, какая из двух жен отца жениха – его мать: обе женщины вели себя так, будто они здесь главные. Жена из Египта была очень полной, и характер у нее был под стать комплекции. Она размахивала палкой, то танцуя с ней, то грозя ею подросткам. Местная бедуинская жена оказалась ничуть не стройнее, и, кажется, обе женщины неплохо ладили.

Когда музыку выключили, две мамы сели в компании девушек-подростков и запели хвалебные песни, обращенные к невесте. После этого платки повязали на бедра, и настало время танца живота. Очень многие девушки работали в Петре продавщицами украшений и немного говорили по-английски. Меня позвали танцевать, хотя вряд ли они предполагали, что я умею это делать.

В компании знакомых я танцую немного иначе, чем на шоу. Мой «домашний» танцевальный стиль почти не включает движения рук, головы и туловища. Хотя на этом празднике звучала быстрая музыка из Южного Египта, большинство танцующих не «мельчили» и не дергались; они танцевали раскованно и чувственно. Женщины двигались хорошо и удивлялись, видя, как это делаю я. Некоторые девушки принялись толкать меня бедрами, но дама с палкой немедленно показала им что к чему. Она захотела, чтобы я станцевала для нее. Кое-кто из женщин снимал мое представление на камеру сотового телефона, одна девушка попросила мою видеокамеру и тоже записала мой танец. Я подошла поближе к потрясающе колоритной старухе бедуинке, на которой были традиционная расшитая туника и платок, повязанный на голову на манер банданы, так что и старуха попала в фильм. Она надела на пальцы четыре чайных стаканчика и принялась звенеть ими, как кимвалами[44], в такт движениям. К счастью, мне удалось снять достаточно; себя я потом вырезала и получила редкие кадры, на которых был запечатлен танец этой женщины.

Наконец пришел Помощь и сказал, что пора идти. Женская вечеринка была в самом разгаре, но ему стало скучно на мужской половине, и он захотел домой. Мамаша с палкой отказалась отпускать меня, преградив палкой путь. Мне и самой не хотелось уходить, поэтому палка оказалась хорошим предлогом. Зашел другой мужчина, и я притворилась, что ничего не понимаю. Они сказали: если я хочу, то могу переночевать в доме, но мой водитель должен уехать сейчас. Конечно, надо было остаться с женщинами, но я вспомнила, что утром обещала встретиться с Дэвидом. Иногда приходится делать выбор: или поступить порядочно, или воспользоваться возможностью получить такой интересный опыт.

На следующий день мы с Дэвидом решили вместе поехать на автобусе в Амман. Глядя в окно на огромное пустынное пространство, я предупредила его, что в столице он может заскучать, и рассказала о главных тусовочных местах – кафе «У Рашида» и «Палестина Джус». Вскоре после приезда я сводила его к Хашему, где мы наткнулись на Мазена, Самира, Сэма и Табату.

Табата рассказала, что на обратном пути у них возникло много проблем из-за колымаги Мазена. Например, отвалилось колесо, и их сильно занесло на дороге. К счастью, никто не пострадал.

МЕРТВОЕ МОРЕ.

Мы с Дэвидом разглядывали книги, разложенные на тротуаре на продажу. На обложках были изображены Гитлер, Че Гевара и прочие яркие политические деятели из разных стран. Подошел мужчина, назвался Аббасом и пригласил нас отведать кенафи – палестинский десерт. Он привел нас в переулок, где я не раз видела очереди. Теперь я знала, за чем они стояли. На бумажных тарелочках, прогнувшихся под тяжестью множества калорий, нам подали липкий и потрясающе вкусный десерт из хрустящей пшеницы, мягкого домашнего сыра и сладкого сиропа.

Если верить Аббасу, он был отставным начальником полиции. Он рассказал, что «король Абдулла иногда ходит по улицам, переодетый бедуином, или водит такси». Вряд ли король Абдулла, крупный мужчина, похожий на британца, смог бы сохранить инкогнито, сидя за рулем такси.

– Я так люблю нашего короля, что согласился бы убить собственного ребенка, если бы тот попросил, – восторженно распылялся Аббас. – Когда умер король Хусейн, я пять дней рыдал. Король Хусейн приходил к людям в гости и просил их угостить его чаем.

Не знаю, почему он думал, что мы поверим его рассказам, ведь все слышали о том, что король Хусейн, боясь покушений, никуда не отправлялся без своих телохранителей. Дэвид попытался отделаться от Аббаса, но тот на весь вечер прилип к нам как клей, потчуя новыми байками.

На следующее утро нам пришлось встать рано, чтобы успеть на автобус к Мертвому морю.

– Вы плавать едете или на рыбалку? – спросил Дэвида какой-то мужчина, когда мы садились в автобус.

Примерно через час автобус остановился у магазинчика, где продавались конфеты и напитки. Торговец указал на тропинку, ведущую к ужасного вида стройке с остатками каких-то лачуг. «Здесь так ужасно, – решили мы, посовещавшись, – не может быть, чтобы это место было одной из главных туристических достопримечательностей Иордании».

Затем тот же торговец предложил отвезти нас в более живописное местечко на своем фургоне – за немаленький гонорар. Мы проехали мимо нескольких роскошных отелей, но решили высадиться на общественном пляже, напоминавшем пустырь у калифорнийской автозаправки. Чтобы добраться до воды, пришлось идти по горячему песку и острым камням; в воде камни стали еще острее, однако как весело мы поплавали! Вода на тридцать процентов состояла из соли, она оказалась ярко-синей и спокойной. В нескольких километрах отсюда, на противоположном берегу, виднелись безлесные бурые горы Израиля. Если бы мы имели чуть больше времени, а охрана была бы не столь сурова, мы легко бы переплыли через границу. Даже плыть бы не пришлось – утонуть в этом море невозможно.

Контингент купающихся отличался разнообразием: европейские дамы в бикини, современные иорданки в длинных шортах и топиках, а также женщины в черных накидках и платках. У одной из них лицо и руки были намазаны грязью, а все остальное покрыто черной тканью. Люди всех национальностей нежились в соленой воде, намазывая лица натуральной серой грязью: получались косметические маски, которые можно было взять прямо из-под ног. Мимо меня проплыл какой-то парень с засохшей грязью на лице, он разговаривал по сотовому телефону.

КАК ТАНЦУЮТ В ИОРДАНИИ.

Я никогда прежде не обращала внимания на лоток с парфюмерией на углу переулка, ведущего к гостинице «Палас», но Дэвид на следующий день уезжал в Израиль и хотел купить подарки, поэтому ему и понадобились эти «французские» духи. Вдоль стены выстроились флаконы с маслами, пахнущими точь-в-точь как все знаменитые ароматы. Юный продавец смешивал масла, спирт и бог знает что еще при помощи шприца. Добавив еще один ингредиент, чтобы пошли пузырьки, он встряхнул смесь и закупорил флакон крышечкой. Вуаля! «Шанель номер пять» за три бакса.

Когда Дэвид уехал в Израиль, а Лиза в Иран, я задумалась о таком странном явлении, как бюджетные путешествия. Совершенно незнакомые люди вынуждены общаться целыми днями, как мы с Лизой и Дэвидом. Мы рассказываем друг другу многочисленные подробности своей жизни, делимся проблемами, надеждами, мечтами. Но когда расстаемся, почти никто не поддерживает связь. Если в путешествии знакомишься с местными или экспатами, обосновавшимися за границей, шансов, что эта дружба не оборвется, гораздо больше.

Будучи танцовщицей, я выяснила, что искусство нередко является лучшим способом познакомиться с людьми и наладить связи. Когда я решила сойти с туристической тропки и копнуть поглубже, в Аммане мне помогали трое: доктор Мухаммед Равани, профессор музыки, Анжелика, журналистка из Франции, с которой мы вместе сделали немало открытий, и Луна.

Анжелика пригласила меня в гости пообедать и познакомила с исполнительницей танца живота по имени Луна, которая училась у лучших преподавателей во Франции и Египте. Разговор зашел о том, как местные воспринимают нашу профессию, и Луна сказала:

– У моего мужа, француза марокканского происхождения, очень важная и ответственная работа, и многие люди приходят в ужас, когда узнают, что он разрешает мне работать танцовщицей.

В Иордании существует очень строгое табу в отношении профессиональных исполнительниц танца живота и вообще всех женщин-артисток. Тем не менее их часто приглашают на роскошные свадьбы – это считается престижным, главное, чтобы артистка была иностранкой.

У русских женщин сомнительная репутация по всему Ближнему Востоку, так как многие из них удачно зарабатывают на жизнь древнейшей профессией. Из России также приезжает множество танцовщиц. Я слышала о русских исполнительницах танца живота, которые работали в дешевых барах, не имея почти никакой подготовки. Но, по словам Луны, лучшей танцовщицей в Иордании стала именно русская, девушка по имени Татьяна, которая танцевала в отеле «Мариотт» на Мертвом море. Я должна была увидеть, как она танцует.

Анжелика с Луной заехали за мной и познакомили с Татьяной, ничем не примечательной молодой женщиной в комбинезоне и рубашке с открытой спиной. Она вовсе не выглядела шикарной.

Мы спустились по крутым холмам в низину. Небосвод потемнел, жестокая сухая жара перестала донимать, и ехать стало приятно. Мертвое море – самое низко расположенное место на Земле (четыреста восемнадцать метров под уровнем моря). Амман выше примерно на тысячу метров.

Отель «Мариотт» оказался роскошным. Татьяна, которая научилась танцу живота сама, без чьей-либо помощи, работала здесь уже несколько лет. У нее была сильная база – она занималась балетом и русскими народными танцами. Почти без косметики, в элегантном простом костюме, Татьяна танцевала просто потрясающе. Они с Луной говорили о том, как агенты нанимают танцовщиц в России:

– Многие из этих девушек – простые стриптизерши, но большинству хозяев все равно, хорошо они танцуют или плохо, – лишь бы платить поменьше.

Луна выступала в турецкой бане на предсвадебной вечеринке. Она танцевала в традиционном египетском стиле, используя в танце элегантность и чувственность в верных пропорциях. Она вошла в зал в тунике, играя на кимвалах и удерживая на голове зажженный канделябр. Во второй выход на ней было красивое вечернее платье, расшитое бисером. В конце она переоделась в народное платье и исполнила традиционный деревенский египетский танец с палками, пригласив в круг роскошно одетых женщин в оригинальных туниках. Но женщины если и умели танцевать, то никогда не признались бы в этом. Они двигались зажато, как европейки, никогда не ходившие на занятия восточными танцами.

После вечеринки мы отправились по клубам – в здешних местах занятие для слабого пола довольно необычное. Мы знали, что иорданские ночные клубы не пользуются хорошей репутацией, однако нам хотелось посмотреть, что там происходит, и понять, почему же наша профессия вызывает такое неодобрение в «приличных» кругах. Луна увидела на двери постер с изображением танцующей девушки; с лестницы доносилась музыка. Приготовившись к приключениям, мы спустились вниз. В клубе были одни проститутки и одинокий игрок на органе, а клиенты почти отсутствовали. Бандитского вида управляющий умолял нас остаться. Похоже, его охранники приготовились отрезать нам путь к выходу, но мы вовремя улизнули.

По соседству был дешевый клуб, из подвала которого просачивался флюоресцентно-зеленый свет. Вход украшала большая фреска с изображением исполнительниц танца живота. Нас заверили, что скоро начнется выступление. На стене красовалась надпись «С Рождеством 2000 года», с потолка свисала мишура, от музыки лопались барабанные перепонки; один человек пел, другой играл на синтезаторе. По залу расхаживали пухлые девицы в коротеньких шортиках и сапогах на платформе; их тут оказалось не меньше десятка. Мы вызвали их любопытство, и они подсели к нам за столик. Большинство из них приехали из Марокко, что неудивительно – эта страна знаменита тем, что экспортирует своих проституток во все страны Ближнего Востока. Одна девушка с короткими светлыми волосами и толстым животиком свободно говорила по-французски, она спела нам популярную алжирскую песню; у нее был прекрасный голос, как у профессиональной певицы. Вокруг каждого столика крутилось несколько женщин. Их наряды могли бы стать образцом китча – от туфель до обтягивающих шортиков и мини-платьев с рюшами. Одна из девушек, подошедших пожать нам руку, выглядела на пятнадцать!

Внезапно толпа девиц бросилась к двери. Вошел мужчина – должно быть, выгодный клиент, потому что все работающие девушки разом облепили его столик. Мы же сидели, ели орешки и фрукты и следили за разворачивающимся спектаклем.

Примерно через час вышла Амира, статная молодая танцовщица. У нее был красивый костюм, хотя часть юбки куда-то подевалась: черные шортики, а поверх них – прозрачная черная юбочка, открытая спереди. Сильно испорченные краской черные волосы (по большей части нарощенные), неестественный изгиб нарисованных бровей, лицо с тоннами белой штукатурки и черной подводки – она была похожа на вурдалака. Мы не могли различить под всей этой краской, симпатичная она на самом деле или нет.

Амира танцевала неплохо, переходила от столика к столику, собирала чаевые и вызывающе двигалась: очень сильно прогибалась назад, опускалась мужчинам на колени, потряхивала грудью перед их лицами, делала большие восьмерки бедрами (при этом она нередко ударяла посетителей задом). Она явно стремилась раззадорить мужчин и выманить у них побольше денег с помощью своего танца. Она не была проституткой, но помогала мужчинам завестись, чтобы те наняли девушек. В этом тайном ночном обществе у каждого была своя роль. Ведущий переходил от столика к столику, называя клиентов по имени и прибавляя к каждому уважительное «шейх». Подобное заведение я видела в тунисском фильме «Сатин Руж». Люди, ведущие подобный образ жизни, фактически становятся членами одной семьи.

ПОИСКИ ОРАКУЛА.

Мы с Анжеликой отправились в роскошный дом одной палестинки, у которой была почти что музейная коллекция платьев из каждого региона Иордании. Большинство из них относились к категории ценного антиквариата. Дома она собрала впечатляющую мебель ручной работы с инкрустацией из перламутра, различные ковры и тому подобное. Стены украшали старые фотографии, точно взятые из винтажных выпусков «Нэшнл Джеографик». Разглядывая ковер в виде карты Палестины, сделанный до 1948 года, Анжелика рассказала о том, как израильтяне стирали с лица земли захваченные ими деревни, разрушая дома и традиции, передававшиеся из поколения в поколение.

– Даже сейчас люди испытывают сильную привязанность к своим деревням, несмотря на то что их больше не существует. Они живут в Иордании, но надеются однажды вернуться в их деревни, даже если никогда не были там и слышали о них лишь от бабушек и дедушек.

Она рассказала об одном человеке, который отправился искать свою деревню. От нее ничего не осталось, кроме лимонного дерева. Он сорвал три лимона, высушил их и оставил на память о доме. Его сыновья до сих пор мечтают вернуться в то место.

В Иордании прошли две волны палестинской эмиграции: одна в 1948 году и вторая после арабо-израильской войны 1967 года. Около шестидесяти пяти процентов населения Аммана – палестинцы, среди которых есть люди из разных слоев общества, от богатых торговцев до бедняков из низшего класса, зарабатывающих на пропитание ручным трудом.

Мне не хотелось уезжать из Иордании, не побывав в палестинском лагере беженцев. В начале своего визита я познакомилась с фармацевтом, который работал в ООН в одном из таких лагерей. Сулеман вырос в лагере беженцев, а впоследствии получил грант на образование. Он сказал, что без специального разрешения меня не пустят. Я общалась с ним лишь для того, чтобы выяснить, как попасть в лагерь. Он же хотел узнать о возможности эмигрировать в Америку, поэтому наша дружба с самого начала не задалась.

Чуть позже Анжелика рассказала мне о знаменитой гадалке, которая предсказывала судьбу по кофейной гуще, она жила в Аль-Бакаа, старейшем лагере беженцев в Иордании. Она связалась с Абдусаламом, который знал французский, арабский и английский, и позвала его сопровождать нас. Анжелика не знала адреса гадалки, а телефон, который та ей дала, был отключен. Мы искали вслепую, начав с визита к палестинцу Али; его усыновила семья из Германии. Мы ели фрукты у него дома, Анжелика говорила с ним по-немецки. Здоровяк Али двадцать восемь лет прожил в Германии, после чего вернулся на Ближний Восток.

– Я никогда не чувствовал, что Европа – мой дом. Я был там чужим.

Теперь он работал гидом и жил в лагере беженцев со своей женой и сыном. Их жилище походило на симпатичную квартирку представителей среднего класса. Его жена, учительница в местной школе, носила консервативные бежево-коричневые брюки, пиджак и платок на голове. Они заявили, что не одобряют гадалок, да и Абдусалам не верил в предсказания, но одна из дочек Али подсказала нам, как ее найти.

Девочка отвела нас в лавку рядом со школой, где толпы учеников закупались сладостями и чипсами. Владельцы – милая, дружелюбная пожилая пара – были похожи на африканцев, но оказались палестинцами. Они отправили с нами маленького мальчика, чтобы тот показал дом гадалки.

Мальчик поспрашивал у людей в округе, а потом повернулся к нам и сказал:

– Иногда гадалки занимаются магией и делают наговоры, чтобы снять наложенное проклятье. У этой возникли проблемы с полицией, и ей запрещено заниматься предсказаниями.

Мы постучали в дверь ее дома. Оказалось, гадалка уехала в гости к брату на два месяца. Неудивительно, что ее телефон не работал. Маленькая девочка отправила нас к другой гадалке, тогда новый мальчик сел в нашу машину, чтобы показать дорогу.

Тучная дама в белом платье, завернутая в белые шали, пригласила нас в свое простое жилище с бетонным полом. В темной комнате без окон и с матрасами на полу лежала пациентка. На ее животе стояли какие-то баночки и свечи. Женщина в белом убрала их и переставила больной на поясницу. У пациентки было пять дочерей, и такая процедура предназначалась для того, чтобы помочь ей выносить сына.

Для гадания не понадобились даже кофейные чашки. Нас просто попросили назвать свои имена и имена матерей. Затем гадалка помолилась, время от времени встряхивая руками. Внезапно она заговорила. Кое-что из сказанного попало в точку, однако она так мало знала о мире, в котором мы жили, что она с трудом понимала, какая информация нам нужна. Но в любом случае все ее предсказания были хороши: счастье, много денег, успех в делах и красивый, высокий, худощавый и смуглый мужчина для меня.

В Аль-Бакаа жили около ста тысяч человек. Лагерь был построен в 1950 году. Несмотря на грузовики с эмблемой ООН, лагерь напоминал оживленный, хоть и бедный, городской квартал. Когда мы подъезжали к выходу, я украдкой сделала пару кадров из окна автомобиля.

– Спрячь камеру, – сказала Анжелика. – Без специального разрешения съемка на территории лагеря запрещена.

ЧЕРКЕСЫ.

Мы с Луной наблюдали за репетицией «Эль Джель Джадид», танцевальной труппы, участники которой были представителями черкесского меньшинства. Вынужденные бежать после войны с Россией черкесы расселились по Османской империи. По соглашению Россия получила земли, а турки – народ, который они обращали в ислам и расселяли в различных регионах империи. В наше время черкесские общины есть в Турции, Ливане, Израиле и США. В 1875 году черкесы приехали в Иорданию и поселились в Аммане. Поначалу здесь было около четырех тысяч черкесов, но со временем их число увеличилось до ста двадцати тысяч. Они стремятся поддерживать «чистоту крови», так как надеются однажды вернуться на родину.

Йиналь, директор труппы «Эль Джель Джадид», был высоким смуглым мужчиной восточноевропейской внешности и казался дружелюбным и умным. Этот парень с сигаретой в руке, бритой головой и громоподобным басом одним хлопком в ладоши умел навести порядок в труппе из шестидесяти восьми танцоров в возрасте от шестнадцати до двадцати двух лет. Женщины грациозно плыли по сцене, делая изящные движения руками и иногда замысловатые притопывания. Исполняли и танец с кинжалами.

– Обычно его танцуют мужчины, но черкешенки тоже умеют воевать, – объяснил Йиналь. – Некоторые ученые полагают, что легендарные амазонки на самом деле были черкешенками.

Мужчины танцевали, опустившись на колени, а еще все танцоры очень быстро кружились, приземляясь на стопы и подворачивая пальцы. Все это происходило на каменном полу. Ужас! Некоторые девушки были в белых платках, концы которых очень красиво развевались, когда девочки волчком кружились на полу. Мне понравился качак – деревянный музыкальный инструмент, состоявший из шести деревяшек, они щелкали, ударяясь друг о друга.

Йиналь десять раз ездил к себе на родину, в Россию.

– Мы не называем себя черкесами. Наш родной край зовется Адыгеей, – сказал он. – У черкешенок больше свободы, чем у иорданских женщин, они пользуются большим влиянием в обществе.

Первым президентом Черкесского клуба (его заседания проходили в зале для собраний, где занималась и танцевальная труппа Йиналя) была женщина. Первая женщина – член иорданского парламента – черкешенка. У черкесов три места в парламенте, кроме того, многие из них работают охранниками при королевской семье. До того как в 1921 году Иордания получила независимость, в Аммане говорили только на черкесском.

Я побывала на нескольких репетициях «Эль Джель Джадид», каждая из которых длилась шесть часов. Жаль, что я так и не увидела самого представления – из-за войны все отменили.

У ТУРКМЕНОВ-ЦЫГАН.

Луна сказала, что видела на окраине города цыганский табор и хотела бы познакомиться с его членами. Мой приятель Ахмад, начитанный гид, с которым мы несколько раз ходили в «Старбакс», разбирался во многих вещах, в том числе немало знал о цыганах (их в Иордании называли дхом).

– Они живут в палатках небольшими группами и постоянно передвигаются, – рассказывал он.

Хотя они проживают здесь уже несколько сотен лет, их не считают иорданцами, они находятся на самой нижней ступени нашего общества. Дхом легко узнать по одежде.

Ахмад согласился отвести меня и Луну к цыганам и попытаться познакомиться с ними, хотя и не надеялся на успех этого предприятия. И вот мы сели в его джип и отправились прочесывать промышленные окраины за городской чертой. На пустыре в индустриальном районе нам удалось обнаружить группу почти нищих кочевников, представившихся туркменами.

– Мы не цыгане, – заявили они.

Большинство людей, которых я расспрашивала о народах, проживающих в Иордании, упоминали бедуинов, палестинцев, черкесов, недавно наводнивших страну иракцев и даже чеченцев. Но я ни разу не слышала о цыганах и тем более туркменах.

В этом убогом промышленном районе стояли разноцветные шатры, сшитые из кусочков ярких тканей. Они несколько оживляли унылый пейзаж: цементный завод, разносимый ветром мусор, горы камней и стоянка подержанных автомобилей, заставленная пыльными колымагами…

Все отнеслись к нам приветливо. Дети, чумазые, с пыльными волосами, подбегали с восторженным визгом. Молодежь одевалась современно: многие носили джинсы и футболки. Женщины ходили в туниках чуть ниже колен и брюках с рюшами на штанинах. Одежда была яркой, отделанной металлическими шнурами или косичками. Женщины и маленькие девочки заплетали волосы в длинные толстые косы и очень сильно красились. У некоторых девочек и младенцев в центре лба были красные точки, как «третий глаз» в Индии.

Окружившие нас дети указывали на наши фотоаппараты и жестами предлагали сделать портрет. Когда мы защелкали камерами, они передрались, потому что каждый из них желал, чтобы его лицо попало в объектив. Я подняла фотокамеру повыше, и они принялись подпрыгивать и размахивать руками перед видоискателем. Я показала им их снимки на маленьком дисплее.

Один из молодых людей объяснил, что они говорят на древнем турецком языке – старинном диалекте, который в Турции больше не используется. Основным источником дохода кочевников являлась продажа на улице дешевых китайских товаров вроде солнечных очков.

Мы расположились рядом с одной из семей и стали наблюдать, как мужчина шьет большой шатер, женщина моет посуду, а ребенок стирает одежду. У этих людей не было ни источника воды, ни электричества. Их шатры имели примитивную конструкцию – две стороны и ковер на полу, хотя часть пола оставалась непокрытой. В каждом шатре жила одна семья. Зимой кочевники строили дома из рифленого металла.

Ахмад перевел наши вопросы на арабский, обращаясь к мужчинам, но из женщин арабский почти никто не знал.

– Мы не остаемся на одном месте дольше полугода, – говорил один мужчина. – Иногда мы ставим шатры на частной территории – в таком случае нас вскоре просят уехать. – По его словам, родом все они были из Турции. – Нам пришлось уехать во время одной из войн. Мы отправились в Палестину, а в 1948 году приехали в Иорданию. Теперь у нас иорданские паспорта и удостоверения личности.

Если верить людям, с которыми мы говорили, в Аммане и пригородах проживает около пятнадцати тысяч туркменов. Ахмад с презрением произнес:

– Скорее всего, все это неправда – они просто говорят нам то, что мы хотим услышать.

Старейшина туркменов жил в Абу-Аленда, и через несколько дней мы с Луной уговорили Ахмада отвезти нас туда. Мы нашли его дом, который находился на стройке; он частично состоял из цементных блоков, а вместо крыши была натянута ткань с изображением Микки-Мауса. Рядом стоял недостроенный особняк, и, судя по всему, временным жилищем туркменов был будущий гараж, гостевой домик или хозблок. Двое детей проводили нас внутрь, где на гвоздях висели гамаки. На голом бетоне у стены лежала гора подушек из красочной ткани, расшитой золотыми узорами. Как выяснилось, старейшина уехал из города, тем не менее мы поиграли с его детьми. Они пришли в восторг от моих сережек, сделанных из бутылочных пробок. Я показала девочкам, как двигать головой в горизонтальной плоскости и крутить запястьями. У одной из них это получалось даже лучше, чем у меня! Я подумала: «У них, должны быть, потрясающие танцы. Как бы их увидеть?».

КОЛДУН, ДЖИННЫ И РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМ ЗА ПЯТНАДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ.

Прошло несколько дней, и мы снова вернулись на стройку в поисках туркменского старейшины. Ахмаду уже надоело разъезжать с нами, зато Абдусалам, приятель Анжелики, был рад помочь нам. И снова жена старейшины сообщила нам, что он вернется лишь послезавтра. За нами увязался какой-то парень, избрав меня в качестве жертвы, – он утверждал, что обязан вылечить меня от невезения. Протянув мне веревочку, этот чудак предложил завязать на ней три узла. Я завязала, так как иначе он не отстал бы от нас. Затем парень попросил меня зажать ее в кулаке, прочел какое-то заклинание и попросил разжать пальцы. Узелки на веревочке исчезли. Он заявил, что теперь мои проблемы решены и я должна ему за это пятнадцать долларов. Парень добавил:

– Можете приходить в наш лагерь, но нас не интересует ваша книга, и мы не будем вам помогать.

Жена старейшины была того же мнения:

– Мы все равно не сможем ее прочитать, поэтому какая нам разница?

Нам также удалось попасть к одному колдуну. Я расспрашивала его о том, откуда у местных туркменов большая спутниковая тарелка и электричество, чтобы смотреть телевизор. Оказалось, что из автомобильного аккумулятора или генератора. Если кочевники останавливались недалеко от города, то они подключались к электросети. Я также спросила, как далеко они уезжают, когда переходят с места на место (они не выезжали за пределы Аммана), какая у них религия (одни ходили в мечеть, другие – в церковь), как заключают браки (подписывают документы, чтобы узаконить брак, затем устраивают большой праздник и танцуют), ходят ли детишки в школу (нет).

Колдун приказал мне опустить руку в чашу с водой, чтобы «смыть могильную грязь», которая якобы есть внутри меня. Когда я сделала это, он накрыл чашу полотенцем, а затем убрал его – вода была чистой. Тогда он попросил снова опустить руку в воду – и она стала мутной.

– Эта муть была у тебя внутри! – воскликнул он.

На обратном пути в город я решила расспросить Абдусалама о джиннах.

– Джинны существуют, я в этом убежден – ответил он. – Некоторые из них верят в Бога и исповедуют христианство и мусульманство, как люди, но другие являются воплощением зла и не верят ни во что или поклоняются Сатане.

Абдусалам рассказал, что джинны овладевают людьми во время секса, поэтому женатым парам положено молиться, прежде чем заняться сексом.

ПЕЩЕРА ГЛУБОКОГО СНА.

Мы остановились у Пещеры семи спящих. Прямо у дороги находились заброшенные набатейские гробницы, изуродованные мусором и граффити. Рядом мы увидели другие, более ухоженные руины и новую мечеть.

– Мусульмане со всего мира приезжают посмотреть на эти руины, хотя в большинстве путеводителей о них нет ни слова. В древнеримские времена в этой пещере укрылись семь человек; они уснули и проспали двести или триста лет.

Когда они проснулись, вся страна обратилась в христианство, и им не нужно было больше бояться. Один из них пошел в город купить еды, и никто не мог понять, откуда у человека такие старые монеты. Лишь тогда человек осознал, что все это время спал.

МУЗЫКАЛЬНАЯ СЕМЬЯ.

С доктором Мухаммедом Равани, профессором музыки, меня свела Лабна. Она работала на фестивале «Джераш», который отменили, и решила, что профессор окажется полезным знакомым. И вот мы с профессором и его двумя сыновьями сидели в его элегантной квартире с резной мебелью и роскошными золотыми портьерами на окнах. Мухаммед разъяснил мне, кто есть кто в иорданском музыкальном мире (этот мир оказался совсем немногочисленным), и рассказал о нескольких своих проектах. Банкетный стол в гостиной был завален рукописями его книги длиной в тысячу страниц, посвященной иорданским песням и истории музыки. Книга Мухаммеда о жизни и творчестве покойного Абду Мусы, самого знаменитого цыганского певца в Иордании, получила множество премий.

Один из внуков певца учился у доктора Равани и в данный момент работал над диссертацией. Когда я сказала, что интересуюсь Абду Мусой и хотела бы побольше узнать об этом исполнителе, доктор Равани устроил для меня и Луны встречу с семьей музыканта. Мы заехали за старшим сыном Мусы, Собхе, и его сыном, симпатичным и вежливым одиннадцатилетним Моайедом, который нес скрипичный футляр. Потом мы отправились в дом другого сына Абду Мусы, Мухаммеда.

Гостиная Мухаммеда была великолепна: диваны, обтянутые роскошной парчой, декоративные подушки с бахромой и хрустальные люстры. Мухаммед принес кофе по-арабски, апельсиновый сок, чай и кофе по-турецки. Воду и кофе по-арабски надлежало пить вместе: на семерых человек подали три кофейные чашки и один стакан для воды. Не потому, что чашек и стаканов не хватило, а потому, что, согласно обычаю, люди должны делиться друг с другом. Мы сели в центр гостиной, как полагается гостям. С нами общались одни мужчины – женщины находились в другой комнате.

У Собхе на лбу была большая темная отметина – пять раз в день он касался лбом земли, совершая молитву. У всех сыновей Абду Мусы были безупречные манеры. Воспитанный и интеллигентный Моайед в свои годы уже знал, как вести себя во взрослой компании.

Вошла жена Мухаммеда Диба и села с нами. Она окончила университет, хорошо говорила по-английски и преподавала этот язык в старших классах. Похоже, Диба была очень набожной. На это указывала ее манера одеваться: она носила скромное коричневое пальто и белый платок, а на ее лице не оказалось никакой косметики.

Диба рассказала нам историю своей семьи:

– После смерти отца Абду Мусу воспитывал мой отец, его старший брат. Мухаммед – мой двоюродный брат.

Повсюду в арабском мире браки между двоюродными родственниками, когда отцы невесты и жениха – братья, считаются приемлемыми и даже приветствуются.

Семеро сыновей Абду Мусы пользовались большим уважением, так как их отец был цыганским шейхом в Иордании. Даже туркмены называли его шейхом. После его смерти эту роль взял на себя сын Абду Мусы Фатхе, бывший певец. Он стал помогать людям, которые приходили к нему, чтобы решить вопросы с различными документами. В данный момент он баллотировался в парламент и хотел, чтобы у дхом был свой представитель в правительстве.

Отец Дибы женился пять раз. Несколько раз он разводился, и в итоге у него оказалось двадцать детей. Диба поведала нам его историю:

– На смертном одре отец попросил Абду Мусу спеть любимые отцом песни, а это было так тяжело. Как можно петь, когда человек, который был тебе так дорог, лежит перед тобой и умирает? Но Абду Муса выполнил его просьбу из любви и уважения.

Абду Муса пел и играл на рабабе – однострунном музыкальном инструменте.

– Он первым начал играть, и нет музыканта лучше него! – воскликнула Диба.

В его семье не было музыкантов, но Абду Муса обладал редким вокальным талантом и прославился благодаря этому. Когда он работал на радио, чиновник из правительства нанял ему репетитора, потому что Абду Муса не умел ни читать, ни писать. Все его сыновья получили образование; дочери учились, пока не вышли замуж.

Диба много говорила о том, что значит быть цыганкой. В Иордании существует дискриминация цыган, и ее детям тяжело соблюдать традиции, учась в школе. В большинстве западных стран слово «цыгане» имеет негативный оттенок. Этот народ предпочитает, чтобы его называли рома. Диба и члены ее семьи редко использовали термин дхом и именовали себя просто «цыгане». Она почти не знала родного языка, а дети и вовсе на нем не говорили. Не носила она и цыганскую одежду, а предпочитала одеваться по-мусульмански, покрывая голову даже в присутствии братьев мужа, однако в компании других близких родственников платок снимала.

– Мое свадебное платье было сделано в европейском стиле, но позднее я стала более набожной, – вспоминала она. – Надеюсь, что в следующем году у нас с мужем получится съездить в Мекку.

Внук Абду Мусы Моайед устроил нам потрясающий скрипичный концерт. Все его пальцы были сплошные мозоли: на школьных каникулах он занимался по десять часов в день. В его репертуар входила классическая музыка, арабская народная, а также мелодии египетского золотого века. Этот исключительно талантливый мальчик исполнил песни великих египетских композиторов и певцов: Умм Кульсум, Фарида аль Атраша и Файруза, а также попурри из восточноевропейских цыганских напевов.

Мы с Дибой и Луной поговорили о положении цыган в Иордании. Диба сказала, что никто им не помогает, так как у государства нет денег. Я заметила, что в Иордании существует множество программ для бедных, например ткацкое объединение «Бени Хамида», принимающее на работу бедуинок и оказывающее поддержку кооперативам. Но Диба возразила: цыгане никому не нужны. Я высказала мнение, что цыганам нужен лидер, который составит план действий и обратится за помощью. Диба удивилась, когда я поведала ей о цыганских конгрессах, конференциях и органах управления, существующих в других странах. В них участвуют люди из Европы, Индии, Северной и Южной Америки; видимо, в Иордании ничего подобного не было. Дина знала об одной цыганке из Палестины, которая много сделала для своего народа, и обещала показать нам информацию на сайте ее организации.

Мы с Луной и Дибой решили встретиться еще раз и подумать о том, что можно сделать для улучшения положения цыган. Во время нашей второй встречи Диба и ее дочери не покрывали головы.

– Мой отец был пашой, назначенным государством, – сказала Диба. – Он помогал туркменам получить иорданские паспорта. Туркмены не имеют к нам никакого отношения, но мы все равно им помогаем.

Речь зашла о цыганских «похищениях невест».

– Когда девушка хочет выйти за мужчину из другого племени вопреки желанию родителей, это называется хатифа. С этой проблемой обращаются к Фатхе.

Я расспросила Дибу о танцах, и она ответила:

– У цыган, которые живут в шатрах, есть свои танцы, и еще они играют на рабабе. Женщины сидят по одну сторону шатра, мужчины – по другую, но они друг друга видят. Цыганские танцы очень сложные, в них есть движения плечами и игра на сагатах (кимвалы, которые надеваются на пальцы).

Нас пригласили в гостиную и показали видеозапись со свадьбы Мухаммеда и Дибы. Они поженились в 1980-м и не смотрели эту кассету уже много лет. Семидесятилетняя старушка в длинном платье исполняла танец живота в его «домашнем» варианте, активно покачивая бедрами и развевая юбками, как во фламенко. Впервые я видела, чтобы в Иордании использовали кимвалы.

Диба постоянно повторяла одно:

– Люди говорят, что мы лучше иорданцев, но на цыганах по-прежнему висит клеймо.

– У нее были прекрасный дом, где царила безупречная чистота, и идеально воспитанные дети, которые умели вести себя в обществе и получали лучшие оценки в школе. Они одевались, как принято в Иордании, и являли собой идеальный пример хорошей мусульманской семьи. Дочка училась в колледже и планировала стать врачом. Ее поведение было выше всяких похвал, но она жаловалась, что не может рассказать друзьям о своем цыганском происхождении. Благодаря музыкальному таланту Абду Мусы у этой семьи появилась возможность получить образование и стать средним классом, однако они по-прежнему пытались доказать, что и цыгане способны чего-то добиться в этом мире. В упорном стремлении слиться с обществом, в котором они существовали, цыгане теряли часть своей культуры.

– Цыганам и туркменам нужны школы, нужны врачи, но нет денег. Образование способно решить многие проблемы, – сказала Диба.

Сменив тему, она достала черный шарф и повязала мне на голову. Мухаммед взял черный карандаш для глаз и разрисовал мое лицо узорами – такие татуировки женщины поколения его матери наносили на подбородки и лбы. Затем он включил камеру, и я стала позировать.

ТАНЕЦ С МЕЧОМ.

До меня дошел слух о бедуинском обряде тахия. Во время тахии мужчины поют низкими голосами, причем звук становится все громче и громче, а женщина танцует с закрытым лицом, в черной накидке и с мечом, чтобы защитить себя от мужских притязаний.

– Сейчас тахию совершают на свадьбах, но этот обряд возник в те времена, когда воюющие племена вторгались на вражескую территорию и пытались забрать деньги, земли, еду и женщин из другого племени, – рассказала Лабна, сотрудница штаб-квартиры фестиваля «Джераш». – Если женщина была красивой, мужчины пытались до нее дотронуться.

Если она могла защититься и отбиться от мужчин, ее считали лучшей и достойной стать женой высокопоставленного человека. Если же кому-то из мужчин удавалось ее поймать, он имел право оставить ее себе. Теперь этот танец исполняют на свадьбах в качестве развлечения, и, разумеется, женщину никто не ловит.

Через Лабну я познакомилась с господином Санави, министром культуры Иордании. От него я узнала о фестивале бедуинской поэзии, который проводится в городе Аль-Кальбия. На фестивале должны были исполнять тахию. Я позвала с собой Анжелику, и та заехала за мной. Вскоре мы оказались за пределами Аммана. Вдруг откуда ни возьмись возникла пробка. Мужчина размахивал светящимся жезлом, приказывая машинам остановиться. Автобус и маленький грузовичок чуть не переехали его, промчавшись мимо десятка танков, груженных на грузовики, несущиеся к сирийской границе.

Когда мы прибыли в маленький городок Аль-Кальбия, какой-то юноша заметил, что мы заблудились, сел к нам в машину и показал дорогу на фестиваль. Мужчины в накрахмаленных белоснежных рубашках и красных клетчатых тюрбанах по очереди читали стихи. Кофе с кардамоном, чай и вода текли рекой. Мы несколько часов сидели и слушали стихи, эхом разносившиеся по залу из громких динамиков. Вообще здесь было оживленно: зрители громко вздыхали и аплодировали. Но мы не поняли ни слова.

Наконец на сцену вышла группа исполнителей тахии. Никаких инструментов не требовалось: музыкальным фоном служили пение и хлопки. В некоторых песнях были слова, другие состояли лишь из синхронизированных гортанных звуков. Один мужчина в руках держал меч, другой – палку. Тут же танцевала маленькая девочка, она размахивала руками и путала шаги. К сожалению, мы так и не увидели настоящий танец, потому что взрослым женщинам запрещено выступать, если в зале не присутствует кто-то из родственников.

В СИРИИ.

Настала пора продлить иорданскую визу. У меня было два варианта: несколько часов общения с бюрократами или поездка в Сирию – коротенькое автомобильное путешествие. Недавно Ливан объявил о прекращении огня, а слухи о том, что военные действия, возможно, докатятся до Сирии, не поступали уже несколько недель. У меня в паспорте уже стояла сирийская виза, поэтому выбор был очевиден. Это мое первое путешествие в государство «оси зла»[45]. Посмотрим, как меня там примут.

Чуть выше по улице, где стояла моя гостиница, несколько турагентств предлагали туры в Сирию на старых американских автомобилях. Я села в ярко-желтый фургон и стала ждать, пока наберется достаточное количество пассажиров.

Вдоль дороги в Дамаск возвышались дома из неокрашенных цементных блоков. По мере приближения к городу они становились все современнее, а затем их место заняли кварталы черно-белых зданий.

Я остановилась на симпатичной маленькой улочке недалеко от исторического центра, где оказалось множество старых гостиниц и домов, заросших диким виноградом. Красивая крепость была закрыта, а окружавший ее ров пересох, и его до краев засыпали мусором. Узкие улочки старого города словно дышали историей; это был рай для тех немногочисленных туристов, кто все же решался добраться до Сирии. Здесь никто не приветствовал незнакомцев и не завязывал разговор с ними. Люди вели себя сдержанно, но дружелюбно.

Несколько раз за мной увязывались преследователи; один показал мне удостоверение личности на арабском и свою фотографию. Удостоверение было очень потертым, но он заявил: «Я из полиции и должен вас сопровождать». Совершенно очевидно, что он пытался меня надуть, поэтому я от него отделалась. Подходили и обычные приставалы; один ушел, когда я наградила его испепеляющим взглядом. Почти все женщины носили закрытую одежду, и я обрадовалась: не зря надела длинную юбку и топ.

Я говорила всем, что родом из Колумбии, пока Фади, хозяин магазина ковров, не заметил:

– Американцы часто скрывают свое происхождение, но не надо бояться говорить, что ты американка, потому что сирийцы ничего против тебя не имеют.

Его слова застигли меня врасплох, и мне стало стыдно, но я все же ответила:

– Я и правда раньше жила в Колумбии.

Фади показал мне замечательные ткани из Узбекистана, в том числе разноцветный атласный шелк. Сирия была конечным пунктом древнего Шелкового пути, берущего начало в Китае, и атласный шелк ценился у торговцев с тех давних времен.

Фади пригласил меня выпить чаю. Когда мне понадобилось в туалет, он открыл дверь из двойного стекла и проводил меня. В лабиринте комнат хранилась впечатляющая коллекция ковров, светильников и гобеленов. Фади плохо говорил по-английски, но я его понимала.

– Войны ведутся из-за денег, и в них участвуют лишь политические лидеры; их мнение вовсе не совпадает с мнением отдельных людей.

На следующий день я прогулялась по старому Дамаску, разглядывая товар на крытых рынках, в дорогих магазинах тканей, на прилавках у торговцев специями и пряными травами. Здесь продавались различные виды мыла из оливкового масла и огромное количество сладостей из кураги и фисташек.

Мечеть Омейядов – главная из многочисленных исторических церквей и мечетей Дамаска. Ее красивую старинную золотую мозаику сделали знаменитые мастера в византийском стиле. Мечеть представляет собой огромный мраморный комплекс, в одной части которого находится подсвеченная неоново-зеленым светом могила Саладина.

В старом городе я прошла мимо двух хаммамов (турецких бань). На одном висела табличка: «Этому хаммаму 800 лет». «А США всего двести тридцать лет!» – вдруг пришло мне в голову.

В бане, куда отправилась я, дверь была завешена ковром. Внутри оказались парная и каменные фонтанчики, из которых посетители брали воду при помощи металлической чаши. Клиентки ложились на пол, и банщицы соскребали омертвевшую кожу слоями, используя грубые рукавицы. После этого другая банщица делала короткий масляный массаж. На выходе из хаммама женщины ужинали и пригласили меня к столу.

Когда уже после полуночи я отправилась в гостиницу, у меня возникло странное ощущение, что за мной кто-то следит. Когда я оказалась на улице, где была моя гостиница, подозрения подтвердились. Я обернулась и пошла навстречу преследователю, а тот убежал. Из гостиницы вышел мужчина и проводил меня. После моего рассказа о случившемся он ответил: «Я почувствовал неладное и вышел проверить». Его звали Хоссам; он был инженером родом из Ирака, а жил в Каире. Администратор гостиницы какое-то время переводил наш разговор, но и когда он ушел, мы проговорили почти два часа. Мой арабский ужасен, его английский еще хуже, но каким-то образом нам удавалось общаться. Я начала понимать, что в моих путешествиях подобное происходит все чаще, и недоумевала: как нам удалось проговорить так долго, не зная языка друг друга? С другой стороны, маленькие дети, которые едва умеют говорить, как-то общаются. Поэтому язык – всего лишь одно из многих средств.

ИОРДАНСКАЯ СВАДЬБА.

Мухаммед, профессор музыки, договорился о приглашении меня на свадьбу в маленьком иорданском городке Эр-Рамта у сирийской границы. Я пришла на стоянку, где было полно такси, направлявшихся из Дамаска в Иорданию, и подождала, пока наберется достаточно пассажиров. По пути в Эр-Рамта мы остановились на обочине у мясной лавки и простояли там полчаса: ждали, пока все мужчины в машине наговорятся, покурят и купят мясо. В другой раз мы вышли, чтобы взять сигарет и продуктов. Все покупки попрятали под сиденья; на каждом пограничном пункте инспекторы получили взятки. Въезд из Сирии в Иорданию – долгий и утомительный процесс. На границе несколько полицейских и охранных постов, здесь проводятся проверки и требуют открыть сумки. Я нервничала, так как друг Мухаммеда Биляль должен был отвезти меня на свадьбу, а в моем телефоне села батарейка. Мы опоздали на час, но, к счастью, Биляль все еще ждал на границе.

Он работал агентом в шоу-бизнесе; его фольклорный ансамбль ездил с гастролями по всей Иордании. Биляль оставил меня в компании своей жены Самии и их двоих детей. Позвонил Мухаммед.

– Самия хочет, чтобы ты у них переночевала, – сообщил он.

Она попросила меня станцевать для нее, потом станцевала сама. Самия двигалась не хуже профессиональной танцовщицы.

Жена Биляля была увешана золотыми украшениями с головы до ног: по три золотых колечка в каждом ухе, не меньше десятка браслетов, золотые цепи на шее. Даже в зубах у нее оказались драгоценные камни – два бриллианта и один сапфир. Их вставил стоматолог. А я без очков не разглядела и подумала, что она носит брекеты.

Она стояла на балконе, курила одну сигарету за другой и оживленно болтала:

– Обожаю наш район! Здесь так тихо, почти нет машин.

Ее дом находился через дорогу от местного кладбища. Интерьер был забавным, в хорошем смысле этого слова: самодельный фонтан и причудливые украшения из камней. На мой взгляд, это оказался единственный хоть чем-то примечательный дом в унылом, сухом и пыльном квартале, которому так не хватало оригинальности. Как и на многих мусульманских кладбищах, надгробиями здесь служили простые куски камня, поставленные вертикально. Некоторые завалились набок. Растительность отсутствовала, повсюду была лишь голая пыльная земля. Мимо проехал фургон с открытой задней дверцей; в нем сидели четверо парней с печальными лицами, держа завернутое в одеяло тело. Самия объяснила, что они не хоронят покойников в гробах и тело не одевают, а лишь оборачивают в белую ткань. Как пришел в мир, так и уходишь.

Биляль и его очаровательная восьмилетняя дочка Нихад стали моими постоянными спутниками. Мы пошли на соседскую свадьбу, она только началась. Гости собирались на перекрестке, в центре которого стояли светофор и уменьшенная копия Эйфелевой башни. Музыка звучала так громко, что ее слышали в нескольких кварталах, однако было еще рано, и гостей собралось совсем мало. Почти все женщины надели туники с замысловатой вышивкой крестом и головные уборы, украшенные монетками и бахромой, они сидели с одной стороны улицы, а мужчины – с другой. Мы задержались ненадолго и выпили кофе с соседями. Затем Биляль повез нас на другую свадьбу, где выступал его ансамбль.

На пыльной автостоянке не меньше двадцати женщин танцевали простую вариацию дабке, встав в круг на половину площадки и взявшись за руки. Они делали простые шаги в одну сторону: перекрестный-перекрестный, простой-простой. Громко играл клавишник, кроме того, были еще мощные ударные и вокал. Меня тут же затянули в шеренгу, и мы принялись двигаться в такт на огромной открытой грязной площадке. Вскоре женщины сели, и вышли мужчины. Женщины могут танцевать с мужчинами, только если они родственники. Поскольку на свадьбу были приглашены почти все жители города, в шеренге попадались мужчины, переодетые женщинами. На них были те же туники и головные уборы с монетками, но их лица были прикрыты красно-белой тканью. Барабанщик крутился на одной ноге, танцевал и бил в свой большой барабан двумя палочками. Здоровяк в белом платье и клетчатом тюрбане веселил гостей, отплясывая вместе со всеми. Мужчины в жилетах, нанятые в качестве участников развлекательной программы, разносили горький кофе с кардамоном.

На праздниках в Иордании всегда пьют горький кофе крошечными порциями. Если гость выпивает до дна, хозяин обязан налить еще. Единственный способ отказаться от добавки – вернуть чашку, оставив на дне несколько капель. Разносчики с длинными, увитыми цветами кувшинами, укрепленными на талии, разливали тамер (напиток из фиников, на вкус похожий на микстуру от кашля). Кто-то внес большой портрет короля Абдуллы и затанцевал, держа его над головой; увидев это, разносчики тоже принялись танцевать и кружиться. Мне пришлось бывать на свадьбах во всех странах мира, но нигде так не веселились. Автостоянку украшали иорданские флаги и портреты короля Абдуллы, были натянуты гирлянды из простых электрических лампочек. Женщины сидели на своей половине, мужчины – на своей.

Мужчины внесли столик, на котором стояло блюдо с цветами и свечами, – это сигнал, что пора расписывать хной кисть жениха. Внезапно с неба повалил искусственный снег, со всех сторон полетели липкие пластиковые конфетти, а для детей рассыпали конфеты, которые те тут же бросились подбирать. Мужчины танцевали, взгромоздившись друг другу на плечи, а некоторые при этом били в большие барабаны!

Самия сказала:

– Завтра состоится консуммация брака – ткань со следами крови нужно будет представить родственникам и жениха, и невесты. Если крови не будет… – она сделала жест рукой, будто ей перерезают горло, – невеста умрет. – Самия беззаботно рассмеялась.

– И что ты думаешь по этому поводу? – спросила я.

Она непонимающе взглянула на меня, а спустя некоторое время проговорила:

– Никогда об этом не задумывалась.

Мы обсудили «убийства чести», и Самия согласилась, что «возможно, это не очень хорошая идея». Я заметила, что это преступление, запрещенное законом, но она лишь отмахнулась:

– Весь этот город принадлежит двум нашим семьям. Мы защищаем друг друга.

Биляль отвез меня в Амман, где его группа выступала еще на одной свадьбе. Мужчины сидели в одном банкетном зале, женщины – в другом. Члены ансамбля – в основном мальчики подросткового возраста – выгрузились из автобуса и встретили нас в стильном холле отеля. Меня сразу же отправили на женскую вечеринку.

Я долго сидела там, и никто не обращал на меня внимания. Консервативные гостьи были в платках. Некоторые были одеты стильно, но попадались и суровые девушки, похожие на монахинь. Те, что помоложе, носили современные джинсовые юбки или вечерние платья и никаких платков не надевали. Одна девушка прекрасно танцевала танец живота, переходя от столика к столику. Позднее она призналась мне, что на ней вечернее платье от Фуада Саркиса, знаменитого ливанского дизайнера.

В оркестре играли одни мужчины, и официанты тоже были мужского пола. Но эту вечеринку организовали для женщин, и они прекрасно себя чувствовали, не обращая ни малейшего внимания на обслуживающих их мужчин. Те женщины, что постарше, станцевали бедуинский танец с платками, которые держали перед собой на вытянутых руках, раскачивая вперед и назад. Затем женщины встали в шеренгу и исполнили дабке – чуть иначе, чем в Эр-Рамта. В разных регионах дабке танцуют по-разному. По движениям можно догадаться, из какой деревни родом танцоры. Гостьи не сразу приняли меня, но я все же познакомилась с несколькими женщинами, в том числе Надией и Майдой; они отнеслись ко мне дружелюбно, и я даже получила приглашение побывать в одной из ближайших деревень.

Я думала, что ансамбль Биляля будет танцевать для мужчин, но на мужской вечеринке музыка не играла. В женском зале намного веселее. Я прождала почти три часа, и наконец вошли танцоры дабке в одинаковых черно-зеленых атласных костюмах. Под аккомпанемент раскатистых барабанов и оглушительного синтезатора они взялись за руки, построились в шеренгу и принялись притоптывать ногами и двигать плечами – интересное представление, однако вчера их танец казался более вдохновенным, потому что это была часть их культуры и реальной жизни. Сегодня же они всего лишь устраивали шоу для городских.

МУЖЬЯ И ЖЕНЫ.

Я согласилась поехать за город в гости к семье Надии. Стоило нам войти к ней в дом, как Надия выпалила:

– Ненавижу мужчин! Я не сплю со своим мужем и никогда не разрешаю ему себя целовать.

В возрасте четырнадцати лет ее выдали за богатого пятидесятичетырехлетнего делового партнера отца. Хотя брак длился уже много лет, с его первой женой Надия никогда не встречалась. Муж давал Надии все, что можно было купить за деньги, но в конце концов она ушла от него к другому. Впоследствии ей пришлось отказаться от своих детей.

На следующее утро Надия повела меня к Саре, хорошенькой миниатюрной иорданке с золотистым мелированием. Та открыла дверь, стоя перед нами в ночной рубашке с глубоким декольте, но потом надела длинную юбку, а вскоре опять ушла в свою комнату и вернулась в мини-платье с оборками. Принесли магнитофон, и мы с Надией начали танцевать. Появилась Сара в вечернем наряде: широкие черные брюки, перехваченные внизу шнурком, и топ, расшитый драгоценными камнями. Ее муж вернулся с работы, переоделся в хлопчатобумажный халат и плюхнулся на диван.

– Сара тоже ненавидит своего мужа, – сказала мне Надия. – Она любит другого, но не может уйти, так как боится потерять детей.

Обед подали на втором этаже, на большом блюде прямо на полу: курица и рис, салаты, йогурт. С нами обедали два брата и жена одного из них с ребенком (она являлась также двоюродной сестрой своего мужа). Младший брат начал подразнивать старшего:

– Моя жена красивее.

Оба достали свои свадебные альбомы и стали спорить, чья невеста симпатичнее.

Когда речь зашла о том, почему я до сих пор не замужем, один из братьев заметил:

– У англичан все сложнее. – Они всех иностранцев называли англичанами. – Англичане думают, что брак – это на всю жизнь и мужчинам нельзя спать с другими женщинами.

Уходя, мы застали Сару в новом наряде. Я заметила, что она часто переодевается.

– Я всегда так делаю, – ответила она, накинула тунику и шарф с великолепной вышивкой, и мы поехали в город.

За мной зашла Майда с маленькой дочкой, и мы очутились в магазине сотовых телефонов. Полная женщина, укутанная в черное, проводила нас в квартиру, которая располагалась по соседству.

– Скажи мне, кто лучше: он или мой муж, – проговорила Майда. В квартире на подушках сидел мужчина с бородой, который хотел, чтобы Майда ушла от мужа и стала его третьей женой. Она объяснила: – Он якобы очень религиозен, но бьет своих жен и любит вторую больше, чем первую.

Когда Майда попросила меня станцевать перед ним, я отказалась, тогда она продолжила меня донимать:

– Кого же мне выбрать?

Первая жена принесла кофе. Вторая ушла. Мы сидели на низких подушках в гостиной с первой женой и дочерьми. Одной дочке было восемнадцать лет, она собиралась замуж по любви. Все разговаривали друг с другом очень приветливо, но это сильно смахивало на театр абсурда. Майда совсем замучила, требуя, чтобы я высказала свое мнение о потенциальном женихе.

Майда хотела познакомить меня с подругами. Они все собрались у нее на кухне и что-то готовили. Я даже не успела отнести наверх сумку, как Майда начала упрашивать меня станцевать перед подругами. Они начали исполнять танец живота: одна при этом мыла посуду, вторая резала огурцы. Я помогла почистить картошку и вытереть тарелки. Все работали сообща – я-то думала, готовится какой-то праздник. Оказалось, просто обед для нас. Три женщины были сестрами, и все успели выйти замуж дважды.

Одна из сестер, красивая, стильно одетая и накрашенная сорокатрехлетняя женщина в платке с блестками, необычно повязанном на голове, ушла молиться в спальню, пока остальные наряжались и делали макияж. Она вышла замуж в пятнадцать, родила в шестнадцать и после этого не могла больше иметь детей. Но муж хотел еще, женился снова, а она попросила развода; через два года опять вышла замуж, но и второй муж захотел детей и взял другую жену. На этот раз она осталась с ним и решила поступить в колледж. И вот только что получила диплом преподавателя, а теперь собиралась работать в школе.

– Завтра мой первый день, – сказала она. – Если все будет в порядке, я продолжу работать, но для меня гораздо важнее оставаться красивой, а еще необходимо, чтобы мой дом и одежда выглядели идеально, а то муж уйдет к другой жене. Если я буду слишком уставать на работе, я уволюсь.

Второй сестре исполнилось всего тридцать.

– Обожаю американских актеров! – прощебетала она. – М-м-м… Том Круз и Леонардо Ди Каприо… Хочу, чтобы мой муж был американцем, – пошутила она. – А он был бы рад нанять дешевую проститутку, заняться с ней сексом и во время этого позвонить мне по сотовому, чтобы я слушала… – Она продолжала: – Я начала учить английский, но он мне не разрешил. У меня нет выбора, кроме как с ним мириться, иначе он отберет детей.

Третья сестра тихо сидела и кормила грудью малыша. На ней были простой платок и широкая блузка.

Хотя Майда явно не бедствовала, ее газовая духовка оказалась на последнем издыхании, и девушка кучу времени проползала внизу, пытаясь поджечь ее от горящей салфетки. В конце концов пришел мужчина, принес новый баллон с газом, и они вместе его подсоединили. Это выглядело небезопасно: он чуть не забыл выключить зажженную конфорку, прежде чем подсоединить шланг.

Я хотела помочь накрыть в гостиной стол к обеду. Одна из женщин вручила мне гигантский рулон пластиковой пленки и сказала несколько слов. Я не понимала, что от меня требуется, пока она не подошла, не отодвинула кофейный столик и не развернула пленку, втыкая в нее нож, чтобы пленка разорвалась. Затем мне приказали развернуть рулон до конца. Он был шире, чем те, которые мы обычно используем, чтобы накрыть остатки еды и убрать их в холодильник, и специально предназначался для пола. Мы разложили на полу курицу, салат, кебаб, ложки и тарелки. Все дети обедали с нами.

В Иордании жизнь женщины вращается вокруг праздников, в особенности свадеб и связанных с ними событий. Такое впечатление, что все постоянно женятся и на свадьбах гуляют целыми кварталами Майда пригласила меня на девичник.

– Собирайся скорее, – впопыхах сообщила одна из ее подруг.

Мы поднялись наверх и лихорадочно засобирались. До выхода оставался час, но сестры любили понаряжаться и перемерить кучу разной одежды. Они очень сильно накрасились. Когда я сделала, на мой взгляд, довольно яркий вечерний макияж, Майда спросила:

– И это все? Разве не хочешь побольше косметики?

Даже на лицах маленьких девочек были тени и помада, а глаза они подвели карандашом. Восьмилетняя дочка одной из сестер надела топик без рукавов и мини-юбку. Майда все еще была в домашней одежде, но навешала на себя столько золота, как будто выходила замуж она.

– Я все это купила сегодня, – заявила она и нарядилась в облегающий красный комбинезон из лайкры; поверх него полагалось накинуть черную абайю, чтобы в надлежащем виде явиться на праздник.

Вечеринка проходила в шатре. Тучные дамы сурового вида сидели рядком, они носили традиционные туники и цветастые платки. Будущей невесте оказалось восемнадцать; это та самая дочка бородатого мужчины с двумя женами, который хотел взять Майду третьей. В необъятном атласном платье с кринолином, с разрисованными хной руками, она сидела на троне, украшенном сердечками.

Руководили праздником две жены отца. Вторая жена оказалась очень привлекательной; в черной абайе и платке, расшитом крошечными красными розочками. Она вела дабке и следила за тем, чтобы все чувствовали себя как дома.

Пришла молодежь: сначала девчонки в облегающих джинсах и топиках, затем девушки в платьях из лайкры и мини-юбках. Они лихо поплясали, надели черные накидки и ушли. Третья и самая консервативная из сестер заметила:

– Вот стыдоба-то. Раньше так только дома одевались. Насмотрелись ливанских и египетских фильмов, вот и подражают актрисам.

«БЕНИ ХАМИДА».

Я встретилась с Луной и Дибой, мы хотели поговорить о том, как помочь цыганам. Диба рассказала, что иорданские цыгане делают особые ножи и умеют шить одежду. И вот перед отъездом из Иордании я пообещала узнать побольше о проекте «Бени Хамида» и выяснить, каким образом участникам проекта удается подарить многим женщинам уверенность в своих силах и улучшить экономическую ситуацию целого региона. Тогда мне не пришло в голову, что я не знаю, где находится штаб-квартира этой организации и как туда добраться.

Через несколько дней я ехала на такси с водителем по имени Фироз, и он просто поразил меня своим дружелюбием, интеллигентностью и знанием английского (хотя о последнем я узнала, когда он выпалил: «Глядя на вашего президента, я вижу Сатану!»). Он вручил мне свою визитку, и я наняла его на целый день.

В Аммане есть красивые, новые, просторные такси, а есть машины вроде той, которую водил Фироз. Его маленькая развалюха, дребезжа, пересчитала все кочки по дороге в Мадабу – исторический город, знаменитый своими мозаиками. Фироз курил одну сигарету за другой, а колымага тарахтела мимо высохших холмов по извилистым сельским дорогам. Пыльные деревенские улицы привели нас к зданию «Бени Хамида». Это был единственный современный дом на всю округу; он очень выделялся на фоне бурых холмов. Красивый выставочный зал в традиционном стиле построили на деньги канадской компании. Заведующую звали Халиме. Одетая в черное, с покрытой головой, она не очень хорошо говорила по-английски, однако Фироз мне помог: он переводил и задавал собственные вопросы.

– Проект «Бени Хамида» запустили в 1985 году, он изменил жизнь четырнадцати деревень в нашем районе, – рассказала Халиме. – Прежде очень мало женщин оканчивали школу, а общение с мужчинами было строго ограничено. Люди жили с закоснелыми понятиями, однако когда они познакомились с новыми людьми из Аммана и из-за границы, то начали смотреть на вещи шире. Теперь местные женщины учатся на медсестер, государственных работников, офицеров полиции, гражданских служащих. С момента появления проекта жизнь этих женщин изменилась как с экономической точки зрения, так и относительно социального статуса. Они стали зарабатывать больше, появилась мотивация. Изменился сам образ их мыслей. Теперь девушки более упорны в своем желании продолжить образование. Ковроткачество – это традиционное ремесло, – продолжала она. – Раньше им занимались только пожилые женщины, однако с появлением нашего проекта молодежь тоже стала учиться ткать. Теперь дома делают всю работу, кроме окрашивания пряжи, – для этого требуются специальные станки. «Бени Хамида» разработали для того, чтобы помочь женщинам, которые сидят дома с детьми, улучшить свое финансовое положение. Прежде слабому полу было запрещено выходить из дому даже на работу. Но в результате наших усилий улучшились не только материальные условия; люди начали смотреть на мир более открыто. Не будь этого проекта, – подытожила Халиме, – я бы сейчас здесь не сидела и с вами бы не разговаривала. Когда к нам приезжают гости из США, я вижу совсем других людей, не похожих на тех, кого показывают в новостях о бомбардировках и помощи Израилю. – Ей приходилось встречаться с иностранцами, и она знала, о чем говорит. – Мы не террористы и не любим насилие. Мы куда спокойнее, чем думает большинство людей. Пророк говорил: «Не рубите деревья без надобности и не убивайте животных. Не уничтожайте колодцы и не жгите посевы». – Халиме имела в виду правила ведения войн, описанные в Коране.

По традиции, когда женщина выходила замуж, ей давали в приданое ковер, который она приносила в дом мужа. Ковер ткали родственницы со стороны матери. Жених дарил невесте золотой браслет в виде змеи и ожерелье из монет.

Женщины данного региона не знали ни футов, ни метров, ни другой системы измерения пряжи или ковров. Считалось лишь, сколько раз женщина повернула голову во время работы.

– Поначалу местные боялись и думали, что чужаки явились их эксплуатировать, – рассказывала Халиме. – Большинство женщин выступали против проекта, но некоторые решили попробовать. После того как они добились успеха, другие тут же передумали и тоже захотели участвовать. Сначала организаторы устроили общее собрание для всех женщин региона. Они сказали: «Вы хорошие ткачихи, и мы заплатим вам за труд и поможем улучшить вашу жизнь». Всем раздали натуральную шерсть, которую нужно было почистить. Фонд завез нужные инструменты и дал каждой женщине свою работу: одни очищали шерсть, другие окрашивали ее, третьи пряли. Самая тяжелая работа, требующая наиболее сложных навыков, – окрашивание.

– Что думают мужчины об этих переменах?

– Им понравилось, потому что женщины стали много зарабатывать, – ответила Халиме. – Мужчины служат в армии и правительстве, заняты в сельском хозяйстве, здравоохранении, образовании, на госслужбе. Крестьян становится все меньше из-за отсутствия воды для орошения и засухи. Мы держим овец и коз, однако в засуху много скота полегло – животных просто нечем стало кормить. Государство организовывает природные заповедники, а это тоже уменьшает площадь пахотных земель.

Мы провели с Халиме более двух часов.

– Мы хотим привлечь в этот регион туристов, которые захотели бы пожить в семьях и побольше узнать о традиционном укладе бедуинов, – сказала она и добавила: – Это место прекрасно подходит для людей, интересующихся природой и историей. Нам нужны путешественники, которые захотят принимать участие в нашей жизни: доить коров, ходить на свадьбы, жить в семьях.

Жаль, что я не встретила ее тридцать восемь дней назад! Мне стоило такого труда приоткрыть окошко в мир местных жителей, и я была бы счастлива пожить в бедуинской семье. Но, к сожалению, мои сорок дней в Иордании подошли к концу.

Халиме пора было идти домой, но она проводила нас к месту с живописной панорамой Мертвого моря и показала Фирозу, где растут лекарственные растения; он собрал их, чтобы «отвести злой глаз» и дать своей матери, у которой было высокое давление. Чуть поодаль находились руины дворца, в котором, согласно легенде, томился в плену Иоанн Креститель и танцевала Саломея.

Табличка у входа гласила: «Мемориал пророка Яхьи» (Иоанна Крестителя). Мы вскарабкались на холм по тропинке, идущей вдоль древней стены мимо пещер, в которых несколько веков назад определенно жили люди. Несмотря на то что земля была сухая, а ландшафт – пустынным, с редкими клочками облезлых кустов, вид оказался потрясающим. Уступы покрывали величественные холмы сверху донизу. Некоторые, возможно, были естественного происхождения, но большинство выглядели делом человеческих рук – возможно, в древние времена здесь располагались фермы. Замок отреставрировали неаккуратно, сохранить подлинный вид никто не старался. Остались обрубки античных колонн, но другие, высокие, колонны были явно сооружены в современную эпоху.

Темница, где сидел Иоанн Креститель, напоминала тюрьму из старого немого фильма «Саломея». В замке оказалась площадка, где вполне могла бы танцевать Саломея, хотя ее имя в Библии не упоминается. Возможно, декорации к фильму создавались на основе этих руин. Как бы то ни было, открытая площадка была словно предназначена для танцев, и я станцевала, а Фироз снял меня на камеру. Но случилась таинственная вещь: пленку зажевало, и запись танца пропала.

Замок оказался не больше зажиточного дома в Абдуне[46], однако наверняка в те времена считался роскошным. Высокий подъем утомил Фироза, никогда не расстававшегося со своей сигаретой, но тем не менее таксист был под впечатлением. Он никогда не слышал об этом месте и даже не знал историю об Иоанне Крестителе и Саломее.

На обратном пути, когда мы уже далеко отъехали от деревень, объединенных под эгидой «Бени Хамида», мы увидели пастухов и бедуинские шатры. Фироз спросил, не хочу ли я задержаться здесь и зайти в гости к одной семье.

Мы подошли к черно-бежевому шатру, стоявшему посреди высохшего грязного поля. В отличие от туркменов, которые жили в разноцветных палатках в одном большом лагере, бедуины предпочитали селиться подальше друг от друга. Однако их бедность была не менее очевидной.

У шатра нас поприветствовали женщина по имени Фатме и трое ее маленьких сыновей. Муж Фатме ушел пасти овец.

Она рассказала нам об их повседневной жизни:

– Летом мы живем в окрестностях Мадабы, а зимой переезжаем в долину Иордана. Это наш летний шатер; я живу здесь с мужем и тремя детьми. Зимой шатер обтягивается пластиковым чехлом, защищающим от ветра и грязи. Моим сыновьям три, пять и шесть лет; они не ходят в школу, потому что, если бы ходили, мы были бы не в состоянии переезжать с места на место, а муж не смог бы работать. У нас отара из тридцати овец – этим и живем, – продолжала она. – Зимой продаем молоко. Если очень нужны деньги, продаем овцу. Если нужно куда-то поехать, я еду с родственниками мужа. Они живут в шатре напротив, через дорогу. Обычно мы просыпаемся в шесть-семь утра и пьем чай с молоком. В одиннадцать я готовлю обед на открытом огне. Мы едим мясо не чаще раза в неделю, и курицу тоже раз в неделю. По большим праздникам – на свадьбу, например, – забиваем овцу и готовим менсеф.

Я спросила, как они смотрят телевизор, и получила такой ответ:

– Мы используем автомобильный аккумулятор, а для освещения – керосиновые лампы. Хотя мы выглядим здоровыми и на первый взгляд кажется, что у нас все в порядке, это не так. Нам очень трудно. Конечно, я бы хотела жить в доме на одном месте.

Когда приходило время переезжать, ее муж арендовал большой грузовик, и вся семья, овцы и скарб отправлялись на новое пастбище.

Ни Фатме, ни ее муж не ходили в школу, хотя муж умел немного читать и писать. Она вышла замуж в двадцать три года; в день свадьбы была в салоне красоты, где ей сделали прическу, и надела белое платье. Церемонию проводили в шатрах.

– Мы женаты семь лет, – сказала она. – Он на два года старше меня, и я люблю его. Я довольна своим мужем и браком.

ИЗГОЙ.

Мы с Фирозом вкусно поужинали в ливанском ресторане в Мадабе, и я погадала ему на кофейной гуще.

– Моя жизнь кончена, я не живу, а существую, – признался он.

Казалось, ему совершенно наплевать на себя: весь день он беспрерывно курил одну сигарету за другой. Я спросила, хочет ли он поговорить, и он поинтересовался, готова ли я выслушать долгую историю.

– Десять лет я прожил в США, – рассказал Фироз. – Однажды меня арестовали и обвинили в контрабанде сигарет из Вирджинии в Нью-Йорк. Три месяца я просидел в тюрьме, после чего меня выпустили под залог. Я не нарушил испытательный срок, но предчувствовал: должно случиться что-то плохое. В 2003 году «федералы» арестовали меня и неделю продержали в камере размером шесть на девять футов[47], без окон. Когда пошла вторая неделя – раздели догола и заставили сидеть в камере без мебели при температуре сорок два градуса[48]. Они сказали, что у меня есть выбор: депортация или слушание, которого пришлось бы ждать год.

Он выбрал первое и вернулся в Иорданию, где чувствовал себя несчастным и неспособным адаптироваться к новой среде.

ТАК КАКАЯ ЖЕ ОНА – ИОРДАНИЯ?

Мои сорок дней в Иордании закончились скромно – чаепитием в просторном загородном доме Луны, с Анжеликой и несколькими французскими и иорданскими подругами, которых Луна хотела познакомить со мной и моей книгой. Я призналась, что Иордания предстала передо мной чем-то вроде культурной мозаики, элементы которой соединялись в единое целое лишь благодаря тому, что все участники оказались на этом островке спокойствия посреди пустыни. Не одни только набатейцы, греки и римляне оставили в Иордании свой след, но и люди, несколько поколений назад бежавшие от опасной жизни в России, потерявшие родину, когда израильтяне провозгласили свое государство за счет палестинцев, или, как в случае с иракцами, просто не захотели стоять на линии огня. Жизнь в Иордании была образцом бедуинского гостеприимства и великодушия: здесь всех принимали с распростертыми объятиями, и все, кого мне довелось встретить, подтверждали это радушным «добро пожаловать». На первый взгляд Иордания казалась скучной, она находилась под сильным влиянием западных корпораций, принятых здесь, как и все остальное, с присущей иорданцам открытостью. Но стоило копнуть глубже, и обнаруживалось увлекательное смешение культур, как ни странно – гармоничное.

НЕСКУЧНЫЙ ПЕРЕЕЗД.

Попасть из Иордании в конечный пункт моего путешествия, Синьцзян – самую западную провинцию Китая, – оказалось непросто. Для начала требовалось получить китайскую визу и предоставить рекомендательное письмо из американского посольства, в котором объяснялось бы, кто я такая и зачем хочу поехать в Китай.

Уровень безопасности американского посольства впечатляет. В окрестностях здания запрещено уличное движение, установлены цементные барьеры и дополнительная полоса, отделяющая здание от улицы. Мне пришлось пройти три пропускных пункта, показать свой сотовый телефон, который потом отобрали вместе с двумя камерами. Сумочку обыскали, затем я прошла через рентгеновский аппарат, и напоследок меня досмотрел охранник с металлодетектором.

Мне вручили номерок – «80», и очередной охранник направила меня в отдел по работе с американскими гражданами. Людей в комнате оказалось как селедок в бочке, и пока подошла очередь только шестого человека. Я спросила даму, сидевшую за толстым стеклом, о письме, которое затребовало китайское посольство для оформления визы. Та протянула мне копию бланка с шапкой, напечатанной едва различимыми чернилами, и сказала: «Напишите письмо сами, а консул подпишет его за тридцать долларов». Я так и сделала, протянула письмо ей через отверстие с продувом (если кто-нибудь захочет передать документы, посыпанные ядовитым порошком, порошок попадет злоумышленнику прямо в лицо). Сотрудники посольства общались с посетителями через бронированное стекло, говоря в микрофон. Не было почти никакого личного контакта, а получить какую-либо информацию или задать вопрос оказалось практически невозможно.

Решив забронировать авиабилет, я обратилась в несколько турагентств, но везде получила один ответ: «Нет, мы не работаем с этим направлением». Или еще хуже: «Куда-куда? В первый раз слышу».

У дяди Ахмеда, ворчливого гида, было свое турагентство, и он заказал мне билет из Аммана в Абу-Даби, а затем в Исламабад в Пакистане.

– Я забронировал вам билет в Кашгар – это город в Синь-цзян-Уйгурском автономном районе Китая, – но дешевле будет купить его в Исламабаде, – сказал он.

Абу-Даби – город в Объединенных Арабских Эмиратах недалеко от Дубая. Мне предстояло пробыть там всего две ночи, но на это время я назначила с десяток встреч с дорогими мне людьми. Я написала Сабрие, танцовщице, которая разрешила мне пожить в ее номере в Каире. Оказалось, она работает в Абу-Даби. В течение тридцати двух лет мы переписывались с моим другом Рави. Он был родом из Шри-Ланки, но последние одиннадцать лет прожил в Саудовской Аравии, а она граничит с Эмиратами. Вся его семья из четырех человек приехала в Дубай на автобусе, и мы наконец встретились. Я также выяснила, что в Дубае живет Али Абдулла Буайша, автор песни «Афкари», той самой мелодии в исполнении «Икхвани Сафаа», что вдохновила меня на путешествие в Занзибар. Я позвонила ему, и он пригласил меня в гости.

На пути в Абу-Даби потерялся один из моих чемоданов, и из соображений безопасности авиакомпания отказалась хранить его в аэропорту до моего появления. К счастью, чемодан нашелся, но я сделала вид, будто не получила сообщение от авиакомпании, чтобы чемодан в аэропорту все же оставили.

Арабские Эмираты – разбогатевшая на нефти суперсовременная роскошная страна, где полно торговых центров. В Дубае даже есть торговый центр, внутри которого оборудован горнолыжный склон. Сабрие отвезла меня в Дубай, до него только час на машине от Абу-Даби. Город спроектирован и построен по квадратам, за исключением шикарного прибрежного района, где находится самый дорогой отель в мире, имеющий форму гигантского корабля.

Захра, двадцатитрехлетняя дочка Али Абдуллы Буайши, заехала за мной на шикарном джипе. На ней были черная абайя и платок.

– Меня устраивают те немногие ограничения, которые мы должны соблюдать. Конечно, я обязана рано приходить домой и не могу делать всего, что разрешено моему брату, однако работа и учеба для меня гораздо важнее.

Али Абдулле было около восьмидесяти лет. В белом тюрбане, повязанном черным шнуром, и белом платье, он походил на арабов с Персидского залива.

Мы сидели на узорчатых диванах в его гостиной, и он рассказывал, как оказался в Дубае.

– Вскоре после революции один солдат предупредил, что мое имя в списке смертников, ожидающих повешения, и я должен срочно бежать. Многие погибли, пытаясь доплыть с Занзибара в Аравию на деревянных суднах, так как капитаны были вынуждены брать на борт до пятидесяти человек. Многие лодки попросту затонули, но мне повезло, и меня взяли на большой корабль. Король Дубая построил здесь целый район и подарил дома занзибарцам, бежавшим с острова. В прошлом году я ездил на Занзибар в качестве почетного гостя на празднование столетия «Икхвани Сафаа». Мой отец – он умер, когда мне исполнилось два года, – был одним из основателей клуба.

Встретившись со всеми, с кем хотела, я наконец отправилась в аэропорт Абу-Даби. Опознав свой чемодан, я отправила его в Пакистан и прошла на регистрацию.

– Где ваша пакистанская виза? – спросил мужчина за стойкой.

– Я в Пакистане проездом, – ответила я.

– Тогда у вас должен быть билет в Китай, – сказал он.

Возникла сложная ситуация: его начальник подтвердил, что пассажира можно считать транзитным, если тот приобрел билет в следующее место назначения заранее. Но китайские авиалинии продают билеты лишь в тех городах, откуда летают, поэтому я могла купить его лишь в Пакистане.

Вокруг нас сформировалась толпа из сотрудников авиакомпании, и у каждого оказалась своя причина, почему меня нельзя пускать на рейс.

– Вас не пустят на борт, – угрожающе проговорил один мужчина.

Чуть позже меня отвели в офис авиакомпании, где вынудили купить билет на крошечный отрезок между Исламабадом и Кашгаром по безбожно завышенной цене.

В Исламабаде мне нужно было убить несколько часов. «Мы не разрешаем пассажирам ждать в аэропорту», – сказали мне и вытолкали за дверь. Как странно и абсурдно: меня выгнали из аэропорта, хотя я не имела ни визы, ни штампа о въезде в паспорте. К счастью, такси оказались повсюду, я села в одно из них и отправилась разглядывать Исламабад. Хотя смотреть было особенно не на что: Исламабад – молодой город, его построили, чтобы он стал новой столицей. Но разрисованные на все лады грузовики с открытыми кузовами, в которых сидели мужчины в развевающихся по ветру белых штанах и рубахах по колено, представляли весьма колоритное зрелище. А потом таксист пригласил меня в гости, где я выпила чаю с его отцом. Они заставили меня пообещать, что в следующий раз я напишу книгу о Пакистане.

СИНЬЦЗЯН-УЙГУРСКИЙ АВТОНОМНЫЙ РАЙОН КИТАЯ.

ПРИЛЕТ ПО-КИТАЙСКИ.

Конвейер в крошечном Международном аэропорту Кашгара, города в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая, скрипел под тяжестью пакистанских ковров и прочего груза, направлявшегося в Китай. В Абу-Даби я сдала в багаж два чемодана, но мне навстречу выехал лишь один из них. Когда последний гигантский сверток сбросили с конвейера на пол, я поняла, что мой второй чемодан затерялся где-то на Шелковом пути, между Исламабадом и Кашгаром. Я попросила форму заявки о пропаже багажа, но администратор недобро посмотрел на меня и процедил сквозь зубы:

– Это не наша проблема. Возвращайтесь в Пакистан и сами ищите свой чемодан.

Я заупрямилась и отказалась покидать аэропорт, не заполнив бумаги. Но служащий смял мой заполненный бланк и швырнул его на пол. Стоя в одиночестве среди груды невостребованного товара, я поняла, что не могу дать ему отпор. Пришлось усмирить свой гнев.

Так состоялось мое первое знакомство с главной силой, довлеющей над Китаем, силой, которая отказывается отпускать даже крупнейшую провинцию Синьцзян, хотя большинство ее жителей не китайцы и никогда не хотели жить в Китае.

Как я узнала об этом малонаселенном далеком регионе? Однажды в Гонконге я увидела большой постер с изображением танцовщиц в расшитых блестками шелках и головных уборах, украшенных драгоценными камнями. Постер направил меня в новый ресторан под названием «Шелковый путь». Находясь под впечатлением от танцоров, которых привезли из Синьцзяна, я услышала о танцовщице, преподавателе и бывшей кинозвезде по имени Паша. Вскоре мы с ней начали учить друг друга. Во время короткого тура по Китаю мне выпал шанс познакомиться с семьей Паши, живущей в Синьцзяне. С тех пор я мечтала, чтобы весь мир узнал об этом прекрасном крае – ведь возможно, читатели, как и я когда-то, даже не подозревают о его существовании.

На мандаринском диалекте синьцзян означает «новая граница». Этот край с незапамятных времен населяют разнообразные мусульманские народы, в большинстве своем уйгуры, чей язык похож на турецкий. До 1949 года менее пяти процентов населения этого региона принадлежали к этническим китайцам (китайцам хань), но после коммунистической революции началась массовая отправка переселенцев из демобилизованных солдат. Теперь китайцы хань составляют сорок процентов населения. Переселенцы работают в промышленности и администрации ужасных тюрем в Китае. Они произвели на свет новое поколение, презираемое местными жителями. По сути, в регионе действует режим апартеида, при котором китайцы и уйгуры живут в обособленных анклавах, почти никогда не работают в одном и том же месте, ходят за покупками и обедают в разных местах.

В аэропорту я должна была встретиться с Мелиссой, исполнительницей танца живота из Нью-Йорка, говорящей по-китайски. Она предложила стать моей попутчицей и переводчицей на эти сорок дней. Мы познакомились по Интернету.

Я забыла спросить, по какому времени мы назначили встречу – по пекинскому или синьцзян-уйгурскому, – и потому не знала, будет ли она меня ждать. Об этом всегда лучше договариваться заранее, потому что в Пекине время на два часа отстает от синьцзян-йгурского; официально весь Китай считается одной временной зоной, однако местные редко следуют этому правилу. Все официальные учреждения, к примеру государственные компании и банки, работают по пекинскому времени. Но неформальные встречи люди назначают по местному времени. Возникает простор для путаницы, и легко разминуться друг с другом. Я выискивала в толпе молодую китаянку, одетую в нью-йоркском стиле и похожую на восточную танцовщицу. Вдруг ко мне подошла высокая женщина европейской наружности с покрытой головой.

– Тамалин? – проговорила она.

Мелисса оказалась наполовину полькой, наполовину литовкой. Китайский она учила в университете, а затем еще несколько лет – в Китае. Ее знание языка пригодилось сразу.

– Хочу найти того грубияна из службы потерянного багажа, – сказала я. – Можешь с ним поговорить?

Вздорный администратор ничего не мог сообщить толком. Мелисса рассердилась еще сильнее, чем я.

– Я наткнулась на Великую Китайскую стену! Вот что больше всего бесит в Китае. Скоро ты поймешь.

ЖИЗНЬ В «ПОСОЛЬСТВЕ».

Чтобы написать эту главу книги, мне пришлось действовать очень осторожно. Я не могла просто пойти к официальным лицам и заявить: «Я хотела бы снять фильм и написать книгу о жизни китайских мусульман». В таком случае мне показали бы сфабрикованную версию реальности, а возможно, вообще бы запретили заниматься этим проектом.

Итак, мне пришлось наугад ездить по региону, надеясь, что подвернется предлог и я смогу получше узнать быт местных жителей. Люди здесь привыкли не критиковать правительство и не говорить о чем-либо подобном, так как это может быть использовано им во вред. Да и мне не хотелось, чтобы у них возникли неприятности.

Многие гостиницы пускают только китайцев. Мелисса прослышала об одном недорогом и хорошем местечке, но нас туда не пустили – что поделать, иностранцы!

Мы перешли улицу и отправились в отель «Семан», также известный как «русское посольство». В этом далеком уголке британцы и русские устраивали шпионские игры. В конце 1800-х годов Российская и Британская империи расширяли свои территории и подобрались довольно близко друг к другу в Центральной Азии. Велась борьба за информацию, влияние и антиквариат. В консульствах даже у стен были уши, и так продолжалось до 1949 года, когда образовалась Китайская Народная Республика. Теперь у приезжающих в Кашгар иностранцев есть два варианта: поселиться в бывшем британском консульстве или в бывшем русском.

Вкус к украшательству у уйгуров проявляется во всем. В повседневной жизни женщины носят длинные платья с блестками. Яркие шуршащие платки из блестящей ткани скорее дань моде, чем следование религиозным традициям. Холл отеля «Семан» был весь разукрашен узорами из цветов – резьбой по дереву и мрамору. На стене за стойкой портье красовалась рельефная фреска с изображением танцоров и музыкантов. Чуть ли не каждый дюйм стены и мебели этого недорогого отеля украсили каким-нибудь орнаментом. «Семан» мог бы стать подходящим местом для людей во фраках, однако большинство постояльцев были альпинистами или любителями приключений, приехавшими из Пакистана или с Тибета. Корпус отеля для особо важных персон выглядел еще более вычурным. Тут часто останавливались туристические группы из крупных и процветающих городов Китая: Пекина, Шанхая и т. д. На территории отеля функционировали пять интернет-кафе, они же играли роль турагентств, предлагающих пешие прогулки по горам.

Мелисса сразу влюбилась в «Информационное кафе у Джона», расположенное за увитой диким виноградом решеткой у парковки, заставленной огромными и сверкающими туристическими автобусами. Там собирались иностранные туристы и обсуждали лучшие велосипедные маршруты по Тибету, особенности пересечения киргизской границы и расписание автобусов во Внутреннюю Монголию. Если путешественник добрался до Кашгара, он с большой долей вероятности успел побывать уже везде.

Кашгар – само это слово вызывает ассоциации с чем-то мистическим даже у бывалых путешественников. Но я уже приезжала в Кашгар два года назад, хоть и ненадолго, и теперь, во второй свой визит, была разочарована. Большинство традиционных глиняных хижин снесли. Город превратился в большую пыльную стройку с открытой канализацией. Те традиционные дома, что остались нетронутыми, теперь назывались «историческим центром», и за вход в него с туристов взимали плату. Везде на новых бульварах как грибы после дождя вырастали современные коробки, построенные из типично китайского стройматериала, напоминающего кафельную плитку.

ПЕРВАЯ ПРОГУЛКА.

Старую площадь и ее окрестности реконструировали в стиле парка аттракционов, в духе сказок «Тысяча и одной ночи». Видимо, уйгуры сами стали главной туристической достопримечательностью. Западные туристы пытались увидеть настоящую жизнь уйгурских племен за фасадом искусственных туристических рынков, ресторанов, разряженных верблюдов и разукрашенных овец, позирующих для фотографий перед экскурсионными автобусами. Китайские туристы ходили большими группами за размахивающими флажками экскурсоводами; на всех были одинаковые шапки.

Под аккомпанемент лихорадочно щелкающих фотоаппаратов местная жизнь текла своим чередом. Кто-то включил магнитофон с уйгурской музыкой. Не меньше тридцати мужчин и мальчиков принялись грациозно переступать и кружиться, репетируя традиционный танец. Веселая музыка и танцы уйгуров славятся на весь Китай.

Мы зашли на улицу, куда не втиснулся бы туристический автобус, – «улицу торговцев». Как и их предки, здесь занимались своим ремеслом кузнецы, торговцы дынями и изготовители музыкальных инструментов. Вся улица словно пела: музыкальных дел мастера проверяли струны, кузнецы постукивали молоточками, изготавливая инструменты, нагревали металл до огненно-красного цвета, а затем резали его, охлаждали и снова нагревали. В витрине лавки, торгующей швейными машинками, выстроились новенькие машины с ножным приводом. Присев под связкой подвешенных у входа дутаров (дутар – одна из многочисленных разновидностей лютни с длинным грифом), мы наблюдали, как юноша сосредоточенно заканчивает мастерить рабаб (струнный инструмент, обтянутый змеиной кожей). На стене висела сушеная шкура гигантской змеи длиной не меньше двадцати футов. Мужчина неподалеку заиграл на дапе (бубне из змеиной кожи со звенящими колечками), виртуозно отбивая ритм.

Мы двинулись дальше и обнаружили парк, где оказалось гигантское колесо обозрения, подсвеченный неоном фонтанчик, искусственная река и «фейерверки» из крошечных лампочек. Шайка мальчишек решила подшутить над двумя иностранками: они попытались выпустить нам на колени скорпиона из банки. Мы завизжали и убежали прочь, затем пошли дальше и отыскали обратный путь по узким переулкам старого квартала в обход билетной кассы, установленной китайским правительством. Темнота стояла кромешная, мы не видели, что в двух шагах перед нами.

На широких бульварах небо освещали высокие современные здания с неоновыми вывесками на китайском. Уйгуры пишут арабской вязью. Многие маленькие вывески и объявления были на уйгурском, но на самых больших, ослепительно ярких красовались китайские иероглифы.

Мы подняли головы и увидели нависшую над нами гигантскую статую Мао Цзэдуна.

– Народный парк, – сказала Мелисса. – В каждом городе такой есть.

Рядом под двумя желтыми дугами светилась неоновая вывеска на английском: «Хороший бургер еда».

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЧЕМОДАН!

С одной стороны, у меня разрывалось сердце при виде показухи, устроенной на китайские деньги; с другой – изобилие красок не могло не радовать. Неоновые вывески и роскошь являлись не чем иным, как современной инкарнацией гигантской статуи Мао, одним решительным ударом кулака указывающей уйгурам, кто в доме хозяин. И кто как не уйгуры гуляли в «народных парках»? Они не отвергали это проявление китайской мегаломании – они просто смирились.

Мы успели на знаменитый воскресный рынок как раз к открытию. Крестьяне приезжали сюда на самых разнообразных видах транспорта, от телег, запряженных лошадьми, до электрокаров, и продавали или обменивали свой товар: шины, металлические ящики, одежду, скот. Те путешественники, кто не планировал прогулку по горам, обычно приезжали в Кашгар, чтобы посмотреть на воскресный рынок, и уезжали на следующий день. А вот нам с Мелиссой, похоже, грозила перспектива остаться здесь надолго, поджидая мой чемодан.

Утром я первым делом спустилась в холл отеля, надеясь, что все же найду потерянный багаж. После нескольких попыток мне удалось дозвониться в Абу-Даби (я звонила с маленького красного телефона-автомата). К счастью, трубку взяла Яцзе, китаянка, с которой нам довелось познакомиться.

– Я – единственный человек, который поверит, что в аэропорту Кашгара нет компьютера и они отказываются принять ваше заявление, – сказала она. – Я вас понимаю, ведь я китаянка. – Она заверила меня: в Абу-Даби моего чемодана нет, поэтому он, должно быть, остался в Исламабаде; приказала послать ей факс и обещала поговорить со своим начальством. – А потом нас ждет новая головная боль: как доставить чемодан в Китай. В Кашгар летает всего один рейс в неделю, и в багажном отделении редко находится свободное место.

Несмотря на то что шансы оказались невелики, я была уверена: закон гравитации не позволил моему чемодану улететь в космос. В чемодане лежали костюмы для театрального шоу, которое я ставила в Майами, и документы на грант в двадцать тысяч долларов, их нужно было сдать в соответствующие инстанции.

Хотя местные турагентства предлагали весь спектр туристических услуг, в том числе международные переговоры, никто из работников ни разу не летал на самолете. Сотрудник одного турагентства, видимо, почувствовал, что я расстроена. Когда я рассказала ему про свой потерянный чемодан, он подробно объяснил мне, что надо делать:

– Приезжаете в аэропорт и видите такую движущуюся ленту. Там и должен быть ваш чемодан.

Он искренне пытался мне помочь, а я не знала, плакать мне или смеяться.

НЕОЖИДАННАЯ СПУТНИЦА И ПУТЕШЕСТВИЕ ПО РЫНКАМ.

В холле отеля сидела молодая женщина и пристально меня разглядывала. Я была так озабочена поисками своего чемодана, что не обратила на нее внимания. Когда я зашагала к выходу, она подошла и тихо спросила:

– Можно пойти с вами? – Она носила платье простого покроя с короткими рукавами и высоким воротом; было совершенно очевидно, что она местная, а платье сшила сама. Фасон начала 1960-х, а ткань – традиционный атласный шелк с асимметричным орнаментом из разноцветных полос. У девушки были светло-каштановые волосы и светлые глаза, но внешность типично азиатская. Ее звали Айнур; она говорила так мягко, тихо и вдумчиво, что мне нередко приходилось ждать, пока она ответит.

– Я иду на рынок скота. Вы, наверное, там сто раз были.

– Можно с вами? – повторила она.

В холл ворвалась Мелисса в пышной юбке и уйгурском платке с блестками.

– Смотрю, ты уже успела пройти по магазинам, – заметила я.

– Танцовщицы и блестки… опасное соседство! – рассмеялась она, подвязывая волосы платком.

– Мы идем на рынок скота, – сказала я.

– Классно! – улыбнулась она.

Мы поймали такси и помчались по ровному шоссе. Два года назад я не смогла заставить себя пробыть на рынке скота долго – мне было жалко животных. На этот раз меня больше занимали люди. Что может быть интереснее, чем смотреть на крестьян со всей округи во всевозможных традиционных головных уборах: расшитых квадратных тюбетейках, высоких колпаках с оторочкой из овчины, фетровых шляпах, похожих на те, что носили американские гангстеры в 1930-х.

Мой взгляд упал на вереницу толстых пушистых огузков – они принадлежали особым овцам, у которых ценился курдюк, жировое отложение в районе хвоста. Остриженные овцы выглядели исхудавшими. Для украшения им на ножках оставляли маленькие клочки шерсти и раскрашивали их ярко-розовой краской.

Ослы взбивали пыль. Недовольно мычащих коров гнали к фургонам, связав шеи веревками. На рынке стояли шум и вонь, наши легкие воспалились от пыли. Айнур с любопытством взглянула на меня, потом на Мелиссу. Здесь привыкли видеть иностранцев, щелкающих объективами; крестьяне занимались своими делами, давно уже не удивляясь тому, что, возможно, их портреты вскоре украсят страницы журналов и дорогих фотоальбомов в какой-нибудь далекой европейской стране.

Айнур училась на факультете туризма и гостиничного бизнеса.

– Неужели все это интересует иностранцев? – спросила она.

– Люди хотят увидеть, как живут настоящие уйгуры, – ответила Мелисса.

Мужчина резал на ломтики большую дыню сорта хами (нечто среднее между канталупской и медовой дыней). Его сосед подбрасывал кусочки смоченного водой теста и вытягивал их – получалась длинная круглая веревка. Так готовили традиционную лапшу для лагмана[49].

Что говорить – с тех пор как Кашгар появился на туристической карте, очарование экзотики стало привлекать такие толпы, что вся его мистика превратилась в продукт для обывателей.

Воскресный рынок — базар йилдыз – это попытка объединить традиционные занятия уйгуров, киргизов и таджиков, ради которых они веками собирались вместе: торговлю, бартер и поедание дынь. Там, где был пустырь, построили приземистую бетонную коробку. Теперь традиционными атласными шелками, инструментами, головными уборами и различными товарами для дома торгуют в аккуратных лавочках, каждая из которых находится в своем ряду.

Однако многочисленные представители тюркских и центральноазиатских народов не утруждали себя торговлей в этом здании, предпочитая хаотически возникающие уличные рынки. Пыльные улицы и немногие незастроенные пустыри кишели уйгурами, желавшими обменять свой товар. На расстеленном брезенте лежали горы фруктов и овощей; мимо то и дело проезжали тележки с товаром; люди спали в куче дынь, которые сами и продавали. На окрестных улицах было не протолкнуться: люди, телеги, запряженные ослами и лошадьми. Деревенские выбирались из города, набившись на платформы, которые тащили трехколесные тракторы.

Мы сели в тележку без бортиков, которую вез ослик. Держаться было не за что – только друг за друга. Водитель, украсивший своего ослика колокольчиками, цветами и металлическим шнуром, решил устроить гонки, объезжая другие тележки, и мы чудом не вывалились на тротуар. Айнур примостилась на краешке: она снова была в недоумении и переводила взгляд с Мелиссы на меня.

– Я никогда так не езжу, – серьезным тоном проговорила она.

Когда дикая гонка подошла к концу, Айнур спросила:

– Любите самосы? – И усадила нас на скамейку.

Рядом мужчина рубил баранину и складывал фарш горкой на деревянном подносе. Затем выбирал из такой же большой кучи бараньего жира белые сгустки и начинял ими маленькие пирожки.

– Бараний жир полезен для здоровья, – заявила Айнур.

Мы с Мелиссой переглянулись и судорожно сглотнули. Жирные мясные пирожки жарились на открытом огне.

Затем Айнур отвела нас к рядам деревянных скамеек. Очередной достопримечательностью оказался телевизор, который вынесли на улицу. Несколько десятков человек сидели, приклеившись к экрану. Рядом женщина стругала лед при помощи приспособления, похожего на маленькие грабли; ледяную стружку кидали в миску, добавляли пару ложек йогурта, сахарный сироп и немного воды. Затем жидкость хорошенько встряхивали, чтобы перемешать, – и вуаля! Освежающе сладкий напиток со вкусом овечьего молока (его называли дук) был готов.

Чуть позже я отправилась искать на рынке туалет. Весь блеск китайских вывесок не способен замаскировать вонь грязного туалета. Смочив кончики пальцев розовым маслом, я поднесла их к носу. Маленькую комнатку безо всякой вентиляции отделяла от всеобщего обозрения лишь занавеска. Три женщины одновременно справляли большую нужду в одну дырку в полу, а потом прихорашивались перед мутным зеркалом, не замечая ужасного запаха.

БОРЬБА ЗА ЧЕМОДАН.

Каждый день я билась головой о «Великую стену», продолжая безуспешные поиски своего чемодана. Порой мне начинало казаться, что он действительно улетел в космос и теперь парит где-то в далекой галактике. Я звонила, искала по Интернету, отправляла факсы. Компьютеры в местном интернет-кафе работали очень медленно, словно их внутренности были из патоки. Эта бессмысленная гонка, которая, казалось, никогда не кончится, так ни к чему и не привела.

Я познакомилась с торговцем драгоценными камнями, пакистанцем из Хунзы. Я решила так: надо рассказать о моей проблеме как можно большему количеству людей, и тогда рано или поздно кто-нибудь придумает, что делать.

– Очень часто пассажиры и их чемоданы прилетают в разное время, – ответил мой новый знакомый. – Багаж «догоняет» их через неделю или две. Торговцы платят сотрудникам исламабадского аэропорта, чтобы их товары отправили в первую очередь. Пассажирский багаж загружают в отсек, только если осталось место.

Торговец драгоценными камнями из Хунзы – это было похоже на фразу из кинофильма. Он оказался милым и совершенно обычным человеком, который всего лишь сидел за медлительным компьютером в шумном мегаполисе, одном из пунктов древнего Шелкового пути. Я поняла, что путешествия превратили меня в человека, неспособного строить иллюзии в отношении экзотических стран.

Настал день, когда должен был прибыть еженедельный рейс из Исламабада, и я попросила Мелиссу съездить со мной в аэропорт, чтобы погонять тамошних злобных сотрудников. Мой чемодан так и не приехал, зато я узнала новое выражение. Наш юный таксист лавировал в потоке машин, разгорячился и начал сквернословить. Проезжая мимо охранника в аэропорту, он обозвал его «черепашьим яйцом». Это заставило меня задуматься о том, насколько изобретательны и красноречивы оскорбления китайских водителей по сравнению с англоязычными, которые, как правило, ограничиваются словом из четырех букв.

Сидя в интернет-кафе после того, как мне приказали отправить очередной факс в Абу-Даби, я очень ждала, что кто-нибудь подвернется под горячую руку и я смогу выпустить пар, обозвав его «черепашьим яйцом»!

Мою досаду заметил умопомрачительно красивый парень с угольно-черными волосами. Он был родом из Пакистана и занимался транспортировкой мотоциклетных аксессуаров из Пакистана в Китай. Возможно, он и являлся одним из тех «черепашьих яиц», купивших себе место в багажном отсеке, и по его вине мой багаж теперь парил в открытом космосе. Он отвел меня к телефону-автомату и обзвонил, наверное, около тридцати своих знакомых из аэропортов, авиакомпаний и даже службы контроля за авиаперевозками. Но и его старания уперлись в стену: мы ничего не добились. И тогда он пригласил меня в пакистанский ресторан.

Когда парень спросил, кем я работаю, я ответила, что преподаю танцы, организую выступления и пишу книгу. Настал момент, который вызывает восторженную реакцию у большинства людей: я заговорила о том, что у американцев масса предрассудков в отношении мусульманского мира, и информация, которой нас пичкают, нередко носит упрощенный характер, а мне хотелось бы, чтобы американские читатели услышали истинный голос исламского народа. Новый друг прервал мои излияния:

– А ты не знакома с Майклом Джексоном? Вот кто уж точно танцует лучше всех в мире!

К счастью, я была знакома с Майклом Джексоном и благодаря этому все-таки сумела произвести должное впечатление.

БАРТЕР.

Объявление в холле отеля «Семан» гласило: «Каждый вечер – традиционное танцевальное шоу». Однажды мы решили посмотреть выступление, однако выяснилось, что их больше не проводят. Но вдруг мы услышали барабаны и рожок и пошли на звук. Танцевальный ансамбль исполнил один номер для группы пожилых японских туристов. Мы увязались за танцорами по лабиринту коридоров и попросили одну из женщин дать нам урок танцев.

Нас привели в закрытый театр, где мы уговорили танцовщиц на бартер – урок танца живота в обмен на урок уйгурских танцев. Женщина с рыжими волосами и вплетенными в них длинными косами показала нам несколько движений, на первый взгляд простых. Но когда я начала тренироваться в нашей тесной ванной, врезаясь в висящие полотенца и душевую насадку, то поняла: это не так уж просто.

В тот вечер исполняли «танец с чашами». Волосы каждой из девушек были заплетены в пять кос или больше, которые доходили почти до щиколоток. По традиции, уйгурские танцовщицы вплетают в волосы бабушкины косы, они делаются из волос, выпадающих во время расчесывания. Танцовщицы ловко и часто переступали ногами, держа в каждой руке по тарелке, а на голове – пирамиду из шести хрупких чаш. Затем они снимали чаши одну за другой, пока не оказывалось – сюрприз! – что в последней была вода.

УЙГУРСКИЕ НАЦИОНАЛЬНЫЕ ТАНЦЫ.

Айнур предложила пойти в ресторан.

– Мы и так каждый день ходим по ресторанам, – возразила я и сменила тему, вспомнив вкуснейший поло, который мы ели каждый день последние три дня.

Поло – это уйгурский плов, блюдо, которое в Индии называется пулао, на Занзибаре — пилау, а в Испании — паэлья.

В нашей любимой закусочной рис готовили с кусочками баранины, тыквой и сушеными абрикосами и щедро добавляли бараний жир, а подавали плов с йогуртом и мелко нарезанными листьями зеленого салата. Говорят, что это блюдо в нужной пропорции содержит «согревающие» и «охлаждающие» ингредиенты, необходимые для правильной работы организма. Правда, я до сих пор не понимаю, зачем надо было класть в него растопленный бараний жир, но получалось на удивление вкусно.

– Тогда пошли на танцы, – сказала Айнур.

Мы навострили уши. Поймали такси, которое остановилось перед нами, заехав на тротуар. Айнур приказала водителю везти нас «в ресторан».

Поднявшись по обитой медью лестнице, мы очутились в красивом зале с мраморным полом и арками, подсвеченными неоном. Народу было не то чтобы много, но несколько больших столиков уже заняли. За одним праздновали день рождения мальчика, поэтому вокруг бегала куча маленьких детей.

Одинокий клавишник аккомпанировал уйгурским певцам, исполнявшим кавер-версии местных хитов. Танцевали уйгурские национальные танцы – каждый импровизировал, изящно двигая всеми руками и кистями отдельно, – а также медленные парные танцы (причем в основном девушка с девушкой или юноша с юношей). Дети прыгали и катались по полу среди танцующих. Но наибольшей популярностью пользовался вальс под уйгурские песни. Одна мелодия напомнила русскую народную, и люди принялись подпрыгивать и поднимать ноги. Когда загорались ослепляющие дискотечные огни, заводили ультрасовременный хит. Под него танцевали, высоко подняв руки и щелкая пальцами.

УЖИН С «ВАЖНЫМИ» ЛЮДЬМИ.

Во время одной из моих бесплодных попыток найти чемодан в аэропорту я познакомилась с Анваром. Он дал мне свою визитку.

– Я работаю в правительстве, в туристическом департаменте. Если нужно, могу подергать за некоторые ниточки и вернуть ваш чемодан.

«Как мне повезло! – подумала я. – Познакомилась с уйгуром, который работает в правительстве».

Этот казавшийся важным человек пригласил нас в ресторан на вечеринку и пообещал знакомство с настоящей уйгурской культурой. Он встретил меня, Айнур и Мелиссу на улице и провел по роскошной лестнице в зал, где праздновали обрезание. У тюркских народов в честь обрезания устраивают большой праздник, и мальчики уже в таком возрасте, когда вполне могут веселиться вместе со всеми.

Никто из гостей вечеринки не обращал на нас внимания, и было очевидно, что Анвар ни с кем из них не знаком. В больших ресторанах в Китае обычно есть банкетный зал и несколько отдельных комнат. За закрытыми дверьми за кофейным столиком, уставленным различными блюдами, сидели четверо мужчин средних лет. У них оказался такой вид, будто их ударили по голове. Совершенно очевидно, что все они были очень пьяны. Анвар представил нас каждому из них, назвав посты, которые занимали эти люди в правительстве, и госдепартаменты, которыми они заведовали. Мы познакомились с удивительно унылой кучкой бюрократов. Им казалось, что мы должны быть под впечатлением. Они спросили Анвара, где девушки, и тот ответил:

– Танцовщицы придут позже.

– Я с этими не останусь, – сказала Айнур, и мы поспешно, хоть и изящно, откланялись – не пришлось даже бегать по лабиринту коридоров и ломиться в двери в поисках выхода.

Мелисса недавно простудилась, и мы заставили ее кашлять, чтобы все увидели, как сильно она больна. Анвар с приятелями были слишком заняты самолюбованием – еще бы, ведь им казалось, что на них запали две иностранки и студентка колледжа, – и не замечали, как Мелисса хрипела, а пора бы вызывать «скорую». Мы изобразили панику и воскликнули: «Надо отвести ее в отель и срочно уложить в кровать!» Анвар вызвал такси и заплатил водителю, чтобы тот нас отвез. Стоило нам проехать несколько метров, как Мелисса глубоко вздохнула, расхохоталась и на безупречном китайском произнесла:

– Везите нас на дискотеку.

Айнур показала дорогу. Дискотека работала в две смены: с трех до семи и с семи до одиннадцати. За столиком нам подали витаминные закуски: сухофрукты, миндаль и воздушную кукурузу из микроволновки. «Пойти потанцевать» для уйгуров и иностранцев означает совсем разные вещи. Уйгуры действительно танцуют, а не пьют и не пытаются познакомиться с противоположным полом. При входе покупаешь билет, который действует одну смену, и пляшешь до закрытия, а потом уходишь с той же компанией, с которой пришел. На этих танцах певец исполнял очень разные песни – от вальсов до традиционных уйгурских мелодий, – а люди танцевали, синхронно кружась на танцполе. В зале был приглушенный свет и стояли резные колонны. Это оказалось приятное местечко даже по европейским стандартам. Мы улыбались, радуясь нашему побегу.

К ДОКТОРУ!

Как-то раз, прогуливаясь по широкому бульвару в Кашгаре, я прошла мимо высокого белого здания, на вывеске которого была надпись на трех языках: «Клиника уйгурской традиционной медицины». Мне стало интересно, что это. Я всегда увлекалась альтернативной медициной, много читала об индийской аюрведе и успешно пользовалась методами китайской медицины, однако не знала, что у уйгуров есть свои традиционные методы лечения.

Я рассказала Мелиссе о клинике, и мы решили обратиться туда с нашими недомоганиями: Мелисса – с простудой, я – со своими отеками. Озадаченная медсестра провела нас в комнату и выдала номерки. У меня возникло такое впечатление, что никакая это не клиника традиционной медицины, а обычная больница, просто лечиться сюда приходят уйгуры. Врачи оказались китайцами, а не уйгурами, и я видела двоих пациентов с руками в гипсе. Мы пытались выяснить у служащих, какая же это все-таки клиника – традиционной или современной медицины, – но смогли добиться лишь ответа: «Возьмите номерок и встаньте в очередь». Задав тот же вопрос сотруднице регистратуры, мы услышали в ответ то же самое: «Возьмите номерок».

Пришлось позвать на помощь Айнур, которая проводила нас в кабинет врача. У него постоянно звонил сотовый, прерывая наши расспросы, поэтому нас отправили по бетонной лестнице на верхний этаж, где находился административный кабинет доктора Анвара. (Анвар – распространенное имя; со скучным чиновником из правительства мы уже распрощались.) Мы сели на темные стулья из полированного дерева под нарисованной на стене схемой организации труда, и доктор Анвар принялся терпеливо рассказывать нам о своей древней профессии:

– Уйгурская медицина имеет долгую историю, около двух тысяч семисот лет, и ее аналогом является древнегреческая система врачевания. Для начала доктор должен измерить пульс, который может быть быстрым или медленным и обладать разными свойствами. Люди делятся на четыре типа согласно четырем элементам, присутствующим во всем на Земле. Это вода, огонь, воздух и дерево. Здесь есть некоторое сходство с китайской и индийской медициной, и нередко врач советует, к какой системе лучше обратиться – уйгурской, китайской или западной. В этой клинике мы интегрировали все три системы. Уйгурской медицине обучают в нескольких местах. Недавно в медицинском университете Урумчи появилась новая специализация – традиционная уйгурская медицина. В Хотане также действует четырехгодичная программа обучения. – Доктор Анвар учился в Хотане. Это маленький город на краю пустыни Такла-Макан, известный как родина традиционной медицины уйгуров. – Можно учиться и у старших – знания передаются из поколения в поколение.

Мы с Мелиссой хотели пройти обследование, и доктор сказал, чтобы мы приходили завтра натощак.

Когда мы пришли на следующий день, у доктора Анвара оказалось совещание, и нам пришлось ждать в коридоре, пока он выйдет. Анвар отвел нас к доктору, тот измерил пульс Мелиссы и выписал несколько рецептов: лекарственные травы для улучшения пищеварения и регуляции режима сна. Равновесие элементов в организме должно было снять заложенность носа.

Измерив мой пульс, он сказал:

– У вас все в порядке. – Потом спросил: – Вы живете одна?

Его догадка оказалась верной, и он заметил, что одиночество может быть причиной дисбаланса. Он прописал мне два тонизирующих средства для улучшения общего состояния, восстановления сил и регуляции пищеварения.

Мы расспросили доктора о четырех элементах, которые должны находиться в равновесии, и о том, как обстоит дело с этим у нас. Существует четыре комбинации элементов: сухой и горячий (огонь), сухой и холодный (дерево), влажный и горячий (воздух), влажный и холодный (вода). Моя конституция оказалась слишком холодной, Мелисса страдала от избытка жара и влаги. Нам обеим посоветовали избегать употребления холодных напитков. Врач рекомендовал мне есть больше жирной пищи, в особенности бараньего жира и мяса, чтобы нагреть организм и уравновесить элемент холода. Мелиссе посоветовали добавить в рацион молоко и мед.

Анвар сопровождал нас, пока мы переходили от окошка к окошку: в одном оплатили консультацию, в другом предъявили рецепты, в третьем получили лекарства. У Мелиссы набрался целый пакет лекарств, а у меня оказалось всего два средства. В одной баночке лежали маленькие круглые таблетки на основе трав – нужно было принимать пять утром и пять вечером. Во второй – «медовый бальзам», паста из трав на основе меда, которую ели ложкой.

Я почитала немного о натуропатии и выяснила: древнегреческая медицина, появившаяся около 430 года до н. э., основывается на той же философской системе, что и уйгурская. Учение об элементах организма также используется в китайской, индийской медицине и даже в одной из разновидностей вьетнамской традиционной системы врачевания. Китайские лекари также прописывают бараний жир для разогревания организма. Завоевывая греческие территории, арабы переняли кое-что из греческой медицины. Синьцзян упоминался в источниках как одно из мест подобного информационного обмена. У меня возникло предположение, что, возможно, именно в Синьцзяне древняя медицина сохранилась в самом первозданном виде.

На площади у мечети Ид Ках доктор традиционной уйгурской медицины Мухаммед сидел на корточках и готовил ароматное натуральное лекарство, растирая с помощью пресса травы с сахаром из огромного мешка. Получалась паста темно-зеленого цвета, по словам лекаря, предназначавшаяся для «сердечников». В его лавке продавались лекарственные растения и банки «Нескафе». Я спросила, какие болезни лечат растворимым кофе, и он ответил: «Надо же как-то зарабатывать».

Лавка Мухаммеда была популярным местом, поэтому нам пришлось ждать своей очереди, разглядывая чаи и обсуждая названия растений и трав. Наконец Мухаммед сел и терпеливо ответил на все мои вопросы по списку:

– Я учился в Хотане четыре года. Моим учителем был Абдумеджит, известный врач. – Мухаммед дал мне телефон Абдумеджита. – Я предпочитаю учиться на практике, а не по книгам, – добавил он и сказал, что я должна поехать в Хотан и познакомиться с его учителем.

Мухаммед объяснил: местная медицина зародилась среди уйгуров, она похожа на традиционную арабскую. В последующие века взаимный обмен информацией происходил между многими культурами – оттого в различных традициях врачевания так много общего.

– В наше время у людей больше уважения к уйгурской медицине, потому что она эффективнее китайской или западной. Один почитаемый политический лидер как-то заболел витилиго – при этом заболевании кожа местами теряет пигментацию, – и при помощи уйгурской медицины его вылечили. С тех пор люди стали доверять традиционным методам лечения. До Культурной революции уйгурская медицина пользовалась большим уважением, а потом правительство объявило ее «устаревшей». Но мы все равно продолжали практиковать, и теперь она снова завоевывает популярность.

Я спросила, зачем он смешивает травы с сахаром.

– Сахар очень полезен, – последовал ответ. – В сочетании с травами он повышает их эффективность.

Мухаммед измерил мой пульс четырьмя пальцами – каждый палец ощущает все по-своему. Этот строго религиозный человек не мог пожать мне руку в качестве приветствия, однако измерять пульс разрешалось, так как он являлся врачом. Два года тому назад меня отвели к одному пожилому суфию[50], и тот делал это через целлофановый пакетик.

– Четыре элемента: огонь, вода, воздух и дерево – должны быть в равновесии. Они влияют друг на друга. – Глядя на мои руки, Мухаммед скорее интуитивно решал, на какой измерить пульс. – У вас холодный и влажный тип, – сообщил он мне. – В сочетании получается вода. Вам нужно есть больше мяса, жира, меда, грецких орехов, но исключить молоко и йогурт.

Я расспросила его о сушеных змеях, ящерицах, лягушках и морских коньках, которые красовались в банках на полке. Айнур перевела, что их принимают для придания сил организму. Указав на большую банку с жемчугом, Мухаммед произнес:

– Жемчуг нагревают на огне, растирают, смешивают с яичным белком и наносят на кожу.

Мне хотелось больше узнать о том, какие продукты обладают согревающими свойствами, а какие – охлаждающими. Мухаммед привел несколько примеров, упоминая о темпераменте, а не температуре тела: к охлаждающим продуктам относят перец чили, большинство китайских чаев, фрукты, овощи, молоко и йогурт; к согревающим – мясо, жир, плов, кебаб, суп, самосы, хлеб нан[51], мед, сахар, орехи, кофе, черный перец.

СЮРПРИЗ.

Посмотрев правде в глаза, я постепенно смирилась, что больше никогда не увижу свой чемодан. Мы с Мелиссой решили исследовать другие места Синьцзяна и начать с Урумчи – крупнейшего города провинции, где жила семья моей подруги Паши. К тому же там был аэропорт – на случай, если мой чемодан все-таки найдется.

Стоя в очереди за билетами на автобус в турагентстве и по совместительству интернет-кафе, откуда я сделала немало телефонных звонков, каждый раз объясняя, где находится Абу-Даби, я оглядывалась по сторонам и мысленно прощалась с Кашгаром.

Выглянув за дверь, я задумалась, почему здесь такие широкие тротуары, что даже машины нередко заезжают и паркуются на них. Потом стала глазеть на прохожих. У уйгуров были преимущественно светло-карие и даже голубые глаза. Сросшиеся на переносице брови считались красивыми, но мало кто из женщин был наделен ими от природы, поэтому некоторые подрисовывали их карандашом. Некоторые женщины укутывались плотными шарфами, скрывавшими шею и иногда даже лицо. В Кашгаре часто встречались девушки с квадратиком плотной коричневой вязаной ткани на голове, который закрывал все лицо и глаза. Часто его носили в сочетании с длинным коричневым пальто. Но чаще женщины интерпретировали исламский дресс-код свободнее, закрывая руки нарукавниками, нередко из прозрачной ткани. Платки тоже порой были прозрачными и открывали волосы и спереди, и сзади. Некоторые женщины носили платья до колен с нейлоновыми гольфами. Наконец, многие молодые девушки, будучи хорошими мусульманками, вовсе не следовали дресс-коду. Взять хотя бы Айнур. Хотя по американским меркам она одевалась строго, обычно она ходила с короткими рукавами и не носила платок. Однако это не уменьшало ее религиозного рвения.

Пока мы ждали, я решила быстро проверить почту. Там я нашла сюрприз. Яцзе, сотрудница аэропорта из Абу-Даби, которой я позвонила в первую очередь, обнаружила мой чемодан в Пакистане и собиралась отправить его в Кашгар следующим рейсом! Я написала ей письмо, умоляя переправить чемодан в Урумчи.

СТРАННЫЙ ПУТЬ ДО УРУМЧИ.

В двухэтажном «спальном автобусе» до Урумчи были кровати, хрустящие белые простыни, хромированные перила и телевизоры на обоих этажах.

– Какая-то больница на колесиках, – пожала плечами я.

Подобная чистота ожидала нас только внутри автобуса. Весь день лежать на кровати очень утомительно – и правда как в больнице. Я очень обрадовалась, когда мы остановились позавтракать на пыльной стоянке для грузовиков. Торговцы дынями подвешивали бараньи скелеты, чтобы позже разделать их на косточки; рядом другие люди рубили овощи для острого густого супа, который подавали с пельменями, – синтез китайской и уйгурской уличной кухни. При входе в автобус пассажиры должны были снять обувь и положить ее в целлофановый пакет.

Даже поход в уборную оказался целым приключением. Рано утром у меня заболел живот, мне срочно понадобился туалет. Наконец водитель остановился на въезде в маленький городок и сделал жест «на выход». Ничего похожего на туалет поблизости не было. Какая-то женщина отвела меня к глинобитной хижине, где за низким металлическим заборчиком оказалась куча грязи, а в ней – маленькое углубление, полное нечистот. Затем она сделала свои дела у всех на виду.

За день мы побывали в разных туалетах: и в глубоких ямах, вонь из которых была не столь невыносима, и просто на открытых пространствах, без всяких ям. Я-то думала, что поступила умно, надев сабо, пусть даже на высокой платформе. Я же не знала, что мне придется ковылять по обломкам камней, переступая через кучки разных размеров и клочки туалетной бумаги, белыми цветочками повисшие на облезлых сухих кустах. Мужчины шли в одну сторону, женщины – в другую. Любой проезжающий по шоссе мог нас увидеть, но люди привыкли не смотреть по сторонам.

Мы ехали уже двенадцать часов; люди спали, ели, снимали и надевали обувь, и в автобусе начало неприятно пахнуть. А пейзаж за окном был по большей части пыльным, унылым, голым и серым. Мы миновали сотни гигантских ветряных мельниц, производящих энергию.

В ЦЕНТРЕ СИНЬЦЗЯНА.

Проведя двадцать шесть часов в горизонтальном положении, мы прибыли в Урумчи. Этот город прославился тем, что был «самым удаленным от водоема городом в мире». Большой современный город с преимущественно китайским населением, Урумчи также является единственным местом в Синьцзяне, где можно встретить представителей всех тринадцати национальностей, живущих в провинции. Это таджики, тюркские народы, исповедующие ислам, в том числе уйгуры, казахи (некоторые до сих пор ведут жизнь конных кочевников), киргизы, узбеки и исповедующие ислам дунгане (хуэй), которые говорят на мандаринском диалекте.

Один район Урумчи по-прежнему считается уйгурским. Хотя его отделяли от города всего несколько кварталов, контраст был поразительный. Стильные китаянки носили топики с открытыми плечами и юбки любой длины; стоило очутиться в уйгурском квартале, и внешний вид женщин менялся совершенно. Уйгурские женщины всегда одевались более консервативно, чем их сестры-китаянки. Мужчины носили традиционные квадратные шапочки; женщины покрывали голову и щеголяли в сапожках на платформе, усыпанных драгоценными камнями. В китайском квартале были шикарные бутики; уйгуры отоваривались на уличных лотках и в лабиринтах базаров.

Здесь уйгуры тоже служили приманкой для обеспеченных туристов из крупных городов Восточного Китая. Их толпами высаживали на «международном базаре», которому подошло бы название Уйгурленд. Новое здание было построено в духе сказок Аладдина, с минаретами и куполами. Вдоль открытой площадки выстроились туристические лавки. Раскормленный верблюд в атласных шелках и розах позировал перед камерами, а туристы забирались на него за плату.

Мы встали в очередь рядом с KFC и подземным супермаркетом «Карфур». Здесь продавался традиционный и очень вкусный уйгурский хлеб нан. Лучшего хлеба я нигде не пробовала, хоть этот и был изменен под китайские вкусы и продавался в подарочной коробочке. Туристов было несметное количество, они расталкивали друг друга локтями в очереди и хватали хлеб, швыряя купюры поверх моей головы, – я даже пикнуть не успевала. Один из пекарей, Абдусалам, рассказал, что работает по двенадцать часов в день и ежедневно выпекает от двух тысяч до двух тысяч пятисот лепешек. Другой парень раскатывал тесто за стеклянным окошечком с наклейкой санэпидемслужбы, а затем передавал лепешки Абдусаламу. Тот снова формовал лепешку, окунал ее в смесь молока и кунжута и укладывал на круглый камень, покрытый тряпочкой, при помощи которой лепешки «приклеивались» к покрытой солью стенке глубокой глиняной печи, а печь топили углем. Затем он поддевал каждую лепешку металлической палкой, смазывал расплавленным маслом и возвращал в духовку.

Каждый раз, когда из печки появлялся готовый хлеб, начиналась драка. Обычно я проигрывала. Женщина, что стояла за мной в очереди, схватила целых пять лепешек, а когда за ней ринулась следующая, Абдусалам нарочно положил хлеб чуть подальше. Я вооружилась целлофановым пакетом, и пекарь швырнул в него хлеб прежде, чем женщина успела дотянуться. Я протянула кассиру деньги и зашагала прочь, жуя лепешку.

– В Китае нужно уметь работать локтями, особенно в толпе туристов, – заметила Мелисса.

На противоположной стороне улицы оказалось много нищих: старухи, люди без ног, выставившие на всеобщее обозрение свои обрубки, и инвалиды на деревянных тележках, не способные пошевелиться. Их было видно с туристического рынка, однако возникало ощущение, что они далеко-далеко. Я рассердилась, недоумевая, что же это за «помощь бедным» в стране, по-прежнему утверждающей, что здесь построен коммунизм. Ребенок лет двенадцати, завернутый в больничные бинты, из-под которых проступала больная кожа в шрамах, совершенно потерял человеческий облик, лежа на деревянной тележке. Рядом стояла коробочка для денег. Тротуар кишел людьми, они толкали тележки с товаром и спешили кто куда, а этот очень больной ребенок беспомощно лежал посреди этой суеты – и все для того, чтобы кто-нибудь другой забрал собранную им милостыню в конце дня.

Смеркалось, и мы посмотрели на небо. На уровне третьего этажа на веревке, натянутой между двумя зданиями, канатоходцы показывали свой смертельно опасный спектакль. А внизу, на земле, накрыли роскошный банкет для китайских туристов. Единственной страховкой циркачей стали триста тарелок с лапшой.

По канату ступали мужчина и женщина в традиционных уйгурских нарядах, держа в руках для равновесия длинную палку. Это был невероятно сложный номер; сначала они прошли в одну сторону, затем в другую, после чего сели на шпагат, встали на голову и сделали вид, что падают, но приземлились на веревку, которая оказалась у них между ног. В финале номера женщина села на стул и стала позировать, затейливо изгибаясь, а мужчина проехал по канату на одноколесном велосипеде и станцевал, прыгая по нему.

Мы вытягивали шеи и пытались снимать происходящее на камеру, одновременно увиливая от опасностей Урумчи: туристических автобусов, ехавших прямо по тротуару, и жирных верблюдов с их скучающими погонщиками, которые развлекали народ и норовили отдавить нам ноги.

ПОВОДЫ ДЛЯ ПРАЗДНИКА.

11 сентября 2006 года мы праздновали первую годовщину моего проекта «Сорок дней и тысяча и одна ночь». Это был замечательный день. Мелисса принесла очень вкусный нан от Абдусалама. Мы с ней съели по ложечке желе из розовых лепестков, приготовленного Мухаммедом, доктором традиционной медицины из Кашгара. В сочетании с хлебом оно оказалось восхитительным и к тому же полезным.

«В Китае все не слава богу» – эти слова стали нашей новой мантрой. Я так и не разобралась, как купить местную сим-карту, а из номера отеля можно было позвонить только в другой номер. Мелисса соскучилась по дому и мужу, и мы отправились искать телефон. На уличном рынке оказалось множество киосков и столиков с маленькими красными телефонами. Дозвонились с нескольких попыток. Потом звонок отметил, сколько минут мы проговорили.

Отличная новость! Мой чемодан приехал! Из центра Урумчи до аэропорта – сорок минут на машине; путь лежал через кварталы многоэтажек и промзону.

Охранник на входе в аэропорт потребовал предъявить билет. У меня был посадочный талон на рейс из Исламабада в Кашгар, но этого оказалось недостаточно; требовался именно билет. Хорошо, что остался чек после покупки авиабилета на рейс Абу-Даби-Исламабад, по форме он напоминал нужный документ, и, поскольку охранник не умел читать по-английски, это сработало. Я уже издалека увидела свой светло-коричневый чемодан – чемоданной эпопее длиной в шестнадцать дней пришел конец. Ура!

ОБЕД У ПАШИ.

Моя подруга Паша – одна из красивейших женщин в Китае. Ее родственники, с которыми я познакомилась два года назад, пригласили нас с Мелиссой на обед. Как раз было что отпраздновать! Мы поднялись по резной позолоченной лестнице, ведущей на верхний этаж ресторана, интерьер которого являлся образцом элегантного уйгурского стиля. В глазах пестрило от канделябров, дорогой парчи, штор с бахромой и тончайшего тюля. Даже плетеные стулья были необычными, с множеством деталей.

Нам предстоял экзамен по уйгурскому ресторанному этикету. Даже в шикарных ресторанах счет оплачивают сразу после заказа. Официантка принесла медный чайник, и сестра Паши Камелия, директор строительной компании, которая была в сшитом на заказ костюме, принялась ухаживать за всеми гостями, сидевшими за столом. Она плеснула немного чая в каждую чашку, чтобы сполоснуть ее, и вылила содержимое в пластиковый контейнер, сделанный в виде миниатюрной мусорной корзины. Затем наполнила чашки ароматной золотистой жидкостью и тщательно протерла блюдца салфеткой. В Синьцзяне принято, чтобы хозяин или глава семьи перед едой чистил все тарелки и приборы. Я и сама знаю, как в пустыне песчинки просачиваются буквально всюду, поэтому подумала, что этот обычай, наверное, остался с тех времен, когда уйгуры кочевали по пустыне и все вокруг было покрыто слоем пыли.

Если чай кончался, Камелия подливала еще. Как только приносили новое блюдо, она брала палочки и подкладывала несколько кусочков каждому на блюдце. За уйгурским столом не принято передавать приборы или еду, неприлично тянуться через стол или ставить на него локти. Несмотря на то что это был дорогой ресторан, официантка сложила салфетки и одноразовые деревянные палочки на краю стола, а раздала их всем Камелия.

Блюда приносили одно за другим: для начала бараний шашлык на больших шампурах, приправленный красным перцем и кориандром. Каждая порция состояла из трех кусков мяса и двух – чистого жира. Ели либо прямо с шампура, либо снимая куски палочками, что оказалось намного сложнее. Воду не приносили, но в чайник постоянно подливали чай. Соленые и сладкие блюда чередовались. Я подумала, что в США едят сладкое в самом конце, в Индонезии обычно до начала трапезы; в Синьцзяне десерт подают во время еды, и в этом есть определенная логика, потому что некоторые блюда очень острые. Сладости охлаждали нёбо, и снова чувствовался вкус чая. Мы ели острую лапшу с зелеными листовыми овощами, блинчики с начинкой из грецких орехов и сахара, затем баклажаны и мясное блюдо, сладкие пирожки с кукурузой и горохом и, наконец, пельмени с бараниной в бульоне. Казалось, этот обед будет длиться вечно. Остатки еды почти никогда не выбрасывали, а расфасовывали в прозрачные целлофановые мешочки и уносили домой.

Камелия отвела нас на верхний этаж рынка тканей, где сидели портные. Тут и снимали мерки, и шили прямо на месте – на машинках с ножным приводом. Десятки лавочек предлагали пошив всех видов национального платья и костюмов для танца живота. Костюм ручной работы, сделанный на заказ, стоил пятьдесят долларов. В США это обошлось бы в семьсот долларов, не меньше! Мы с Мелиссой заказали по четыре костюма и еще по паре танцевальных туфель с вышитым золотой нитью цветочным узором.

Племянница Паши Самира сказала:

– Урумчи – большой город. У нас есть даже обезжиренные самосы. В одном ресторане вместо бараньего жира кладут большие куски лука.

Вниз по переулку в кафе с обычными столиками и самым грязным полом, который я только видела в жизни, нам подали чай. Самира ополоснула чашки, точь-в-точь как вчера делала ее тетя, вылила их содержимое в пластиковое ведерко для мусора и подала нам свежий чай.

ОРИГИНАЛЬНЫЙ ГОРОД.

Пробыв в Урумчи несколько дней, мы решили отправиться дальше, в Турфан. Отели в Урумчи оказались безликими бетонными коробками с таким же унылым персоналом. Но через два с половиной часа мы приехали в Турфан, что лежал к востоку от Урумчи; нас провели по улице под навесом из оплетенных диким виноградом арок к гостинице, где были комнаты на любой вкус: дешевые многоместные спальни, номера по средней цене и роскошные апартаменты для тех, кто мог себе это позволить. Потрясающее место с узорчатыми резными колоннами и зарослями дикого винограда! Блуждая по огромному гостиничному комплексу с куполами пастельных тонов, мы услышали музыку. Это оказалось выступление фольклорного танцевального ансамбля, и мы поспешили на шоу.

Юные девушки выстраивали различные фигуры, абсолютно синхронно проплывая по сцене и кружась. После выступления региональных фольклорных ансамблей (среди них была акробатическая мужская труппа и пантомима о романтических влюбленных в зарослях дикого винограда) на сцену вышел флейтист и сыграл мелодию, которая вызвала у меня странные и удивительные ощущения – он имитировал голоса разных птиц. Местами исполнение было таким быстрым, что я удивлялась, как он успевает дышать. Перкуссионист не отставал, играя на дапе, который держал в одной руке, тихонько барабаня по нему пальцами обеих рук – для этого требуется огромная физическая сила. На кануне играли молоточками. (На Занзибаре на кончики пальцев надевали металлические наконечники и ими щипали струны.).

Когда настало время задействовать зрителей, участники выступления заставили японских, китайских и австрийских туристов встать в круг и исполнить несложный танец. Одна танцовщица нарочно выронила розу и выбрала мужчину из зрителей, который должен был поднять ее губами. Наконец начались традиционные уйгурские танцы под уйгурскую музыку. Солист ансамбля был потрясен, что я знаю движения, и рассказал об этом всей труппе. Затем они начали фотографироваться, окружили нас с Мелиссой, забросали вопросами и продиктовали нам свои телефоны. Они хотели, чтобы мы показали им наш танец, но здесь не оказалось подходящей музыки. И мы станцевали в тишине: я исполнила танец живота в арабском стиле, а Мелисса – в турецком.

Круглобокий мужчина средних лет, игравший на дапе, исполнил несколько резвых «восьмерок», а потом взял думбек (ближневосточный барабан) и начал отбивать арабский ритм, правда ускоренный в несколько раз. Уйгуры считают умение быстро играть признаком мастерства; у арабских музыкантов принято не спешить, прочувствовать настроение танца. Мне было трудно подстроиться под этот темп, но, видимо, мы все сделали правильно: нас сразу приняли как своих, усадили в микроавтобус и повезли на совместный ужин.

Лучший способ отведать местную кухню в любой азиатской стране – пойти на открытый ночной рынок. На красочном, ярко освещенном уличном рынке мы лакомились вкуснейшими блюдами, сидя за длинными столами. На стол выставляли одно блюдо за другим, еду запивали чаем. Нашим замечательным танцорам было от семнадцати до девятнадцати лет; миниатюрные, хрупкие, они так и лучились энергией. Две танцовщицы оказались дочками флейтиста. Их мама продавала билеты у входа в гостиницу. Они рассказали о том, как проводят день: утром три часа репетируют, затем идут домой отдохнуть и пообедать, в два часа дня возвращаются в зал, делают макияж и готовятся к вечернему выступлению. Распорядок всегда был одинаковым. Работали семь дней в неделю.

На следующее утро мы провели наш первый урок танцев под аркой, увитой диким виноградом. Две солистки ансамбля научили нас очень красивым и сложным сочетаниям движений. Гулипари, только что окончившая школу танцевального искусства, показала серию прогибов, буквально согнувшись пополам несколько раз. Анипе, старшей из танцовщиц, было тридцать семь лет. В юбочке выше колен и туфлях на каблуках она отплясывала на цементном полу, демонстрируя нам последовательность сложных движений рук, шагов и поворотов.

Мы хорошо провели время в Кашгаре и Урумчи, но Турфан оказался совершенно уникальным местом. Здесь таксисты были вежливыми, а национальные меньшинства жили душа в душу. Спокойный город с безмятежными людьми. Даже танцы в Турфане более изысканные. Пришлось пересмотреть наш тезис: «В Китае все не слава богу». Мы начали наслаждаться жизнью.

НЕТУРИСТИЧЕСКИЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ.

В Турфане несметное количество «виноградных» улиц. Наша гостиница стояла на одной из них. С увитых виноградом перекладин на улице свисали гроздья. Собирать ягоды запрещал закон, так как они были нужны для украшения и защиты от солнца – летом в Турфане стоит невыносимая жара, и дикий виноград обеспечивает необходимую тень.

Мелисса обнаружила филиал «Информационного кафе у Джона» прямо напротив нашего отеля. Там мы встретили интересную компанию австрийцев, которых вчера заставили разучить танец на сцене, и выпили с ними чаю с молоком. Якуб, гид этой маленькой группы самостоятельных туристов, в 1960-е хипповал в Сан-Франциско, но теперь у него были жена, шестеро детей и внук. Последние двадцать пять лет он прожил в Индии на границе с Тибетом, где обзавелся группой единомышленников – искателей приключений, поддерживающих его турбизнес. В странствиях по мусульманскому миру я встретила немало путешественников, которые не боялись самостоятельно организовать свои маршруты. Многим из этих людей удалось обрести свободу, выбрав жизнь по собственным правилам, не скованную условностями.

Якуб возил группы в экзотические и труднодоступные места, например Йемен и Тибет. Его нынешняя группа состояла из троих седовласых авантюристов, чье путешествие началось в Исламабаде. Они пересекли долину реки Хунза и наземным транспортом добрались до Кашгара. До этого супружеская пара совершила переход на верблюдах через Сахару в Нигере, а бабулька, которая путешествовала одна, недавно исколесила самые труднодоступные уголки Суматры. Якуб пригласил нас прокатиться по городу на повозке, запряженной лошадьми.

Донесся звон колокольчиков и стук копыт по скользкой булыжной мостовой. Грузный возница в уйгурской шапочке сидел на козлах повозки без бортиков, устланной узорчатым ковром. Его обвешанная колокольчиками лошадка резко притормозила у входа в «Кафе Джона». Мы двинулись на окраину, проезжая мимо глиняных лачуг и мечетей с разноцветными изразцами. Даже грязь и пыль здесь казались чистыми. Люди были приветливы и махали нам вслед.

Вдруг повозка остановилась. Мы слезли и вошли в чью-то глинобитную хижину. Внутри все от потолка до пола закрывали тысячи гроздей винограда, вывешенных на просушку. Это был один из этапов приготовления изюма.

Семейство занималось своими делами, любезно разрешив нам побродить по дому и поглазеть на обитателей, в то время как нас с любопытством оглядывали две ухоженные белые козы. Мне показалось странным, что мы вот так просто вошли в чей-то дом, но, кажется, хозяевам пришелся по душе наш визит. Якуб знал кое-кого из местных жителей и часто приводил сюда группы.

Озадаченный возница не понимал, зачем Якуб заставляет его сворачивать на окраинные немощеные улицы. Он все пытался повезти нас по асфальтированной дороге к главным туристическим достопримечательностям, но у Якуба были свои планы. Когда он в очередной раз указал на немощеную дорожку, возница запротестовал:

– Там слишком грязно для вас.

– Ничего, – хором ответили мы.

Якуб не говорил ни по-китайски, ни по-уйгурски, но почему-то без проблем общался с местными. Вскоре мы очутились еще в одном доме, у входа которого лежал плюшевый мишка и стояла разукрашенная кроватка на колесиках. Мелисса указала на велосипед рядом с гигантской кучей угля: типичная для Китая картина. (Уголь по-прежнему является основным источником тепла и используется для приготовления пищи во всем Китае.) В этом доме с потолка свисало еще больше винограда. Мать принялась заваривать чай, но тут зашла соседка и пригласила нас в гости – посмотреть на ее малыша.

Трехмесячный малыш Арафат лежал в традиционной уйгурской колыбельке из резного дерева. Его штанишки были расстегнуты, и мы увидели деревянную насадку; к ней присоединялась трубочка, сливающая жидкость в контейнер, спрятанный за кроваткой. Чтобы малыш не сорвал насадку, ему пристегнули ручки. Два широких вышитых ремня совершенно не давали ему пошевелиться. Подобный метод кажется жестоким, однако такова традиция. И хотя можно было бы предположить, что это замедляет развитие, уйгурские дети вырастают здоровыми и умеют прекрасно двигаться. Арафат производил впечатление довольного внимательного малыша и совсем не плакал. Когда один из австрийцев спел для него колыбельную на немецком, а я станцевала уйгурский танец, его глазки засияли.

По всей округе в каждом доме сушился виноград. Насколько хватало глаз, простирались виноградники. Наша тележка снова двинулась в путь по немощеным тропкам, мимо кладбища, где надгробия были сделаны из глиняных кирпичей, сложенных треугольниками. Мусульманские кладбища обычно просты: земля и голые камни, никаких цветов и замысловатой резьбы.

Вернувшись в Турфан, мы распили бутылку вина из Лоб-Нора, на месте которого раньше находился Лоулань – древний город, где были обнаружены древние двухметровые синьцзянские мумии. Теперь там располагался знаменитый ядерный полигон. Вино оказалось хорошим и, надеюсь, не радиоактивным. Мы попрощались, и австрийцы сели на автобус до соседней провинции Дуньхуан, где им предстояло посетить древние буддийские пещеры.

ВЕЧЕР ТАНЦЕВ.

Когда мы вернулись в отель, началось танцевальное представление. Мы решили смотреть его каждый вечер. По окончании солистка ансамбля Гулипари пригласила нас поужинать с ее танцорами. Флейтист позвал в свой микроавтобус, но Гулипари отказалась ехать – почему, мы так и не поняли. Мы пошли в шикарный ресторан под открытым небом, где обычно была не только еда, но еще и танцы. Он походил на ту дискотеку в Кашгаре, где мы встретили клавишника и нескольких певцов.

Все сели за столик, на вращающемся подносе стояло множество блюд. Некоторые из них были вкусными, а некоторые странными – как, например, бараньи внутренности и яйца черного цвета, с едким вкусом. Праздновали девятнадцатилетие одного из ребят. Пришли его друзья, а потом почти вся труппа сбежала, бросив нас. Мы остались в недоумении.

Анипа, старшая танцовщица, подсела к нам и начала упрашивать нас с Мелиссой исполнить танец живота. У меня с собой был диск, мы станцевали под одну из песен с Занзибара, и наше выступление свело с ума весь ресторан. Гости высыпали на площадку и стали двигаться очень профессионально. Я заподозрила, что в этом месте собираются танцоры. Мужчины танцевали от души, держа гордую и элегантную осанку. Здесь было много пар: мужчины с женщинами, а иногда и мужчины с мужчинами или женщины с женщинами танцевали вальс и другие танцы. Потом заиграла безумная испанская поп-музыка («тинейджерский поп»), и на танцполе начался полный «отрыв».

У АНИПЫ.

На следующий день Анипа пригласила нас к себе на обед. Во дворе современного многоквартирного дома, где она жила, стояли старые кровати без матрасов. Оказалось, что в традиционных домах летом люди спят на крыше, в сентябре перемещаются во двор, а зимой переезжают в дом. Этот обычай сохранился и в современном городе. Когда на кровати не спят, то используют ее для просушки перца, который раскладывают маленькими горками.

Поднявшись по лестнице на шестой этаж, мы очутились в квартире Анипы, которую она делила с подругой. В отличие от всех остальных уйгурских домов, в которых мы были, эта квартира не была завалена хламом. Я подумала о том, насколько точно дом человека отражает его жизнь. Анипе исполнилось тридцать семь лет, и она зарабатывала на жизнь танцами, но при этом не суетилась, пытаясь выполнить семь дел одновременно, как мы в Штатах.

Она накрыла традиционный уйгурский стол для гостей: низкий столик, вокруг которого были разложены подушки; на нем стояли красивые тарелки с лепешками нан, печеньем, сладостями, сухофруктами и конфетами. Мы посмотрели запись уйгурских танцев на дисках (такие диски в Китае стоят около двух долларов), поели плов, и нас разморило.

Мелисса разбудила меня перед началом танцевального представления. До сих пор мы не пропустили ни одного шоу и шутили, что скоро будем знать их наизусть. Каково же было наше недоумение, когда жена ударника, стоявшая на входе, грубо задернула занавес перед нами! Мы с Мелиссой всегда предлагали ей заплатить за вход, но она каждый раз отказывалась брать деньги. Мы так и не поняли, что произошло. Столь внезапная и необъяснимая перемена – то нас принимали как своих, то вдруг отвергли – так и осталась загадкой, очень обидела и разочаровала.

Мы ушли ни с чем и вдруг наткнулись на возницу, который катал нас накануне. Он предложил отвезти нас в «лучшее место во всем городе». Мы проехали через весь Турфан… и в результате оказались в том самом ресторане под открытым небом, где гуляли с нашими девятнадцатилетними танцорами! Женщина в блестящем платье по имени Джамила упрашивала меня станцевать. Она сфотографировала нас и пригласила отведать традиционной уйгурской кухни у нее дома на следующий день.

И СНОВА В ГОСТЯХ.

Джамила жила в пятиэтажном многоквартирном доме в нескольких кварталах от гостиницы. Хотя снаружи дом был отделан все той же «туалетной» плиткой, внутри он оказался красивым. В интерьере соблюдался уйгурский стиль, чувствовалась любовь к деталям и изяществу. Здесь было очень свободно. В комнатах почти отсутствовала мебель, отчего они казались просторными и удобными; стояли только стол в гостиной и стулья. Во всех других комнатах полы были устланы толстыми восточными коврами от стены до стены, а кое-где они висели и на стенах. Вместо ламп здесь использовали резные канделябры. Каждый дюйм стен и потолка оклеили серебристыми обоями с цветочным рисунком, двери украсили резьбой, а в арочные проемы между комнатами – узорами и лепниной.

Кроватей не предполагалось. В Синьцзяне спят на матрасах, которые днем убирают в небольшие ниши в стене. Вещи лежали в трех чемоданах, сложенных стопкой в углу. У Джамилы был большой телевизор, тогда показывали нечто вроде китайской «Фабрики звезд». Победил парень, исполнявший песни «Куин» (Queen) на китайском языке; в подтанцовке участвовали мальчики в костюмах с рисунком под зебру.

Мы сели за стол, где уже стояли блюда с наном, сухофруктами и сладостями. А готовил для нас заботливый и обходительный муж Джамилы; он подал лапшу, пирожки с китайской капустой и ассорти из шашлычков. А чуть позже сварил вкуснейший суп с лапшой и бараниной.

ШАРФ ЗА ТАНЕЦ.

Джамила пригласила нас на вечеринку в честь обрезания, которую устраивала одна из ее подруг. Но она опаздывала, а нам было неудобно явиться без нее. На противоположной стороне улицы находился торговый центр, там на нескольких этажах продавали кроссовки, электронику, одежду и прочее. С виду он походил на американские торговые центры, только у каждого магазина здесь был свой хозяин, и во многих продавалось одно и то же. Мы вернулись в банкетный зал и увидели только что подвергнувшегося процедуре обрезания мальчика, который бегал наперегонки с друзьями. Ему исполнилось семь лет – в Синьцзяне принято проводить обрезание в этом возрасте. Говорят, что чем старше мальчик, тем легче проследить за заживлением и предотвратить попадание в ранку инфекции. Мать мальчика и его сестры приветствовали гостей в платьях, похожих на наряды подружек невесты; с соответствующими прическами, напоминавшими шлемы, покрытые лаком с блестками. Джамила проводила нас к одному из многочисленных столиков с вращающимися подносами, которые ломились от непременных сладостей, нана, фруктов, орехов и розового чая. На танцполе кружились и играли дети.

Включили приглушенный свет, и началось представление синьцзянских танцоров. Они часто меняли костюмы и сначала исполнили номер в духе индийских фильмов, затем танец живота со свечами в обеих руках под одну из песен, которую я выбрала для диска «Звезды танца живота». Пиратские диски в Китае можно купить где угодно, и многие женщины были в восторге, узнав от Мелиссы, что, оказывается, это меня они видели на экранах телевизоров в своих гостиных.

Хозяйка попросила меня станцевать.

– Если им нравится, как танцует гостья, ей дарят шарф, – объяснила Джамила и добавила, что, если я хорошо станцую, это поможет хозяйке сохранить «лицо» (особенность китайского менталитета, которую я так до конца и не поняла).

Поскольку в уйгурских танцах преобладают движения верхней части туловища, а арабский танец живота намного более приземленный и чувственный, мне не хотелось вызывать скандал неадаптированной версией. Я попросила поставить уйгурскую песенку в исполнении девчачьей поп-группы и придумала танец, включавший в основном движения рук, кистей и быстрые повороты. За это мне вручили большой отрез атласного шелка – видимо, мой танец им понравился!

Мать и сестры позвали меня и Мелиссу за семейный стол. Волосы виновника торжества, наряженного в костюмчик для сафари, были украшены полосами блестящей краски. Он взял микрофон, собранно и уверенно произнес речь, которая в переводе звучала примерно так: «Спасибо, мама и папа, за то, что заботитесь обо мне. Когда я вырасту, я отправлю вас в Мекку».

Нам с Мелиссой и Джамилой подарили шарфы. Мужчины то и дело приглашали танцевать, но спустя какое-то время Джамила одернула Мелиссу и научила ее, как вежливо отказать, положив руку на грудь и склонив голову. По словам Джамилы, неприлично танцевать с одним и тем же мужчиной три раза подряд, если только он не твой муж.

МЕСТНАЯ СВЯТЫНЯ.

В Синьцзяне Туюк известен как важнейшая мусульманская святыня, и набожные уйгуры даже говорят, что семь визитов в Туюк равноценны паломничеству в Мекку.

– А лучше хоть раз в жизни побывать и там, и там, – сказала Джамила.

Когда мы попытались найти водителя, который доставил бы нас в Туюк, она вызвалась отвезти нас.

– Не нужно искать легких путей и ехать с кем-то за компанию, чтобы попасть в святое место паломничества.

У ворот своего дома она проговорила:

– Мой муж сегодня уехал в Урумчи. Он будет учиться там целый год, но раз в месяц приезжать домой в гости. – Она часто говорила о том, какой замечательный у нее муж и как много он ей разрешает. – Подруги завидуют, но мне всего мало: у меня есть и другие мужчины.

Мы решили, что неправильно ее поняли – такое часто бывает. Поэтому, когда она сказала, что машину поведет ее бойфренд, мы снова понадеялись, что неверно расслышали. Оказалось, правильно. Бойфренд заехал за нами на корпоративной машине. Он сидел за рулем и не обращал на нас особого внимания. Святыня его тоже мало интересовала – он все время провел в машине на улице.

По пути нас остановила полиция: мы перестроились в неположенном месте. Это был полный абсурд, если учесть, что другие машины и автобусы ездили как им угодно, по всем четырем полосам вместо двух. Офицер забрал у приятеля Джамилы водительские права и выписал ему штраф. Мы думали, придется повернуть обратно, но он просто поехал проселочной дорогой.

Построенный из глиняных кирпичей посреди живописной долины, Туюк напоминал средневековый город. Вдоль дорожки, ведущей в гору, виднелись купола-луковицы гробниц, окрестные холмы скрывали древние буддистские пещеры, а в деревне стояла мечеть с бирюзовыми изразцами.

У входа нам вручили пластмассовые кувшины с водой и направили к строению из глины, где следовало совершить омовение среди кучек собачьих экскрементов и останков курицы.

– Сначала вымойте руки, потом подмойтесь, – проинструктировала нас Джамила.

К счастью, на нас были длинные юбки, потому что все это пришлось делать на улице. Затем мы снова вымыли руки, ноги, лицо и прополоскали рот. Джамила старательно оттиралась. Пожилые дамы неподалеку мылись с таким же рвением. Присев на корточки, мы с Мелиссой обменялись впечатлениями:

– И многие из твоих знакомых согласились бы разделить с нами этот «культурный опыт»?

Поднявшись по тропинке, мы очутились у символической гробницы «первого уйгура, принявшего ислам». Затем мы вошли в небольшую усыпальницу: миниатюрную версию мечети, стены которой были расписаны строками из Корана. Пол устилали пестрые ковры. Горстка банкнот свидетельствовала о том, что здесь принято делать пожертвования. Джамила куда-то исчезла, но мы видели, как ее изящные золотистые сандалии мелькнули под узкой каменной лестницей. Три старичка пригласили нас посидеть с ними, и один запел мантру.

Спустя некоторое время вернулась Джамила; она, пятясь, вышла из маленькой пещеры и спустилась по лестнице. Глаза распухли от слез. Какой-то мужчина символически поколотил ее мягкой, обитой тканью дубинкой.

Нам с Мелиссой приказали подняться по лестнице и пройти через калитку и тоннель во внутреннее святилище. Крошечная комнатка была битком набита людьми, которые сидели на полу, воздев руки к небу. Один мужчина молился в голос, и все плакали. После осмотра святилища нам приказали вернуться через тоннель и вновь спуститься по лестнице. Мы встали в очередь к мужчине с дубинкой на «избиение», которое, по словам Джамилы, было «полезно для здоровья».

В боковой комнатке на земляной пол клали деньги; там же стояли пластиковые бутылки с небольшим количеством жидкости, видимо оставленные в качестве подношения. На склоне холма я увидела множество связанных вместе платков.

– Если хочешь, чтобы твой любимый оказался рядом, напиши его имя на платке и привяжи платок здесь, – сказала Джамила.

На обратном пути мы видели, как один из стариков взял большой нож и поднес его к горлу цыпленка, пока не пошла кровь. Эта кровь стала лекарством для молодой девушки.

– У нее слишком много страхов, поэтому для защиты ей помажут кровью лоб, – пояснила Джамила.

А я задумалась: тот цыпленок умер и его съели или он так и остался истекать кровью, пока совсем не ослаб от порезов?

Поездка в Туюк произвела на меня очень сильное впечатление. Меня поразила доброжелательность местных жителей, разрешившим нам, немусульманкам из чужой страны, участвовать в их обрядах. Мелисса точно охарактеризовала этот опыт: «Мы были там, но совершенно не понимали, что происходит. Мы словно смотрели в темное зеркало».

Я описала нашу поездку Бамбангу, исламскому ученому из Индонезии, и вот что он ответил.

То, что вы видели, не имеет отношения к мусульманству. Полагаю, это какой-то местный обычай, наложившийся на мусульманское учение. В исламе кровь считается грязной, нечистой. Обычай писать имена на лоскутках ткани тоже не из ислама, хотя в этом нет ничего плохого, если лоскутки не являются объектом поклонения. Отклонения от ислама в его классической форме и модификации религии весьма распространены, учитывая, что мусульманство проделало огромный путь из Мекки до очень отдаленных территорий, где жили люди с совершенно другими традициями. Было бы удивительно, если бы во всех странах мира ислам существовал в абсолютно одинаковой форме.

ПО ТУРИСТИЧЕСКОЙ ТРОПЕ.

Мы решили посвятить день осмотру туристических достопримечательностей и взяли такси до Цзяохэ, буддийского города, ныне лежащего в руинах. Это был прекрасный город, чьи глиняные стены до сих пор сохранились, – город глубоких колодцев и буддийских храмов. Он находился в очень живописном месте: равнина с видом на долины, поросшие тополями, где тут и там стояли хижины крестьян – изготовителей изюма. На главных зданиях висели таблички на английском, уйгурском и китайском, повествующие о буддийском прошлом региона.

Следующей нашей остановкой оказался минарет Имина. Прилегающая к нему мечеть внутри была сделана из дерева. Высокий глиняный минарет, украшенный замысловатыми орнаментами, стоял в окружении виноградников; его отреставрировали до такой степени, что он выглядел совсем новым.

Туристов было не счесть. Самой интересной группой оказались корейские монахи в масках и серых накидках поверх мешковатых брюк.

Дальше по плану значилась Виноградная долина. При входе в этот огромный комплекс, рассчитанный на туристические группы, нам продали книжечку, состоявшую из пяти билетов – каждый предназначался для входа в «живописное место». Остаток дня мы провели в толкотне с толпами китайских туристов.

Прогуливаясь по усаженной тополями улице, мы проходили мимо бывших деревень, которые оказались на территории туристического комплекса. У ворот нашему водителю приказали остановиться только у пяти «живописных мест», но не в коем случае не в промежутках. Первым таким местом стал лабиринт красивых тропинок под увитыми диким виноградом арками, где целая армия китайских туристов щелкала фотоаппаратами. Одна виноградная аллея предназначалась для дегустации ягод, другие были заставлены прилавками торговцев сувенирами и шарфами. Видимо, здесь часто бывали иностранцы, потому что многие продавцы знали английский и пытались заманить нас. «Посмотри», – говорили они, думая, что это приветствие.

Здесь продавали несколько десятков сортов изюма. У некоторых оказались забавные названия: «запах мужчины», «запах женщины», «король изюма», «соски кобылицы». Предлагали и крошечный изюм из того же сорта винограда, из которого делали шампанское, и продолговатый золотисто-коричневый. Мы купили мешочек ароматного красного изюма с привкусом роз.

Третьей остановкой был музей Ванга Луо Бина – это певец и автор песен, чьи композиции «Песни о любви с Шелкового пути» прославились на весь Китай.

Далее мы отправились в деревню Афантьи. Афантьи – герой синьцзянских юмористических народных сказок, ставший популярным во всем Китае и даже в некоторых частях Ближнего Востока. В деревне мы обнаружили парня, наряженного Афантьи, который позировал для фотографий, и привязанного к дереву несчастного измученного осла с венком из искусственных цветов на голове. А вот парк оказался красивым. Какие-то мальчишки набрали цветов и подарили их нам.

Последний билет привел нас на очередную тропинку, увитую диким виноградом, где мы увидели «самую большую в мире лепешку нан», почему-то сделанную из цемента. «Самая большая в мире печь для нана» оказалась высотой с двухэтажный дом.

– Для больших туристических групп тут раньше зажаривали целое стадо коров, – рассказывал наш водитель.

– Сфотографируйся с наном, – посмеялась Мелисса.

Затем она заметила знак, где на трех языках было написано: «Лучший ракурс для фотографии», и отправила меня туда фотографироваться.

На обратном пути мы зашли в дом, в котором местные жители открыли ресторан с танцующими официантками. Дружелюбный хозяин показал нам свои виноградники. Он сказал, что разрешает туристам приезжать и пробовать виноград, но в данный момент весь урожай уже собрали. Усадив нас за низкий столик, он принес нарезанную ломтиками дыню, арбуз и несколько тарелок с виноградом. Паша говорила, что в ее детстве, в 1970-х, люди голодали и выпрашивали объедки. Однако, куда бы мы ни отправились, в Синьцзяне везде столы ломились от яств. Видимо, таков был уйгурский обычай.

Приехал автобус, полный тайваньских туристов, и владелец продал им несколько килограммов различных сортов изюма в коробках.

– И так шесть раз в день, – вздохнул он.

* * *

В последний вечер в Турфане нас окружили все танцоры из танцевального шоу. Они фотографировались с нами, обнимались и явно были расстроены, что мы уезжаем. Они полюбили нас, в этом не было сомненья; однако почему нас не пустили тогда на шоу, мы так и не поняли.

Мы попробовали пробиться в зал снова. На этот раз Мелисса немножко схитрила, и нас посадили на места в первом ряду. Женщина, которая стояла при входе, сказала:

– Я тут ни при чем. Директор запретил вас пускать.

Мы так и не узнали почему. Как бы то ни было, мы посмотрели шоу, станцевали и попрощались с танцорами.

НЕПРИСТОЙНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ.

Вернувшись в Урумчи, мы остановились в удобно расположенном, хоть и безликом, многоэтажном бизнес-отеле. Камелия договорилась, что нам сделают скидку. Каждый вечер в номере звонил телефон, и каждый раз женщина на другом конце провода спрашивала: «Массаж?» Обычно мы вешали трубку, ничего не ответив, но как-то раз я сказала: «Нет». «Секс?» – тут же предложила она. Мы с Мелиссой смеялись до колик, но потом я задумалась о социальных причинах подобных звонков. В Китае проститутки нередко названивают в отели всю ночь, так что мужчинам приходится отключать телефон в номере. Такие звонки незнакомым людям свидетельствуют об отчаянии и ужасном финансовом положении. Но кто-то же наверняка отвечает «да». Какие это люди? Неужели им так одиноко, что необязательно даже видеть человека, с которым собираешься переспать?

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ С МЕЛИССОЙ.

Камелия отвела нас в магазин, специализирующийся на торговле атласным шелком. Ткань продавалась длинными узкими отрезами – шесть метров на пятьдесят сантиметров.

– Шелк делают в Хотане, где все станки стандартной ширины, – объяснила Камелия.

Хотан, как и Кашгар, расположен на юге Синьцзяна. Это родной город традиционной уйгурской медицины. Кроме того, в Хотане есть большой воскресный рынок, куда не ездят туристы. Я как раз обдумывала, куда направиться дальше, и все указывало на то, что мне стоит сесть на автобус и совершить длинное путешествие обратно на юг.

Главное отличие Китая от других стран, где мне довелось побывать, когда я писала эту книгу, было в том, что я совершенно не могла общаться с местными жителями. В других странах моего арабского хватало, чтобы поговорить хотя бы несколько минут, и там гораздо больше людей знали английский. Мелисса очень помогала с переводом. Она также разбиралась в культурных особенностях, потому что жила в Китае.

Но настало время ей уезжать, и я задумалась о том, как все изменится, когда мне придется общаться на языке жестов. К счастью, я успела запомнить хотя бы некоторые уйгурские слова. В Хотане говорили на уйгурском. После Хотана я планировала поехать в Ташкурган, где живут преимущественно таджики. Их язык похож на персидский, а это совсем другая языковая группа. Вот что меня удручало. Стоило чуть-чуть подучить местный язык, как наставала пора уезжать и привыкать к совсем другому набору звуков.

Последний вечер перед отъездом Мелиссы мы с ней и Камелией провели в ресторане «Гранд Базар». Здесь показывали самое знаменитое танцевальное шоу в Синьцзяне. В ресторане все оказалось огромным. Вообще «огромный» – синоним Китая. В скудно населенной обширной провинции Синьцзян было явно многовато гигантских небоскребов и толп туристов. Ресторан, вмещавший триста человек, каждый вечер был забит до отказа. Роскошные декорации сменялись на протяжении всего выступления: то горы, то виноградники. Десятки танцоров в расшитых замысловатыми узорами костюмах из шелка и блесток спускались по высоким резным винтовым лестницам. Хотя спектакль и был основан на народной сказке, а его участницы щеголяли в относительно закрытых костюмах, это выглядело как настоящее шоу лас-вегасского масштаба. Одна из них снова станцевала под песню, выбранную мной для диска «Звезды танца живота»; она двигалась, обмотавшись живой змеей. Мне очень понравились первый номер, таджикский, который исполняли в красно-черных мусульманских платьях, и танец мужчин с шапками – все участники в высоких меховых шапках синхронно потряхивали головами.

ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА.

Во время почти всего моего путешествия «Сорок дней и тысяча и одна ночь» я приезжала в каждую страну одна и ориентировалась самостоятельно. С попутчиком все воспринималось иначе. Мне не приходилось бороться в одиночку, самостоятельно обдумывать произошедшее, нередко чувствуя растерянность и отчуждение. С переводчиком мне не только не приходилось полагаться на язык жестов, но и всегда было с кем пообщаться. Язык жестов является настолько примитивным способом общения, что, если вы хотите донести до человека какую-то информацию, нужно говорить честно. Обеим сторонам очень сложно скрыть правду, и нельзя ссылаться: «А вот она сказала…» – неважно, правда это или нет. Средством общения становятся действия.

Поскольку мы путешествовали вдвоем, у нас появилась возможность обмениваться впечатлениями. Теперь были две головы вместо одной, чтобы соображать, как лучше добраться до места назначения. Женщина, путешествующая одна, вызывает у окружающих желание ей помочь, а также любопытство, но когда мы оказались вдвоем, к нам не так-то часто стали подходить – видимо, решали, что помощь не нужна.

Мне было интересно, что изменится после отъезда Мелиссы. Она отправилась в аэропорт, а я поймала такси до автостанции – как потом оказалось, не до той автостанции. Женщина в форме провела меня к автобусу через две стоянки. Я купила у нее билет и села в автобус. Это был «спальный» автобус с яркими матрасами на кроватях. Приятная музыка играла здесь громко, как на дискотеке. Вдруг что-то громыхнуло. Не успели мы выехать на шоссе, как попали в аварию. Когда наш водитель перестраивался, мимо пронесся громадный грузовик и снес нам большое зеркало заднего вида. Водители начали ругаться, перекрыв движение на обеих полосах, пока не пришли рабочие и не огородили грузовик и автобус веревкой с флажками, чтобы другие машины смогли нас объехать. А водители тем временем перестали ругаться и даже подружились в ожидании полицейских.

Мы снова отправились в путь, и на другом автовокзале вошло очень много народу, поэтому сопровождающий приказал мне пересесть на другую койку в глубине автобуса. Мне показалось это глупым, а потом я заметила пятна на простыне, словно у кого-то начались месячные или случился еще какой-нибудь катаклизм на кровати. Выяснилось, что на многих кроватях простыни были грязные. Мне не хотелось перемещаться, но наконец я согласилась и прошла почти в самый конец автобуса, пока не нашла чистые простыни.

Одна из женщин жестом предупредила, чтобы я не ходила туда. Потом я поняла почему. В Синьцзяне множество всяких сильных запахов, и чем дальше продвигаешься по закрытому автобусу, тем выше их концентрация. От ароматов бараньего жира, сушеного изюма и заплесневелых носков у меня закружилась голова. Подумав, я заметила пустую койку чуть впереди и заняла ее. Я также обратила внимание, что мужчины обычно лежали сзади, а женщины – ближе ко входу. Сопровождающий пересаживал пассажиров с места на место, приказывая им занять другие кровати, это происходило с громкими воплями. Какие-то мужчины улеглись впереди, и он хотел их пересадить назад, но тогда пришлось бы переместиться и женщине. Пассажиры не желали слушаться сопровождающего, и он в бешенстве выкрикивал приказы, которые никто не выполнял. Это была любопытная сцена, и я в кои-то веки обрадовалась, что не знаю уйгурский.

К рассвету я засомневалась, в тот ли автобус села. По дороге в Хотан мы должны были проезжать живописные дюны пустыни Такла-Макан, но вокруг простиралась лишь безлюдная равнина. Через двадцать пять часов мы прибыли в какой-то город.

– Хотан? – спросила я водителя.

Он сделал жест, как я поняла, приказывая мне оставаться в автобусе. Другие люди, которых я спрашивала, указывали в противоположную сторону от направления, куда двигался автобус, но тоже говорили, что выходить не надо.

Мы приехали на конечную остановку. Когда я забирала сумку, водитель сказал: «Не Хотан!» И сделал жест, сложив ладони и приставив их к щеке, – это означало «сон». Наверное, он имел в виду, что мне нужно переночевать в этом городе, а завтра сесть на другой автобус. Я была спокойна и не паниковала – меня охватила волна решимости. Я проделала такой путь, чтобы завтра утром пойти на воскресный рынок, и упускать эту возможность не собиралась. Вокруг собралась толпа зевак. Если бы я потеряла самообладание, это вызвало бы их осуждение, и они не стали бы мне помогать. Слова на билете писали на уйгурском и китайском, я не могла его прочесть. Но, судя по всему, там было указано «Хотан», потому что встревоженный водитель погнал меня к металлическому автобусу, похожему на школьный. Он оплатил мой проезд и купил билеты еще троим пассажирам с нашего автобуса, потом отдал мне часть денег. Я села рядом с парнем, с которым хоть чуть-чуть можно было пообщаться, хоть он и знал по-английски не больше слов, чем я по-уйгурски.

Нас высадили в каком-то городе, и мой попутчик сказал: Каргълык. Он имел в виду, что я должна переночевать здесь. Я знаю не так уж много иностранных языков, а те, что знаю, пригодились бы лишь в Латинской Америке. Но я заупрямилась. Как заезженная пластинка, я повторяла «такси», «Хотан» и медленно качала головой каждый раз, когда он произносил слово «отель». Я знала, что по местным меркам такси стоит целое состояние, но мне уже было все равно. Я хотела попасть на воскресный рынок, и точка! Мой сосед по автобусу отвел меня на стоянку, где собирались таксисты, и принялся с ними торговаться. В результате получилось всего на пару долларов больше, чем та сумма, которую вернул мне водитель, поэтому я сказала ракмат (спасибо) и села на переднее сиденье.

На заднее сиденье влезли еще трое ребят, и мы отправились. По дороге проезжали крестьян, которые шагали пешком, ехали на телегах или трехколесных мотоциклах, нагруженных товаром. Не было ни туристических автобусов, ни домов, обшитых «туалетной» плиткой, ни многоэтажек. В уйгурских музыкальных клипах часто показывают автомобиль, который едет по аллее, усаженной тополями; в свете заходящего солнца деревья отбрасывают тени. Мне казалось, будто я попала в один из таких клипов. Золотистые лучи падали на стволы деревьев, которые росли так густо и высоко, что склонялись над нами. Мы словно ехали в тоннеле.

Через несколько часов наступила кромешная тьма. Нам навстречу выезжали грузовики со слепящими фарами. А тележки, запряженные ослами и кренившиеся на сторону от тяжелого груза, никак не освещались. Я надеялась, что мы не врежемся в них или велосипед без огней. Мимо проехала бедная лошадка, которая тянула сразу две телеги, под завязку нагруженные огромными мешками.

Я думала, все эти крестьяне едут на знаменитый воскресный рынок, и предположила, что Хотан уже совсем рядом. Но нет. Мы были в пути еще несколько часов! Потом такси вдруг остановилось в полной темноте – даже на небе не оказалось ни звездочки. Мои соседи открыли двери. Я огляделась и внезапно поняла, в каком уязвимом положении я нахожусь. Вокруг не было ни тележек, ни грузовиков и вообще никаких признаков жизни. Я открыла свою дверь, но водитель что-то пробормотал и приказал оставаться в машине. Я сидела как на иголках, представляя, что они задумали. Тем временем все мои спутники растворились в темноте. Вернувшись, они были в приподнятом настроении, и я поняла: это был перерыв на туалет, но только для мужчин. В полночь по пекинскому времени мы остановились на парковке больницы, где нас поджидало другое такси.

«Отель», – сказала я, а водитель переспросил: «Хотан?» Я очень надеялась, что мы уже в Хотане или, по крайней мере, он сейчас меня туда отвезет. Через несколько минут мы притормозили у отеля «Хотан», огромного сверкающего здания. Судя по виду, отель был мне не по карману, но, к счастью, он оказался очень дешевым и уютным!

Наутро начинался Рамадан, а я за весь день съела всего несколько крекеров. Я была рада оказаться в красивой уютной комнате в отеле, который тоже был оформлен в роскошном уйгурском стиле – сплошные мрамор и резьба. В Рамадан мне всегда больше хотелось пить, чем есть, но я поняла: если не поем сейчас, то придется два дня протянуть без пищи. Я коснулась рта, изобразила, что жую, и меня отправили в китайский «народный парк». Я увидела гирлянды ярких лампочек и несколько столиков – ночной рынок. Шайка уличных мальчишек издевалась над умственно отсталым бездомным. Впервые за все мое пребывание в Синьцзяне я видела умственно отсталого человека без сопровождения и уличную банду подростков.

НАКОНЕЦ-ТО ХОТАН.

В Рамадан сложнее всего выдержать первые дни, когда от рассвета до заката нельзя ни пить, ни есть. Нужно чем-то занять себя, чтобы не думать о голоде и жажде. К счастью, меня отвлек воскресный рынок. В Синьцзяне люди относились к Рамадану гораздо спокойнее, чем в Индонезии. Я даже подумала, что перепутала дни, когда увидела завтракающих детей. Но взрослые не ели. Огонь под мангалами не горел, и я решила, что месяц поста начался.

В прошлом году в Индонезии перед началом Рамадана я повсюду видела рекламу сладостей для прерывания поста по вечерам. Во времена Мухаммеда это были финики. В наше время некоторые ели печенье. Но уйгуры прерывали пост наном и водой.

Призыв к молитве в Индонезии звучал постоянно, а вот в Синьцзяне его не было. В часы рассвета индонезийские мечети передавали целые лекции по громкоговорителям! Казалось невозможным не понять, когда начинается и кончается пост – выли сирены, пели муэдзины, по радио транслировались объявления. В Синьцзяне мне пришлось самой выяснять время начала и конца Рамадана. Поскольку я не знала уйгурский, это оказалось непросто.

Воскресный рынок стал праздником для меня и моей видеокамеры. Я все снимала и снимала, и не могла остановиться. Стоило ее убрать, и тут же приходилось доставать снова. В Хотане я не встретила ни одного туриста, поэтому для многих местных камера была в новинку. Вокруг меня неизменно собиралась толпа из стариков и детей; многие из них жили в деревнях и приходили в полный восторг, увидев себя в видоискателе.

Весь город превратился в рынок, и в каждом районе продавали конкретный товар. На одной улице были одни птицы, куры, кошки и собаки. Я удивилась, узнав, что уйгуры держат собак как домашних любимцев – ведь в исламе собака считается грязным животным, ее нельзя пускать в дом и ласкать. Есть собак также строго запрещено, поэтому их явно продавали не на мясо. Я слышала, что синьцзянцы держат этих животных во дворах, но не в доме. Их водили на поводках, они играли с детьми – как в любом другом уголке нашей планеты.

Улица за улицей – повсюду был рынок. На огромной территории расположились торговцы нефритом. Я увидела знаменитый хотанский белый нефрит и черный: и крошечные кусочки, и глыбы диаметром в фут. Камни лежали на столиках, на полу, на тележках, капотах автомобилей. У пересохшего русла реки, где люди ежедневно искали нефрит, бегали дети, зажав в кулачках маленькие камушки и предлагая их прохожим.

Торговцы коврами разворачивали перед покупателями большие красные, розовые и пурпурные ковры. Здание, которое они занимали, напоминало уменьшенную копию кашгарского большого базара. Женщины торговали атласным шелком: их прилавки занимали несколько рядов. Мне пришлось себя сдерживать – я планировала купить его на знаменитой шелковой фабрике в пригороде Хотана.

Мужчины вырезали из дерева и украшали фигурки золотыми блестками. Кузнецы превращали куски олова в большие емкости, шкатулки, кастрюли. Мимо протарахтела тележка, доверху нагруженная зеленым салатом; а в одном переулке торговали только луком всевозможных сортов. В жизни не видела столько лука! Водители карабкались по горам лука, а просыпавшиеся луковицы тут же были раздавлены прохожими.

«Бензоколонка» для мотоциклов состояла из двух огромных металлических канистр с бензином. Подъезжал клиент, и девушка в платьице с блестками черпала бензин маленьким ковшиком и через воронку наливала его в бензобак.

ФАБРИКА ШЕЛКА.

Я поймала такси и жестами изобразила, как пряду шелковую нить и работаю на ткацком станке. Водитель выехал из города и помчался в Дзию, оставляя после себя клубы пыли на неасфальтированной дороге. Большинство семей в этой деревне с глинобитными домами зарабатывали на жизнь изготовлением атласного шелка. Обычно шелковую ткань делали из нитей разных цветов. Шестиметровые отрезы ткали на узком станке шириной примерно двадцать дюймов[52], поэтому и ткань получалась такой ширины. Разноцветным атласным шелкам более двух тысяч лет; эту ткань можно встретить везде от Китая до Сирии, во всех странах, где в древности пролегал Великий шелковый путь.

Фабрика в Дзие была убыточным государственным предприятием по изготовлению атласного шелка. Ее спас от банкротства местный житель по имени Туреайли Хадзи, превратив в аттракцион для тех немногих туристов, кто все же добирается до Хотана. На фабрике можно увидеть, как шелк ткут вручную и окрашивают натуральными красителями. Когда я приехала, три женщины работали на улице: они вымачивали в воде коконы шелкопряда, разматывали нежные волокна и пряли нить.

С десяток мужчин и женщин пряли шелковую ткань на допотопных деревянных прялках с ножным приводом. Нити выравнивали маленькой деревянной зубочисткой. Натуральный шелк очень отличался от тех тканей, которые продавались на рынках по всему Синьцзяню. Большая часть тех шелковых изделий, что я покупала раньше, были на самом деле из синтетики и совсем других цветов, так как использовались химические красители. Настоящий шелк я видела впервые.

Я заинтересовалась, как делают шелк в домашних условиях, и попросила водителя (на языке жестов) отвезти меня домой к кому-нибудь, у кого есть ткацкий станок. Он поспрашивал у местных, и те направили нас в несколько домов. Один оказался заперт. В другом мы обнаружили лишь свежеокрашенную шелковую нить, сваленную в кучу. Третья семья занималась изготовлением натурального шелка на станке. Они пригласили нас зайти и посмотреть.

На обратном пути в Хотан мне пришла в голову мысль: а есть ли в этом городе рынок скота, вроде красочного туристического рынка в Кашгаре? Если есть, то наверняка там нет туристов с фотоаппаратами, пытающихся снять «настоящую жизнь». Взглянув на водителя, я сказала: «Му». Тот заулыбался и замычал в ответ. Желая добиться своего во что бы то ни стало, я принялась мычать, блеять и ржать, пока водитель не щелкнул пальцами, словно говоря: «Понятно», резко развернулся и поехал в другом направлении.

Мы приехали на рынок, как раз когда его участники стали расходиться. Овцеводы загоняли овец рядами в грузовики, тележки, запряженные ослами, лошадьми, – одним словом, во всевозможные транспортные средства. Овцы, которых валили в кучу, прямо как те луковицы, что я видела утром, бурно выражали недовольство. Мне было их жалко, но я подумала и о том, как некоторым людям приходится несладко, как они рискуют жизнью, буквально вываливаясь из переполненных автобусов и набиваясь в душные поезда метро, неспособные пошевелиться в толпе потных пассажиров. На улице мясник подвешивал на металлический крюк труп курдючной овцы. Он срезал курдюк и укрепил его на отдельном крюке; я сняла все это на камеру. Овца была худой, но курдюк состоял из чистого жира.

В «народном парке» я прошла мимо аттракциона с детскими машинками, двигавшимися по кругу под электронные рождественские мелодии. В Синьцзяне эти песенки очень распространены: «Джингл беллс» и «Санта-Клаус едет в город» созывали малышей на карусели и лошадки, которые качались, если опустить монетку. Рождественские песни совершенно утрачивали свое значение в мусульманском регионе, да еще и в коммунистическом государстве!

Я села за столик и заказала два небольших кебаба, несколько ломтиков дыни и утиное яйцо, которое приготовили в скорлупе на открытом окне. Оно было намного больше, чем куриное, с приятным вкусом копченостей. Доев кебаб, я оставила на тарелке кусок курдючного жира. Подошла хорошо одетая женщина с целлофановым пакетом в руке и ткнула пальцем в мой шампур. Я жестами объяснила, что доела; она взяла кусок жира и положила его в пакет, а потом осмотрела другие столики в поисках объедков. Вскоре подошел мужчина и сделал то же самое. Это были не грязные, совершенно приличные люди; никогда бы не подумала, что им нечего есть.

ТРАДИЦИОННЫЙ УЙГУРСКИЙ МЕДОСМОТР.

Мухаммед, доктор традиционной медицины, у которого я брала интервью в Кашгаре, посоветовал мне съездить к его учителю Абдумеджиту из Хотана. Поскольку я не знала язык, Мухаммед нашел мне переводчика, который работал в маленькой языковой школе, недавно открывшейся в Хотане.

Переводчик Абдурахман пришел в отель с человеком, который оказался его боссом. Я удивилась, потому что он говорил на таком хорошем английском, какого мне в Китае еще слышать не приходилось. Мало того, он был одним из немногих, кто вообще знал английский в Хотане. Он даже знал выражения вроде «дождь как из ведра» (в Хотане дождь идет крайне редко) и «что посеешь, то и пожнешь» и использовал их очень часто.

Офис Абдумеджита оказался скромнее, чем я предполагала. Я думала, этот врач уже в возрасте и у него солидный кабинет, но ему оказалось около тридцати и он был очень похож на Мухаммеда. Его кабинет располагался в одной из лавочек традиционной медицины на базаре Чонг Кур – огромном комплексе на немощеных улицах, где располагались лавки торговцев тканями и аптеки с растительными средствами. Там, где находился офис Абдурахмана, стояли одни только лавки врачевателей. На примитивных деревянных складных столах были выставлены металлические коробки с различными травами. Внутри вдоль стен высились старомодные желтые шкафчики с маленькими ящичками от пола до потолка, прямо как в старых американских аптеках.

Хотан стоял на краю пустыни Такла-Макан, поэтому все в городе покрывалось пылью. Лекарственные травы на аптекарской улице базара Чонг Кур не были исключением. А люди, кажется, уже привыкли дышать пылью и глотать ее.

В лавку вошел молодой человек, который вел на поводке большую ящерицу. Он надеялся ее продать. В лавке Абдумеджита были представлены высушенные животные, но не в таком количестве, как у врачей в Кашгаре. Доктор взвесил рептилию, осмотрел ее и отказался покупать. Клиенты приходили и уходили, а он тем временем сверялся с толстой «книгой знаний», в обложке из картона.

– В течение двух тысяч лет люди экспериментировали с травами, чтобы выяснить, какие из них эффективны, а затем передавали эти знания из поколения в поколение, – объяснил он. – Накопленный опыт и стал тем учебником, которым мы владеем сейчас… В Коране говорится, что Аллах передал людям медицинские знания через Лукмана Хакима. Этот человек основал врачебную профессию и прекрасно разбирался в лекарственных травах и препаратах. В 1100 году специалисты по уйгурской медицине написали «Книгу медицинских знаний». И в настоящее время врачи продолжают документировать свои открытия, а книга постоянно пополняется по мере того, как они передают свой опыт друг другу… В традиционной уйгурской медицине существует два понятия: «терапевт» и «лекарь». Терапевт разбирается в травах, их действии и знает, как долго хранится сырье. Лекари учатся четырем способам диагностики: во-первых, расспрашивают пациента о самочувствии; во-вторых, определяют состояние здоровья по запаху изо рта и ушей, а также по запаху мочи; в-третьих, прослушивают пульс в разных частях тела (однако девяносто процентов информации узнают через запястье); и в-четвертых, смотрят на ресницы, ногти, конституцию тела и цвет кожи.

Я спросила, диагностируют ли врачи интуитивно, и Абдумеджит ответил:

– Нет. Мы полагаемся на опыт и точную информацию.

Абдумеджит подробно рассказал о своем деле и предложил отвести меня к своему учителю, который заведовал клиникой традиционной уйгурской медицины.

Мы поехали на мотоциклах. Все сотрудники клиники, одетые в белые халаты, собрались в регистратуре посмотреть на меня. Мое появление стало для них событием. Учитель Абдумеджита, директор клиники, измерил мой пульс, осмотрел глазные яблоки, заставил высунуть язык и спросил, не болит ли у меня спина. Он дотронулся до того самого участка, где меня беспокоила легкая боль последние десять лет. Потом он показал на видеокамеру, и служащие клиники сняли, как он измеряет мой пульс – я специально вытянула руку. Бальзам и таблетки, которые мне выписали в Кашгаре, почти кончились, и он назначил сладкие, острые пилюли и травяные чаи быстрого приготовления, их требовалось растворять в воде. Я приступила к новому курсу лечения, и его целью, судя по всему, было очищение кишечника, так как у меня началась диарея. Поскольку я постилась, не пила воду и при этом мучилась диареей, сочетание оказалось не слишком удачным, поэтому я исключила одно из лекарств и сразу почувствовала себя нормально. Зато похудела на несколько фунтов!

В ДОМЕ У АБДУМЕДЖИТА.

После дневного поста Абдумеджит пригласил меня к себе домой поужинать, переночевать в доме его семьи и на следующее утро позавтракать. Разумеется, я не могла отказаться от такого предложения!

Мы вернулись в его кабинет; он сложил мешочки с травами и собрал коробки. На улице торговцы складывали деревянные столики; был слышен звук металла о камень – бочки с травами заносили внутрь. Абдумеджит закрыл скрипучие металлические ставни и повесил замок. Мы разложили большое металлическое блюдо с виноградом по двум целлофановым пакетам. С кучей винограда на коленях я села боком на заднее сиденье мотоцикла, и мы поехали по проселочной дороге. Когда миновали клинику, Абдумеджит сказал несколько слов, но я их не поняла.

Чтобы попасть во двор дома его родителей, нам пришлось обойти большой грузовик и груду кукурузных очистков. На улице стоял столик, на котором накрыли ужин: дыня, суп с лапшой и темно-желтые початки кукурузы. У Абдумеджита был очаровательный сынок, Элиас, – годовалый малыш с широким лицом, бритой головой и штанишках с разрезом. В Китае дети не носят подгузники; их штанишки просто разрезают, так что все открыто. Они могут свободно ходить в туалет в садике, на краю тротуара или в канаве. Элиас оказался в центре всеобщего внимания. Его все обожали: целовали и обнимали.

Мы сидели на возвышении, устланном отрезами ткани и парчовыми матрасиками. За ужином почти не пили, хотя желающим приносили чашки с горячей водой.

Абдумеджит попросил меня следовать за ним. Я думала, мы пойдем в дом, однако он зашагал вниз по улице вместе со своей женой, ребенком и какой-то девушкой, и мы очутились в клинике, которую он показывал мне ранее. Они здесь жили. В центре было помещение, поделенное на несколько комнат с открытым решетчатым потолком и несколькими койками. Если бы здесь часто выпадали осадки, подобное здание никогда бы не построили.

Меня привели в комнату, где давно никто не жил, стерли толстый слой пыли со стеклянного кофейного столика и покрытых ковриками кресел. Спать пришлось на жесткой койке, обитой ярко-зеленым фетром. Девочка-подросток принесла стеганый матрас из парчи, простыню, подушку и приготовила мне постель. Еще одна девочка подала второй комплект. Абдумеджит и его супруга оставили меня в компании двух молодых женщин и Элиаса. Мы долго играли – в основном в прятки: скрывались за розовыми занавесками с рюшами, а затем улеглись спать.

Когда я встала в пять утра на завтрак, стоял жуткий холод. Элиас щеголял в отцовской меховой шапке, а когда снял ее, на нем оказалась вышитая белая мусульманская шапочка. Его отец нарядил малыша в меховую куртку, и я сделала несколько снимков. Элиас выглядел очаровательно. Правда, еще не совсем научился держать равновесие, поэтому время от времени заваливался набок.

Вернувшись в лавку, Абдумеджит несколько часов растирал в ступке порошки и смешивал их с медом, одновременно обслуживая непрекращающийся поток клиентов. Он готовил особое лекарство для моих отеков, чтобы я могла взять его с собой в Америку после того, как кончится снадобье, сделанное его учителем. К сожалению, оно оказалось тяжелым и содержало слишком много жидкости; когда я улетала из Гонконга несколько недель спустя, мне не разрешили взять его с собой.

Я сидела рядом, рассматривая картинки в путеводителе и общаясь с посетителями на языке жестов. Один мужчина купил очень много меда из большой металлической бочки. Абдумеджит вложил один целлофановый пакет в другой и налил мед туда. «Жаль, если разольется», – подумала я. Брат Абдумеджита принес электронные весы – точь-в-точь как те, что мы используем для взвешивания овощей в супермаркете. Меда оказалось так много; пакетик даже не завязывался, но его положили в миску и только тогда смогли взвесить.

Автостанция, большое глянцевое сооружение, было отделано уже знакомой мне «туалетной» плиткой снаружи, а внутри блестели каменные полы. Пока я печатала свои впечатления о Хотане на маленьком ноутбуке, меня окружила толпа зевак: детишки, торгующие нефритом; пассажиры, направляющиеся в маленькие городки; сотрудники станции, которые заглядывали через плечо. Мне нравилось, что люди ничуть не стесняются своего любопытства. Женщины разглядывали мои одежду и украшения, примеряли мою сумочку, куртку и аксессуары. Я не возражала. Происходило своего рода общение. Любопытство по отношению к необычным людям оказалось естественным как для меня, так и для них. Их любопытство по отношению ко мне было сродни моему к возницам телег, запряженных ослами, к людям, нагружающим свои мотоциклы овечьими шкурами, к тем, кто носил высокие традиционные головные уборы или растирал в ступке травяные снадобья. В этом далеком уголке я сама являлась чем-то необычным; возможно, для кого-то я стала главным событием дня, и о нем они потом рассказали друзьям.

ТАДЖИКИ И КИРГИЗЫ.

Путь из Хотана до Ташкургана, города у пакистанской и таджикской границ, занял полные сутки. В переводе с таджикского Ташкурган означает «автономный регион» внутри Синьцзян-Уйгурского автономного района. «Разве может регион являться официально автономным, если „туалетная" плитка повсюду, а все чиновники здесь китайцы?» – размышляла я. Как бы то ни было, у этого народа, якобы пользовавшегося автономией, оставались собственные культура и язык – таджикский, один из языков персидской группы.

Ранним утром я сошла с автобуса из Хотана, прибывшего в Кашгар, который находится как раз на середине пути между Хотаном и Ташкурганом. Это конечная остановка всех автобусов из Хотана, и именно здесь стартуют экскурсии в Ташкурган. Я поспрашивала водителей, какой автобус направляется туда. Автостоянка представляла собой пыльную площадку, заставленную машинами и грузовиками. Служащий указал на старый ржавый автобус и сообщил, что он отправится через три часа. Я не хотела ждать, и он отвел меня к блестящему новенькому джипу, где уже сидела таджикская супружеская пара. На женщине была яркая шапка с вышивкой, поверх которой повязан белый шелковый шарф.

Пять часов мы ехали по шоссе Каракорам – самой высокой асфальтированной дороге в мире, соединяющей два государства. Воздух стал сухим и ледяным – я обрадовалась, что захватила из Урумчи дубленку с искусственным мехом. Преодолев перевал Хунджераб, мы миновали заснеженные горы и сухие бурые пустынные холмы; видели болота, яков, двугорбых верблюдов, множество овец, коз и другого скота.

Невзирая на Рамадан, все жевали виноград и булки. Я удивилась, увидев, что водитель курил одну сигарету за другой: во время Рамадана люди должны отказаться от всех вредных привычек. Путешествуя на большие расстояния, можно на время перестать соблюдать пост и компенсировать пропущенные дни после поста, однако курение однозначно запрещено.

После въезда в Кызылсу-Киргизский автономный округ надписи на уйгурском сменились вывесками на киргизском. У дороги стояли местные жители и продавали сувениры. Некоторые из этих сувениров выглядели как семейные реликвии, но встречались и дешевые безделушки китайского производства. Хотя мы не пересекали границу, здесь был пограничный контроль, где нам пришлось показать паспорта. Указатель на нескольких языках, включая английский, гласил: «Вы въезжаете в Ташкурган-Таджикский автономный уезд».

Таджики, которые ехали со мной, вышли в маленькой деревне, где на улице стояли женщины в одинаковых темных куртках, юбках чуть ниже колен и толстых колготках; на головах у всех были традиционные шапочки и белые платки.

Приехав в Ташкурган, маленький город с населением около пяти тысяч человек, я попросила, чтобы меня отвезли в отель «Памир». Здесь была всего одна небольшая улица, поэтому найти гостиницу оказалось несложно. На стойку регистрации вызвали таджичку по имени Гулли – она напоминала латиноамериканку и единственная в городе говорила по-английски.

– Зимой здесь очень холодно и заняться особенно нечем, поэтому я выучила английский по учебникам, – рассказала она.

Я спросила, где можно послушать национальную музыку, и она ответила:

– Ко мне приехал гость из Пекина, и мы сегодня собираемся в ресторан. Если хотите, можете пойти с нами.

У меня оказалось несколько свободных часов, и я отправилась на окраину Ташкургана, где сохранились остатки древней крепости из крошащейся глины и камня. Взобравшись на самый верх развалин, я была вознаграждена прекрасным видом окружающих гор, зеленой долины и белых юрт (жилищ круглой формы, похожих на шатры).

Я спустилась к юртам, надеясь встретить кочевников, однако это оказались юрты для вечеринок, которые сдавались на вечер. В одной хозяева подвесили дискотечный шар и цветные лампочки, положили подушки с рюшами, отделали стены тканью с ярким узором, а также поставили сюда телевизор с большим экраном и видеоплеер.

Таджики похожи на жителей Ближнего Востока, но у них заметнее азиатский разрез глаз. У большинства людей, которых я встречала, и даже у детей была темная, загрубевшая от солнца, ветра и суровой погоды кожа. Волосы бывают и рыжие, и черные, но лучше всего распознать таджиков можно по их манере одеваться.

Женщины носили вышитые тюбетейки, поверх которых повязывали белые платки. Или более современный вариант: тюбетейка, убранные назад волосы и большая резинка с искусственным цветком. Чтобы сделать прическу в старинном стиле, волосы заплетали в косички, сверху надевали ту же тюбетейку, а поверх нее – серебряную цепочку. Юбки носили разные: и ниже колена, и на несколько дюймов выше. Женщины всегда ходили в толстых колготках: или телесного цвета (похожих на колготки от варикозного расширения вен), или темных, вязаных. Иногда поверх надевали носки до щиколоток. Собственный стиль демонстрировали по-разному: порой одновременно носили вещи, совершенно не подходящие друг другу, или же супермодные костюмы (современные джинсовые юбки и пиджаки) с сапогами.

Мы с Гулли отправились в таджикский ресторан под названием «Аль-Мас». Он очень напоминал гигантский уйгурский ресторан в Кашгаре, куда нас водила Айнур, только этот был поменьше и не такой светлый. Здесь оказались клавишник и вокалист, а также светомузыка.

Помимо нас, в ресторане заняли всего один столик, за которым собрались представители трех национальностей: уйгуры, таджики и киргизы. Четверо мужчин поднялись и принялись танцевать под таджикскую песню. Они меня заворожили. Их танец напоминал полет парящих ястребов – изящные шаги и движения рук. После одной песни музыка замолкла, но Гулли была знакома с начальством и попросила, чтобы музыканты продолжили играть.

Большинство блюд в меню отсутствовало; мы заказали лагман и какое-то блюдо из баранины. Мясо оказалось таким жестким, что есть его было невозможно. Я голодала весь день, а теперь даже не могла прожевать резиновое мясо. Ну да ладно. Говорят, танцы – пища для души, поэтому, как только заиграла музыка, я снова почувствовала себя счастливой.

Поставили уйгурскую песню, мы с Гулли встали и пошли танцевать. Вдруг на танцпол высыпали симпатичные молодые люди, которые размахивали руками с огромным энтузиазмом.

– Откуда они взялись? – спросила я.

– Сидели внизу в баре и пили, потом услышали музыку и захотели танцевать, – объяснила Гулли. – Мне не нравятся местные таджики – слишком уж много они пьют.

Мужчины постарше, которые сидели за столиком, тоже заправлялись алкоголем. Учитывая, что сейчас был Рамадан, это выглядело странно. Вокруг нас вертелся довольно симпатичный рыжеволосый парень, высокий, худощавый, в странной одежде, с загорелой кожей; в лице присутствовали как азиатские, так и тюркские черты. Мы не стали его прогонять.

Вскоре пришел друг Гулли, режиссер и фотограф из Пекина, и сел с нами. Он был настоящим красавчиком – высокий, атлетического сложения. Этот парень бросал на Гулли страстные мужественные взгляды, но она заявила:

– Ты для меня толстоват. Не люблю толстых мужчин.

Его это не смутило, и он не прекратил попыток соблазнить ее. Режиссер приехал в Ташкурган, чтобы снять экранизацию «Бегущего за ветром»[53]. Это одна из моих любимых книг, действие которой происходит в Афганистане.

На следующий день я спросила у Гулли, где можно купить диски с таджикской музыкой.

– В магазинах продается только уйгурская и китайская музыка, – ответила она.

Я упорствовала, и она отвела меня в офис, где сидел молодой человек и переписывал таджикскую музыку со своего компьютера. Я задумалась о том, как же местные музыканты зарабатывают на жизнь, если их диски даже не продаются в магазинах.

Прогулявшись по городу и вернувшись в исторический центр, я остановилась у первого попавшегося джипа на обочине и спросила: «Кашгар?» Водитель как раз направлялся туда и ждал, пока наберутся пассажиры. Он отвез меня в отель, чтобы я забрала сумку, но вел себя очень грубо, и мне как-то расхотелось с ним продолжать путь. К счастью, рядом оказался турист из Гонконга, который перевел мои слова.

– Когда клиент вам платит, вы должны быть вежливы, – сказала я водителю.

После этих слов его отношение резко изменилось, и он стал обращаться со мной как с королевой. Тот факт, что во время Рамадана он жевал свинину на косточке, с аппетитом причмокивая, не помог ему набрать пассажиров. Видимо, он не был мусульманином.

Наконец в джип сели три женщины с двумя маленькими детьми. У одного из малышей, должно быть, резались зубки, потому что он плакал и кричал не переставая. Мы снова миновали заснеженные горы и зеленые долины. На экране прямо под моим носом шел ужасный ролик, повторявшийся снова и снова, в котором неумело танцевали люди в диких космических костюмах. Я приготовилась к долгому путешествию. Но водитель не выдержал и вскоре сам заорал, затем вдруг развернул машину и повез женщин обратно.

Мы подъехали к пакистанской границе на окраине города, затем пару раз прокатились по улицам в поисках пассажиров. Пять человек сначала сели в машину, но вскоре вышли. То ли дело было в цене, то ли в поведении водителя, но почему-то он действовал на пассажиров отталкивающе. Я поняла, что так далеко не уеду, через два часа нашла другую машину и снова вернулась на шоссе Каракорам.

УЖИН В КАШГАРЕ.

На этот раз Кашгар оказался спокойнее, чем в мой прошлый визит, – наверное, из-за Рамадана. Ведь городская суматоха во многом связана с едой: самосы, дук, нан, кебабы играют в ней важную роль. Теперь же никто не ел.

Я зашла к Мухаммеду, который готовил варенье из грецких орехов и меда. По его утверждению, оно придавало сил. Горячий сироп в кастрюле выкипел и вылился на тротуар, потому что мы заболтались и совсем о нем забыли. Налетели пчелы. Мухаммед вручил мне баночку варенья из розовых лепестков и объяснил, зачем розы с сахаром оставляют летом на жаре на сорок дней. Потом, как всегда, добавил: «На здоровье».

Мы с Айнур поужинали в нашей любимой закусочной, где лучше всего делали плов. Там оказалось полно народу. Две официантки подрались. Все сотрудники в этом месте были подростками; когда толпы клиентов повалили после дневного поста, обстановка стала напряженной, и девушки забыли о манерах. Но еда, как всегда, получилась отменной. Да и наблюдать за происходящим было каким-никаким развлечением.

Я поехала в аэропорт, где собралась огромная толпа. В Синьцзяне у авиакомпаний нет своих стоек; можно зарегистрироваться на любой. Что такое очередь, китайцы не знают. Все проталкиваются вперед, и, если не полезешь в драку, никогда в жизни не доберешься до стойки. Я хорошо наловчилась в этом деле; лишь иногда кто-нибудь отталкивал меня с дороги. Используя свою танцевальную ловкость, я проскальзывала вперед, не толкаясь, как все остальные.

Разумеется, мои баночки с уйгурскими традиционными снадобьями обязательно нужно было открыть. Не считая этого, все прошло гладко. На билете пестрели незнакомые мне китайские иероглифы, однако я нашла свой рейс по цветному посадочному талону. Служащий пропускал в охраняемую зону лишь несколько человек за раз, удерживая толпу, размахивающую посадочными талонами.

ПРОЩАЛЬНАЯ ТРАПЕЗА.

В Урумчи Камелия, ее дочь Хадерия и племянница Самира отвели меня в дом матери Паши. Она жила в многоэтажке, облицованной розовой плиткой. Поднявшись по грубой бетонной лестнице, мы очутились в уютной просторной квартире с красивой мебелью и коврами.

Молодые девушки не постились – во время недомогания или месячных поститься необязательно. (Девчонки показали на свои животы и скорчили гримаски.) Меня встретили накрытым столом с фруктами, орехами, сладостями и уйгурскими деликатесами. Я вспомнила поговорку «В Риме поступай как римлянин» и решила, что в мусульманской стране в компании девушек, у которых болит живот в Рамадан, вполне можно и поесть. Время дневного поста закончилось, к нам присоединились Камелия и ее мама. Затем мы с Самирой и Хадерией станцевали уйгурские танцы и танец живота. Я поставила свой иорданский диск. Было забавно учить их простым движениям дабке – мы шагали вперед и обратно по коридору. Дабке привязан к земле и основан на притопываниях, в то время как синьцзянские танцы, наоборот, направлены к небу и проникнуты более сбалансированной энергией. Мне трудно было сочетать сложные и частые движения рук с изящными шажками, но еще труднее оказалось научить их притопываниям! Вес тела в этих двух танцах распределялся совершенно по-разному.

У меня было тайное желание: я хотела, чтобы мои путешествия закончились захватывающим, драматичным событием. Но это же реальная жизнь, а не кино. Повседневная жизнь, где сливаются современность и традиции, отнюдь не романтична и кинематографична, хотя со стороны может показаться, что иначе и быть не может, когда женщина совершает столь отважный поступок и безо всякой цели отправляется путешествовать по незнакомым странам, где исповедуют религию, которой нас учат бояться.

Вечером сорокового дня Камелия пригласила меня в гости. Ее облезлая бетонная многоэтажка снаружи выглядела тоскливо, но сама квартира была красиво обставлена. У нее стоял большой телевизор. Мы попробовали потанцевать под мой учебный диск – я сделала копии для Хадерии и Самиры. Кстати, Хадерия научила меня танцевать, удерживая на голове чаши.

Муж Камелии раньше работал шеф-поваром и теперь приготовил замечательный ужин. Самира немного говорила по-английски, однако спустя полторы недели невербального общения мне не составляло никакого труда использовать язык жестов, угадывать действия по контексту и разговаривать с помощью танца.

На следующее утро я улетела. Под широкой рубашкой у меня был топик с рисунком под леопарда и тонкими бретельками. Когда мы взлетели, я сняла рубашку и огляделась: не подумают ли люди, что я забыла одеться? Но в самолете оказались одни китайцы, и наряды некоторых китаянок не отличались от моего. Забавно, как быстро привыкаешь к новой реальности.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ВПЕЧАТЛЕНИЯХ.

Когда меня спрашивают, что мне больше всего запомнилось в каждой из стран, где я побывала, я вспоминаю Синьцзян. Жажда жизни и неуемное стремление окружить себя красотой – вот что характеризует уйгуров. Большинство людей не подозревают об их существовании; уйгуров веками угнетали, а ныне превратили в туристический аттракцион. И тем не менее они продолжают совершенствовать свое изящное танцевальное искусство, слушать музыку, которую исполняли веками, наслаждаться великолепной кухней, экспериментировать с лекарственными травами в поисках новых методов врачевания и с шиком украшать свои дома. Этот народ – образец самовыражения.

Я также вспоминаю Иорданию, гостеприимное королевство, которое пользуется симпатией всего мира. Хотя эту страну не отнесешь к самым красивым и артистичным, в ней царит мир. Главное, что я поняла в Иордании: люди хотят жить в мире, и в этом нет ничего невозможного.

Занзибар предстал передо мной островом чувственных меланхоличных мелодий, нежных звуков забытой эпохи. Невежество и коррупция – замкнутый круг, по-прежнему затмевающий солнечные лучи и бросающий тень на эту землю. Ветхий камень заброшенных особняков хранит память о печальных днях работорговли; массовых убийствах революционной эпохи; бедности; болезнях и судьбе современной молодежи, чье будущее поставлено под сомнение из-за проблемы наркозависимости. Но, невзирая на трудности, люди по-прежнему встречаются каждый вечер на закате, сидят на скамейках, попивают кофе и делятся простой радостью – общением друг с другом.

Хотя жителям оазиса Сива все еще удается поддерживать иллюзию невинности и первозданности природных красот, это общество, долгое время остававшееся закрытым, серьезно рискует утратить свои традиции, если в ближайшее время не будут установлены границы. Оазису угрожает эпидемия СПИДа. Страдает окружающая среда; соленая вода грозит уничтожить уникальную земледельческую культуру. И все же люди продолжают выращивать финики и оливки, как в древние времена, используя для транспортировки товара запряженные ослами телеги, печь хлеб в печах, растапливаемых пальмовыми ветками, в хижинах из обожженных солнцем глиняных кирпичей. Женщины постепенно приоткрывают окошко в современный мир с помощью Интернета, а их вышивку можно увидеть на показах высокой моды.

Хотя мне довелось побывать лишь на четырех из семнадцати тысяч островов Индонезии, я видела и Джакарту, суетливый город, где богатство и бедность уживаются на двух противоположных полюсах; и древние яванские дворцы Чиребона; и прибежище интеллектуалов Бандунг; и одну из последних матриархальных культур на планете (исповедующую к тому же мусульманство) на западе Суматры. Ачех, опустошенный тридцатью годами войн и цунами непостижимой разрушительной силы, является настоящим образцом человеческой веры и стойкости. Страсть и сила ачех нашли реализацию в непоколебимой вере в Аллаха.

Я провела в мусульманских странах в общей сложности двести дней, и за этот период мне не отрубили голову и не взяли в заложники. Я узнала, что ислам в разных странах исповедуют совершенно по-разному. Религия подстраивается к культурным особенностям и учитывает их. В некоторых местах иностранцу гораздо легче узнать подробности о религии и философии, чем в других. Как и у христиан, иудеев, индусов или буддистов, у мусульман религиозное рвение проявляется по-разному, однако воинственный фундаментализм все-таки исключение из правила. Экстремизм опасен в любой форме, будь он христианским, мусульманским или принадлежащим другой религии, если имеет место манипулирование людьми и смешение веры с политикой. Большинство обычных людей никогда даже не встречали религиозных фанатиков и не разделяют их видение слова Божьего.

Эксплуатация существовала с начала времен – сильные и богатые нации безжалостно доминировали над теми, кто был неспособен защитить свои ресурсы. История нас ничему не научила, однако, обнаружив следы традиционной музыки, медицины и искусства в современном мире, я поняла, что мы живем в особую историческую эпоху. Общение лицом к лицу и через Интернет, как никогда, приблизило всех к взаимопониманию. Стоит преодолеть наши предрассудки, и окажется, что в жизни намного больше красоты, чем уродства, а мир – интересное и прекрасное место.

Примечания.

1.

Банда-Ачех – столица и самый крупный город провинции Ачех в Индонезии, на северном побережье острова Суматра. – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иначе.

2.

Современный индонезийский язык сформировался в результате синтеза низкого и так называемого высокого малайского языка.

3.

Вок – круглая глубокая китайская сковорода с выпуклым дном маленького диаметра.

4.

Медан – город в Индонезии, самый крупный на острове Суматра.

5.

От англ. constancy – «постоянство», hope – «надежда», faith – «вера». – Примеч. пер.

6.

Здесь имеется в виду национальность.

7.

Экспат – сленговое именование иностранных специалистов.

8.

Коран строго запрещает взимать ссудный процент. – Примеч. пер.

9.

Афродизиаки – средства, возбуждающие половое влечение и усиливающие половую способность.

10.

Анимизм – вера в существование душ и духов, которые управляют всеми предметами и явлениями материального мира, включая и человека.

11.

Гоу-гоу – стиль преимущественно клубного эротического танца без раздевания танцора.

12.

Саронг – традиционная мужская и женская одежда народов Юго-Восточной Азии и Океании. Представляет собой полосу ткани, которая оборачивается вокруг пояса (или середины груди – у женщин) и прикрывает нижнюю часть тела до щиколоток.

13.

Тапиока – крупа из крахмала, получаемого из клубней тропического растения – маниока.

14.

Кассава, или маниок, – важное пищевое растение тропиков, в пищу употребляют его корнеплоды.

15.

Сунданцы, сунды – народ, живущий в западной гористой части индонезийского острова Ява.

16.

Фетва – в мусульманских странах юридическое заключение высшего религиозного авторитета (муфтия, шейх-уль-ислама) о соответствии того или иного действия или явления Корану и шариату.

17.

Известная песня популярной американской рок-группы «Иглз» (англ. The Eagles).

18.

Христианская международная благотворительная организация по борьбе с нищетой, основанная в США. – Примеч. пер.

19.

От англ. henna – «хна». – Примеч. пер.

20.

Нэт Кинг Коул (1919–1965) – популярный американский джазовый пианист и певец.

21.

Приблизительно 180 X 90 см.

22.

Люффа – род растений семейства тыквенных; молодые завязи люффы используют в пищу, зрелые плоды после соответствующей обработки – как мочалки, материал для изготовления шляп, туфель и проч.

23.

Баба гануш – блюдо восточной кухни, пюре из баклажанов, смешанных с приправами. – Примеч. пер.

24.

Пиньята – детская игрушка из папье-маше, наполненная конфетами и подарками; ее разбивают с завязанными глазами и собирают выпавшие конфеты. – Примеч. пер.

25.

Приблизительно 25 х 25 см.

26.

Тарабарщина (англ.).

27.

«Буэна Виста Сошиал Клаб» (Buena Vista Social Club) – закрытый музыкальный и танцевальный клуб, существовавший в Гаване в 1940-х гг., популярное место общения музыкантов. – Примеч. пер.

28.

Южноазиатское блюдо из риса со специями, мясом или овощами. – Примеч. пер.

29.

Рис, обжаренный в масле и доведенный до готовности в бульоне. – Примеч. пер.

30.

Красный толстотел – вид обезьян семейства мартышковых, занесен в Красную книгу.

31.

Исмаилиты – приверженцы мусульманской шиитской секты, возникшей в Халифате в середине VIII в. – Примеч. пер.

32.

Аюрведа – традиционная система индийской медицины, названная по имени одной из вед.

33.

Мизмар – духовой инструмент, по строению и звучанию напоминающий гобой. – Примеч. пер.

34.

«Старбакс» – американская компания по продаже кофе и одноименная сеть кофеен.

35.

«Бургер Кинг», KFC и «Пицца Хат» – названия сетей ресторанов быстрого питания.

36.

Гарланд Дэвид Сандерс, более известный как полковник Сандерс, – основатель KFC. – Примеч. пер.

37.

Фалафель – котлетки из бобовых, приготовленные во фритюре, популярное ближневосточное блюдо. – Примеч. пер.

38.

Трансиордания – до 1946 г. название государства Иордания. – Примеч. пер.

39.

Филадельфия – название Аммана в греческую и римскую эпохи.

40.

Куфия – мужской головной платок, популярный в арабских странах.

41.

«Хардис» – американская сеть ресторанов быстрого питания. – Примеч. пер.

42.

Хумус – пюре из бобовых.

43.

Петра – столица Набатеи, древнего государства набатеев (группы арабских племен), существовавшего в конце III в. до н. э. – 106 г. н. э. на территории современной Иордании.

44.

Кимвал – древний ударный музыкальный инструмент, состоящий из двух медных тарелок или чаш, издающих при ударе друг о друга громкий звенящий звук.

45.

Выражение, использованное Джорджем Бушем в отношении стран, поддерживающих терроризм. – Примеч. пер.

46.

Абдун – престижный район Аммана.

47.

Приблизительно 2 X 2,5 м.

48.

Температура указана по шкале Фаренгейта, это 5,5° по шкале Цельсия. – Примеч. пер.

49.

Лагман – среднеазиатское блюдо из мяса, овощей и особой лапши.

50.

Суфий – последователь суфизма, мистического течения в исламе.

51.

Нан – толстая лепешка наподобие лаваша. – Примеч. пер.

52.

Около 50 см. – Примеч. пер.

53.

«Бегущий за ветром» – роман американского писателя Халеда Хоссейни.