Это было в Краснодоне.

ОТ АВТОРА.

События, о которых рассказывается в этой повести, произошли в самый разгар Великой Отечественной войны. Вряд ли найдется человек, который не слышал о них, не знал имен их героев. Героев этих мы видели на экране кино и на сцене театра, они воспеты во многих песнях, в стихах, им посвящен замечательный роман, давно ставший любимой книгой советской молодежи и широко известный за рубежом…

Что же заставило нас вновь возвратиться к этим событиям?

Летом 1959 года органами государственной безопасности был пойман и разоблачен матерый преступник, подлый изменник Родины, палач и убийца многих советских людей Василий Подтынный. Бывший лейтенант Красной Армии, Василий Подтынный в 1941 году сдался в плен фашистам и добровольно перешел к ним на службу. Во время оккупации фашистскими войсками донецкого города Краснодона он был там комендантом полицейского участка, а затем заместителем начальника городской полиции. Подтынный сыграл немаловажную роль в кровавой расправе над героями подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия», действовавшей в Краснодоне во время фашистской оккупации. Он руководил поимкой отважных подпольщиков, самолично допрашивал многих молодогвардейцев, казнил их.

Припертый к стене неопровержимыми доказательствами, Подтынный рассказал суду всю правду о том, как гитлеровцам удалось раскрыть подпольную организацию, о страшных днях, проведенных героями «Молодой гвардии» в застенках гестапо.

Признания палача пролили свет на многие долго остававшиеся неизвестными обстоятельства трагической гибели отважных молодогвардейцев.

Воссоздать точную картину того, что происходило в камерах краснодонской полиции в январские дни 1943 года, помогли также и архивно–следственные материалы, хранящиеся в органах государственной безопасности.

В Луганском областном управлении КГБ есть несколько объемистых папок в плотных коленкоровых переплетах. На обложке одной из них стоит надпись: «Архивно–следственное дело Почепцова Г. П.», в верхнем правом углу. «Хранить вечно».

Это подробные показания одного из главных виновников гибели молодогвардейцев, труса и предателя Геннадия Почепцова. Здесь же находятся протоколы допросов его отчима В. Громова — бывшего тайного агента краснодонской полиции, М. Кулешова, работавшего следователем полиции, и других бывших полицаев, а также материалы по делу организаторов и прямых исполнителей казни молодогвардейцев — начальника немецкой окружной жандармерии полковника Эрнста Эмиля Ренатуса, эсэсовцев О. Древитца, Я. Шульца, Э. Шредера.

По материалам судебных следствий и по документам и написана эта повесть. Кроме того, в книге широко использованы воспоминания оставшихся в живых молодогвардейцев, воспоминания родителей погибших героев и коренных жителей Краснодона.

Эта книга рассказывает о подлинных обстоятельствах трагической гибели молодогвардейцев. Описанные в ней события происходят главным образом в камерах краснодонской полиции. Поэтому естественно, что в повести наряду с рассказом о героических делах молодых подпольщиков значительное место отводится образам гитлеровских офицеров, организаторов расправы над молодогвардейцами, и их верных прислужников, предателей Родины, служивших в краснодонской полиции. В книге изменены лишь некоторые фамилии бывших работников полиции, занимавших второстепенные должности и не принимавших непосредственного участия в истязаниях и казни молодых патриотов.

Читатели не могут не заметить, что в книге есть фактические расхождения с романом А. Фадеева «Молодая гвардия». Объясняется это тем, что, во–первых, роман писался в то время, когда еще не были известны многие обстоятельства гибели молодогвардейцев. Во–вторых, создавая роман, А. Фадеев и не задавался целью написать подлинную историю организации «Молодая гвардия». В одном из писем родителям молодогвардейцев А. Фадеев пояснял: «Хотя герои моего романа носят действительные имена и фамилии, я писал не действительную историю «Молодой гвардии», а художественное произведение, в котором много вымышленного и даже есть вымышленные лица. Роман имеет на это право».

Повесть посвящается светлой памяти отважных краснодонцев, чьи дела всегда будут служить для нашей молодежи ярким примером мужества, стойкости и героизма, беспредельной любви к своей матери Родине.

***

Поздним вечером 1 апреля 1959 года к небольшому домику, прилепившемуся на краю нового совхозного поселка имени Артема в Донбассе, подошли трое, негромко постучали в дверь:

— Откройте! Милиция…

За дверью засуетились, звякнула и упала задвижка. Уже немолодой, среднего роста мужчина с короткими, подстриженными ежиком волосами, узким лбом и большими треугольными ушами настороженно всматривался в пришедших.

— Подтынный Василий Дмитриевич? — шагнул к нему человек в форме капитана милиции. — Одевайтесь. Вот ордер на арест.

Хозяин дома вздрогнул и, отступив назад, тяжело опустился на стул. Капитан спокойно и неторопливо произвел обыск. Затем подошел к столу, усмехнулся и, не удержавшись, крутнул головой:

— Долго же ты скрывался от нас, Подтынный! А ведь верно в народе говорится: сколько веревочке не виться, а кончику быть. Ну что ж, пошли!

…Следователь положил перед арестованным коробку папирос, спички и, глядя прямо в его бесцветные, беспокойно бегающие глаза, сказал:

— Нам известно, что вы, Подтынный Василий Дмитриевич, будучи комендантом участка, а затем заместителем начальника полиции во временно оккупированном фашистами городе Краснодоне, принимали активное участие в арестах и расстрелах советских граждан, в казни членов подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия», действовавшей во время Великой Отечественной войны. Вот протоколы допросов бывших работников краснодонской полиции, показания свидетелей, опознавших вас на очных ставках. Все эти документы полностью изобличают вас в совершенных преступлениях. Вы будете давать показания?

Подтынный долго молчал. Наконец он с трудом выдавил из себя:

— Хорошо… Я все расскажу…

Он взял из коробки папиросу, закурил, несколько раз жадно и глубоко затянулся.

— У меня не было иного выхода, — глухо, чужим голосом начал он. — Плен, затем концлагерь, скитания по болотам… Я боялся смерти. Добравшись до Краснодона, я решил поступить в полицию. Это было в конце августа 1942 года. Полиция размещалась недалеко от городского рынка, в сером бараке…

В СЕРОМ БАРАКЕ.

Мрачный барак с обвалившейся на стенах штукатуркой и подслеповатыми окнами, густо переплетенными ржавой колючей проволокой, стоял особняком на улице, примыкавшей к городскому рынку. У двери, под уныло повисшим флагом с черной паучьей свастикой, круглосуточно дежурил угрюмый полицай.

Жители города, отправлявшиеся по утрам на рынок с узелком последнего тряпья в надежде выменять на него кусок хлеба, старательно обходили этот мрачный дом. Сюда никто не приходил сам — сюда приводили только под конвоем.

Человек с полицейской повязкой, медленно и тяжело вышагивающий у входа, как бы отделял этот барак от всего остального мира.

Где‑то шли жаркие бои. Люди бросались под танки, увешав себя гранатами, закрывали грудью амбразуры вражеских дотов, стояли насмерть за каждую пядь родной земли.

Где‑то кипел напряженный труд. Женщины, заменив своих мужей и братьев, ушедших на фронт, вставали у станков, подростки садились за штурвалы комбайнов, варили сталь, ковали броню, вытачивали снаряды.

Где‑то формировались партизанские отряды. Во вражеском тылу люди совершали дерзкие рейды, поджигали склады, взрывали мосты, нападали на обозы — делали все, чтобы скорее прогнать со своей земли непрошеных гостей.

А здесь, в этом сером бараке под фашистским флагом, текла своя особая жизнь, полная пьяных разгулов и тревожного ожидания чего‑то страшного и неизбежного.

Большая комната с квадратными окнами, выходившими во двор, несмотря на обилие мебели, казалась пустой и необжитой. Лучи солнца, с трудом пробивавшиеся сквозь густую листву деревьев, скупо освещали ее. Хозяин комнаты, видимо, не очень заботился об удобствах и стащил сюда все, что попалось под руку. Вдоль стены выстроились самые разнообразные, словно собранные для коллекции стулья, в противоположном углу под небольшим, вырезанным из журнала портретом Гитлера стояла широкая, ничем не покрытая деревянная скамья. Рядом с ней прижался к стене диван с бесчисленным количеством резных затейливых полок. Самое видное место занимал массивный, обитый зеленым сукном письменный стол.

За этим столом восседал рослый мужчина лет сорока в темно–синем френче, плотно облегавшем грузную фигуру. На бледном одутловатом лице его с крупным прямым носом и мясистыми губами резко выделялись густые мохнатые брови, под глазами отвисали землистого цвета мешки.

Это был начальник краснодонской полиции Соликовский.

Василия Соликовского знали многие жители Краснодона. В город он приехал несколько лет назад, после того как отбыл срок в исправительно–трудовых лагерях. За что он попал туда и сколько пробыл — об этом Соликовский никому не рассказывал.

Поначалу он устроился десятником на одной из доживавших свой век небольших шахтенок. Но продержался там недолго: с людьми десятник обращался грубо, несколько раз приходил на работу пьяным, однажды ни с того ни с сего накинулся на молодого рабочего с кулаками. Незадолго до начала войны его уволили.

После этого Соликовский целыми днями слонялся по пивным, плакал пьяными слезами, ругая на чем свет стоит советскую власть, которая так несправедливо обошлась с ним. В пивных он нашел себе подходящую компанию из мелких жуликов, таких же, как он, пьяниц. Эта компания причиняла краснодонцам немало беспокойства: не проходило дня, чтобы пьяные дружки не затеяли где‑нибудь драки, кого‑нибудь не ограбили.

Когда с запада донеслись первые отголоски канонады и в городе появились отступающие советские войска, Соликовский внезапно исчез. Рассыльный Краснодонского военкомата, принесший повестку с вызывом на призывной пункт, застал дома только его жену.

— Ушел мой Васенька туда, — махнула она рукой в сторону приближающейся канонады, — не стерпела его душа, добровольцем на фронт побежал.

…Через несколько дней город заняли фашисты, и жители Краснодона снова увидели Соликовского. Он важно шагал по улице в белой папахе с малиновым верхом, в синем старомодном френче и широких штанах с желтыми лампасами. К поясу была прицеплена гибкая ременная плеть.

В таком наряде он явился к начальнику военной комендатуры Краснодона майору войск СС Гендеману. Круто выпятив грудь, молодцевато представился:

— Бывший сотник петлюровской армии, сын помещика. В гражданскую войну участвовал в боях против коммунистов!

Майор пытливо посмотрел в глаза Соликовскому:

— При советской власти чем занимались?

— В основном сидел в тюрьмах, господин майор. За разные дела.

— Хотите служить у нас?

— Рад послужить великой германской империи, освободившей нас от коммунистического ига. Готов на любую работу!

Гендеман черкнул несколько слов на листке бумаги, протянул его Соликовскому:

— Идите к начальнику районной жандармерии гауптвахтмейстеру Зонсу. Будете работать под его непосредственным руководством.

Так Соликовский стал начальником городской полиции.

Начальник жандармерии Зонс познакомил его с Захаровым — следователем по уголовным делам. Узкогрудый, с прыщеватым, желтым, как дыня, лицом, Захаров держался нагло, разговаривал с презрительной усмешкой. В первый же день он зашел в кабинет Соликовского, небрежно развалился на стуле, откинув на спинку рыжую, коротко остриженную голову, и, с наслаждением затягиваясь вонючей немецкой сигаретой, принялся рассказывать о себе: специального образования не имеет, отсидел десять лет за убийство («деваху одну прикончил из ревности»), в тюрьме близко сошелся с ворами–рецидивистами. От них получил надежный адресок и после освобождения приехал в Ростов. Занимался грабежами, однажды чуть не «засыпался», собрался махнуть в Москву, но фронт приблизился к Донбассу, и пришлось застрять в Краснодоне.

— Теперь, значит, нахожусь на службе у фрица, — весело закончил он свой рассказ. — Ты как, сам напросился в полицию или ради заработка? — он сразу перешел на «ты». — А я, понимаешь, люблю красивую жизнь — ну там выпить и еще кое‑что… В полиции, я думаю, недостатка на сей счет не будет, а? Лафа, черт побери!

Каждое утро Соликовский чинно направлялся в серый барак, бросая по сторонам свирепые взгляды и помахивая ременной плетью, с которой теперь никогда не расставался. К его приходу вся полицейская команда, состоявшая в основном из его старых дружков — завсегдатаев краснодонских пивных, — уже выстраивалась во дворе. Начальник полиции быстро проводил перекличку, читал по бумажке, присланной из жандармерии, где нужно установить охрану, назначал патрульных. Потом вместе с Захаровым совершал обход арестованных.

В полиции их было много — большая часть барака, отведенная под камеры, была забита до отказа. Стоило кому‑нибудь вслух пожаловаться на дороговизну продуктов или косо взглянуть на новоявленных блюстителей порядка, его тотчас волокли в полицию.

После обхода камер Соликовский усаживался за письменный стол у себя в кабинете, шелестел бумагами, перекладывая их с места на место, затем запирал дверь на ключ, строго взглядывал на свободных от патрулирования полицаев, которые играли в дежурке в карты: «Смотрите тут у меня!» — и отправлялся к своему закадычному приятелю Федору Почепцову. Перед войной Федор торговал в ларьке пивом, там и познакомился с ним Соликовский. Когда в городе стали хозяйничать гитлеровцы, Почепцов выхлопотал разрешение открыть собственный ресторан. Здесь, в небольшой грязной халупе с многообещающей вывеской «Зайди, голубчик!», и проводил остаток дня начальник полиции. К ночи его, вдребезги пьяного, любезно доставлял домой сам хозяин ресторана.

…Сегодня начальнику полиции пришлось задержаться в своем кабинете дольше, чем обычно. Гаупт–вахтмейстер Зонс приказал представить в жандармерию сводку о количестве арестованных с указанием причин ареста. Ни Соликовский, ни кто‑либо другой из работников полиции понятия не имел о том, как надо оформлять документы. В полиции была одна единственная книга бухгалтерского учета, которую шутки ради приволок как‑то один из полицейских. В эту книгу Захаров приказал записывать подряд всех, кого приводили в полицию.

Толстым, словно обрубок, волосатым пальцем Соликовский медленно водил по засаленным страницам, натужно шевелил губами. От непривычной работы лоб его покрылся испариной. Черт их разберет, эти каракули!

Соликовский сердито бросил книгу на стол и, приоткрыв дверь, гаркнул так, что стоявший у входа полицай испуганно присел:

— Захаров!

На ходу дожевывая кусок домашнего пирога, следователь по уголовным делам не спеша подошел к Соликовскому.

— Чего тебе?

— Какой дурак писал в этой книге? Нацарапал, подлец, как курица лапой. Вот, читай…

Соликовский указал пальцем на развернутую страницу. Захаров вытер замасленный рот рукавом гимнастерки, наклонился к столу:

— Сейчас разберемся… Так, Мар–чик–ва… — по складам прочитал он. — Постой, кто же это — Марчиква?

Он долго соображал что‑то, потом захохотал во все горло.

— Тьфу, черт! Так ведь это Марченкова! Ну да! Понимаешь, деваха тут одна попалась мне на глаза. У–у, злая — не подступись! А какая краля, я тебе скажу…

— Да погоди ты с кралей! Сейчас где она?

— Гм, сейчас? — Захаров поморщился. — Выпустил… Высек хорошенько плетью и выпустил. Чего же ее без толку держать? Да тебе зачем она?

— То‑то зачем. Зонс требует сведений, сколько у нас арестованных, за что посадили. Надо, говорит, расчистить камеры…

— Ну, это мы мигом. Дай‑ка сюда этот талмуд…

Захаров придвинул к столу табуретку, взял карандаш, быстро застрочил им по бумаге. Через несколько минут он протянул Соликовскому исписанный листок.

— Вот, готово. Фриц, он, знаешь, порядок любит. Ему надо все в точности знать. А мы ему и покажем: во вверенном нам городе полное спокойствие, все сыты и довольны. А посему в полиции на сегодняшний день имеется в наличии семнадцать задержанных, из них двенадцать — по причине нетрезвого состояния, остальные пять — за торговлю недозволенными товарами, как‑то самогоном. Фамилии арестованных имеются, мера пресечения указана. Подписывай, начальник! Сводка нормальная, показывает, что в городе наступила райская жизнь. Вот увидишь — об этом еще и в газетке пропечатают, xa‑xa‑xa!

Неожиданно распахнулась дверь. Соликовский повернулся и… замер. Прямо на него шел франтоватый, невысокого роста офицер Красной Армии в суконной гимнастерке с черными обшитыми золотом петлицами, артиллерийской фуражке и щегольских хромовых сапогах.

Офицер подошел к Соликовскому, лихо отдал честь и отрапортовал:

— Подтынный! Явился в ваше распоряжение.

Только теперь Соликовский увидел, что у офицера не было никаких знаков различия. На петлицах остались лишь темные квадраты от лейтенантских «кубарей», вместо звездочки на черном околышке фуражки виднелась аккуратно заштопанная дырочка.

Чувствуя, как кровь понемногу снова приливает к сердцу, Соликовский перевел дух.

— Тьфу, черт… Откуда ты такой взялся?

Подтынный неловко замялся.

— Да так… издалека. Одним словом, с той стороны…

Соликовский понимающе хмыкнул:

— Гм, ясно… У Зонса был? Ну вот что: человек ты, видать, грамотный, будешь в полиции ответственным дежурным. Возьми вон ту книгу и записывай в нее всех, кого приводят. В общем учетом будешь заведовать, ясно? — И, окинув взглядом Подтынного, хмуро добавил: — А эту чертову форму сними немедленно. Нечего людей пугать. Ходишь, как чекист…

— Не разжился еще… — развел руками Подтынный.

В кабинет осторожно протиснулся здоровенный полицай с нескладным, почти квадратным туловищем, длинными руками и короткой бычьей шеей.

— Ты что хотел, Лукьянов? — спросил Соликовский.

Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, Лукьянов медленно подошел к столу, положил перед Соликовским узкую белую полоску бумаги, тщательно разгладил ее своими черными потрескавшимися ладонями.

— На дверь у хлебного ларька кто‑то наклеил, — глухо пробасил он. — Шел по улице, вижу — столпился народ, читают. Еле отодрал.

Соликовский поднес бумажку к глазам, потом оторопело посмотрел на полицая, перевел взгляд на спокойно курившего Захарова. Бледное лицо его постепенно начало багроветь, левая бровь поползла вверх, глаза налились кровью. Сжав рукоять плети, он что было сил стеганул ею по столу.

— Кто писал? Своими руками задушу гада! Ну?!

Лукьянов исподлобья взглянул на своего начальника, переступил с ноги на ногу:

— Допытывался у тех, что стояли возле ларька. Молчат…

Захаров перегнулся через стол, пробежал глазами по ровным строчкам:

«Долой гитлеровские двести грамм, да здравствует сталинский килограмм!».

Захаров удивленно присвистнул:

— Та–а-ак…

В комнате стало тихо. Тонко взвизгнув давно не мазанными петлями, глухо стукнула о косяк распахнутая настежь форточка.

Взгляд Соликовского скользнул по столу и вдруг остановился на забытой сводке, только что составленной Захаровым. Будто невидимые пружины подкинули его грузное тело:

— Зонс! Повесит, как узнает. И глазом не моргнет.

Отшвырнув ногой стул, Захаров вынул изо рта папиросу, процедил сквозь зубы:

— Не поднимай паники, начальник! Зонсу незачем знать про эту паршивую бумажку. Понял?

Он взял со стола злополучный листок, старательно изорвал его в мелкие клочья.

— Вот так. Пойдем лучше к Федору, отведем душу. И ты тоже, как тебя, — повернулся он к Подтынному, — айда с нами. Надо обмыть новую должность…

Они шли по когда‑то нарядной и шумной, а сейчас пустынной улице Дзержинского. Лишь изредка гулко раздавались торопливые шаги случайных прохожих, и снова наступала напряженная, гнетущая тишина. Город казался вымершим.

Возле бывшего здания горисполкома дорогу им пересек немецкий жандармский взвод. Одетые в одинаковые мундиры горохового цвета, поразительно похожие друг на друга жандармы тяжело топали коваными сапогами по мостовой и пели какую‑то немецкую песню. Впереди, смешно подбрасывая ноги, вышагивал щупленький, низкорослый ефрейтор.

Соликовский взял Подтынного за рукав, остановился.

— Слушай, ты вот военным был… Ведь правда, они непобедимы, а? Ну и силища! Я видел, когда красные отступали: идут усталые, злые. Замученные лошаденки еле–еле тянут пушки. Танков совсем мало. А у них могучая техника, вся пехота на бронемашинах. Такая армия весь мир завоюет, а?

Подтынный живо поддакнул.

Соликовский долго в задумчивости теребил рукоять своей плети, скользя рассеянным взглядом по пустынной улице. Наконец снова глухо заговорил, обращаясь к Захарову:

— Тебе не приходилось воевать с коммунистами? Я с ними в двадцать первом году близко познакомился. Под Фастовом окружили мы одно село. Засела там горстка большевиков, человек тридцать. Четырнадцать раз поднимались мы в атаку, а ничего не могли сделать, пока не сожгли все село… Около десятка раненых взяли тогда в плен. Секли плетьми, кололи штыками — никто ни слова. Вывели их за околицу, наставили винтовки, смерть–вот она, а они поют «Интернационал»…

Захаров подозрительно покосился на Соликовского.

— Что‑то я тебя не пойму. То у тебя немцы — сила, а то… Ты что, рвать когти надумал? Не к ним ли решил переметнуться? Нам с тобой, брат, деваться некуда. Забрались мы на крышу вагона, поезд мчится куда‑то, куда привезет — не знаем, а спрыгнуть нельзя — расшибешься. Так будем ехать весело!

Он с силой толкнул ногой дверь ресторана, у которой их уже поджидал ухмыляющийся хозяин…

Никто из них в тот день ни словом не упомянул о злополучной бумажке, обнаруженной полицаем на двери хлебного ларька. Но мысли каждого неотступно весь вечер вертелись вокруг нее. Кто осмелился так открыто, дерзко бросить вызов гитлеровским оккупационным властям? И сколько их в городе, таких смельчаков?

Между тем автор этой одной из первых появившихся в Краснодоне листовки сидел на чердаке небольшого шахтерского домика и при свете чадящей коптилки снова и снова перечитывал страстные, жгущие сердце строки:

«Слушайте нас, дорогие друзья, молодые горняки и горнячки, верные сыны и дочери родного Донбасса! Славные патриоты Советской Родины!

Молодое поколение горняков — шахтеры Снежнянки, Чистяково, Макеевки, Гришина и Буденновки, металлурги Мариуполя, Сталино и Орджоникидзе, машиностроители Краматорска и Горловки героически сражаются в рядах бесстрашных красных воинов за родную землю украинскую. Не одному десятку отважных сынов украинского народа за мужество и отвагу присвоено звание Героя Советского Союза. По всем фронтам прокатилась слава о Герое Советского Союза — сыне героя гражданской войны луганце Григории Онуфриенко. В Донбассе, на Украине и по всему великому Советскому Союзу гремит слава о боевых делах шахтерских партизанских отрядов…

Молодежь городов и сел Донбасса! Каждый час приближает ваше освобождение от фашистского ярма. Вас зовет на борьбу с кровавыми фашистскими бандитами Советская Отчизна. Поднимайтесь все как один на великое всенародное восстание, идите в партизанские отряды! Уничтожайте врага днем и ночью! Разрушайте дороги, мосты и железные дороги, режьте телефонные провода, уничтожайте презренных изменников Родины. Не верьте брехне гитлеровцев. Помните, что Германией правят крупные капиталисты, цепными собаками которых являются Гитлер, Геринг, Гиммлер, Геббельс, Риббентроп, Розенберг и другие. Разъясняйте всем, кто такие фашистские правители.

Молодые партизаны и партизанки! Вперед! Уничтожайте всех без остатка гитлеровских захватчиков, расстраивайте планы фашистского командования, не поддавайтесь на фашистскую провокацию. Фашисты гонят советских людей на рабскую работу в Германию. Разъясняйте всюду, чтобы прятались и не шли в немецкий тыл, на каторгу наши люди. Помогайте им вырваться из рук фашистов!

Героическая молодежь советского Донбасса!

Поднимайтесь на вооруженное восстание против немецко–фашистских захватчиков!

К оружию, товарищи!

Под знаменем Ленина — Сталина вперед к победе!

Центральный Комитет Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Украины».

Сережа Тюленин не раз уже читал это пламенное воззвание, которое было распространено по всему Донбассу незадолго до вступления фашистов в Краснодон. Он почти наизусть выучил весь текст. Сережа не был комсомольцем, но ни на миг он не сомневался, что именно к нему обращается Центральный Комитет комсомола в это трудное для Родины время, что именно в его помощи нуждается сейчас Отчизна. И, как мог, он старался помочь ей…

Случилось так, что он, один из самых отчаянных, самых боевых краснодонских хлопцев, не смог своевременно уйти из города и оказался на оккупированной врагом территории. В июне после окончания восьмого класса школы имени Ворошилова его вместе со многими жителями города послали на строительство оборонительных сооружений. Через месяц он пришел домой — похудевший, черный от загара и чем‑то сильно озабоченный. Позвав своих дружков Володю Куликова и Леню Дадышева, долго шептался с ними.

А утром следующего дня в Краснодон ворвались фашисты.

Сережа стоял у калитки и смотрел, как по улице, вздымая клубы пыли, проносились мотоциклисты в странных рогатых касках; шли группами, громко переговариваясь, солдаты в расстегнутых мундирах, с засученными по локоть рукавами…

Сильно хлопнув калиткой, Сережа вошел в дом, черпнул кружкой из ведра в сенях, жадно напился.

— Сидел бы дома, сынок, — встревоженно сказала мать. — Таким только попадись на глаза…

Сережа не ответил. Взглянув на старшую сестру Надю, кивнул головой в сторону двери.

— Видала вояк? Как хозяева ходят. По квартирам лазят, тащат, что под руку попадет. А сами все по сторонам озираются. Эх, пугануть бы их как следует!

И, недоговорив, снова выбежал на улицу.

Вечером он привел к себе на чердак Володю Куликова и Леню Дадышева и, усадив их за самодельный, сколоченный из ящика стол, прямо сказал:

— Давайте держать совет. Оружие у вас есть?

Друзья смущенно переглянулись, пожали плечами.

— Эх вы! А еще мечтали летчиками стать, военными людьми!

Порывшись в куче соломы в углу, Сережа извлек оттуда новенький немецкий автомат, несколько дисков с патронами, три гранаты.

— Вот, видали? Такого добра в степи сколько угодно, стоит только поискать хорошенько… Словом, завтра все вместе отправляемся за оружием. Что же, вы думаете, голыми руками фрицев бить?

Володя Куликов осторожно покосился на своего вожака.

— Как же мы втроем- то?

— Почему втроем? — Сережа вскочил с места, горячо жестикулируя. — Весь народ против фашистов поднимается. Разве потерпят наши люд, чтобы эта гнусь над ними издевалась! Читали, к чему ЦК комсомола молодежь призывает? Надо идти в партизаны, уничтожать врага днем и ночью. Будем бить их нещадно, гнать со своей земли!..

Отряд юных мстителей немедленно приступил к действиям. Целыми днями друзья бродили по степи, подбирали на местах недавних боев оружие, патроны, гранаты. Сережа написал первую маленькую листовку и на рассвете приклеил ее на дверь хлебного ларька. Володя Куликов — он в школе слыл неплохим художником — нарисовал красочный плакат с надписью по–русски и по–немецки: «Долой фашизм!» Вскоре к ним присоединилось еще несколько ребят — одноклассников, знакомых по школе: Сеня Остапенко, Степа Сафонов, Тося Мащенко, Валя Борц.

В это же время в других районах города возникали такие же боевые группы молодежи, поднявшейся на борьбу с оккупантами.

В центре Краснодона сколачивали боевой отряд старший пионервожатый школы имени Горького Ваня Земнухов и его друг Жора Арутюнянц. Ваня пользовался среди своих сверстников непререкаемым авторитетом. Он много читал, был не по годам развит и серьезен. В школе его называли «профессором».

Ваня носил очки и, может быть, поэтому выглядел старше своих лет, внешне казался суровым и замкнутым. Он мог целый вечер в одиночестве просидеть над книгой или над сложной шахматной задачей. Но достаточно было заговорить с ним, как он сразу преображался, весь загорался каким‑то внутренним огнем. Он любил спорить о жизни, о человеческих поступках, о литературе и искусстве. Спорил всегда страстно, с увлечением и, как правило, в этих спорах выходил победителем. Его все очень любили и дорожили дружбой с ним.

Однажды днем Ваня собрал в городском парке группу ребят — Васю Левашова, Бориса Главана, Анатолия Лопухова.

— Знакомьтесь, — коротко сказал он. Ребята рассмеялись.

— Что ты? Мы ведь в одной школе учились, давно знаем друг друга.

— Вы знали друг друга как школьных приятелей; — серьезно ответил Ваня. — А теперь нужно познакомиться заново — как людям, для которых нет ничего выше идеи, как народным мстителям.

После откровенного обмена мнениями ребята совместно обсудили дальнейший план действий, наметили, кого еще вовлечь в свою группу.

— В нынешних условиях самое главное — правильный подбор людей, — строго говорил Земнухов. — Мы привыкли открыто высказываться обо всем, откровенно делиться друг с другом своими мыслями. Теперь придется учиться осторожности. Конспирация — вот что прежде всего нужно для подпольной организации. Тщательный подбор людей и строгая конспирация.

— Десяток надежных хлопцев подобрать нетрудно, — бросил реплику кто‑то из ребят. — Создадим группу и — через линию фронта к своим.

Ваня нервно поправил очки на переносице, тряхнул каштановым чубом.

— Значит, главное — самим спастись от оккупации? — сурово спросил он. — Только и всего? Нет, мы останемся в своем городе. Пусть уходят те, кто пришел сюда непрошеными гостями. Мы должны гнать фашистов со своей земли, мстить им. Вот для чего нужна подпольная организация.

Все согласились с ним.

Смело, решительно поднимались краснодонские комсомольцы на борьбу с гитлеровскими захватчиками. В поселке Первомайка отряд молодых патриотов возглавили Анатолий Попов, Уля Громова и Майя Пегливанова, в селе Ново–Александровка — Клава Ковалева, в поселке Краснодон — Николай Сумской и молодая учительница Антонина Елисеенко. У юных мстителей не было еще никакого опыта подпольной работы, они не знали еще, как нужно бороться с сильным, опасным и коварным врагом. Но они, ни на миг не задумываясь, включились в эту борьбу. Они готовы были, не щадя своей жизни, биться до конца за свое счастье, за свою Родину.

***

— В ночь на 29 сентября 1942 года в Краснодонском городском парке фашистами были зверски убиты тридцать два советских активиста. Вам известно об этом?

Следователь вопросительно посмотрел на Подтынного. Тот кивнул.

— Да. Я в то время работал ответственным дежурным городской полиции. Мне не раз приходилось видеть, как в полицию приводили арестованных коммунистов.

— Расскажите об этом подробнее.

Подтынный взял с пепельницы потухшую папиросу, долго разминал ее заскорузлыми пальцами. Потом снова заговорил:

— Однажды в полицию пришел начальник немецкой жандармерии гауптвахтмейстер Зонс. Он потребовал от нас решительных действий по выявлению коммунистов, оставшихся в оккупированном городе. Мы долго искали их, но безуспешно. И тогда на помощь нам пришел человек, которого даже в полиции знали лишь немногие. Он значился тайным агентом по кличке «Ванюша»…

АГЕНТ ПО КЛИЧКЕ ВАНЮША.

На следующее утро Соликовский явился на работу в плохом настроении. Даже не взглянув на почтительно вытянувшегося полицейского, охранявшего вход в барак, он прошел в свой кабинет и с силой захлопнул дверь.

Вся обстановка в комнате живо напомнила ему о вчерашнем. Пол был усыпан окурками, на столе валялись огрызки колбасы и разрезанная луковица, стояла огромная бутыль, на дне которой еще оставалась мутная жидкость. Несмотря на открытую форточку, в кабинете стойко держался едкий запах самогона.

Соликовский тяжело упал в кресло, обхватив голову руками.

Попойка, начатая вчера днем в ресторане, закончилась лишь под утро. До глубокой ночи сидели они в небольшой отдельной комнате, которую хозяин ресторана держал специально для почетных гостей, затем перешли в барак. Пили стакан за стаканом, но водка что‑то плохо действовала на Соликовского, и он требовал еще и еще…

Кутеж закончился лишь на рассвете, когда в барак ворвалась взлохмаченная, в домашнем халате жена Соликовского. Увидев ее, начальник полиции сразу присмирел и послушно поплелся домой, бережно поддерживаемый под руки двумя полицаями.

…Скрипнув зубами, Соликовский потянулся к бутыли, выцедил в стакан остатки мутной жидкости. Быстро, одним движением руки выплеснул ее в рот, поднял с пола луковицу. В этот момент дверь широко распахнулась, и на пороге показалась неуклюжая фигура Лукьянова.

— Зонс! — едва успел предупредить он.

Бесцеремонно оттолкнув в сторону полицая, в комнату вошел начальник жандармерии. Соликовский поспешно вскочил, застегнул ворот френча.

Выхоленный, в новеньком, с иголочки мундире, начальник жандармерии, не двигаясь с места, сильно потянул носом воздух, гадливо поморщился. Через плечо бросил все еще стоявшему в двери Лукьянову:

— Открой окно — и вон отсюда!

Зонс неторопливо сел, предварительно вытерев стул носовым платком. Платок он тут же бросил в угол.

— Слушаю вас, господин гауптвахтмейстер, — почтительно проговорил Соликовский.

— Вы плохо справляетесь со своей задачей, Соликовский. Немецкое командование предоставило вам полную свободу действий по поддержанию в городе нового порядка. Но вы неправильно поняли свои обязанности.

Зонс достал из бокового кармана аккуратно свернутую бумажку, подчеркнуто пренебрежительным жестом бросил ее на стол. Это была сводка, составленная вчера Захаровым.

— Немецкое командование расходует средства на содержание полиции не для того, чтобы она подбирала на улицах пьяных и мешала людям торговать водкой, — все тем же ровным голосом продолжал Зонс. — У вас есть более важная задача.

— Я выполню любое ваше приказание, господин гауптвахтмейстер, — с готовностью откликнулся стоявший навытяжку Соликовский.

Зонс встал, прошелся по кабинету, затем вплотную подошел к Соликовскому.

— В городе есть немало коммунистов, случайно или преднамеренно оставшихся в нашем тылу. Это очень опасные люди.

С холодной злобой, не скрывая раздражения, гауптвахтмейстер заговорил об опасности распространения в городе коммунистической заразы. Он потребовал немедленно выявить всех подозрительных лиц и арестовать их.

— Учтите: задание очень серьезное, — многозначительно поднял он палец. — Шума не поднимать… Это вам не самогонщики!

…Коммунистов в оккупированном фашистами Краснодоне было действительно немало.

Задолго до того, как фашисты подошли к Донбассу Ворошиловградский обком партии по указанию Центрального Комитета КП Украины начал создавать большевистское подполье. Для работы в тылу врага и участия в партизанском движении было отобрано более 1 200 советских патриотов. В городах и поселках области были созданы подпольные горкомы и райкомы партии с широко разветвленной сетью первичных партийных организаций.

Подпольный райком партии был создан и в Краснодоне. В мае — июне 1942 года сюда несколько раз приезжал секретарь Центрального Комитета КП Украины Демьян Сергеевич Коротченко. Он подолгу беседовал с людьми, отобранными для работы в тылу врага, активно участвовал в подготовке большевистского подполья.

Самых крепких духом, самых стойких сынов своих оставила партия в оккупированном Краснодоне для подпольной работы. Были среди них и представители старой большевистской когорты, люди, убеленные сединами, имеющие за плечами огромный жизненный и партийный опыт, не раз встречавшиеся со смертью лицом к лицу. Были и молодые коммунисты, но уже успевшие проявить себя на партийной работе.

Добровольно вызвался остаться в тылу врага старый горняк, член партии с 1918 года Тихон Николаевич Саранча. Трудную, но почетную миссию взяли на себя его товарищи по работе — Герасим Тихонович Винокуров, Павел Петрович Бондаренко, Герасим Матвеевич Соловьев, Иван Федорович Щербина, Николай Никитович Румянцев, Николай Григорьевич Телуев, а также председатель Краснодонского райисполкома Степан Григорьевич Яковлев, парторг шахты № 1–бис Даниил Сергеевич Выставкин, инспектор горздравотдела Мария Георгиевна Дымченко, инженер–механик Центральных электромеханических мастерских треста «Краснодонуголь» Николай Петрович Бараков, замечательная активистка, бывший боец славной Чапаевской дивизии Налина Георгиевна Соколова.

Секретарем подпольного райкома был утвержден Филипп Петрович Лютиков — спокойный, обаятельный человек с простым русским лицом.

Филипп Петрович умел трезво оценивать обстановку, быстро и безошибочно принимать решения. Он обладал какой‑то внутренней силой, которая притягивала, заставляла прислушиваться к каждому его слову. Среди краснодонцев он пользовался особым уважением.

Филипп Петрович был представителем старой шахтерской гвардии. С тринадцати лет он начал работать в шахтах. Был учеником слесаря, механиком. В 1925 году за отличную работу в период реконструкции донецких шахт правительство наградило его орденом Трудового Красного Знамени. Одним из первых в Донбассе, Филипп Петрович был удостоен почетного звания Героя Труда. В последнее время Лютиков работал начальником Центральных мастерских треста «Краснодонуголь».

Во время беседы с группой коммунистов, остающихся на подпольной работе, Д. С. Коротченко спросил Лютикова, не помешают ли ему годы и состояние здоровья вести сложную и опасную работу по организации борьбы во вражеском тылу.

— Я солдат партии, — просто ответил Филипп Петрович. — Воля Родины для меня закон. Для коммуниста нет ничего выше, чем доверие партии. Я обещаю оправдать это доверие и готов выполнить любое задание партии.

Заместителем Лютикова по подпольной работе в Краснодоне был утвержден Николай Петрович Бараков.

Основной базой для деятельности подпольного райкома были избраны Центральные электромеханические мастерские. Здесь, в мастерских, ремонтировалось все шахтное оборудование, и фашисты уделяли их работе особое внимание. Они спешили восстановить выведенные из строя краснодонские шахты, чтобы поскорее приступить к грабежу, выкачать из земных недр ценнейший донецкий уголь. Хороших специалистов по ремонту шахтного оборудования в оккупированном Краснодоне осталось не так уж много, и фашисты волей–неволей вынуждены были смириться с тем, что в мастерских работали «социально опасные элементы» — бывшие активисты, руководители советских учреждений и даже коммунисты.

Все это учел Филипп Петрович. Когда фашисты оккупировали город, он явился к начальнику немецкого дирекциона барону Швейде и добровольно вызвался работать механиком мастерских. По его рекомендации начальником мастерских был принят Николай Петрович Бараков.

Осторожно, тщательно продумывая каждый шаг, начали коммунисты подпольную работу. Налина Георгиевна Соколова, выполнявшая обязанности связной, ходила по только одной ей известным явочным квартирам, передавала товарищам распоряжения секретаря райкома.

Коммунисты пристально следили и за действиями небольших комсомольских групп, возникавших в городе, незаметно, не выдавая себя, направляли их деятельность, привлекали молодежь к подпольной работе. Подпольный райком действовал!

Напрасно рыскали по всему Краснодону гитлеровцы, расспрашивали жителей, вынюхивали следы подпольщиков. Всюду, куда бы ни сунулись полицейские ищейки, они встречали открыто враждебные взгляды, презрительную усмешку, упорное молчание.

…Полицаи привыкли, что жители Краснодона старательно избегали встреч с ними. И когда в пустынном переулке показался неизвестный человек в потрепанном брезентовом плаще, направлявшийся в серый барак, дежурный полицаи насторожился.

— Стой! Куда?

Неизвестный отпрянул в сторону. Потом, заметив на рукаве полицая белую повязку, успокоился и тихо сказал:

— Мне к начальнику. Срочное дело…

— Господин Соликовский ушел в жандармерию, — строго ответил тот. — Будет только завтра.

Человек постоял с минуту в нерешительности, затем повернулся и неторопливо зашагал прочь.

— Эй, погоди! — окликнул его полицай. — Можешь пройти к заместителю. Раз дело срочное…

Неизвестный вернулся. Покосившись на полицая, он шагнул в полутемный коридор.

— Вторая дверь направо, — крикнул ему вдогонку полицай, провожая пристальным взглядом высокую, сильно сутулившуюся фигуру.

В кабинете Захарова было темно. Висевшая под самым потолком маленькая электрическая лампочка была густо засижена мухами и окутана клубами дыма. От ее слабого мерцающего света лицо Захарова казалось каким‑то безжизненным.

Захаров полулежал в удобном мягком кресле и лениво пускал под потолок плотные, будто из ваты, табачные кольца. Его одолела скука.

Нехотя повернувшись к вошедшему, Захаров, будто ощупывая, окинул взглядом всю его длинную нескладную фигуру. Костистый влажный лоб, маленькие, тревожно бегающие по сторонам глазки, тонкие, растянутые в заискивающей улыбке губы… Про себя презрительно отметил: «Сявка!» Среди уголовников так называли людей слабодушных и трусливых.

Грозно сдвинув брови, отчего его узкое лисье лицо приняло смешное выражение, Захаров буркнул:

— Ну?!

Вошедший поспешно сдернул с головы потрепанный картуз и шагнул к столу.

— До вашей милости, господин начальник… Не откажите в любезности… Как говорится, ошибочка маленькая вышла. Гонялись за щукой, а поймали, можно сказать, пескаря, хи–хи…

Он осторожно хихикнул в кулак, но, увидев, что Захаров нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, заговорил быстрее:

— Ошибочка, говорю, вышла. Человек я смирный, к немецким властям отношусь со всем уважением. А тут — ошибочка… Ладно бы только побили, а то добро ведь забрали. Костюм совсем новый, на Первое мая покупал, и валенок две пары. Как же мне всю зиму без валенок? И костюм совсем новый…

— Кто взял? — оборвал его Захаров.

— Да господа полицаи же. Шли большевиков искать, а ко мне попали. Прикажите вернуть вещи, господин начальник. Ошибочка тут…

Захаров откинулся на спинку кресла, прищурившись, посмотрел в лицо вошедшему:

— Коммунист?

Тот испуганно отшатнулся, истово перекрестился.

— Да что вы, господин начальник? Какой я коммунист? Есть другой Громов, на Первомайке живет, тот действительно коммунист. А я, по правде, и не Громов вовсе, а настоящая моя фамилия Нуждин, только в двадцать первом году я ее поменял на Громова. Меня и господин барон Швейде знает. Он меня даже начальником шахты назначил. Пятой шахты… Прикажите вернуть вещи, господин начальник! Жена у меня больная, и сына одевать–обувать надо. Он Федора Почепцова племянник, может, слышали?

— Почепцова? — переспросил Захаров. — Как же, знаю. Так ты что, родственник ему?

— Ну да, ну да, родственник, — обрадованно закивал головой Громов. — Он меня и надоумил к вам пойти. Иди, говорит, там люди свои…

Захаров внимательно слушал Громова. Только вчера его вызывал к себе Зонс и распекал за то, что полиция не поймала ни одного коммуниста. Зонс грозился немедленно выгнать его и взять другого, более поворотливого сыщика. Но теперь… Теперь Захаров покажет, на что он способен! Этот сгорбившийся человек с маленькой птичьей головкой и впалой грудью, терпеливо ожидающий его ответа, поможет ему. Своим нюхом Захаров сразу почуял: перед ним человек, готовый ради денег продать всех и все. И он без обиняков сказал:

— Слушай, Громов, или Нуждин, как там тебя… Тебе вернут твой костюм. И валенки тоже. И еще хорошо приплатят. Полиции нужны преданные люди. Ты, говоришь, давно живешь в Краснодоне? Видел тех, кто перед отступлением взорвал двенадцатую шахту? Знаешь их?

Громов оживился, порозовел, маленькие глазки его загорелись лихорадочным блеском.

— А как же! Я в Краснодоне без малого двадцать лет живу. Всех тут знаю.

— Вот и хорошо. Садись и пиши фамилии всех, кого видел возле копра.

Кряхтя и часто сморкаясь, Громов долго выводил на листке бумаги какие‑то каракули. Захаров терпеливо ждал, пока он кончит, потом взял список, пробежал его глазами.

— Так… А почему не подписался?

Громов замялся, хотел что‑то сказать, но промолчал, лишь тяжело вздохнул.

— Боишься? — догадался Захаров. — Тогда вот что… Выбери себе кличку. Этой кличкой будешь подписывать все секретные донесения и сдавать их лично мне. Тогда никто ничего не узнает. А бумажки эти нужны, чтоб по ним расчет с тобой вести, понял? За каждую бумажку — особая плата.

Громов весь взмок, напряженно соображая что‑то, потом взял карандаш и старательно вывел под списком: «Ванюша».

— Только никому ни слова, — умоляюще посмотрел он на Захарова. — Чтоб ни одна душа…

— Ладно, Ванюша, — усмехнулся Захаров, пряча в карман бумажку. — Но ты должен сообщать в полицию о всех коммунистах, которых встретишь в городе. Старайся втереться к ним в доверие, узнай, где они прячутся, что делают, и передавай нам адреса. Будешь нашим тайным агентом, понял? Коммунисты тебя не боятся, ты человек тихий, неприметный… О деньгах не беспокойся — богачом скоро станешь! Понял?

Громов утвердительно кивнул.

***

Тонкие, бескровные губы Подтынного сомкнулись, отчего редкая рыжая щетина на подбородке встала торчком. На мгновение он закрыл глаза, как бы припоминая что‑то, но тут же снова открыл их. В расширившихся зрачках мелькнул страх, будто вспомнилось что‑то ужасное, дикое…

— Какую же помощь оказал гитлеровцам агент по кличке «Ванюша»? — спросил следователь.

Подтынный низко нагнул голову, глубоко, с присвистом вздохнул.

— Он выдал жандармерии многих известных ему коммунистов и советских активистов, укрывавшихся в городе: Бесчастного, Валько, Михайлюка, Петрова… Их арестовали… А потом… потом ночью загнали в бомбоубежище в городском парке и расстреляли. Когда мы засыпали яму опавшими листьями, некоторые были еще живы… Они пели «Интернационал»…

ОНИ ПЕЛИ «ИНТЕРНАЦИОНАЛ».

Шел по улице чернобровый, черноглазый, веселый человек. Нес на плече лист кровельного железа, свернутый в трубку, на ходу поигрывал небольшим металлическим молоточком и насвистывал какую‑то бодрую песенку. По всему видно — хорошее у человека настроение.

Вот он подошел к аккуратному домику с голубыми ставнями, обнесенному невысоким забором, остановился под раскидистым деревом, свесившим свои ветви почти до самой земли. Широко, всей грудью вдохнул напоенный осенними запахами воздух, сорвал с дерева листок и долго в задумчивости рассматривал его. Потом неторопливо положил свою ношу на землю, достал из кармана ключ, сунул его в замочную скважину и… вздрогнул, услышав позади себя вкрадчивый, елейный голосок:

— О, товарищ Валько! Вот уж не думал встретиться…

Человек обернулся, смерил взглядом внезапно появившуюся рядом с ним долговязую фигуру, ответил сдержанно:

— Здравствуй, Громов.

— Признали, товарищ Валько? А я смотрю — как же так, начальник шахты, заслуженный человек, и остался у фашистов… Или не взяли вас в эшелон?

— Да уж так пришлось. Остался…

— Ай–яй–яй, нехорошо как! Немцы‑то приказ вывесили, по всему городу коммунистов разыскивают. Как же вы?..

Валько пожал плечами, промолчал.

— Да–а, дела… Ну, я побежал. Бывайте здоровеньки, помогай вам бог, как говорится… — и долговязый торопливо зашагал прочь.

Так встретились начальник шахты № 22 Андрей Валько и забойщик Василий Громов, когда‑то работавший на этой же шахте. Короткой была встреча, всего двумя–тремя словами успели обменяться. Думал ли Валько, что она приведет к столь трагическим последствиям?

Через несколько минут следователь полиции Захаров получил безграмотную, нацарапанную вкривь и вкось записку: «Видил начальника шахты 22 коммуниста Валько. Адрис знаю. Ванюша».

В ту же ночь возле дома с голубыми ставнями остановилась подвода. Двое жандармов в сопровождении целой своры полицейских ворвались в дом, стащили с постели спящего Валько и, не дав ему опомниться, скрутили руки и ноги, кинули на подводу…

Босой, в одном нижнем белье, Андрей Валько предстал перед Зонсом. Возле стола вертелся ликующий Захаров, угодливо изогнувшись, шептал что‑то на ухо гауптвахтмейстеру Соликовский.

Упершись руками в стол, Зонс посмотрел куда‑то поверх Валько, хрипло спросил:

— Коммунист?

Валько откинул назад свисавшую на лоб прядь черных как смоль волос и ничего не ответил.

— Почему не явился на регистрацию? — повысил голос начальник жандармерии.

Валько молчал.

Тогда заговорил Соликовский. С наглой ухмылкой, поигрывая плетью, он подошел вплотную к Валько, дохнул ему в лицо самогонным перегаром:

— Что же вы упираетесь, Андрей Андреевич! Я‑то вас хорошо знаю. На работу к вам приходил наниматься. Прогнали вы меня тогда, сказали — пьяница.

Валько сверкнул черными цыганскими глазами.

— Теперь бы не прогнал! На месте пристрелил бы подлюку!

Соликовский отступил на полшага и изо всей силы ударил Валько по лицу. Струйка алой крови из рассеченной губы скользнула за воротник, расползлась темным пятном по белому полотну рубашки. Соликовский ударил еще и еще…

Через полчаса Захаров приоткрыл дверь кабинета, крикнул в коридор:

— Эй, кто там есть? Заберите…

Вошел Подтынный. Приложил руку к козырьку артиллерийской фуражки, четко пристукнул каблуками.

— Полицейский Подтынный по вашему приказанию явился!

Зонс молча кивнул на почти безжизненного Валько, жестом указал на дверь. Подтынный пинком перевернул грузное, отяжелевшее тело, ухватил его за ноги и поволок в камеру, где лежали избитые до полусмерти шахтеры Иван Михайлюк, Семен Бесчастный, Степан Клюзов, Михаил Поляков, Иван Шевцов. Это они перед самым вступлением фашистов в город взорвали свою родную шахту. Старые коммунисты не боялись смерти. Их тревожило другое: удастся ли оставшимся на свободе товарищам найти предателя?

Между тем Василий Громов развернул кипучую деятельность. По нескольку раз в день он обходил весь город, заглядывал в самые отдаленные углы. Барон Швейде назначил его начальником шахты №5. Из‑за нехватки людей шахта все еще не работала, и Громов делал вид, что подбирает рабочую силу. А сам все вынюхивал, выслеживал…

На «Шанхае» в маленькой глинобитной халупке Громов наткнулся на Черняка — главного инженера шахты № 2–4, той самой шахты, на которой Громов работал перед оккупацией города. Черняк не успел эвакуироваться и укрывался у знакомых. Увидев Громова, он радушно пригласил его к себе, откровенно пожаловался на то, что никак не может связаться с подпольной организацией. В том, что такая организация существует, он не сомневался. В тот же день Черняк был брошен в камеру полиции…

На рынке Громов как‑то встретил высокую, стройную чернобровую женщину в низко надвинутом на лоб пуховом платке. На какой‑то миг мелькнуло перед ним красивое, с тонкими чертами лицо, и женщина скрылась в толпе. Он шел и напряженно вспоминал: где он ее видел? И вдруг вспомнил: Дымченко, Мария Дымченко, инспектор райздравотдела. Это она приезжала на шахту и ругала заведующего столовой за то, что повар ходил в грязном колпаке. Громов не знал, коммунистка она или нет, но на всякий случай сообщил в полицию и о ней. Дымченко арестовали…

Однажды на районном смотре художественной самодеятельности Громов слышал, как начальник участка шахты №5 Петр Зимин красивым баритоном пел «Песню о Родине», а зал дружно подхватывал припев любимой песни. Громов не раз встречал Зимина на рабочих собраниях и митингах — он был прекрасным оратором, страстным поборником всего нового, передового. И вот Зимин попался на глаза Громову в отдаленном переулке. Через час полицаи бросили его окровавленного, иссеченного плетьми в камеру…

Громов из кожи лез, лишь бы угодить своим хозяевам. Все новые и новые жертвы попадали в лапы полиции. Не дремала и немецкая жандармерия. По особой схеме, составленной обер–лейтенантом Бокком, жандармы каждую ночь прочесывали кварталы города, разыскивая подпольщиков.

Утро 28 сентября 1942 года выдалось хмурое, холодное. Моросил дождь, пронизывающий до костей ветер гонял по улицам опавшие листья. Густые свинцовые тучи нависли над городом, заслонив почти все небо. Бледным расплывчатым пятном пробивалось сквозь них застывшее солнце.

В это утро Зонс пришел с докладом к Гендеману. Коротко сообщив о деятельности районной жандармерии за последнюю неделю, он положил перед комендантом список арестованных коммунистов.

— Жду дальнейших указаний, — лаконично закончил он доклад.

Майор Гендеман считал себя знатоком России. Когда‑то в университете по старым немецким учебникам он изучал историю русского государства, знакомился с русской литературой, неплохо владел языком. И хотя познания его были крайне скудными, майор при случае любил блеснуть ими перед своими подчиненными. Его любимой фразой было: «О, уж я‑то русских знаю!».

Мурлыча что‑то себе под нос, комендант не спеша достал из кармана роговой футляр, вынул очки, дохнул на стекла, тщательно протер их носовым платком. Строго размеренным движением руки подвинул к себе список, но вдруг, что‑то вспомнив, снова полез в карман, достал янтарный мундштук, долго чистил его проволочкой. Зонс почтительно раскрыл перед комендантом портсигар, поднес зажигалку.

Наконец майор принялся изучать список.

— Так, хорошо… Отлично, — сказал он, укладывая очки в футляр. — Вы славно поработали, Зонс. Надеюсь, теперь в нашем городе будет восстановлен настоящий порядок.

Он еще раз, уже без очков, пробежал глазами список и вдруг нахмурился,

— Хм, тридцать три человека… — пробормотал он. — Тридцать три — нехорошее число… Знаете, Зонс, у русских есть такая сказка… — И он прочитал на память по–русски:

Океан поднимет вой, Хлынет на берег пустой, И очутятся на бреге. Тридцать три богатыря…

Майор, прищурившись, посмотрел на Зонса:

— Как, Зонс, похожи эти тридцать три коммуниста на богатырей, а?

Зонс промолчал.

Комендант снова придвинул к себе список и, нацелившись, решительно черкнул в нем карандашом.

— Я суеверен… Отпустите эту Дымченко Марию, медицинского инспектора, пусть идет домой и благодарит бога и великую Германию за спасение.

Отпустив Зонса, майор несколько раз прошелся по кабинету, насвистывая, затем подошел к телефону.

— Соедините меня с полковником Ренатусом… Алло, господин полковник? Докладывает майор Гендеман. Согласно вашему указанию в городе проведена операция по изоляции опасных элементов. Нами арестованы тридцать два коммуниста. Все они сейчас находятся в камерах городской полиции и усиленно охраняются. Каковы дальнейшие распоряжения?.. Что? Одну минутку, господин полковник…

Пошарив рукой по столу, Гендеман придвинул список, быстро перечислил фамилии задержанных, — кратко охарактеризовав каждого. Затем, выслушав распоряжение полковника, положил трубку и нажал кнопку.

— Зонса и Соликовского ко мне! — коротко бросил он вошедшему адъютанту.

…В эту ночь в камерах никто не спал. Все напряженно прислушивались к тому, что происходило за тонкой деревянной перегородкой, отделявшей камеры от служебных помещений полиции. В коридоре гулко раздавались топанье ног, позвякивание оружия, отрывистые короткие команды. Гитлеровцы к чему‑то готовились… Но вот все стихло. Со скрипом распахнулась дверь. Пьяный, едва держащийся на ногах Соликовский вполголоса приказал:

— Выходи по одному. Без шума…

Их вывели в тесный, заваленный мусором, огороженный высоким забором двор, построили по четыре человека в ряд. Жандармы быстро и ловко связали всем руки. Высокий, в длинном, прорезиненном плаще немецкий офицер пересчитал арестованных, и колонна, окруженная плотной цепью жандармов и полицейских, медленно двинулась по ночному городу.

В первом ряду шел Андрей Валько, полуголый, в изодранной и почерневшей от запекшейся крови рубахе. Глубоко задумавшись, он шагал босыми ногами по осенним лужам, не чувствуя ни холода, ни пронизывающего ветра. Рядом с ним — председатель Краснодонского райпотребсоюза Петров, грузный, плотный мужчина. Он жадно подставлял свое страшно изувеченное лицо под косые струи дождя. Парторг двенадцатой шахты Семен Бесчастный волочил вывихнутую правую ногу. Каждый шаг причинял ему нестерпимую боль. Молоденький следователь райпрокуратуры Миронов шел, тесно прижавшись к плечу своего соседа — старого, седоусого шахтера Михайлюка…

Колонна шла к городскому парку, в глубине которого зияла огромная яма, наполовину осыпавшаяся, залитая водой. Местная команда МПВО рыла ее под бомбоубежище, но завершить работу не успела.

Здесь, у этой ямы, арестованных коммунистов поджидал майор Гендеман со взводом жандармов. Взобравшись на кучу бревен, лежавших поодаль, он напряженно всматривался в темноту широкой аллеи, время от времени посвечивая карманным фонарем. Жандармы, укрывшись от дождя под редкими деревьями, зябко поеживались от сырости и холода, разминали затекшие ноги, тихо переговаривались между собой.

Но вот вдали послышался неясный шум. Зачавкала под десятками ног грязь, донеслись отрывистые фразы конвоиров. Офицер в плаще подошел к Гендеману, вполголоса сказал ему что‑то.

— Все тридцать два? — спросил Гендеман.

Офицер утвердительно кивнул.

Молча орудуя прикладами, полицаи загнали коммунистов в яму, отошли в сторону.

Дождь внезапно прекратился. В крохотном просвете туч показался щербатый, омытый дождем месяц и, словно испугавшись того, что увидел, поспешно нырнул снова в темноту. Налетевший ветер запутался в верхушках деревьев, и они часто закивали голыми ветвями, будто прощаясь с обреченными на смерть людьми.

На миг наступила полная тишина. В этом напряженном гнетущем безмолвии громко и отчетливо прозвучал голос Андрея Валько:

— Знайте, проклятые: за каждую каплю нашей крови вы дорого заплатите! Наши все равно придут! Они отомстят за нас!

Гендеман приказал солдатам взять винтовки на изготовку. Коротко звякнули затворы. И вдруг Петр Зимин запел. Его молодой, звонкий голос звучал все громче и громче:

Вставай, проклятьем заклейменный, Весь мир голодных и рабов! >

Андрей Валько, выпрямившись, подхватил своим густым басом:

Кипит наш разум возмущенный. И в смертный бой вести готов.

И вот уже все подхватили песню. Широкая, могучая, она прорвалась сквозь строй оцепеневших жандармов и понеслась далеко–далеко, над притихшим шахтерским городком, над набухшими осенней влагой полями, над темнеющими перелесками, над всем миром:

Это есть наш последний. И решительный бой, С Интернационалом. Воспрянет род людской!

Гендеман выхватил из кобуры пистолет, неистово прокричал:

— Огонь!!!

Раздался залп. Медленно, будто кланяясь в пояс родной земле, согнулся Валько, вытянувшись неестественно прямо, рухнул навзничь Зимин, охнув, опустился на землю Петров… А песня все звучала — такая же величавая и грозная…

Гендеман что‑то сказал по–немецки, и жандармы, спрыгнув в яму, принялись колоть людей штыками, бить прикладами. Снова раздалась команда, и все ухватились за лопаты. Поспешно, сталкиваясь друг с другом в темноте, гитлеровцы засыпали яму. А из нее все еще доносились приглушенные стоны и тихо–тихо поднималась неумирающая песня. Казалось, сама земля шлет фашистам свое проклятье и грозно предрекает страшное возмездие за только что совершенное деяние:

Воспрянет род людской!..

***

Ни один мускул не дрогнул в лице следователя, когда он слушал признания палача, описывавшего страшную картину зверской расправы. И только в потемневших глазах его горел огонь… Он встал, несколько раз прошелся по кабинету, затем снова остановился возле Подтынного.

— Рассказывайте дальше…

— В начале октября, вскоре после расстрела советских граждан в парке, в городскую полицию съехались полицейские со всех участков, — продолжал Подтынный. — Нас выстроили и повели к зданию больницы, где размещалась жандармерия. Военный комендант Гендеман через переводчика объявил, что на полицию возлагаются новые задачи по поддержанию порядка в городе. Гендеман заявил, что мы должны помочь немецкому командованию отобрать у населения излишки продуктов питания, теплую одежду для немецких солдат, обеспечить рабочей силой германскую промышленность. После этого работы у нас прибавилось…

РАБОТЫ ПРИБАВИЛОСЬ.

Город жил трудной, полной невзгод и лишений жизнью. Бездействовала водокачка. По утрам у колодцев, вырытых кое–где на окраинах, выстраивались длинные очереди молчаливых, укутанных в платки женщин. Не было электроэнергии — когда наступали сумерки, в окнах тускло светились чадящие керосиновые каганцы, они отбрасывали на улицу красноватый, тревожно мигающий свет. Два раза в неделю в ларьках выдавались хлебные пайки — двести граммов на человека землисто–черного, смешанного с соломой суррогата.

Весть о расстреле коммунистов в городском парке с быстротой молнии разнеслась по городу, и еще пустыннее стали улицы, еще тише стало в городе, еще суровее стали лица краснодонцев…

А в сером бараке после той памятной ночи словно прорвалось что‑то, каждый вечер из распахнутых настежь окон неслись пьяные выкрики, бесшабашные разгульные песни. Соликовский и Захаров не вылезали из ресторана. Полицаи сновали по городу в поисках самогона, пугая жителей внезапными ночными налетами, держали себя развязно и нагло.

Однажды Зонс позвонил Соликовскому: Гендеман приказал созвать всех полицейских в жандармерию.

Соликовский разослал нарочных во все полицейские участки с приказом явиться к восьми утра в городскую полицию.

— Да передайте им, чтобы все было в надлежащей форме, — сурово наказал он. — А то я их, подлецов, знаю — напьются с утра пораньше, хоть святых выноси…

Из Шевыревки, Батыря, Первомайки съезжались на подводах полицейские. Собирались небольшими кучками, доставали из карманов «конфискованные» портсигары, кисеты, смрадно дымили, ожидая дальнейших распоряжений…

Соликовский разыскал Подтынного и приказал:

— Построй всех в колонну по четыре!

Подтынный кое‑как выстроил эту разношерстную толпу. Соликовский прошел вдоль всей колонны, грозно помахивая плетью, и стал во главе ее. Сопровождавший его Захаров окинул взглядом неровный строй и, усмехнувшись, шепнул:

— Ну и войско! С такими курей давить…

Соликовский передернул плечами, пробормотал: «А, черт с ними!» и, не поворачиваясь, махнул рукой:

— Пошли.

На майора Гендемана полицаи произвели, по–видимому, тоже неблагоприятное впечатление, но он подавил в себе это чувство. Выйдя на крыльцо, он изобразил улыбку, по–русски поздоровался:

— Здравствуйте, братцы!

В ответ послышался разноголосый, нестройный гул. Майор нахмурился. Сорвав очки, он быстро и обрывисто заговорил по–немецки. Переводчик жандармерии Бурхардт едва успевал переводить:

— Армия фюрера продолжает стремительный поход на восток. Близок час ее победы. Доблестные солдаты фюрера уже вышли к Волге. Им нужен сейчас хлеб, продовольствие, теплая одежда, обувь. Вы должны изъять все излишки продовольствия и одежды у жителей и сдать их на склады комендатуры. После победы фюрер возместит мирному населению все понесенные убытки.

Сказав еще несколько фраз о непобедимости германской армии, майор прохрипел: «Хайль Гитлер!», и сразу ушел. Полицаи, неуклюже наступая друг другу на пятки, промаршировали перед зданием жандармерии, и на этом смотр был закончен.

— Не понимаю, зачем нужен был этот парад, — досадовал Соликовский, возвращаясь в барак вместе с Захаровым. — Говорил много, а ничего не сказал. Неужели немцы всерьез думают, что с коммунистами в городе покончено? Черта с два! Они еще дадут о себе знать!

Захаров широко, во весь рот, зевнул, равнодушно отозвался:

— У них теперь другие заботы. Зима на носу…

С этого дня у обитателей серого барака появились новые заботы. Каждое утро звонил Зонс, требовал выделить отряд полиции «для конфискации излишков у местного населения».

Захаров охотно брался за эту работу. Отобрав несколько самых отъявленных головорезов из полицейской команды, он отправлялся на «промысел». Участвовал в этих рейдах и Василий Подтынный, назначенный теперь старшим полицейским.

Разбившись на небольшие группы, полицаи обходили дворы, заглядывали в сараи, лазили по погребам, рылись в сундуках. Не обращая внимания на протесты хозяев, забирали все, что попадалось под руку.

Обозы с награбленным добром вереницей тянулись на станцию Должанка, где специальная команда гитлеровцев сортировала добычу и грузила ее в вагоны.

Особая команда сельхозкомендатуры отбирала у населения домашний скот и птицу. Над городом висел непрерывный гомон, наполненный тоскливым мычанием коров, визгом поросят, кудахтаньем кур.

Молча, притушив в глазах недобрые огоньки, смотрели краснодонцы, как хозяйничают гитлеровцы в их родном городе. Прятали в карманы судорожно сжатые кулаки, до крови закусывали губы, чтобы не вырвался наружу закипающий в груди гнев.

Во дворе комендатуры с утра и до вечера толпились офицеры и солдаты. Оживленно переговариваясь, они укладывали награбленное добро в мешки, старательно выводили на них адреса, самодовольно ухмылялись, представляя, как обрадуются дома, получив посылку с Восточного фронта.

Только управляющий дирекционом барон Швейде был необычайно сердит. До посылок ли ему. Прошло уже два месяца, как он приехал в Краснодон, а ни одна шахта не выдала и килограмма угля. Нет электроэнергии — той маленькой передвижной электростанции, которую он на всякий случай привез с собой из Германии, едва хватало лишь на освещение служебных помещений. Нет оборудования — центральные электромеханические мастерские, где можно было бы кое‑что изготовить, все еще никак не могут наладить ремонт.

Однажды вечером в просторной квартире барона собрались офицеры. Как главный представитель административной власти в городе, Швейде часто устраивал такие приемы. В его доме гости всегда находили щедро накрытый стол, самые разнообразные напитки.

Громко переговариваясь, возбужденно жестикулируя, гости уселись за стол. Барон налил себе полную рюмку коньяку и поднял ее за успехи немцев. Он залпом выпил и потянулся к закуске.

— О, кажется, барон начинает изменять своей привычке. Браво! — захлопал в ладоши Зонс.

Швейде разодрал пальцами нежное крылышко цыпленка, шумно задвигал челюстями. Прожевав, он аккуратно вытер рот салфеткой, повернулся к Зонсу:

— У меня сегодня хорошее настроение. Кажется, мои дела начинают налаживаться. Эти два русских инженера, добровольно вызвавшиеся работать в мастерских, — отличные специалисты. Мастерские они знают как свои пять пальцев.

Швейде откинулся на спинку, неестественно громко расхохотался:

— Ха–ха–ха! Идиоты, они боялись, что я не приму их! Они признались, что были коммунистами, и боялись, что из‑за этого я их не приму! Ха–ха–ха! Да мне наплевать на это!

Зонс недовольно поморщился, отодвинув в сторону недопитую рюмку.

— За коммунистами нужен особый надзор, барон!

— Мне наплевать на это, — снова повторил барон. — Мне не нужны их убеждения, мне нужны хорошие специалисты, черт возьми!

Неверной рукой, расплескивая по столу коньяк, Швейде наполнил бокал. Офицеры снова зашумели, задвигались, звеня приборами, потянулись к бутылкам…

Глубокой ночью Гендеман проснулся, разбуженный стонущими звуками набата. Кинулся к окну: где‑то за городом, в районе Шевыревки, полыхало багровое зарево.

Майор схватился за сердце. Там, возле Шевыревки, был сложен в скирды необмолоченный хлеб, предназначенный для отправки на продовольственные склады действующей армии. Чувствуя, как леденящий холод сковывает все в груди, он подбежал к телефонному аппарату и срывающимся голосом вызвал Зонса:

— Немедленно поднимайте всех по тревоге! Хлеб горит!

Через несколько минут из гаража дирекциона с оглушительным ревом выскочили три автомашины, до отказа набитые жандармами и полицейскими.

На окраине, где обрывалось шоссе и начиналась вязкая, изрезанная глубокими колеями грунтовая дорога, одна из машин, оглушительно стрельнув едким вонючим дымом, остановилась — что‑то случилось с мотором. Не успели полицаи пересесть на другую машину, как и та, зачихав, вильнула кузовом и уткнулась носом в придорожный кювет, потом и третья тоненько взвизгнула тормозами и замерла на месте.

Шоферы–немцы, откинув крышки капотов, долго возились в моторах, продували какие‑то трубки, калили в огне свечи, ощупывали проводку, ожесточенно жестикулируя, совещались о чем‑то между собой. Наконец один из них подошел к Зонсу:

— Ехать дальше нельзя. Машины неисправны.

Злобно выругавшись, Зонс повел команду пешком. Когда усталые, забрызганные грязью жандармы и полицаи добрались до Шевыревки, на месте скирд остались лишь кучи пепла…

Утром следующего дня по приказу начальника жандармерии Захаров отправился на место пожара, допросил охранявших скирды полицаев. Те заявили, что с самого вечера они неотлучно находились на своих постах и ничего подозрительного не замечали. А ночью все скирды вспыхнули почти одновременно, и перепуганные охранники уже ничего не могли сделать, чтобы потушить огонь. Недалеко от места происшествия Захаров обнаружил многочисленные следы. Они петляли вокруг скирд, уходили к проселочной дороге и там обрывались.

Несколько дней провел Захаров в Шевыревке. Опросил почти всех жителей поселка, размахивая пистолетом, угрожал расстрелять каждого пятого за укрывательство поджигателей. Все недоуменно пожимали плечами, клялись, что в ту ночь никто из поселка не уходил.

Тем временем Зонс лично допросил работников гаража дирекциона. Ему было ясно, что поломка трех машин одновременно не могла быть случайностью, кто‑то преднамеренно вывел их из строя. Но кто?

Прежде всего Зонс выяснил, кто из местных жителей работает в гараже. Начальник гаража, толстый, добродушный немец, рассказал, что несколько дней назад к нему пришел молодой паренек, назвался Сергеем Левашовым, попросился принять его на работу слесарем.

— Парень тихий, работящий, — охарактеризовал нового работника начальник гаража, — и дело свое знает прекрасно. В тот день он был в гараже, но очень недолго. Нет, конечно, глупо подозревать его в чем‑нибудь! За этого парня можно поручиться.

Зонс недовольно фыркнул и отпустил его, приказав немедленно прислать к нему нового работника. Вскоре в комнату вошел коренастый, плечистый парень в замасленной кепке, легком бобриковом пальто. Его широкое скуластое лицо было спокойно и невозмутимо. На все вопросы начальника жандармерии он отвечал уверенно и толково. Да, это он — Сергей Левашов. Что он делал вчера в гараже? Растачивал поршневые кольца для полуторки, которую привезли недавно из Ровеньков. Конечно, он слышал о том, что три машины оказались неисправными — об этом весь город уже говорит. Нет, ни к одной из этих машин он не прикасался и никакого отношения к случившемуся не имеет. Как это доказать? Очень просто: после того как он ушел из гаража, все автомашины ездили на станцию Должанка и возвратились исправными.

Тут же вызванные водители машин подтвердили: вечером они действительно были в Должанке, моторы работали нормально. Возвратившись, они поставили машины на место и заперли гараж.

Как ни бился Зонс и его помощники, виновников происшествия найти не удалось.

Не успели утихнуть треволнения, вызванные пожаром, как новое событие опять подняло всех гитлеровцев на ноги…

Соликовский сидел у себя в кабинете и старательно чистил ногти. Вдруг за окном послышался бешеный конский топот. Кто‑то на полном аллюре подскочил к бараку и тяжело спрыгнул с лошади. Соликовский направился к дверям узнать, в чем дело, и носом к носу столкнулся с Лукьяновым. Всегда молчаливый, сдержанный полицай был неузнаваем. Его бледное от испуга лицо было залеплено грязью, глаза блуждали. Прямо с порога он закричал:

— Партизаны! Туча тучей!

Соликовский посерел, ухватив Лукьянова обеими руками за грудь, встряхнул так, что у того дернулась и откинулась назад его взлохмаченная голова:

— Где?!

— За городом! Налетели, всех постреляли!

Прошло немало времени, пока Лукьянов, отдышавшись, смог толком рассказать, что произошло.

Его послали вместе с отрядом жандармов сопровождать гурт отобранного у краснодонцев скота — пятьсот голов — на станцию Должанка. Там уже стоял наготове эшелон для отправки этого скота в Германию. Жандармы ехали впереди, Лукьянов — позади гурта, следил, чтобы коровы не отбивались от стада. В нескольких километрах от города, — когда стадо спустилось в небольшую лощинку, из‑за придорожных кустов грянул дружный залп. Жандармы, словно подкошенные, попадали на землю. Насмерть перепуганный Лукьянов свалился в канаву. Падая, он успел заметить, как из кустов выскочили несколько человек, подбежали к убитым жандармам… В ужасе уткнувшись лицом в грязь, Лукьянов закрыл голову руками и так лежал до тех пор, пока не скрылись неизвестные, подобрав оружие и разогнав весь скот по степи. Когда он убедился, что опасность миновала, что было духу помчался в полицию…

Выслушав его, Соликовский рванул воротник френча, тяжело опустился на стул. Глухо спросил:

— Сколько их было? Может, узнал кого?

— Не разглядел… До того разве было? Не знаю, как со смертью разминулся…

— У–у, дур–р-ак!

Ткнув кулаком в крутой затылок Лукьянова, Соликовский уселся за стол, долго молчал в тяжком раздумье. Потом вызвал Подтынного и приказал ему немедленно отправиться с отрядом полицаев в степь на розыски угнанного скота, а сам пошел к Зонсу докладывать о случившемся.

Весть о вооруженном нападении на охрану произвела на начальника жандармерии совсем не такое впечатление, какого ожидал Соликовский. Зонс не кричал, не топал ногами, не возмущался. Он спокойно, как будто даже рассеянно, выслушал рассказ Соликовского, несколько раз медленно прошелся по кабинету, чуть не задевая плечом стоявшего навытяжку шефа полиции.

В голове Зонса давно уже зрела догадка, что в городе действует какая‑то подпольная ударная группа. Поджог хлеба, умышленная поломка автомашин, теперь вот угон отобранного скота…

Зонс сразу же вспомнил о коммунистах, добровольно вызвавшихся наладить работу центральных мастерских, о которых говорил ему барон Швейде.

Усевшись за стол, он достал из ящика папку, положил на нее руки, быстро забарабанил пальцами по плотной обложке.

— Так вот, Соликовский, — сказал он, в упор глядя в покрасневшее от напряжения лицо начальника полиции. — В этой папке — списки людей, работающих в центральных мастерских. Среди них есть и коммунисты. Мы их не будем трогать… пока. Но за ними нужен самый строжайший надзор. Негласный, понятно? Мы должны знать о них все — с кем они встречаются, о чем разговаривают, что думают наконец! И при этом у них не должно возникать никаких подозрений. Есть у вас надежные люди для такой работы?

Соликовский вытер ладонью обильно выступивший на лбу пот:

— Надо поговорить с Захаровым…

В тот же вечер в кабинет Захарова снова осторожно протиснулась долговязая, нескладная фигура Василия Громова. Пригнувшись к столу, он внимательно слушал, о чем говорил ему вполголоса следователь по уголовным делам.

— В центральных мастерских? Так я их хорошо знаю. Лютиков там работает, Филипп Петрович, раньше был начальником цеха, и Бараков Николай, инженер… Понятно, господин Захаров. Глаз не спущу!

Прямо из барака Громов отправился в мастерские. Он отлично знал всю семью Лютиковых. Ему было известно, что перед самым приходом фашистов в Краснодон Филипп Петрович отправил свою жену вместе с тринадцатилетней дочерью в эвакуацию, а сам поселился у кого‑то из знакомых, но у кого именно, Громов не знал.

В полупустом цехе небольшая группа рабочих возилась возле разобранного мотора. Увидев среди них знакомого, Громов подошел к нему.

— Что, Филипп Петрович уже ушел? Эх, опоздал… Слушай, браток, а ты не знаешь, у кого он сейчас живет? Понимаешь, насчет работы хочу с ним потолковать. У Колтуновой, говоришь? Как же, знаю… Может, часом, и Баракова адрес знаешь, тоже надо зайти. Ага, ну спасибочки тебе, браток…

И, вобрав голову в плечи, Громов поспешно нырнул в надвигавшуюся на город тьму.

***

Голос Подтынного, срывающийся, придавленный, звучал глухо. Медленно, с трудом подбирая слова, он рассказывал, какой переполох вызывало у полицейских каждое смелое действие отважных подпольщиков.

— Мы с ужасом ожидали каждый день сообщений о новых вылазках подпольщиков. Немцы срочно расширили штат полиции. По указанию Зонса на работу в полицию было принято много новых людей. На должностях следователей полиции оказались бывший бухгалтер шахты №4 Черенков и юрист Кулешов. Между тем в городе все чаще появлялись листовки, все смелее действовали неизвестные подпольщики. В день 7 ноября по городу были развешаны красные флаги…

ФЛАГИ НАД ГОРОДОМ.

Маленький листок, вырванный из школьной тетрадки, смутно белеет на фанерном щите рядом с приказами комендатуры и объявлениями управляющего дирекционом.

«Земляки! Краснодонцы! Шахтеры! Всё брешут гитлеровцы. Они принесли горе и слезы в наш город. Они хотят запугать нас, поставить нас на колени. Помните: мы для Гитлера — рабы, мясо, скот! Мы все лучше предпочитаем смерть, нежели немецкую неволю. Правда победит. Красная Армия еще вернется в Донбасс. Сталин и правительство в Москве. Гитлер врет о конце войны. Война только разгорается… Мы будем рассказывать в своих листовках всю правду, какой бы она горькой ни была для России. Читайте, прячьте наши листовки, передавайте их содержание из дома в дом, из поселка в поселок. Смерть немецким оккупантам!»[1].

Кто‑то первый, скользя равнодушным взглядом по серому забору, наткнулся на этот листок. Прочитал, не веря своим глазам, снова приник к нему, жадно вчитываясь в страстные, волнующие строки, стараясь запомнить каждое слово. Затем подошел второй, третий… Словно быстрокрылая птица, облетела весь город весть о появившейся листовке. Люди спешили воочию убедиться в том, что в городе есть смелые люди, открыто бросившие вызов фашистам. Читали медленно, вдумываясь в каждое слово, и отходили, чтобы уступить место другому, сразу повеселевшие, радостно взволнованные.

Узнали о листовке и полицаи. Один видел листовку на Пионерской улице, другой — на дереве в городском парке, третий — у ворот гаража дирекциона. С разных концов города сбежались они в серый барак. Собравшись в тесной дежурке, все молча курили, боясь взглянуть друг на друга.

По коридору прошел Соликовский в надвинутой на лоб папахе. Приказав прислать к нему Захарова, он закрылся у себя в кабинете, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Через минуту неслышными шагами в кабинет вошел Захаров, тихо присел на диван. Соликовский уставился на него покрасневшими от злобы глазами.

— Ну, что скажешь?

Захаров пожал плечами, промолчал.

— Молчишь? Нечего тебе сказать? — тяжелый кулак с силой опустился на стол. — Нет, ты мне ответь: за каким чертом ты здесь околачиваешься? Какой из тебя следователь? Кого ты выследил? Что узнал? Тогда уничтожил ту бумажку, что у хлебного ларька нашли, и думал — все шито–крыто, никто тебя больше не потревожит? Да?

Захаров с деланно равнодушным видом рассматривал затейливый узор на кожаном чехле своего финского ножа.

— А кто хлеб поджег? — гремел Соликовский, все больше распаляясь. — Кто скот угнал? Не знаешь? Под носом у тебя орудуют партизаны, а ты…

Захаров слушал молча, и только ноздри его раздувались и вздрагивали. Вдруг он резко вскочил, подошел к Соликовекому и прошипел сквозь зубы отборнейшие ругательства.

Соликовский вскочил, задыхаясь от ярости. Словно острые шпаги, скрестились два взгляда. В дежурке разом оборвался говор. Полицаи притихли, прислушиваясь к тому, что делается за стеной.

— Ладно… Не время сейчас ссориться, — едва выдавил Соликовский, отводя взгляд в сторону. — Садись, поговорим…

— Вот так лучше! — удовлетворенно отозвался Захаров. Достал серебряный портсигар, закурил, снова уселся на диван, иронически поглядывая на Соликовского.

Несколько минут молчали.

— Про тех коммунистов, что в мастерской работают, узнал что‑нибудь? — уже деловым тоном, наконец, спросил Соликовский.

Захаров выпустил целое облако дыма, спокойно разогнал его рукой.

— Узнал. Не коммунисты они вовсе.

— Что? А кто же?

— Да так… Были коммунисты, а сейчас… Одним словом, работяги. Ковыряются с утра до вечера в цехе, никуда не ходят, ни с кем не встречаются, ни о чем не говорят. Есть у меня верный человек, он с них глаз не спускает.

И Захаров подробно рассказал все, что сообщил ему Громов. Коммунисты, предложившие свои услуги управляющему дирекционом, — Филипп Петрович Лютиков и Николай Петрович Бараков — ремонтируют в мастерских шахтное оборудование. Работают старательно, на совесть, так что придраться нельзя. Свое обещание они выполнили — уговорили приступить к работе еще с десяток краснодонцев: плотников Румянцева и Телуева, молотобойцев Выставкина и Ельшина, кузнеца Соловьева. По их рекомендации поступили на работу в мастерские и несколько молодых ребят — Владимир Осьмухин, Анатолий Орлов, Анатолий Николаев.

Громов всюду неотступно следовал по пятам за Лютиковым и Бараковым, но ничего подозрительного не замечал. В своих донесениях в полицию он сообщал, что оба коммуниста ведут трезвый и тихий образ жизни и, по–видимому, примирились с оккупационным режимом. Сразу же после работы они идут домой, никаких бесед и тайных собраний не проводят, никого ни на что не подбивают.

— Да, тут мы, очевидно, пошли по ложному следу, — задумчиво сказал Соликовский. — Стары уже они для такого дела. И потом, ты листовки видел? Детским почерком написаны. Конечно, кто‑то из молодых действует! — И, заметно повеселев, он распорядился: — Созови‑ка сюда всех комендантов участков!

Еще в начале октября по указанию Зонса весь город был разделен на четыре участка. В каждом из них была создана полицейская комендатура. Комендантами участков Соликовский назначил особо отличившихся полицаев — бывшего кулака Свириденко, белоказаков Уварова и Тупалова. В самом крупном участке — Первомайском — комендантом стал Подтынный.

Собрав комендантов, Соликовский дал волю своему гневу — бранился до хрипоты, угрожающе размахивал плетью. Он строжайше приказал ввести круглосуточное патрулирование по всему городу, хватать без разбору всех подозрительных лиц, появлявшихся на улицах после комендантского часа, и приводить лично к нему. Особенно строго Соликовский приказал следить за молодежью.

— Кто‑то развешивает по городу воззвания. Поймайте хоть одного — и я с него семь шкур спущу! Я ему покажу советскую власть!

…Поздно вечером трое полицейских во главе с комендантом участка Тупаловым шли по темным улицам Краснодона. В ночной тишине лишь гулко раздавались их мерные шаги да где‑то далеко на окраине тоскливо завывали собаки. Город спал…

Полицейский патруль прошел мимо деревянного здания летнего клуба, обогнул школу имени Горького, где помещался теперь немецкий дирекцион, и вышел на главную аллею городского парка.

Один из полицаев, рослый, длиннорукий, в белом заячьем треухе, свернул с аллеи чуть в сторону, вполголоса кинул:

— Идите… Я сейчас догоню…

Патруль пошел дальше, напряженно всматриваясь в темноту, прислушиваясь к каждому звуку. Тихо–тихо вокруг… И вдруг сзади раздался страшный, звериный крик:

— А–а-а–а…

И сразу оборвался. Донесся частый топот быстро убегающих ног, и снова все смолкло…

Побелев от страха, полицаи робко повернули назад. Прижавшись друг к другу, они прошли несколько метров и разом остановились как вкопанные: поперек аллеи, уткнувшись головой в кучу опавших листьев и неловко раскинув ноги, лежал полицай. Вокруг него медленно росла, ширилась темная лужа крови. Рядом валялся заячий треух…

Тупалов нагнулся, посветил электрическим фонариком. На спине убитого лежала записка:

«Такая участь ждет каждого изменника родины! Молодая гвардия».

Не чувствуя под собою ног, полицаи бросились бежать к серому бараку…

На следующий день в полиции только и разговоров было, что о ночном происшествии. Бледные, еще не совсем пришедшие в себя после пережитых страхов, патрульные в который уже раз рассказывали о таинственном убийстве, добавляя к своему рассказу все новые и новые подробности. Вокруг них собралась целая толпа. Слушали и все больше мрачнели. Давно пора было отправляться в утренний обход, но никто не решался выйти в город. Наконец Соликовский плетью разогнал патрульных, а сам, взяв в провожатые двух здоровенных полицаев, отправился к Зонсу.

Начальник жандармерии долго вертел в руках записку. Убийство полицейского его потрясло.

— Ясно одно: в городе действует какая‑то подпольная группа, а может, даже целая организация, — наконец хмуро произнес он. — В этой записке указано и название организации — «Молодая гвардия». Надо принять самые экстренные меры! Сегодня же переговорю с майором Гендеманом. Мы расширим штат полиции, подберем в помощь опытных людей. Мы выведем на чистую воду этих подпольщиков!

Зонс сердито посмотрел на удрученного Соликовского.

— Нужно действовать решительнее! Разошлите по всему городу своих полицейских. Пусть следят за каждым жителем!

…В сером бараке снова потянулись унылые, полные затаенного страха и тоскливого ожидания дни. Неохотно, будто на казнь, выходили в город полицейские патрули. Патрулировали группами по четыре–пять человек: появляться в городе в одиночку полицаи боялись. Они подозрительно приглядывались к каждому встречному, по ночам устраивали внезапные облавы, обыски.

Зонс тщательно подбирал в полицию новых работников — бывших кулаков, деникинцев, белоказаков. Одним из первых пришел Иван Черенков — худощавый, с черными усиками и большими залысинами над высоким морщинистым лбом. До оккупации он работал бухгалтером шахты №4. Никто не знал, чем он пришелся по душе Зонсу, — было известно лишь, что начальник жандармерии лично назначил его следователем по особо важным делам и оказывает ему большое доверие. Черенков держался обособленно, почти ни с кем не разговаривал. В полиции его побаивались, и даже Соликовский в его присутствии чувствовал себя не очень уверенно.

Как‑то утром в полиции появился еще один человек — невысокий, аккуратный, с застывшей на лице благочестивой улыбкой. Одет он был в старомодное касторовое пальто с бархатным воротником и старательно отутюженные узкие брючки. Еще на пороге он снял фетровую шляпу, тщательно пригладил редкие волосы, едва прикрывавшие макушку, потрогал пальцами щегольской яркий галстук. Столкнувшись в узком коридоре с Лукьяновым, вежливо извинился, уступил ему дорогу, затем все с той же улыбочкой вошел в кабинет Соликовского.

— Ишь ты… вежливый! — удивленно пробормотал Лукьянов, оглянувшись на пришедшего.

— Кто, Кулешов‑то? — охотно отозвался дежуривший у входа полицай. — Да, он человек образованный. Юридический институт кончал!

— Знакомый? — остановился около него Лукьянов.

— А то нет! Мы с Михайлой Емельянычем, почитай, с детства вместях ходим. В гражданскую в одном полку у Деникина служили. Он офицером, а я, значит, в рядовых. Вот тут, в этих местах, и воевали. Было дело…

Тем временем в кабинете Соликовского шел деловой разговор. Вежливо улыбаясь, как бы извиняясь за то, что вынужден отнимать у начальника драгоценное время, Кулешов торопливо рассказывал:

— По образованию я юрист, так сказать, адвокат. Одно время работал здесь в городе в юридической конторе. Но по призванию я журналист. Что касается полицейской службы, то я к ней никакого отношения не имею. Но, как человек, стоящий на разных идейных платформах с большевиками, как сторонник, так сказать, свободного взлета творческой мысли, я готов…

— Мне твои взлеты нужны, как дырка в голове, — сердито оборвал его Соликовский; ему этот благообразный, щупленький адвокат явно не нравился. — Нам нужно выловить подлецов, которые мутят народ, нападают на наших людей, распространяют коммунистические листовки. Вот чем тебе придется заняться! А писаниной заниматься дураков много!

— Да, да, я понимаю, — засуетился Кулешов. — Мне господин Зонс объяснил задачу. Между прочим, имею на этот счет некоторые соображения…

И, наклонившись к самому уху Соликовского, он быстро зашептал:

— Есть здесь в городе одна особа, которой следует заинтересоваться. Из достоверных источников мне известно, что незадолго до вступления армии Гитлера в Краснодон ее вызывали в горотдел НКВД, потом она была отправлена в Ворошиловград. Там работали тайные курсы по подготовке красных разведчиков — один знакомый за преферансом как‑то проговорился… И вот недавно эта особа встретилась мне здесь, в Краснодоне. Живет в поселке шахты один–бис. Вызвать ее, допросить — может, от нее ниточка потянется?

Соликовский откинулся на спинку стула.

— Зовут ее как?

— Шевцова. Любовь Шевцова, — поспешно ответил Кулешов.

…Через час Лукьянов ввел в кабинет начальника полиции невысокую стройную девушку в белом пуховом платке и в темно–синем пальто. Скинув платок, девушка тряхнула светлыми кудряшками и сразу накинулась на Соликовского:

— В чем дело? Возмутительное безобразие! Ни с того ни с сего хватают, тянут в полицию! Что ж это вам — царский режим, да?

— Цыц! — рявкнул на нее Соликовский. — Режим… Я тебе покажу режим, партизанская сволочь! Говори сразу — кто тебе дал задание пробраться в тыл?

— Тю, глянь на него! — в изумлении вскинула брови девушка. — Какое задание? Выдумает такое, что и на голову не налезет. И никуда я не пробиралась, а к себе домой пришла. Что же мне, у чужих людей жить, пока вы тут будете хозяйничать?

— Брешешь!

Скрипнув зубами, Соликовский схватил со стола плеть, подскочил к девушке. Но девушка была, видно, не из пугливых. Сердито сверкнув зеленоватыми глазами, они внятно проговорила:

— Попробуй только тронь, кабан недорезанный! Я тебе такой концерт устрою, что своих не узнаешь. Тоже выискался мне крикун поросячий! Чего ты орешь, как скаженный?

Тогда вмешался Кулешов. Мягко, с ласковой улыбкой он заговорил:

— Вы не волнуйтесь, Люба. Так вас, кажется, зовут? Присядьте сюда, пожалуйста…

— А я и не волнуюсь. Подумаешь, есть отчего волноваться! — презрительно передернув плечами, Люба присела на диван.

— Видите ли, нам все известно, — продолжал вкрадчивым голосом Кулешов, — в ваших интересах признаться во всем. Мы знаем, что вы окончили специальные курсы разведчиков в Ворошиловграде и присланы в город для подрывной работы. Мы знаем даже, кто вас прислал, и ждем от вас только подтверждения. Учтите: искреннее признание смягчит вашу участь. Вы еще так молоды…

— Ха! Вот еще новости! — весело всплеснула Люба руками. — Курсы разведчиков! Кто это вам такую чепуху сказал? Скажете тоже — разведчиков! Ну да, училась я на курсах. Только не разведчиков, а медсестер. Перевязки училась делать! Вот разобьет вам кто‑нибудь голову — зовите меня. Потом курсы эти распались, я и приехала домой.

— Кто это может подтвердить? — быстро спросил Кулешов.

— Да что ж я, одна там училась? Нас там около полсотни было. Спросите хоть у… — и она, не задумываясь, назвала с добрый десяток фамилий.

— Они здесь живут?

— Зачем здесь? В Ворошиловграде, в Кадиевке, в Попасной… Областные ж были курсы!

Два часа бились Соликовский и Кулешов. То заискивающе улыбались, то угрожали расстрелом, то обещали награду, но Люба твердила свое и на все их вопросы отвечала с непритворным возмущением:

— Да чего вы ко мне пристали? Вот еще новости! Сказала же вам — на медсестру училась!

Так ничего и не добились они от этой бойкой, острой на язык девушки. Наконец Соликовский велел ей убираться вон, и когда Люба, звонко стуча каблучками, вышла из кабинета, устало приказал Кулешову:

— На всякий случай за ней надо будет установить слежку.

Несмотря на неудачный дебют в роли следователя, Кулешов развернул в полиции лихорадочную деятельность. Ровным, круглым и крупным почерком, каким пишут на пригласительных билетах, он на двенадцати листах сочинил «Инструкцию по несению полицейской службы» и вывесил ее на видном месте в дежурке. В этой инструкции, разбитой на разделы, подразделы и параграфы, четко излагались обязанности полицейских, порядок патрулирования по городу, описывались приемы задержания преступников. Кулешов принес как‑то старый, учебник по криминалистике и стал систематически заниматься с полицейскими теорией расследования уголовных преступлений. Однажды он даже провел с ними в тесном дворе тактические занятия, показал, как надо распутывать следы и производить осмотр местности.

Между тем подпольная организация, к поимке которой так тщательно готовились полицейские, все чаще давала о себе знать. Уже чуть ли не каждый день появлялись в городе листовки. В них пересказывалось содержание очередных сводок Советского информбюро, едко и зло высмеивались фальшивки, которые печатала выпускаемая гитлеровцами специально для мирных жителей газета «Новая жизнь». Однажды ночью в поселке Первомайка группа неизвестных, бесшумно сняв часовых, проникла в больницу, где содержались легко раненные советские военнопленные, и помогла им бежать. Затем кто‑то истребил охрану лагеря близ хутора Волчанска и освободил более семидесяти советских военнопленных. Приехавшие на место происшествия жандармы увидели лишь трупы убитых немецких солдат и разбросанные повсюду окровавленные гимнастерки: для пленных, очевидно, принесли гражданскую одежду и помогли им переодеться.

Наконец в день 25–й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции произошло событие, о котором долго еще потом говорил весь Донбасс…

Накануне Соликовский сам провел с полицаями специальный инструктаж. Он долго говорил о том, как бдительно нужно нести в этот день патрульную службу, строго–настрого запретил ни на минуту не отлучаться от охраняемых объектов. Не успокоившись на этом, начальник полиции объехал все участки и проверил, нет ли среди полицейских пьяных, у всех ли имеется оружие.

Усиленно готовилась к этому дню и жандармерия. Гендеман и Зонс несколько часов просидели над планом города. Они тщательно обдумывали маршруты ночного патрулирования, отмечали условными значками особо опасные районы.

С вечера вооруженные жандармы и полицаи вышли в город. Держа оружие наготове, они всю ночь «прочесывали» город, заглядывая в каждый закоулок, в каждый двор. Казалось, даже мышь не смогла бы проскользнуть незамеченной сквозь этот строй вооруженных до зубов людей, настороженно прислушивающихся к малейшему шороху.

А утром, когда свежий ветер разогнал облака и первые лучи неяркого осеннего солнца пробились сквозь их густую пелену, изумленные гитлеровцы увидели совершенно фантастическую картину: над всем городом реяли красные флаги. Алые полотнища развевались над копрами шахт № 1–бис, № 12, №2- 4, над школой имени Ворошилова, над бывшим зданием райисполкома. Кто‑то ухитрился украсить Государственным флагом Советской державы даже здание немецкого дирекциона, которое особенно тщательно охранялось и в котором всю ночь провели без сна майор Гендеман и гауптвахтмейстер Зонс.

Вдобавок ко всему на заборах, на стенах домов были расклеены огромные листовки, отпечатанные типографским способом. В них подробно пересказывалось содержание доклада, сделанного 6 ноября в Москве на торжественном заседании Моссовета И. В. Сталиным.

То свежее ноябрьское утро надолго запомнилось краснодонцам. Весь город высыпал на улицы. Словно зачарованные, смотрели люди на алые полотнища, развевающиеся над Краснодоном, жадно читали призывные слова листовок, не обращая никакого внимания на шнырявших вокруг полицаев.

Впервые за время фашистской оккупации в город пришла настоящая большая радость.

***

Яркие лучи солнца щедро заливали светом небольшой кабинет. Солнечные зайчики отражались в стеклах книжного шкафа, прыгали по стенам.

А за столом продолжался суровый разговор.

— Расскажите о дальнейших действиях полиции по розыску подпольщиков.

— Полиция предпринимала все, чтобы напасть на след. Мы устраивали облавы по всему городу. Но наши усилия были тщетны. В первых числах декабря в Краснодон приехал начальник окружной жандармерии полковник Ренатус. Он был очень сердит, угрожал всех нас расстрелять за бездеятельность и приказал во что бы то ни стало, любой ценой поймать и доставить в жандармерию подпольщиков — живыми или мертвыми…

«ЖИВЫМИ ИЛИ МЕРТВЫМИ!».

Приземистый, забрызганный грязью так, что трудно определить его первоначальный цвет, «оппель» с трудом пробирается по размытой осенней непогодой дороге. Натужно воя, машина карабкается на крутой косогор, оставляя за собой широкий неровный след. Временами колеса неожиданно ныряют в глубокие воронки, залитые водой, и тогда маленький тучный человечек, сидящий на заднем сиденье, сердито ворчит:

— Дикари! Даже дороги первобытные…

Полковника Ренатуса одолевали мрачные мысли. Никогда еще в его жизни не было такой длительной полосы неудач. А здесь, в Донбассе, они преследуют его все время. Получая назначение в эти края, он радовался. Наконец‑то ему представилась возможность действовать самостоятельно, показать себя. И вот… Сыплются на его голову одно за другим строгие внушения, выговоры, а недавно генерал Клер довольно недвусмысленно намекнул, что ему, Ренатусу, лучше было бы вовремя подать в отставку, чем снова идти к кому‑нибудь в помощники.

…Полковник так был занят своими мрачивши мыслями, что не заметил, как машина въехала в город и остановилась перед большим серым зданием районной больницы. Он очнулся, когда распахнулась дверца машины и показалось продолговатое лицо гауптвахтмеистера Зонса, расплывшееся в улыбке.

— Хайль Гитлер! Добро пожаловать, герр оберет!

Недовольно пробормотав что‑то в ответ, полковник с трудом вылез из машины и вошел в дом.

В жандармерии тщательно приготовились к приезду высокого гостя. Сверкали свежевымытые полы, столы были аккуратно застелены чистой бумагой. Нижние чины замерли у дверей, отдавая честь.

Не глядя на них, Ренатус прошел в кабинет Зонса, снял шинель, кинул ее шедшему сзади гауптвахт–мейстеру и тяжело опустился на стул.

— Рассказывайте! — сердито приказал он.

— О чем, герр оберет? — осторожно осведомился Зонс.

Ренатус стукнул кулаком по столу, подпрыгнул на стуле.

— О чем? Вы не знаете, о чем рассказывать? О кучке молокососов, которые водят вас за нос! Которые плюют на вас, смеются над вами! О здоровых красномордых идиотах, которые не могут справиться с мальчишками! О том, как вы несете службу, черт вас возьми! Вот о чем рассказывайте, господин гауптвахтмейстер!

Сохраняя на лице все ту же вежливую улыбку, Зонс вытянул руки по швам.

— Герр оберет, мы неукоснительно выполняем все ваши распоряжения. В настоящее время нами приняты самые решительные меры…

Он начал подробно описывать план операции, проведенной жандармерией совместно с городской полицией в канун седьмого ноября, а затем рассказал, какие меры намечены для дальнейшей борьбы с подпольщиками.

— Удалось ли вам поймать хоть одного из этих подлецов? — прервал его Ренатус.

Зонс пожал плечами:

— Пока нет. Но я надеюсь…

— Вы болван, Зонс! — снова вспылил Ренатус. — На что вы надеетесь? Вы думаете, что партизаны сами придут к вам в камеры? Они действуют, а вы только на что‑то надеетесь!

Полковник бросил на стол свою полевую сумку, порывшись, вынул из нее какую‑то бумажку, махнул ею перед лицом Зонса.

— Кто сочинил эту дурацкую фальшивку? Неужели вы всерьез поверили этой чепухе?

Зонс покосился на бумажку. Это было последнее донесение, составленное и отправленное им самим в окружную жандармерию два дня назад…

Пятого декабря, в День Конституции, неизвестные подпольщики преподнесли оккупационным властям еще один «сюрприз». Поздно ночью внезапно вспыхнул небольшой барак, в котором помещалась биржа труда. Сбежавшиеся со всех концов города жандармы и полицаи не смогли потушить пожар. В огне погибли списки людей, предназначенных для отправки в Германию, более двух тысяч карточек медицинского освидетельствования и «аусвайсов» (удостоверений).

На следующее утро Зонс сам тщательно обследовал всю местность вокруг биржи труда, надеясь обнаружить следы поджигателей. В том, что пожар биржи — дело рук подпольщиков, он не сомневался. Но никак не мог уяснить лишь одного: как партизаны подобрались к бирже? Признаться в своем бессилии перед окружной жандармерией не хотелось. И Зонс решился на хитрость. В донесении он указал, что пожар биржи труда произошел вследствие замыкания электрических проводов.

Но, как оказалось, провести Ренатуса не удалось. Полковник отлично знал, что в Краснодоне до сих пор нет электроэнергии, — откуда же произойти замыканию?

Ренатус приказал собрать всех работников жандармерии на оперативное совещание. Маленький, тучный, с большим животом, туго перетянутым широким поясом, он метался по кабинету.

— Растяпы! Слюнтяи! На передовую всех загоню! Под Сталинград!

Вдоль стены стояли безмолвные жандармы. Вместе с ними замер Соликовский.

Бегая по кабинету, Ренатус вдруг увидел его, изумленно вскинув брови, повернулся к Зонсу:

— Почему здесь посторонние?

— Это начальник местной полиции, герр оберет, — пояснил Зонс. — Заслуживает полного до- верия.

Полковник подбежал к Соликовскому, схватил его за пуговицу петлюровского мундира и длинно выругался. Соликовский покраснел и взглянул на Зонса. Он ни слова не понимал по–немецки.

Тогда Ренатус резко притянул его к себе и, коверкая русский язык, — прохрипел:

— Даю фам три дня! Понимайт? Драй таге! — Он растопырил перед носом Соликовского три пальца. — Живыми или мертвыми партизан должны быть поймайт! Если нет…

Ренатус сделал выразительный жест, будто затягивал невидимую петлю на шее Соликовского, и резко вскинул руку:

— Понимайт?

— Понимайт! — единым духом выпалил Соликовский.

В этот вечер в сером бараке снова было необычно тихо. Мрачные полицаи ожидали начала экстренного совещания, назначенного Соликовским. Что скажет им начальник? Кажется, ему крепко досталось — никогда еще не видели они своего хозяина таким растерянным. Но Соликовский не знал, что сказать. В голове путались обрывки каких‑то мыслей. Он чувствовал — настал момент, когда действительно его жизнь оказалась на волоске. Обведя взглядом толпу полицаев, он взмахнул нагайкой.

— Запорю гадов, если через три дня не доставите мне этих партизан! Слышите? Запорю! На одном дереве всех перевешаю! И сам тоже…

Махнул рукой и устало повалился на стул. Подталкивая друг друга, полицаи стали расходиться. Последним подошел к двери Подтынный.

— Ты обожди… — остановил его Соликовский и, достав из ящика стола пачку дешевых немецких сигарет, закурил, несколько раз глубоко затянулся. Потом искоса взглянул на Подтынного.

— Ты был офицером Красной Армии?

Подтынный четко пристукнул каблуками.

— Яволь! Так точно.

— Скажи: трудно воевать на фронте? Страшно?

Подтынный непонимающе посмотрел на него. Соликовский снова глубоко затянулся.

— Ты человек военный, порох уже нюхал. Это все мразь, сброд, — он презрительно махнул на дверь. — В Первомайке партизаны особенно активничают. Возьмись за них! Если поймаешь хоть одного — своим заместителем назначу, самую щедрую награду дам. Понял?

Подтынный снова четко щелкнул каблуками, вскинул руку к козырьку.

— Слушаюсь!

Пора рассказать подробнее, кто же такой Подтынный и как он оказался в краснодонской полиции.

Вот что произошло в одном из подразделений Красной Армии в самом начале Великой Отечественной войны, в августе 1941 года.

Разморенный августовским зноем, притих маленький хуторок, притаившийся в глубокой лощине. Тихо–тихо позвякивает ведро, подвешенное к колодезному журавлю, чуть слышно перешептываются деревья в садах. Не видно ни души…

На западной окраине хутора, среди густого придорожного кустарника укрылась артиллерийская батарея. Длинные стволы 76–миллиметровых пушек приникли к земле, укрытые густыми зелеными ветками. В неглубоких, наспех вырытых окопчиках сидят на корточках солдаты и переговариваются вполголоса. Возле бруствера в высокой траве лежит, закинув руки под голову, молодой лейтенант. Смотрит, не мигая, в небо, покусывает зубами травинку.

Вдруг зловещий, быстро нарастающий свист прорезал тишину: «Фью–у-угах!» Оглушительный взрыв потряс землю. Второй, третий…

И тотчас все вокруг пришло в движение. Телефонист с прикрепленной к пилотке трубкой тревожно прокричал:

— Батарея, к бо–о-ю!

Из укрытий выбежали солдаты, на бегу поправляя каски, затягивая пояса. Вздрогнули, грозно поползли вверх, роняя свой зеленый убор, длинные стволы.

Пожилой сержант вскочил на бруствер и замер, пристально вглядываясь в даль, потом, пригнувшись, подбежал к лежавшему на земле лейтенанту:

— Товарищ лейтенант, танки!

И замолчал, увидев на лбу лейтенанта узенькую струйку крови. Опустился на колени, быстро расстегнул гимнастерку, припал ухом к груди. Затем поспешно достал из сумки санитарный пакет, ловко перевязал рану и поднес ко рту раненого свою флягу.

Лейтенант открыл глаза, осторожно приподнял голову, посмотрел вокруг.

— Очнулись! — обрадованно воскликнул сержант. И, положив на колени лейтенанта флягу, бросился к орудию.

Вокруг уже кипел бой. Заглушая слова команды, рявкали пушки, со звоном сыпались на землю дымящиеся пустые гильзы, в воздухе со свистом проносились осколки. Батарея вела огонь по прорвавшимся сквозь линию обороны фашистским танкам.

В этом аду никто не заметил, как лейтенант встал и, крадучись, спустился в глубокий овраг позади огневых позиций батареи. Воровато оглядевшись по сторонам, он бросился бежать со всех ног, снимая на ходу офицерскую портупею. Падая и снова поднимаясь, он бежал до тех пор, пока не столкнулся со здоровенным немцем.

Немец держал автомат наперевес. Ткнув автоматом прямо в живот лейтенанта, он спокойно сказал:

— Хальт!

— Не стреляйте… — трясущимися губами пролепетал лейтенант. — Не стреляйте!.. Я к вам… Я сдаюсь… — и поднял руки.

Лагерь для советских военнопленных под Уманью размещался в длинном кирпичном сарае. Вдоль всего сарая тянулись сколоченные из досок ясли, по углам высились вороха слежавшегося, перепрелого навоза — до войны здесь был коровник.

У стен, на кучах навоза, в широком проходе — всюду лежали раненые. Одни стонали, другие скрипели зубами, третьи только тяжело, надрывно дышали. В воздухе стоял смрадный запах гниющих ран, крови, испарений давно не мытых человеческих тел.

Прижавшись спиной к стене, лейтенант вытянул ноги, со страхом огляделся вокруг.

Молоденькая сероглазая девушка в изодранной солдатской гимнастерке и перепачканной кровью юбке неторопливо пробиралась между лежащими вповалку ранеными. Время от времени она присаживалась возле одного из них, быстро меняла повязку.

Увидев на голове лейтенанта окровавленный бинт, девушка подсела к нему, участливо спросила:

— Что, земляк, тяжело? Ну‑ка, что там у тебя… Она повернула голову лейтенанта ближе к свету.

— О, пустячок! Через неделю заживет!

Делая перевязку, девушка расспрашивала лейтенанта, кто он, откуда, как попал в плен. Тот отвечал неохотно: зовут Василием, фамилия — Подтынный, родом из Донбасса, из села Пятигоровки…

— О, та ты и вправду земляк! — обрадовалась девушка. — Пятигоровка — то ж совсем рядом с нашим Краснодоном. Может, знаешь Иванихиных? Я их старшая дочка, Тоня…

Нет, Иванихиных лейтенант не знает. Родители его и сейчас живут недалеко от Краснодона, в Провал–балке, а сам он как кончил восьмой класс — подался на шахты, потом поступил в артиллерийское училище. Военное звание получил как раз перед самой войной…

Девушка о многом расспрашивала лейтенанта и сама рассказывала о Донбассе, родном Краснодоне, вспоминала, как вместе с подругами любила ходить купаться на Донец — до него от Краснодона рукой подать… Заметив, что лейтенант не слушает ее и, прижавшись затылком к холодной стене, думает о чем‑то своем, девушка понимающе тронула его за рукав гимнастерки.

— Та ты не горюй, лейтенант… — и, оглянувшись по сторонам, заговорила вполголоса: — Охрана тут совсем пустяковая, бежать можно запросто. Я уже присмотрелась — два пьяных фрица у двери- ото и весь конвой. Вот поправишься…

Подтынный молчал.

Тоня была права. Лагерь советских военнопленных в Умани почти не охранялся. Немцы, по–видимому, не думали, что тяжело раненные, истекавшие кровью советские бойцы будут помышлять о побеге. Взвод полевой жандармерии, которому поручили охрану лагеря, беспробудно пьянствовал днем и ночью.

Иногда перепившиеся жандармы врывались в сарай, хватали нескольких пленных, выводили их во двор и, соревнуясь в меткости, открывали стрельбу по живым мишеням.

Однажды темной ночью группа пленных — те, кто был посильнее, — разобрала стену сарая. Бежали все, кто мог держаться на ногах. Вместе со всеми бежал и Подтынный.

Куда, зачем? Он и сам еще не знал. Перебраться через линию фронта, к своим? При одном воспоминании о бое, о страшных взрывах, от которых сотрясалась земля, у него начинали дрожать колени и во рту появлялся неприятный медный привкус. Снова сдаться в плен в надежде попасть в другой лагерь?

Но кто скажет, что в других лагерях пьяные фашисты развлекаются не так, как в Умани? Когда‑нибудь и его могут сделать живой мишенью…

И Подтынный метался, укрываясь в непроходимых болотах, густых лесах, стараясь не попадаться людям на глаза.

В конце августа 1942 года он добрался до Краснодона. Пришел к гауптвахтмеистеру Зонсу:

— Я согласен на все. На любую работу… Только не убивайте меня…

Так Подтынный стал полицаем.

Среди скопища опустившихся, грязных людей, наполнявших серый барак, он заметно выделялся подтянутостью, выправкой. Но не только это привлекло к нему внимание Соликовского. Подтынный был самым исполнительным и старательным подчиненным. Он нес службу охотно и, получив задание, из кожи лез, чтобы отличиться, угодить начальству. За это уже через месяц после поступления в полицию его выдвинули комендантом крупнейшего участка в поселке Первомайка.

В центре Первомайки издавна стоял небольшой скромный памятник Борцам революции. Это было простое сооружение, сложенное из железобетонных плит жителями поселка еще в первые годы советской власти. По установившейся традиции в праздничные дни возле памятника устраивались массовые гулянья. У первомайцев с этим памятником связывались все самые лучшие воспоминания о свободной мирной жизни.

Став полицейским комендантом Первомайки, Подтынный сразу обратил внимание на этот памятник. Однажды вместе с дежурным полицаем Мрихиным он несколько раз прошелся вокруг памятника, мурлыча что‑то себе под нос.

— Давно его поставили?

— Кого? — не понял полицай.

— Ну, этот… памятник…

— А–а… давно. Кажись, в двадцатом.

— Коммунисты распорядились?

— Та кто его знает. Может, и коммунисты.

Подтынный еще раз осмотрел со всех сторон памятник, что‑то соображая. Потом спросил:

— Коммунистов в поселке много?

— Шестеро осталось, — с готовностью доложил полицай. — Список имеется.

И вот ранним утром этих шестерых под усиленным конвоем пригнали на площадь. Подтынный приказал им разобрать ломы и лопаты, сваленные в кучу возле памятника.

— А теперь приступайте к работе, — бросил он, помахивая плетью. — Чтоб к вечеру от этого памятника не осталось и следа. Ясно?

Горняки молча переглянулись и не тронулись с места. Самый старший из них, седоусый шахтер с большими черными от въевшейся угольной пыли руками, неторопливо положил на место лопату, достал из кармана кисет. Следом за ним побросали инструменты и остальные.

— Ну, что же вы? — подошел поближе Подтынный. — Приступайте!

Горняки не шелохнулись.

— Ага, понятно, — Подтынный криво усмехнулся. — Совесть не позволяет. Ничего, мы ее сейчас успокоим…

Взмахнув плетью, он что было силы ударил ею по лицу старого шахтера. Тот вздрогнул, но не сдвинулся с места. Подтынный хлестнул плетью еще и еще. На морщинистом лице шахтера вздулись кровавые рубцы.

— Гадина! — прорезал вдруг тишину звонкий девичий голос. — Подлец! Тебе все это зачтется, когда придут наши!

Подтынный обвел взглядом вокруг. На площади уже собралась толпа. Ему бросилась в глаза высокая стройная девушка в цветастом платке. Она смотрела на него в упор карими, расширившимися от гнева глазами. Столько ненависти и презрения было в этом взгляде, что Подтынному стало не по себе. Он сделал шаг в сторону девушки. Коренастый белобрысый парень, на плечо которого она опиралась, угрожающе двинулся ему навстречу. Толпа враз сдвинулась теснее, загудела. Подтынный отступил.

Поздно ночью полицаи сами кое‑как откололи несколько плит от памятника и вывезли их в глухую балку. В жандармерию Подтынный доложил, что по его указанию памятник разбирали сами коммунисты.

— Молодец! — похвалил его Зонс. — Ловко придумал!

Польщенный похвалой, Подтынный искал подходящего случая, чтобы снова отличиться. И такой случай скоро представился.

В первых числах декабря в полицейский участок прискакал на взмыленной лошади староста соседнего хутора Большой Батырь. Пройдя прямо к Подтынному, он наклонился и зашептал ему на ухо:

— Возле хутора советские парашютисты укрываются. Сегодня ночью высадились. Я знаю, где они спрятались. Скорее!

— Сколько их? — одеваясь, спросил Подтынный.

— Человек пять. Может, шесть… В доме лесника сидят.

Подтынный приказал дежурному немедленно собрать по тревоге всех полицаев, сам позвонил Зонсу, попросил подкрепление.

Рассыпавшись по неглубокой ложбине, полицаи плотным кольцом окружили домик, где укрылись советские парашютисты, и обстреляли его трассирующими пулями. Осажденные ответили дружным залпом. Завязалась перестрелка.

Зонс привез на машинах взвод жандармов, Соликовский согнал всех свободных от патрулирования полицаев — около сотни человек осаждали маленькую группу парашютистов, но они держались стойко.

Лишь вечером гитлеровцы ворвались в полуразрушенный дом. Сорвав дверь, они вбежали в комнату. Двое оставшихся в живых парашютистов выскочили в окно. Одного из них тяжело ранил Подтынный, второму удалось скрыться.[2].

Возбужденные, возвращались гитлеровцы и полицаи в город. Подтынный чувствовал себя героем. Он гарцевал на лошади, стараясь держаться рядом с тачанкой, на которой ехали Зонс и Соликовский. Поперек тачанки, бессильно свесив руки, лежал раненый парашютист. Он был в беспамятстве, дышал тяжело, прерывисто. Из ушей и рта текла кровь.

— Не довезем, пожалуй, до города. А жаль, надо бы жителям показать, — сказал Подтынный.

Затем спокойно вытащил из кобуры пистолет.

— Чего с ним возиться! — и приложил дуло пистолета к бледному виску, на котором едва заметно пульсировала маленькая жилка…

Испуганные выстрелом лошади дернулись, понеслись вскачь. Кучер, натягивая вожжи, с трудом остановил их. Подтынный поравнялся с тачанкой, схватил теплый еще труп и сбросил его на землю.

— Одежду можешь взять себе, — крикнул ему Зонс. — А трофейный пистолет дарю тебе на память. За меткую стрельбу!

Нет, не случайно Соликовский возлагал надежды на Подтынного. Он знал — этот ни перед чем не остановится…

И Подтынный старался оправдать его надежды. Каждую ночь в поселке проводились повальные обыски. У Подтынного были основания полагать, что листовки пишутся именно в Первомайке — здесь они появлялись раньше, чем в городе.

— Если понадобится, посажу в холодную всех до единого, а этих писак найду, — заверил он Соликовского.

Целыми семьями пригоняли полицаи в участок жителей поселка. Запирали в сыром холодном подвале, держали под замком без воды и хлеба, требуя одного: сознаться в связях с партизанами.

Но никто не сознавался. Продержав арестованных трое–четверо суток, полицаи зверски избивали их и отпускали. А в подвал загонялись новые жертвы…

Как‑то вечером Подтынный зазвал к себе дежурного по участку Мрихина.

— Помнишь, тогда возле памятника девушка в толпе была — такая кареглазая, с длинными косами? — неожиданно спросил он. — Знаешь ее?

— Ну да, знаю, — буркнул полицай. — Ульяна, Матвея Громова дочка.

— Она кто, комсомолка?

— Наверное. Активисткой была.

В ту же ночь Подтынный с двумя полицаями нагрянул к Громовым. В доме все спали. Подтынный вошел в комнату, коротко скомандовал:

— Обыскать!

Заохала, беспокойно заметалась по комнате мать Ули Матрена Савельевна, сурово насупившись, кусал прокуренный ус старый шахтер Матвей Максимович.

Уля стояла у стены, накинув на плечи старенькое пальто, с усмешкой наблюдала, как полицаи роются в книгах, выбрасывают из комода белье, распарывают матрацы…

Ничего подозрительного найти не удалось. Подтынный еще раз прошелся по комнате, заглядывая во все углы. На комоде он увидел небольшую фотографию — молодой офицер–летчик улыбался, слегка прищурив темные, глубоко сидящие глаза.

— Сын? — повернулся он к Матвею Максимо- вичу.

Старый шахтер молча кивнул.

— Сейчас где?

Ему ответила Уля. Она сказала громко, подчеркивая каждое слово:

— Там, где должны быть все порядочные люди, — на фронте!

Подтынный подошел вплотную к Уле, занес над головой плеть. И снова во взгляде девушки мелькнуло что‑то такое, от чего ему стало не по себе. Опустив плеть, он только пригрозил:

— Ну, погоди… Ты мне еще попадешься…

И, смахнув плетью фотокарточку с комода, бросил через плечо полицаям:

— Пошли…

Все испробовал Подтынный: обыскал чуть ли не каждый двор, допросил «с пристрастием» почти каждого жителя поселка, угрожал расстрелом, пытался даже подкупить кое–кого. Специальные отряды полицаев и жандармов круглосуточно патрулировали по улицам. А утром жители снова читали расклеенные на заборах листовки с последней сводкой Совинформбюро.

Однажды Подтынный отправился к Соликовскому. Долго беседовали они с глазу на глаз. Подтынный пояснял что‑то, водя пальцем по карте Первомайки…

— Разрешаю, — Соликовский махнул рукой. — Делай как хочешь, только приведи ко мне хоть одного… Живого или мертвого приволоки!

Вернувшись на участок, Подтынный созвал всех полицейских и разложил на столе карту поселка.

— С сегодняшнего дня ночное патрулирование по поселку отменяется. Приказ об этом будет вывешен на самых видных местах. А между тем мы сделаем вот что…

План был прост. Вместо ночного патрулирования Подтынный решил установить на всех перекрестках секретные засады. Спрятавшись в укромных местах, полицаи будут тайком наблюдать за дорогами. Подпольщики наверняка попадутся на удочку, поведут себя смелее.

— Увидите кого‑нибудь ночью на улице — сразу хватайте и тащите ко мне на участок, — приказал Подтынный. — Я здесь буду дежурить всю ночь.

И он показал, где устроить засады.

Егору Бауткину достался самый дальний пост — отрезок пустынной дороги, ведущей к шахте № 1–бис. По этой дороге и днем мало кто ходил — шахта не работала, жилых домов поблизости не было.

Прихватив из дому тулуп, Бауткин расчистил себе место под невысоким заборчиком, принес охапку соломы, уселся поудобней и уткнулся носом в воротник.

Сквозь дрему он услышал чьи‑то приглушенные голоса. Откинул воротник, прислушался. Со стороны шахты № 22 шли люди. Ветер донес обрывок раз- говора.

— Сережа, а там еще много осталось? — спрашивал детский голос.

— На всех хватит, — отвечал ему ломкий басок. — Под ноги смотри, а то упадешь, рассыплешь…

Бауткин осторожно высвободил винтовку, выждал, пока разговаривавшие приблизятся, громко скомандовал:

— Стой! Кто такие?

Их было трое. Два совсем еще мальчика, третий чуть постарше, в затасканном пальтишке и лохматой шапке, сдвинутой на затылок. Услышав команду, все трое остановились. Потом старший, присмотревшись к Бауткину, бойко заговорил:

— Тю, дядьку! Хиба ж так можно? Напугал…

— Кто такие? — строго повторил Бауткин.

— Та чи вы меня не знаете? — с искренним изумлением отозвался старший. — Сережка я, Тюленин. Помните, прошлым летом вы еще приходили голубями меняться, за моего турмана двух сизокрылых давали. Я отказался, а вы здорово ругались… Помните? А то со мной дружки, — Сережка кивнул на спутников. — Степка Сафонов и Юркин Радик. Соседи.

Тюленина Бауткин знал. Во всем Краснодоне ни у кого не было лучших голубей, чем у Сережки. Бауткин частенько встречался с ним на голубином базаре. Но знакомство знакомством, а служба службой. И Бауткин сурово оборвал Сережку:

— Почему так поздно шляешься? Приказ коменданта знаешь? После девяти часов…

— Та приказ‑то знаем, — весело отозвался Сережка. — А когда жрать нечего, дома не усидишь. Тут на двадцать второй шахте бабушка моя живет. Так мы с дружками вот навестили ее. Чайку попили с вареньем, у бабушки сад свой. И голубям моим тоже гостинец передала…

Сережка скинул с плеча небольшой туго набитый мешок, быстро развязал его, зачерпнул в пригоршню каленых семечек подсолнуха. Протянул Бауткину:

— Угощайтесь.

Бауткин подозрительно посмотрел на Сережкиных товарищей. У них за плечами тоже висели набитые сумки.

— А у тех что?

— Тоже семечки, — бодро тряхнул сумкой Юркин. — У его бабушки, знаете, сколько их! А у нас дома масла ни капли, вот отнесу мамке, собьет стакан–другой.

Бауткин помолчал в раздумье. Он твердо помнил приказ Подтынного вести на участок всех задержанных. Но тащиться в такую даль с этими пацанами совсем не хотелось. Холодно, грязно… И потом какие там из них партизаны! Только смеху на себя накличешь: нашел подпольщиков, от горшка два вершка. И он решительно закинул винтовку за плечи.

— Ну, топайте, чтоб духу вашего тут не было!

Подхватив сумки, хлопцы быстро зашагали в темноту.

Заворачиваясь снова в тулуп, Бауткин крикнул им вдогонку:

— Только через поселок не идите, дуйте прямиком через степь, слышите?

— Ладно!.. — донесся из темноты Сережкин голос.

У остальных полицаев, находившихся ночью в засаде, никаких происшествий не было.

Утром Подтынный метал громы и молнии — так хорошо задуманный маневр не дал никаких результатов. Полицаи смущенно разводили руками — никого в поселке ночью не появлялось…

Последним пришел доложить о дежурстве Шабанов — широкоплечий, удивительно неповоротливый полицай, прозванный «Кабаном».

— Зря всю ночь мерз. Ни одной живой души… — мрачно пробубнил он.

— Ладно, иди, — устало махнул Подтынный.

Кабан неуклюже повернулся к выходу и вдруг услышал позади себя неистовый крик Подтынного:

— Стой!!!

Ухватив Кабана за воротник, Подтынный рывком толкнул его к окну, повернул к свету. На спине Кабана белел небольшой листок бумаги. На нем четкими печатными буквами было выведено:

«Холуи! Зря стараетесь. Лучше подумайте о спасении своей шкуры. Народ жестоко отомстит предателям. Молодая гвардия».

***

— Итак, ваши старания выявить подпольщиков ни к чему не привели, — констатировал следователь. — Каким же образом гитлеровцам удалось раскрыть подпольную организацию?

— Помог случай… — проговорил Подтынный. — Жандармы напали на след организации, даже не подозревая об этом. Все началось с кражи подарков для немецких солдат, которые на автомашинах доставлялись на фронт в канун Нового года…

В КАНУН НОВОГО ГОДА.

Давно истекли три дня, предоставленные Ренатусом краснодонской жандармерии для поимки молодогвардейцев. Прошли еще три дня и трижды по три…

Ренатус почти каждый день звонил в Краснодон, грозил всех расстрелять за бездеятельность. Соликовский совсем упал духом, стал пить больше прежнего. Он был уверен, что дни его уже сочтены.

Хмурым, озабоченным был все эти дни и Зонс. Запершись у себя в кабинете, он подолгу рассматривал многочисленные листовки, аккуратно доставляемые ему полицаями, перебирал в памяти все мельчайшие подробности дерзких налетов, совершенных безвестными смельчаками.

Он терялся в догадках. Убийство полицейского, нападение на охрану лагеря советских военнопленных, поджог биржи — все это могли совершить лишь молодые, сильные люди. В этом Зонс был убежден. Но действуют эти люди столь осторожно, столь продуманно и расчетливо, что у начальника жандармерии не оставалось сомнений в том, что их действия направляются чьей‑то мудрой, опытной рукой. Кто‑то, отлично знающий законы конспирации, руководит подпольщиками. Но кто?

Снова и снова Зонс просматривал списки работающих в мастерских. Он отлично знал все, что докладывал Захарову о поведении Лютикова и Баракова тайный агент по кличке «Ванюша». Безграмотные, нацарапанные на клочках бумажки доносы Громова, неотступно следившего за каждым шагом механиков центральных мастерских, в тот же день попадали в руки Зонсу.

Знал Зонс и другое. Тщательно и осторожно собирал он сведения о Лютикове и Баракове, об их деятельности в Краснодоне до прихода немцев. Он знал, что оба они всю свою жизнь были стойкими, закаленными большевиками. И в глубине души Зонс не верил, что они действительно отказались от своих убеждений, безропотно подчинились оккупационным властям.

Зонс никому не сказал об этих подозрениях, но про себя твердо решил: надо усилить наблюдение за мастерскими.

Дела в мастерских шли далеко не так хорошо, как хотелось управляющему дирекционом. Ремонт шахтного оборудования затягивался, это срывало сроки пуска шахт, подготовленных к эксплуатации. Швейде нервничал, несколько раз пытался учинить разнос Лютикову, исполнявшему обязанности главного механика. Но тот всегда хладнокровно и толково пояснял, почему происходит задержка. Доводы механика были так убедительны, что барон ничего не мог возразить. Как ни медленно, но ремонт все же подвигается, а если этот отлично знающий свое дело механик уйдет, все остановится. Кто знает, удастся ли тогда барону вернуть свои деньги, которые он уплатил за право концессии донецких рудников.

Зонс настороженно следил за положением дел в мастерских: не умышленно ли затягивается ремонт оборудования, не саботируют ли рабочие?

Дважды начальник жандармерии сам заходил в мастерские и придирчиво осматривал каждый сварочный шов, наложенный русскими рабочими, ощупывал каждую гайку, завинченную ими. Нет, работу они выполняли качественно. Обстановка в цехе тоже не вызывала никаких подозрений: все трудились старательно, споро.

Но однажды произошло такое, что окончательно убедило Зонса: он на верном пути…

Когда в Краснодон вошли немцы, городская водокачка бездействовала. Всякий раз, когда в городе останавливались на отдых немецкие войска по пути на фронт, коменданту города майору Гендеману выпадало немало хлопот. Ведь нужно было накормить и напоить сотни людей, предоставить им возможность вымыться в бане. А как это сделать, если в городе нет воды? И Гендеман категорически потребовал от управляющего дирекционом восстановить водокачку.

Скрепя сердце, барон вынужден был подчиниться приказу и послать на ремонт водокачки группу людей во главе с Лютиковым.

— Постарайтесь управиться побыстрее, — распорядился он, — работы там на неделю, не больше.

Ровно через неделю Лютиков сообщил, что водокачка восстановлена.

В тот же вечер барон в сопровождении Баракова, который оставался руководить ремонтом в мастерских, отправился принимать работу. Вместе с ними поехал и Зонс.

Дул сильный порывистый ветер. Мокрые хлопья снега тучами носились в воздухе, слепили глаза, сыпались за воротник.

Выбравшись из машины, Швейде близоруко огляделся вокруг. Лютиков, как всегда спокойный и сдержанный, вышел навстречу барону, вытирая руки паклей, коротко сказал:

— Все готово. Прикажете включить насосы?

— Да, да, включайте, — поспешно ответил барон.

Лютиков вошел в помещение водокачки. Зонс последовал за ним. Он молча наблюдал, как ловкие руки механика вращали какие‑то вентили, поворачивали рычаги.

Насосы работали нормально. Вскоре огромный резервуар водокачки наполнился водой. Не обращая внимания на вертевшегося рядом Зонса, Лютиков выключил насосы и подошел к барону.

— Завтра еще раз проверим всю систему водопровода, и можно будет пускать водокачку.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул головой барон и прошел к машине.

— Воду‑то на ночь спустить? — как бы между прочим бросил ему вдогонку Лютиков.

Барон остановился, недоумевающе посмотрел на Баракова. Он плохо разбирался в механике и всецело полагался на технические познания русского инженера. Бараков, сын известного профессора Харьковского сельскохозяйственного института, пользовался у барона большим авторитетом.

— В сильные морозы наполненные водой трубы могут полопаться, — пояснил Бараков. — Но, я думаю, бояться нечего. К ночи потеплеет.

— Ладно, оставьте, — махнул Лютикову барон. Зонс заметил, что механик и инженер обменялись мимолетными взглядами. Ему даже показалось, что в глазах Лютикова сверкнула какая‑то лукавая искорка…

А утром Швейде, Бараков и Зонс снова были у водокачки. Ночью ударил сильный мороз, наполненные водой трубы полопались, вышел из строя резервуар.

Проклиная все на свете, барон суетился возле искореженных труб. Бараков сокрушенно вздыхал, Лютиков невозмутимо пожимал плечами.

Зонс исподтишка наблюдал за ними. Теперь уже он не сомневался, что авария была подстроена заранее. Сначала он хотел было тут же, немедленно отдать приказ об аресте Лютикова и Баракова. Но, поразмыслив, решил воздержаться: он знал, что арест двух специалистов вызовет гнев барона и тот потребует объяснений. Ссориться с бароном Зонсу не хотелось — у Швейде были сильные связи, кто‑то из его дальних родственников служит даже в ставке фюрера. При желании барон может причинить Зонсу немало неприятностей. А какими вескими доводами мог подтвердить Зонс свои подозрения? В конце концов оставить воду на ночь в системе водокачки приказал сам барон.

И Зонс сделал вид, что ничего не заметил. Он даже выразил сочувствие барону, обругав коварный русский климат и скверную русскую привычку во всем полагаться на авось. А про себя твердо решил: надо держать ухо востро и во что бы то ни стало разоблачить этих двух русских. Теперь уже Зонс был уверен, что развязка близка.

Между тем новые события заставили всполошиться всю жандармерию.

Приближался Новый год. Гитлеровская Германия встречала его мрачно и настороженно. Все больше и больше люди задумывались, что ждет Германию впереди. К чему приведет ее эта страшная, невиданная в истории война?

Дух тревожных сомнений проник и в армию. Всех потрясли трагические события, разыгравшиеся под Сталинградом. Лучшие дивизии, цвет германской армии оказались в огромном «котле», в окружении советских войск. Отчаянные попытки верховного командования прорвать кольцо окружения под Сталинградом заканчивались провалом. Под ударами Советской Армии фашистские полчища откатывались все дальше и дальше на запад.

В канун Нового года Гитлер обратился с воззванием к солдатам. Он заверял их, что 1943 год будет переломным в ходе войны, что новое секретное оружие, изобретенное немецкими военными специалистами, обеспечит Германии легкую и скорую победу.

Текст этого воззвания был отпечатан миллионными тиражами. Вместе с воззванием Гитлер приказал вручить каждому солдату, находящемуся на передовой, «новогодний подарок фюрера» — пакет с сигаретами, шоколадом, бутылкой шнапса. Фюрер надеялся, что эти подарки поднимут боевой наступательный дух армии.

Автоколонны с «подарками фюрера» потянулись к линии фронта.

Вечером 27 декабря одна из таких колонн остановилась на ночлег в Краснодоне. Спустив на ночь воду из радиаторов, водители и солдаты, сопровождавшие машины, расположились в одном из домов. Вскоре за тщательно прикрытыми ставнями послышался оживленный говор, пьяные песни… На рассвете их разбудил истошный крик:

— Партизан! Руссише партизан!

Один из водителей вышел на заре, чтобы прогреть мотор своей автомашины, и вдруг увидел, что мешки с подарками, которыми был наполнен кузов, исчезли. Насмерть перепуганный немец поднял тревогу.

Слово «партизаны» отрезвило немцев. Тревожно перекликаясь, они торопливо завели моторы и уехали, оставив перепуганного водителя ограбленной автомашины объясняться с военным комендантом города.

На следующий день та же история повторилась и с другой автоколонной. Так же таинственно исчезли подарки с одной из машин, и снова к майору Гендеману прибежал взъерошенный водитель, бессвязно бормоча что‑то о русских партизанах. Майор тут же отдал приказ предупреждать всех офицеров войсковых частей, проходящих через город, тщательнее следить за охраной имущества. Но и в третью ночь еще одна машина с подарками была разграблена.

Это взбесило майора. Он понял, что кража подарков — дело рук не каких‑то мифических партизан, а местных жителей. Гендеман приказал Зонсу во что бы то ни стало отыскать пропавшие мешки.

Утром шеф жандармерии вызвал к себе Соликовского, Захарова и следователя по особо важным делам Кулешова.

Возле стола Зонса стоял совсем еще молодой круглолицый немец в пилотке с шерстяными наушниками. Его голубые, наивно выпученные глаза были полны страха. Он напряженно следил за каждым движением Зонса и вздрагивал при звуках его голоса.

— Сколько мешков было на машине? — сердито спросил его Зонс.

— Шесть, господин гауптвахтмейстер!

— Содержимое мешков тебе известно?

— Так точно, господин гауптвахтмейстер! В каждом мешке сто пачек сигарет «Люкс», два килограмма шоколада в плитках по пятьдесят граммов, двадцать фляг со шнапсом. В машине была также свежая почта.

— Слышали? — грозно обернулся Зонс к выстроившимся у входа полицаям. — Кто‑то украл шесть мешков с продуктами, предназначенными для солдат немецкой армии. Они не могли исчезнуть бесследно. Надо перерыть весь город и отыскать пропажу. Немедленно приступайте!

Выйдя из жандармерии, Соликовский глубже нахлобучил папаху.

— Опять задача с десятью неизвестными, — недовольно проворчал он. — Где их, у черта искать, эти мешки?

Захаров сунул руки в карманы.

— Вчера в ресторане Почепцов продавал немецкие сигареты. Откуда они у него? Краденые, факт!

— Что ты говоришь! — встрепенулся Соликовский. — Почепцов? Так я сейчас прямо к нему, а ты беги на базар — может, там тоже кто чужим товаром торгует…

Федора Почепцова вопрос Соликовского застал врасплох. По сути дела, вся его «коммерция» была построена на перепродаже краденого–откуда же еще взять товары, чтобы содержать частный ресторан в оккупированном городе? Когда Соликовский, прибежав, с ходу выпалил: «Ты где взял немецкие сигареты?» — Почепцов струсил. Он подумал, что местные власти решили раскрыть все его махинации, и вместо ответа принялся пространно жаловаться на то, как трудно быть свободным предпринимателем, как приходится изворачиваться, чтобы уплатить высокие налоги в горуправу.

— Что ты мне песни поешь! — оборвал его Соликовский. — Ты говори толком: откуда сигареты?

— Эх, Василий Александрович, дались тебе эти сигареты! Ну, приобрел частным порядком несколько пачек. Что ж это за ресторан, если без курева? — снова попытался увильнуть от ответа Почепцов.

Тогда Соликовский коротко рассказал, в чем дело.

— Так бы и говорил, — облегченно вздохнул Почепцов и сразу взял деловой тон. — Женщина тут одна ко мне дважды приходила, приносила по десять пачек. Говорит, белье немцу стирала, а тот сигаретами расплачивался. Я, конечно, сразу смекнул, что дело нечистое — откуда такой добрый немец взялся?

— Знаешь ее? — отрывисто спросил Соликовский.

— Убей меня бог, не знаю! Видать видал, а кто такая — не знаю.

— Сможешь узнать ее, если снова увидишь?

— Да как не узнать? Молодая, лицом белая, брови черные. Пальто на ней темно–синее, с котиковым воротником, платок темный, на самый лоб опущен…

— Ну‑ка, закрывай свою лавочку! — решительно скомандовал Соликовский. — Пошли со мной. Дам тебе двух полицаев, разыщешь свою знакомую.

Почти бегом они направились к серому бараку.

Пропустив вперед Почепцова, Соликовский задержался возле дежурившего у входа полицая, хотел спросить что‑то и вдруг услышал отчаянный крик.

Недовольно поморщившись, Соликовский спросил:

— Что там еще такое?

Полицай безразлично повел плечами.

— Захаров какого‑то пацана с базара привел. Допрашивает.

Соликовский толкнул ногой дверь в кабинет Захарова. В углу громко всхлипывал оборванный, худенький подросток лет двенадцати. Одной рукой он держался за вспухшую щеку, другой размазывал по лицу обильные слезы. На столе лежала смятая пачка немецких сигарет «Люкс».

Откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, Захаров, прищурившись, смотрел на паренька:

— Ну, так кто тебе дал сигареты?

Тот на секунду умолк, шмыгнул носом, мрачно пробубнил:

— Никто, я сам нашел… — И, увидев, что Захаров поднимается со стула, снова истошно завопил:

— Не бей, дяденька! А–а-а!..

— Цыц, гаденыш! — Захаров с маху ударил его тыльной стороной ладони по щеке. — Говори, где взял?

В это время в комнату осторожно вошел Василий Громов. Хитро улыбаясь, он подошел к Захарову, прошептал прямо в ухо:

— Имею срочное донесение, Виктор Сергеич. Насчет немецких подарков…

Захаров выжидающе посмотрел на Громова. Тот, замявшись, указал глазами на подростка. Захаров ухватил мальчишку за ухо и вытолкнул за дверь.

— Ну, говори…

Громов торопливо заговорил:

— Женька Мошков с друзьями утащил эти мешки. Он директором клуба работает. Там мешки и припрятаны. Идите прямо в клуб — наверняка найдете… И Мошков сейчас там. В акурат на месте поймаете…

Соликовский подошел вплотную к Громову:

— Как узнал?

— Соседи мы с ним. В одном доме живем, — испуганно вскинул голову Громов.

— Вчера вечером дружки приходили к нему — Третьякевич и Земнухов, тоже в клубе работают. Я случайно ихний разговор подслушал…

Через полчаса к клубу имени Горького подкатили Соликовский, Захаров и двое полицейских. Мигом поднявшись наверх, Соликовский рванул дверь, первым вбежал в просторный зрительный зал.

Евгений Мошков, крепкий, плечистый парень в солдатской гимнастерке и штатских темно–синих брюках, заправленных в кирзовые сапоги, стоял посреди пустого зала и спокойно разговаривал с пожилой уборщицей.

Соликовский подбежал к нему, ткнул пистолетом прямо в лицо.

— Руки вверх!

— В чем дело? — недоумевающе спросил Мошков.

— Дурачком прикидываешься?

Сильный удар рукояткой пистолета по голове свалил Мошкова. Толкнув ногой распластавшееся на полу тело, Соликовский повернулся к полицаям.

— Обыскать здание!

Громко топая коваными сапогами, полицаи забегали по пустым коридорам. Вскоре откуда‑то сверху послышались их торжествующие возгласы:

— Нашли!

На чердаке, под старыми декорациями, полицаи обнаружили мешки с немецкими подарками.

Избитого, окровавленного Мошкова кинули в сани. Не заезжая в полицию, Соликовский бросился отыскивать других работников клуба.

Ближайший помощник Мошкова — художественный руководитель клуба Виктор Третьякевич был дома. Он спал. Полицаи ворвались в квартиру и, не дав ему опомниться, скрутили руки полотенцем.

— Теперь на Банковскую! — крикнул кучеру Соликовский.

На Банковской жил главный администратор клуба Иван Земнухов.

Соликовский долго стучался в дом Земнуховых. Никто не отвечал. Тогда полицаи взломали дверь — пусто…

— Ладно, никуда от нас не денется, — махнул рукой Соликовский. — Поехали…

Возвратившись в полицию, он прежде всего ухватился за телефон. Ему не терпелось поскорее доложить Зонсу о том, что приказание начальника жандармерии успешно выполнено.

— Все цело? — спросил его Зонс.

— Да почти все, за исключением нескольких пачек сигарет, — не скрывая радости, отрапортовал Соликовский.

— Немедленно пришлите все в жандармерию, — распорядился Зонс. — Узнали, кто это сделал?

— Так точно! Преступники задержаны и находятся сейчас в камере. Как прикажете с ними поступить?

— Решайте сами, — ответил Зонс. — Пусть местное население узнает, что оккупационные власти не вмешиваются в дела органов гражданского самоуправления. Но, думаю, надо наказать их как следует, чтобы другим неповадно было.

— Это уж будьте спокойны! — польщенный доверием, заявил Соликовский.

Довольно потирая руки, начальник полиции забегал взад и вперед по кабинету. Он даже не заметил, как невысокий худой юноша в больших роговых очках вошел в комнату, откинув свисавшую на лоб каштановую прядь, осмотрелся по сторонам и подошел к Соликовскому.

— Мне сообщили, что полиция арестовала двух моих товарищей. Я пришел выяснить, в чем дело…

— А ты кто такой? — вскинул брови Соликовский.

— Я главный администратор клуба имени Горького. Фамилия моя Земнухов.

— Ага, тебя‑то нам и не хватало, — усмехнулся Соликовский. — Ну‑ка, подойди поближе…

Земнухов спокойно шагнул вперед. Соликовский медленно поднялся со стула, подошел к нему и сильным ударом сбил его с ног. Звякнули и разбились о пол очки…

Это было первого января 1943 года.

— С этого дня все и началось…

***

Подтынный несколько раз жадно затянулся дымом, закашлялся. Наконец после долгой паузы отложил в сторону папиросу.

— Сначала Соликовский сам допрашивал трех арестованных, — продолжал он рассказ. — Долго сек их плетью — хотел заставить признаться в краже, требовал назвать соучастников. Но Мошков, Земнухов и Третьякевич все отрицали. Они заявили, что даже не представляют, каким образом пропавшие мешки оказались на чердаке клуба. Потом Соликовскому надоело возиться с ними, и он поручил вести следствие Захарову.

— На допросах арестованных спрашивали лишь о краже подарков, не связывая это с деятельностью подпольной организации? — спросил следователь.

— Да, Соликовский интересовался только подарками. Ведь никто в полиции тогда еще не знал, что Мошков, Земнухов и Третьякевич являются участниками подпольной организации. Мы тогда еще многого не знали…

ЧЕГО НЕ ЗНАЛИ ПОЛИЦАИ.

Теплым сентябрьским утром на пустынной окраинной улице Краснодона встретились два приятеля. Один — высокий, худой, в старом пиджаке с изодранными локтями и порыжевших запыленных сапогах, другой — небольшого роста, вихрастый, в роговых очках.

— Витька, ты? Худющий какой, не узнать! Откуда, каким ветром?

— Ванюшка! Вот кого не ожидал встретить! Ах, как здорово, что ты здесь!

Взволнованные неожиданной встречей, они долго тискали друг друга в объятиях.

— Что ж, так и будем посреди улицы торчать, будто на выставке, — спохватился, наконец, высокий. — Пойдем куда‑нибудь, поговорим…

— Ну конечно! — живо отозвался приятель. — Пошли ко мне, тут недалеко. Не забыл еще, где я живу?

Войдя в комнату, высокий опустился на скамью, с наслаждением вытянул затекшие ноги.

— У–ух, устал… Километров тридцать пешком отмахал…

Оглядевшись вокруг, он как бы невзначай спросил:

— Что, дома никого нет?

— Нет никого. Мамка на хутор ушла, одеяло на картошку менять. — Ну давай, Вить, рассказывай. — Ваня придвинул стул поближе к приятелю. — Постой, сколько ж мы с тобой не виделись? Никак больше года…

— Десять месяцев, — уточнил Виктор. — В ноябре я из Краснодона уехал.

Он замолчал, задумчиво отбивая по столу дробь длинными тонкими пальцами. Худощавое, густо припорошенное пылью лицо его сразу посерьезнело, лоб пересекла глубокая складка.

— Ну что ж ты?

— Не знаю, с чего и начать… — медленно заговорил Виктор. — Помнишь, после репетиции пошли мы все вместе в военкомат — я, Сережка Тюленин, Юра Виценовский, Остапенко Сеня… Прогнали нас, вернее, не прогнали, а просто сказали: «Идите, ребята, доучивайтесь, когда надо будет — позовем». Ну, я тогда и уехал в Ворошиловград, к брату. Думал: он секретарем райкома партии работает, поможет, чтобы взяли в армию. А он не в армию, а в тыл меня отправил. Семья его эвакуировалась в Среднюю Азию, вот и меня этим же эшелоном.

Доехал я до Куйбышева, а там слышу по радио последние известия: наши войска разбили немцев под Москвой, перешли в наступление. Вот, думаю, люди воюют, а меня в тыл. Сел на обратный поезд — и домой, в Ворошиловград. Приехал. Брат, конечно, ругается, мать плачет — она к тому времени тоже к Михаилу перебралась.

Словом, поступил я опять в школу, десятый класс кончил. А потом — немцы к самому городу подошли. Началась эвакуация. Михаил тогда уже секретарем горкома партии стал. Каждый день приходил домой поздно, хмурый, озабоченный, все о чем‑то думал. Зашел я однажды к нему в комнату. «Давай, — говорю, — Миша, серьезно поговорим. Я уже не маленький, все понимаю. Ты остаешься в городе?» Он мне все откровенно и рассказал. Горком партии решил сформировать партизанский отряд для борьбы в тылу врага. Командиром отряда назначили первого секретаря горкома партии Ивана Михайловича Яковенко, а Михаила утвердили комиссаром. «А вот с тобой как быть, не знаю, — говорит. — Военкомат создает сейчас группу допризывников для отправки в военное училище. Поедешь?» Рассердился я. «Что это, — говорю, — ты меня все в тыл да в тыл. Никуда не поеду. Насильно отправишь — все равно сбегу. В тылу мне отсиживаться нечего. Я уже не ребенок, с оружием обращаться умею…» И стал проситься к Михаилу в партизанский отряд. Долго просился, чуть не плакал. В конце концов Михаил говорит: «Не имею права решать сам такой вопрос, есть командир отряда, иди к нему». И я пошел к Яковенко Ивану Михайловичу… Эх, какой это человек был, Ваня! Какой человек!.. — Виктор крепко сжал зубы, резким движением руки расстегнул ворот рубашки.

— Почему ты говоришь — был? — осторожно спросил Ваня. — Он что — погиб, да?

Виктор молчал, углубившись в свои мысли. Наконец, справившись с волнением, снова заговорил:

— В общем взяли меня в отряд. В разведку зачислили. Иван Михайлович все время меня при себе держал, для особых поручений. Тринадцатого июля выехали мы в лес. Там уже база была подготовлена, продукты запасены, боеприпасы. В разведгруппе нас было четверо: я, Забелин, Алексеенцев и Галя Серикова — все из Ворошиловграда. Мы выполняли разные задания — ходили в хутор Обозный узнавать, есть ли там немцы, в Паньковку за продуктами - там свои люди пекли нам хлеб, в Николаевке разыскивали связных соседнего партизанского отряда.

Под Паньковкой первый раз участвовал я в настоящем бою. Нас было семеро. Залегли мы в кустарнике, видим — идут по дороге немцы, спокойно разговаривают о чем‑то, смеются. Мы подпустили их поближе и — залпом! Четверо упали замертво, остальные начали отстреливаться. Иван Михайлович приказал всем отходить. А я незаметно отстал, подполз к убитым немцам, подобрал автомат и три винтовки. После Иван Михайлович долго меня отчитывал за то, что без приказа я. Насчет дисциплины он был очень строгий.

Потом еще несколько раз ходили мы на задания — нападали на обозы, разрушали связь. А в прошлом месяце пришел отряду приказ перебазироваться в Митякинские леса — помнишь, в позапрошлом году мы ездили туда на массовку? Ночью возле хутора Пшеничного наткнулись на немцев. Началась перестрелка. Окружили они нас со всех сторон. И вот тогда Иван Михайлович подозвал меня к себе и говорит: «Слушай, Третьякевич, приказ. Немедленно выбирайся отсюда в Ворошиловград — адрес тебе известен. Доложи там обстановку». — «А вы как же, — спрашиваю, — немцев‑то вон сколько, не устоять…» — «Ничего, — отвечает, — нам скоро подмога придет. Выполняй приказ». На другой день пробрался я в Ворошиловград, узнал: погиб в том бою весь наш отряд. Геройской смертью погиб… Ты понимаешь — нарочно он меня в Ворошиловград отправил, чтобы спасти, значит… А сам в том бою…

Виктор умолк, закусив губу, чтобы не расплакаться. Ваня сидел насупившись, перебирая пальцами свисавшую на лоб прядь волос.

— Ну ладно! — словно очнувшись, тряхнул светлым чубом Виктор. — Давай поговорим, как дальше жить будем. Кто из надежных ребят есть в городе?

— Хороших ребят много! — Сразу оживившись, Ваня начал перечислять, загибая пальцы: — Вася Левашов здесь, Жора Арутюнянц, Олег Кошевой. Сережка Тюленин тоже в городе, Юра Виценовский, Майя Пегливанова из Первомайки — помнишь, комсорг первой школы, черноглазая, на собраниях всегда выступала?

— Помню Майю, — кивнул головой Виктор. — Что же вы — собираетесь вместе, чем занимаетесь? Немцы как — не трогают вас?

— Что ж немцы… — мрачно проговорил Ваня, — известное дело: лютуют. Рыскают по домам, коммунистов ищут. Комсомольцев, правда, пока не трогают.

— Ну, а вы их? — нетерпеливо спросил Виктор. — Вы их что же — сторонкой обходите?

Ваня растерянно улыбнулся, будто его уличили в чем‑то нехорошем, потом обнял друга за плечи.

— Понимаешь, Виктор, мы уже с Васей Левашовым говорили: надо нам объединиться, создать комсомольский отряд мстителей. Если по–настоящему взяться, можно таких дел натворить! Ты как на это смотришь?

— Я за этим и пришел сюда, — твердо сказал Виктор. — У меня теперь одна цель — бить фашистов, пока хоть один останется на нашей земле, мстить им за все: за эту войну, за пожары, за Ивана Михайловича…

— Ты знаешь, — зашептал Ваня, — у нас уже кто‑то действует. Недавно на хлебном ларьке появилась листовка: «Долой гитлеровские двести грамм, да здравствует сталинский килограмм!» Здорово, правда? И в Первомайке, говорят, тоже листовки видели.

— Кто их пишет, не знаешь? — оживился Виктор.

Ваня пожал плечами.

— Надо немедленно установить с ними связь и объединиться! — Виктор встал. — Я сам этим займусь. А ты пока переговори с ребятами. Дня через два–три соберемся у меня.

Через несколько дней Виктор снова пришел к Ване.

— Я все узнал! — радостно сообщил он. — Листовки распространяют Сережа Тюленин и Валя Борц. У них целый отряд — Степа Сафонов, Володя Куликов, Сеня Остапенко, Тося Мащенко, Леонид Дадышев. Сережка даже оружием запасся, несколько автоматов в степи подобрал и спрятал. Листовку, что на хлебном магазине была, он сочинил… — В голосе Виктора звучало восхищение. — Поди ж ты: моложе нас, а уже действуют, пример нам подают. Словом, передай ребятам: завтра сбор у меня. В семь вечера. Сережка своих тоже приведет.

В конце сентября в доме Третьякевичей собрались старые друзья по школе, по детству. Первыми пришли Василий Левашов и Жора Арутюнянц, затем Ваня Земнухов и Олег Кошевой. Сережа Тюленин появился в сопровождении всей своей «боевой группы». В маленькой комнатке стало тесно.

Виктор Третьякевич привычным жестом пригладил волосы и поднялся из‑за стола. Два года подряд он был вожаком комсомольской организации школы имени Ворошилова, и вот сейчас всем на миг показалось, что идет самое обычное школьное собрание и Виктор поведет речь об успеваемости комсомольцев, о комсомольских поручениях…

— Друзья, — спокойно и просто начал Виктор, — разрешите объявить наше комсомольское собрание открытым. Предлагается следующая повестка дня: «Смерть фашистским оккупантам!» Кто за — поднимите руки.

Все дружно подняли руки. Повестка дня была принята единогласно.

Это было одно из самых коротких собраний, какое проводили когда‑либо краснодонские комсомольцы. В прениях не выступали, потому что никакими словами нельзя было выразить то, что чувствовал каждый. Решили: объявить беспощадную борьбу фашистам, жестоко мстить всеми возможными средствами, делать все, чтобы поскорее изгнать их с родной земли.

Для руководства подпольной работой создали штаб. Комиссаром организации единодушно избрали Виктора Третьякевича, начальником штаба — Ваню Земнухова, Олег Кошевой был назначен начальником разведки.

Уже начали расходиться, когда Сережа Тюленин спохватился:

— Хлопцы, а как же мы назовем свой отряд? Надо, чтобы у него было имя. Я предлагаю назвать так: «Молодая гвардия». Хорошо, а?

Название всем понравилось, и его утвердили.

Так было положено начало существованию подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия» — той самой организации, которая приводила в трепет врагов и которую долгое время тщетно пытались раскрыть гитлеровские жандармы и их прихвостни — полицаи.

Вскоре после этого Толя Попов привел на заседание штаба скуластого парня в солдатской гимнастерке с голубыми петлицами.

— Женя Мошков, — представился тот.

Большинство членов штаба знали Женю Мошкова. До войны он работал машинистом врубовки на шахте № 1–бис, был неутомимым танцором и заводилой на всех молодежных вечерах. Потом уехал в авиационное училище, и следы его затерялись.

О себе Женя рассказал коротко: летал на бомбардировщике стрелком–радистом, в сорок первом вступил кандидатом в члены партии. В августе этого года самолет сбили под Миллерово. Опустился на парашюте и пробрался домой. Вот и все.

Никому, даже комиссару и начальнику штаба, Женя не сказал, что в «Молодую гвардию» он вступает по заданию подпольного партийного центра. Филипп Петрович Лютиков и Николай Петрович Бараков пристально следили за всем, что происходило в городе. Не случайно на работу в мастерские наряду с коммунистами они привлекли нескольких комсомольцев — Толю Орлова, Володю Осьмухина, Толю Николаева. Через них коммунисты узнавали, чем живет, о чем думает молодежь города.

С первых дней оккупации Краснодона большевистская подпольная организация приняла меры к объединению боевых групп для активной деятельности против захватчиков. Коммунисты привлекали комсомольцев к переписыванию и распространению листовок, к сбору оружия и медикаментов, готовя их к решительным боевым операциям.

Самому молодому коммунисту — Жене Мошкову партийный центр поручил установить связь с юными подпольщиками «Молодой гвардии». Через Женю коммунисты решили руководить деятельностью комсомольцев.

Спустя некоторое время молодогвардейцы догадались, что Жене Мошкову известно многое. Часто, присутствуя на заседаниях штаба при обсуждении какого‑либо важного вопроса, Женя как бы невзначай говорил: «Умные люди советуют сделать то‑то» или: «Старшие поступили бы так‑то»… И все безоговорочно решали поступить так, как советовал Женя.

Прежде всего штаб «Молодой гвардии» по совету Жени решил объединить все разрозненные группки, действовавшие в городе. В Первомайку отправился Ваня Земнухов. Через Майю Пегливанову он познакомился с руководителями первомайской группы — Анатолием Поповым и Улей Громовой. На очередном заседании штаба первомайская группа была принята в организацию. Олег Кошевой установил связь с вожаком комсомольцев поселка Краснодон Колей Сумским. Все новые и новые силы вливались в «Молодую гвардию».

На первых порах деятельность молодогвардейцев ограничивалась тем, что писали листовки и расклеивали по городу — каждый в своем районе. Члены штаба сообща составили текст клятвы молодогвардейцев. Эту клятву произносил каждый вступавший в «Молодую гвардию».

Однажды, когда обсуждался текст очередной листовки, Женя Мошков сказал:

— Старшие говорят, что было бы неплохо в каждой листовке сообщать последнюю сводку Советского информбюро. Пусть народ знает правду о положении на фронте. Сводки передают по радио. Найдутся у нас специалисты, которые могли бы собрать простейший радиоприемник?

Радиолюбители Сергей Левашов, Володя Осьмухин, Степа Сафонов, Николай Сумской и Володя Жданов взялись за дело. В октябре «Молодая гвардия» уже имела четыре радиоприемника, регулярно слушала московские передачи. Теперь каждая листовка начиналась со сводки Совинформбюро.

В другой раз Женя сказал:

— Не дело писать листовки от руки: много не напишешь, да и по почерку могут распознать. Один мой знакомый — ему можно верить — говорит, что в развалинах здания редакции «Социалистической Родины» спрятан типографский шрифт. Вот бы разыскать его!

Отыскать шрифт поручили группе Сергея Тюленина. Ребята обшарили весь подвал, перебрали чуть ли не по кирпичику груду развалин и насобирали целый мешок металлических букв. Подпольную типографию устроили в доме Жоры Арутюнянца. Там впервые были отпечатаны листовки с докладом Иосифа Виссарионовича Сталина о двадцать пятой годовщине Великой Октябрьской революции.

Крепла, набирала силы молодая организация. В конце октября в ней уже состояло более семидесяти человек.

По указанию партийного центра «Молодая гвардия» начала переходить к диверсионным актам против оккупантов. В октябре большая группа молодогвардейцев ночью ушла в степь и одновременно в нескольких местах подожгла скирды немолоченного хлеба, подготовленного к отправке в тылы гитлеровской армии. А Сергей Левашов, работавший в гараже дирекциона, в ту же ночь пробрался в гараж и предусмотрительно вывел из строя все находившиеся там автомашины.

Сережа Тюленин, Володя Осьмухин, Демьян Фомин и Семен Остапенко напали на охрану, сопровождавшую гурт домашнего скота, отобранного у краснодонцев, и не дали угнать его в Германию.

Однажды вечером в доме Третьякевичей шло очередное заседание штаба. Виктор только что вручил группе ребят, принятых в комсомол, временные удостоверения — маленькие книжечки, изготовленные Толей Орловым в подпольной типографии. В графе «Наименование организации, выдавшей билет» значилось «Молодая гвардия», внизу стояла подпись «Комиссар Славин». Это была подпольная кличка Третьякевича.

— С этого дня начинается ваш комсомольский стаж, — говорил ребятам Виктор. — Бережно храните эти удостоверения, а когда придут наши, в райкоме комсомола взамен их вам выдадут комсомольские билеты.

Вдруг распахнулась дверь, и в комнату вбежал Толя Ковалев, добродушный здоровяк, знаменитый краснодонский силач, бессменный чемпион города по вольной борьбе. Толя недавно вступил в организацию и привел с собой двух товарищей — Мишу Григорьева, своего постоянного партнера по борьбе — смуглого стройного красавца, и Васю Пирожка — спокойного, невозмутимого украинца недюжинной силы. Эта «силовая тройка», как шутя называли друзей в организации, не давала покоя штабу, требуя поскорее дать им «настоящее дело». Особенно наседал Толя, который даже затосковал оттого, что ему не поручали совершить что‑нибудь такое, что привело бы немцев в неописуемый ужас…

Вбежав в комнату, Толя кинулся к Виктору:

— Ты знаешь, кого я сейчас видел? Ваню Туркенича! Представляешь — Туркенич в городе!

— Сядь, остынь, — строго осадил его Виктор и, повернувшись к ребятам, спокойно продолжал разговор о высоком звании комсомольца, о священном долге каждого советского гражданина в этот грозный час.

— Ну, вот все. А теперь давайте, друзья, расходиться. Выходите по двое, чтобы не привлечь внимания…

Когда вновь принятые ушли, он подошел к Анатолию:

— А теперь выкладывай…

Ваня Туркенич был кумиром всех краснодонских ребят. Всегда сдержанный, скромный, даже застенчивый, он вместе с тем был чрезвычайно общителен и имел в городе массу знакомых. Окончив школу имени Горького, он поступил на педагогический рабфак Ворошиловградского пединститута, затем — наборщиком в типографию районной газеты «Социалистическая Родина», но по–прежнему оставался самым верным другом школьников. Ни один вечер не обходился без его участия. Позже, когда его призвали в армию, Ваня продолжал переписку со школой, и многочисленные друзья ревностно следили за его успехами. «О, наш Ваня окончил зенитное училище!», «Наш Ваня уже командир взвода!», «Наш Ваня уже помощник начальника штаба артполка!».

И вот Ваня Туркенич в оккупированном городе!

— На Банковской я его встретил, — начал свой рассказ Толя. — Смотрю: стоит человек в штатском, а на голове — военная фуражка. И лицо знакомое- знакомое… Подбежал поближе — он! Поздоровались. Рассказал он, как в городе очутился. На Дону полк их попал в окружение. Ну, выбрался, пробовал перейти линию фронта — не удалось. Теперь вот пришел в Краснодон. Я ему сразу сказал про нашу организацию. «Давай, — говорю, — к нам в «Молодую гвардию», будем вместе немцев бить с тыла».

— А он что? — не удержался Земнухов.

— Ничего! Посмотрел на меня как‑то сбоку, протянул руку: «Ну, говорит, будь здоров. Еще встретимся». И ушел…

— И правильно сделал! — зло посмотрел на Анатолия Вася Левашов. — Кто тебя за язык тянул? Встретил человека на улице и сразу ему с бухты–барахты: «У нас организа–а-ция»… Представляю, что подумал Ваня про нашу «Молодую гвардию». Наверное, решил: «Раз в ней такие болтуны, мне там делать нечего».

— Я ж хотел… — растерянно заморгал Анатолий. — Если такого человека к нам… Целым полком на фронте командовал!

— Василий прав, — сухо отозвался Виктор. — Каждое необдуманно брошенное слово может погубить всех нас. А к Ване, я думаю, надо послать кого‑то из членов штаба, объяснить ему все толком! Поручите это мне…

Через день состоялось заседание штаба «Молодой гвардии» с участием Вани Туркенича. На этом заседании Туркенич был единогласно избран командиром всей организации.

Туркенич ввел в организации военную дисциплину. Прежде чем принять решение, он строго продумывал каждую боевую операцию, умело расставлял силы. «Молодая гвардия» стала грозной боевой единицей, действующей по законам военной тактики.

В эти же дни в «Молодую гвардию» пришел еще один очень ценный для подпольной работы человек — Люба Шевцова. Вместе с Владимиром Загоруйко, Василием и Сергеем Левашовыми она училась в школе особого назначения, отлично знала законы конспирации.

…В городе появились яркие афиши:

«С разрешения Военного Командования Германской Армии силами артистов областного театра в летнем клубе будет показана классическая трагедия «Цыганка Аза» с цыганским хором, песнями и плясками. Начало в 6 часов вечера».

— Давайте сходим, ребята, а? — предложил Вася Левашов. — Какой ни есть, а все же театр.

Пошли Вася, его двоюродный брат Сергей Левашов, Ваня Земнухов и Олег Кошевой. Народу в клубе было немного. Сквозь многочисленные щели в деревянных стенах гулял холодный осенний ветер. Артисты пели хриплыми голосами, кутаясь в размалеванные цыганские одежды.

Вдруг Вася осторожно тронул Олега за плечо:

— Посмотри, в третьем ряду девушка сидит в кремовой кофточке, узнаешь?

Олег покосился туда, куда указывал Вася.

— Нет. Кто это?

— У- ух, да это знаешь какая девушка? Огонь! Но как она оказалась в Краснодоне? Любопытно…

В антракте Вася разыскал девушку в коридоре, подвел ее к Олегу.

— Шевцова Люба, — крепко, по–мужски встряхнула она руку Олега и, зябко поведя плечами, неожиданно зевнула.

— О–ох, сил нет смотреть на это кривлянье. Пойдемте на улицу.

Василий Левашов знал, что незадолго до вступления немцев в Краснодон Люба была направлена райкомом комсомола на специальные курсы радистов–разведчиков в Ворошиловград. Каким же образом она снова попала в город? Вася сразу спросил ее об этом.

— Об этом давай никогда–никогда не вспоминать, — очень серьезно сказала Люба, положив ему руку на плечо. — Все равно я тебе ничего не скажу. Я думаю, вы не об этом хотели со мной поговорить?

— Конечно, не об этом, — подхватил Олег. — Мы хотели поговорить с тобой о другом…

Так Люба Шевцова стала членом штаба «Молодой гвардии». Люба была общительной, веселой девушкой. Порой она казалась даже беспечной, но за этой внешней беспечностью скрывалась необычайная выдержка и большая сила воли. Молодогвардейцы убедились в этом уже через несколько дней.

Однажды Олег шел к Третьякевичу и на улице чуть не столкнулся с Любой. Она шла по тротуару, звонко постукивая каблучками, и беззаботно мурлыкала какую‑то бодрую песенку. Олег хотел было остановиться, но Люба вдруг сделала ему предостерегающий знак. Олег посмотрел по сторонам: позади Любы, держа автомат наперевес, шагал здоровенный полицай. Незаметно подмигнув Олегу: «Не пугайся, все будет в порядке!» — Люба прошла мимо.

«Любу арестовали!» Эта весть поразила всех членов штаба. Все были ошеломлены и не знали, что предпринять.

А через два часа Люба как ни в чем не бывало вошла в комнату, задорно посмотрела на товарищей и расхохоталась.

— Ой, какой у вас у всех унылый вид! Вы что, похоронили кого?

— Ты… ты была в полиции? — не веря своим глазам, проговорил Ваня Земнухов.

— Ну и что ж? Да этих индюков обвести вокруг пальца ничего не стоит. Отбрехалась!..

…Как‑то вечером, пересекая пустырь за городским парком, Вася Пирожок, Миша Григорьев и Вася Борисов увидели в придорожной канаве полузасыпанный человеческий труп. Совсем еще молодой мужчина в синей спецовке и изорванной на груди сиреневой майке лежал на спине, запрокинув назад крупную, красивую голову. Григорьев заглянул в лицо мужчины и ахнул:

— Дмитрошковский! Начальник радиоузла… Кто ж это его?

— Известно кто, — угрюмо пробормотал Пирожок. — Он же коммунистом был… Вон те гады продали! — он кивнул в сторону видневшегося вдали серого барака.

В этот вечер штаб принял решение: жестоко мстить фашистам за смерть каждого советского патриота.

Ночью в городском парке группа молодогвардейцев во главе с Иваном Туркеничем устроила засаду. Затаив дыхание они настороженно следили за каждым шагом полицейского патрульного отряда, прочищавшего парк… А на утро по всему городу разнеслось: кто‑то убил предателя–полицая, оставив на его груди грозное предупреждение: «Такая участь ждет каждого изменника Родины!».

Немало еще дерзких вылазок совершили потом отважные молодогвардейцы. Иван Туркенич, Демьян Фомин и Ваня Земнухов напали на охрану Первомайской больницы и освободили двадцать советских военнопленных. Боевая группа Жени Мошкова по заданию партийного центра разгромила усиленно охранявшийся лагерь военнопленных в хуторе Волчанском и помогла бежать семидесяти советским воинам. Виктор Третьякевич и Олег Кошевой заминировали деревянный мост на шоссейной дороге, подорвав немецкую грузовую автомашину с боеприпасами. Сергей Левашов с группой молодогвардейцев уничтожил фашистскую автоколонну на дороге между Краснодоном и небольшим донецким городком Свердловкой, а Толя Попов, Демьян Фомин и Иван Туркенич забросали гранатами штабную машину гитлеровцев на пути из Краснодона в Изварино.

В канун двадцать пятой годовщины Октября состоялось специальное заседание штаба, посвященное подготовке к великому празднику. К этому дню было решено не только выпустить специальные листовки, но и украсить город флагами, чтобы все жители видели: жива советская власть! Долго и тщательно обсуждали, где лучше вывесить флаги, кому поручить эту опасную работу. Уля Громова и Анатолий Попов взялись укрепить флаг на копре шахты № 1–бис, группа Коли Сумского решила пробраться на копер шахты № 12. Сереже Тюленину поручили вывесить флаг над зданием его родной школы имени Ворошилова. Сережа порывался еще укрепить флаг над немецким дирекционом — очень уж заманчиво было увидеть главную штаб–квартиру гитлеровцев под алым стягом! — но Женя Мошков сказал: «Дирекцион не трогайте. Он очень усиленно охраняется, да и старшие не советуют…».

Утром седьмого ноября над городом заалели флаги, Но как же были удивлены молодогвардейцы, когда увидели, что над зданием немецкого дирекциона тоже развевается красный флаг! Только Женя Мошков загадочно улыбался: он‑то знал, что это дело рук группы Лютикова. Самый опасный объект коммунисты взяли на себя…

Однажды — это было уже в декабре — Женя, пришел к Ване Туркеничу радостно взволнованный.

— Надо собрать ребят, — нетерпеливо заявил он. — Дело есть…

Когда собрались все члены штаба, Женя сказал:

— Очень радостные вести, ребята! Такие радостные- не знаю, как и высказать… Короче говоря, наши скоро придут! Очень скоро!

Туркенич схватил его за локоть.

— Точно?

— Абсолютно точно! Знающие люди велели вам передать. Красная Армия в ближайшее время перейдет в решительное наступление в районе Донбасса!

Ох, как хотелось в этот миг ребятам грянуть «ура» во всю силу своих легких! Но они только молча обменялись сияющими взглядами.

— И еще старшие велели передать, — снова заговорил Женя, — чтобы мы подготовились к удару по врагу с тыла. Надо всем раздобыть оружие, заготовить боеприпасы…

— Можете считать, что все вы вооружены до зубов, — хладнокровно сказал Сережа Тюленин. — Еще летом мы в одно местечко столько немецких автоматов и винтовок натаскали, что на целый полк хватит.

— А патроны есть? — быстро спросил Туркенич.

— Есть и патроны и гранаты.

— Все это нужно сейчас перенести в город, — повернулся к Сереже Мошков. — А еще старшие сказали вот что: надо усиленно пополнять ряды организации, вовлечь в работу как можно больше крепких, проверенных ребят. Есть очень удобное место для встреч с молодежью — клуб имени Горького. В горуправе получено разрешение организовать при клубе кружки самодеятельности. Мне предложено работать там директором. Ты, Ваня, — он повернулся к Земнухову, — будешь главным администратором, а Третьякевич — художественным руководителем…

С этого времени центром всей работы молодых подпольщиков стал клуб имени Горького. Виктор Третьякевич был страстным музыкантом и еще в школе руководил кружком самодеятельности — он взялся сколотить струнный оркестр. Среди молодогвардейцев нашлось немало любителей музыки: Сережа Тюленин и Витя Лукьянченко отлично играли на балалайке, Жора Арутюнянц, Василий Левашов, Володя Загоруйко — на мандолине, Валя Борц, Майя Пегливанова и Тося Мащенко — на гитаре. В состав оркестра были включены и те, с кем нужно было еще побеседовать, кого хотели вовлечь в организацию. На «репетициях» новичкам разъясняли цели и задачи организации, проводили собрания по приему в «Молодую гвардию». В клубе обсуждались все очередные вопросы работы организации. Здесь, в клубе, Люба Шевцова, Сережа Тюленин, Витя Лукьянченко и Сеня Остапенко обдумывали, как лучше выполнить очередное задание штаба — поджог здания биржи труда: нужно было сорвать задуманный гитлеровцами план массового угона советских людей в рабство.

Одновременно молодогвардейцы усиленно заготавливали оружие. В развалинах городской бани решили создать тайный склад для хранения его. Три ночи подряд Сережа Тюленин, Леня Дадышев, Степа Сафонов, Володя Куликов, Сеня Остапенко и Радик Юркин перетаскивали на склад оружие, подобранное группой Тюленина еще летом и спрятанное в заброшенном шурфе шахты № 22. В одну из ночей Тюленин, Сафонов и Юркин наткнулись в степи на полицейскую засаду. Выручила Сережкина смекалка: это он догадался поверх коробок с патронами насыпать в мешки семечки подсолнуха.

На тайном складе подпольщиков уже имелось 15 автоматов, 80 винтовок, 10 пистолетов, 300 гранат, около 15 тысяч патронов, 65 килограммов взрывчатки, несколько сотен метров бикфордова шнура…

Молодогвардейцы готовились к решительному и открытому бою с фашистами.

Иногда с востока ветер доносил отзвуки далекой канонады. Советские войска подходили к Донбассу. Бои шли где‑то под Каменском. Каждую ночь молодые краснодонцы выходили на улицу и с жадным нетерпением поглядывали на восток. Члены штаба, прильнув к радиоприемникам, слушали последние сводки Совинформбюро: «Скорей бы!».

Диктор сообщал, что фашистские войска в районе Каменска оказывают упорное сопротивление наступающей Советской Армии.

На одном из заседаний штаба Олег Кошевой (он заменял Третьякевича, ушедшего по заданию на несколько дней в Ворошиловград) предложил:

— Что ж мы сидим сложа руки! Давайте создадим боевой ударный кулак и пошлем его под Каменск. Свяжемся там с местными партизанами, поможем им ударить с тыла, расчистить дорогу нашим.

Так был сформирован молодежный партизанский отряд «Молот». Пятнадцать самых отважных, самых крепких духом молодогвардейцев вошли в него. Комиссаром отряда был назначен Олег Кошевой.

19 декабря 1942 года Олег написал приказ:

«Приказ по штабу. §1. Каждый член отряда должен хранить военную тайну, быть бдительным и дисциплинированным. За нарушение вышетребуемого виновный будет подвергаться высшей мере наказания. §2. Приказ командира — закон. Полученное задание член отряда должен обязательно повторить и сразу же приступать к его выполнению. Об исполнении доносить по команде. Комиссар п/о «Молот» Кашук»[3].

Началась подготовка к походу. Связная штаба Нина Иванцова отправилась в Каменск, чтобы установить связь с партизанами. Были запасены и продукты для отряда — шести мешков с немецкими новогодними подарками хватило бы надолго. Ждали только разрешения партийного центра. А Женя никак не мог связаться с Лютиковым. После аварии на водокачке фашисты следили за каждым шагом старого механика, а поговорить с ним наедине долго не удавалось.

Наконец через связную коммунистического подполья Налину Георгиевну Соколову Жене удалось узнать решение партийного центра: ничего не предпринимать и ждать указаний…

Внимательно следившие за положением на фронте Филипп Петрович Лютиков и Николай Петрович Бараков точно рассчитали силы, и преждевременное выступление молодогвардейцев могло сорвать намеченные планы.

Снова потянулись дни томительного ожидания.

…Всего этого не знали фашистские прихвостни, когда за кражу новогодних подарков схватили Женю Мошкова, Виктора Третьякевича и Ваню Земнухова. Не знали они и того, что в момент ареста Жени Мошкова за кулисами находился Сережа Тюленин. Он видел, как Соликовский свалил с ног Женю, связал и бросил в сани…

Выскочив в окно, Сережа со всех ног помчался к Туркеничу. По дороге встретил свою старшую сестру Надю, на ходу шепнул: «Беги к нашим, передай всем, кого встретишь: «Мошков арестован!».

Весь день Сережа метался по городу. Он успел сообщить страшную весть Ване Туркеничу, Олегу Кошевому, Вале Борц, Толе Попову, Уле Громовой.

Вечером первого января 1943 года в доме Виценовских состоялось последнее заседание штаба «Молодой гвардии». Вел его Олег Кошевой. Единогласно было принято решение: всем членам организации разобрать оружие и немедленно оставить город, укрыться в соседних хуторах.

Утром следующего дня на квартире Толи Попова собралась первомайская группа. Уля Громова обвела взглядом присутствующих.

— Все собрались?

— Нет Геннадия Почепцова, — сообщил Демьян Фомин. — Ходил к нему — нет дома.

— Начнем без него, — негромко сказала Уля. — Сообщаю решение штаба. Гитлеровцы что‑то пронюхали. В этот решительный момент рисковать мы не имеем права. Штаб постановил: без паники, небольшими группками всем пробираться к линии фронта. Если не удастся пробраться через фронт — уходить к родственникам, знакомым в ближайшие села и без вызова в городе не появляться.

Всего этого не знали гитлеровцы. И они наверняка так бы ничего и не узнали, если бы в подпольной организации не оказался один человек с подленькой, трусливой душонкой…

***

— Мы тогда еще многое не знали, — медленно говорил Подтынный. — Захаров долго бился с арестованными, затем на помощь ему пришел следователь Кулешов. Вдвоем они сильно избивали Мошкова, Земнухова и Третьякевича. Те категорически отрицали свое участие в краже немецких подарков. Наконец Соликовский сказал Захарову: «Черт с ними, выпори их еще хорошенько и гони в шею. Сейчас не до них…».

В тот самый день, когда Захаров собирался выпустить Мошкова, Земнухова и Третьякевича, я был в городской полиции и видел, как к Соликовскому прошел немецкий жандарм с пакетом. Через минуту Соликовский выскочил из кабинета страшно возбужденный и, сунув какую‑то бумажку дежурному полицаю, приказал ему: «Беги по этому адресу и приведи его сюда немедленно!».

Вскоре полицай привел к Соликовскому молодого парня, бледного, испуганно смотревшего по сторонам. Это он выдал полиции «Молодую гвардию», назвал всех ее участников.

ПРЕДАТЕЛЬ.

В пакете, который немецкий жандарм принес Соликовскому, был всего один листок. Маленький листок из школьной тетради с неровными рваными краями. Расплывчатые, наспех написанные строчки разбегались по нему волнистыми, гнутыми линиями:

Заявление. Начальнику шахты 1–бис. Господину Жукову. В Краснодоне организована подпольная комсомольская организация «Молодая гвардия», в которую я вступил активным членом. Прошу в свободное время зайти ко мне на квартиру, и я все подробно расскажу. Мой адрес: ул. Чкалова, № 12, ход 1–й, квартира Громова Василия Григорьевича. 20 декабря 1942 года. Почепцов Геннадий.

— Господин гауптвахтмейстер приказал немедленно заняться этим, — сказал жандарм, вручая пакет.

Соликовский читал и не верил своим глазам. Лицо его покрылось густыми багровыми пятнами, ладони рук вспотели…

Несколько раз он нетерпеливо выглядывал в коридор, спрашивал, не пришел ли Давыдов, выбегал даже на улицу. «Самому надо было пойти, — мысленно ругал он себя, — этот бирюк пока доплетется… Неужели упустим?».

Когда в кабинет вошел юноша с бледным, нервным лицам и безвольно опущенными руками, Соликовский обрадованно бросился к нему:

— Ты Почепцов?

Тот кивнул.

— Твое? — Соликовский указал на стол, где лежало заявление.

Почепцов снова кивнул.

— Ну, выкладывай все. Быстро! И смотри мне… — Соликовский взял со стола ременную плеть, поднес ее к самому лицу Почепцова.

— Нюхал?

Почепцов отшатнулся, на лбу его выступила испарина.

— Сейчас… Сейчас я все расскажу. Я не виноват! Я ничего не делал… Я только так вступил, просто так… — шаря непослушными руками по карманам, забормотал он. — Я все расскажу. Это они все делали! Они все… Вот…

Вынув из кармана скомканную бумажку, он поспешно протянул ее Соликовскому.

— Вот тут… Тут все записаны… Третьякевич, Кошевой, Туркенич, Шевцова, Тюленин, Левашов… Все! А вот тут первомайская группа, у них Попов главный… Я вам все расскажу… У них и оружие спрятано. Я вам их склад покажу, я видел…

Через час Соликовский знал все.

Вызвав к себе Захарова и Подтынного, он отдал им списки, составленные Почепцовым, приказал:

— Сегодня же ночью арестовать! Всех!

В сером бараке тревожно захлопали двери, коридор наполнился гулким топотом кованых сапог. Патрульные отряды полицейских спешно отправлялись в город.

Окинув взглядом съежившуюся, дрожащую фигуру Почепцова, Соликовский усмехнулся:

— Можешь идти домой. Батьке привет передай. Только никуда не отлучайся. Еще понадобишься…

Почепцов испуганно затряс головой.

— Н–нет, домой мне нельзя… Они… Они меня…

— Ладно, — усмехнулся Соликовский. — Переночуешь в камере. А завтра тебе некого будет бояться…

В пустой темной камере Почепцов присел на холодный земляной пол, уткнув голову в колени. Спутанные, лихорадочные мысли беспорядочно замелькали в воспаленном мозгу. Будто в калейдоскопе, завертелись перед глазами, поплыли в розовом туманном мареве какие‑то фантастические видения…

Откуда‑то из мрака выплыло печальное женское лицо. Ласковые, грустные, давно поблекшие глаза, вокруг губ — мелкие частые складки. Губы чуть заметно шевелятся, шепчут: «Жалкий ты мой, единственный…» Мать. Она еще ничего не знает, ждет дома сына, как всегда, скорбно подперев кулаком щеку, думая какую‑то свою невеселую вечную думу…

Вдруг настойчивый скрипучий голос прошипел над ухом: «Пока не поздно, сообщи кому следует все… Немцы щедро заплатят. Проси корову, а может, и дом подарят…» Маленькие глазки воровато бегают по сторонам, на худой длинной шее жалко бьется острый кадык… А как отчим испугался, когда увидел на столе немецкие сигареты! Он все время допытывался: с кем ходишь, чем занимаешься? И всегда радовался, когда Геннадий приносил домой найденную в степи вещь — солдатский ремень, противогаз, зажигалку… А тут испугался…

Уляша… Когда она злится, у нее сразу белеет кончик носа и руки быстро–быстро начинают перебирать свисающие на грудь косы. «Ты, Геннадий, просто хотел соригинальничать. Какой же Печорин герой? Он эгоист и думал только о себе, а на окружающих ему наплевать. И ты такой же Печорин…» После того памятного сочинения на тему «Твой любимый герой» его все в школе стали называть Печориным. И Димка Фомин, друг, тоже после этого фыркал: «Тоже мне нашел героя… Ну, я понимаю, Чапаев, Суворов, Чкалов… А то — Печорин!» Сейчас к Димке уже, наверное, пришли… А Уляшу он все‑таки не выдал. Не мог, не поднялась рука написать ее фамилию…

Внезапно бешеная пляска мыслей и воспоминаний разом оборвалась, и Геннадий представил себе яркую картину: в маленькой комнатке с плотно занавешенными окнами сидят его сверстники, товарищи по школе, и Виктор Третьякевич, строгий, необыкновенно серьезный, смотрит прямо ему в глаза: «Повторяй за мной: «И если я нарушу эту священную клятву… то пусть меня покарает суровая рука моих товарищей…» Словно эхо, торжественно звучат десятки голосов: «Пусть покарает!».

…Почепцов зябко поежился. Прижавшись к сырой, шершавой стене, он в страхе закрыл глаза…

Так прошло несколько часов. Неожиданно скрипнула дверь камеры, и в квадратном, слабо освещенном проеме показалась приземистая фигура Димки Фомина. Кто- то толкнул его в спину: «Располагайся!» — и дверь снова захлопнулась.

Привыкшие к темноте глаза Почепцова хорошо различали, как Фомин, вытянув перед собой руки, сделал несколько осторожных шагов, остановился, прислушиваясь, потом, повернув голову в сторону Почепцова, шепотом спросил:

— Есть тут кто?

Почепцов промолчал, теснее прижался к стене. Димка наугад двинулся вперед, споткнувшись о вытянутые ноги Почепцова, присел на корточки, ощупал руками его грудь, шею, лицо.

— Кто, кто здесь? — И вдруг изумленно воскликнул: — Генка, ты?!

В ответ послышалось что‑то неопределенное.

— Значит, тоже? — не то обрадованно, не то огорченно воскликнул Фомин. — Били? Как же они дознались? Неужели хлопцы?.. Нет… Не такие наши хлопцы… Верно, Генка? А? Ты что молчишь?

Димкина рука снова скользнула по лицу Почепцова.

— Дрожишь весь… Замерз? Боишься? Не трусь… — Димка подвинулся поближе, зашептал: — Слышь, Генка, наши вот–вот уже здесь будут. Мы позавчера собирались у Попова… Я бегал за тобой, мать сказала — ушел ты. И вчера тебя не видно было… Ты где пропадал, а? Да что ж ты молчишь? Заболел, что ли? Дрожишь весь, а лицо горячее. Ну‑ка на вот, укройся.

Димка стянул с себя ватную стеганую телогрейку, пропитанную запахом мазута — прошлым летом он работал трактористом в пригородном совхозе, — и накрыл Почепцова.

…Эх, Димка, Димка! Если бы ты знал, каким подлым трусом, слабодушным щенком оказался этот дрожащий хлюпик, когда‑то называвшийся твоим другом!

Да, они были друзьями — крутолобый, плотный, как орешек, Демьян Фомин и болезненно–бледный, словно выросшее в подвале растение, Геннадий Почепцов. Трудно сказать, что их сдружило. Может быть, стихи — Димка очень любил их, а Геннадий слыл в школе признанным поэтом и на литературных вечерах иногда читал глухим голосом свои произведения. А может, Димке просто жаль было этого нелюдимого тихоню, и он решил взять его под свое покровительство: зная лихую Димкину натуру, никто не отважился бы обидеть Геннадия…

У Геннадия трудно сложилась жизнь. Шести лет он остался без отца. Мать, малограмотная, тихая женщина, тянулась изо всех сил, лишь бы ее единственный сын ни в чем не знал нужды. Пожалуй, только ради него вышла она вторично замуж за желчного, скупого до крайности Василия Громова: «Какой ни есть, а все отец будет». Влияние отчима сказалось на Геннадии — у него рано появился вкус к деньгам, рос он дичком, никому не доверяясь, ни во что не веря…

Когда фашисты подошли к Краснодону, Геннадий заканчивал девятый класс. В городе не хватало транспорта для эвакуации, и старшеклассники решили пешком пробираться на восток.

Перед уходом Димка забежал к приятелю:

— А ты что же не собираешься?

— Я еще не решил… Отца жду…

— Что ты? А если отец останется — ты тоже, с фашистами?!

Геннадий неопределенно пожал плечами.

Димка ушел, а Геннадий остался в городе. Но через полмесяца они встретились снова: фашистские войска прорвались в тыл и отрезали дорогу на восток.

Потом они виделись редко — Димка пропадал где‑то в городе, у него там завелись новые знакомые. И вдруг однажды он сам пришел к Геннадию:

— Пойдем в Деревечки — я там кукурузное поле видел, наломаем кочанов…

Когда они зашли в глубь кукурузного поля, Димка потянул Геннадия за руку:

— Присядем, есть разговор…

Туманно, не называя фамилий, он рассказал, что в городе есть ребята, которые поклялись бить фашистов, и они уже кое‑что сделали, а сейчас они готовятся к еще более решительным действиям.

— Хотел бы ты быть с ними? — посмотрел он в упор на Геннадия.

Тот утвердительно кивнул.

На следующий день Фомин свел его с Анатолием Поповым, и они втроем пошли в городской парк. Там на усыпанных опавшими листьями скамейках сидели ребята, среди которых Геннадий увидел немало своих знакомых. Они говорили о том, кто и где сегодня ночью расклеит антифашистские листовки. Это было очередное собрание молодогвардейцев. Проводил его Виктор Третьякевич. Геннадий знал его немного. Виктор был когда‑то комсоргом школы имени Ворошилова и по комсомольским делам приходил иногда в Первомайку.

Так Почепцов вошел в подпольную организацию. На первых порах ему не давали никаких поручений. Он просто ходил на собрания и постепенно узнал всех членов штаба: Кошевого, Туркенича, Шевцову, Левашова. Геннадий искренне восхищался их мужеством, беззаветной храбростью и в душе хотел походить на них.

Но у него оказалась подленькая, трусливая душонка. Как только первомайская группа, в которую он входил, перешла к активным действиям против фашистов, Почепцов испугался. Смелые действия молодогвардейцев привлекли к Первомайке особое внимание немецкой жандармерии. В поселке начались повальные обыски, гитлеровцы бросили все силы на розыски отважных подпольщиков, и Геннадию каждую ночь чудилось, что сейчас за ним придут.

Страх словно прожорливый червь. Закравшись в душу, он гложет ее все дальше и дальше.

Скоро Геннадий думал только об одном — как отойти от подпольщиков, порвать с ними. Признаться товарищам в своей трусости он не решался и в то же время не мог, боялся оставаться с ними.

Узнав о том, что Олег Кошевой решил создать партизанский отряд «Молот» и отправить его под Каменск, Почепцов подумал: «Вот лучший выход. Вступить в отряд, уйти из города, а там… Там видно будет…».

После некоторых раздумий его взяли в отряд, но решили предварительно проверить на деле: он должен был вместе с группой молодогвардейцев участвовать в налете на немецкую автомашину с новогодними подарками.

Ночью, перетаскивая тяжелые мешки в клуб имени Горького, Почепцов не удержался от искушения: потихоньку от товарищей он переложил несколько пачек сигарет из мешка в свой карман.

На следующий день Геннадий сидел в своей комнате, пуская в потолок кольца дыма. Вошел отчим, потирая руки, потянулся к Геннадию прикурить. Взгляд его остановился на распечатанной пачке немецких сигарет «Люкс». Громов отпрянул назад.

— Ты… Откуда у тебя эти сигареты?

— Друзья дали.

— Друзья?! Мошков, Третьякевич и Земнухов?! Ты знаешь, что они арестованы?

Это был удар, который окончательно сразил Геннадия. Они уже арестованы! Сейчас придут и за ним!

Дрожа, обливаясь слезами, Геннадий тут же во всем признался отчиму. Он рассказал, что состоит в организации, которая распространяла листовки, вывешивала красные флаги, подожгла биржу труда… Прижавшись лицом к пиджаку своего отчима, он плакал навзрыд:

— Что же мне теперь делать? Что делать, что делать?..

Громов рассеянно гладил его по голове, а сам мучительно думал: «Сейчас же, немедленно написать донос! Пусть Захаров убедится, что агент по кличке «Ванюша» не зря ест хлеб… Нет, пожалуй, лучше Геннадию самому все рассказать в полиции. Да, пусть сам… Ему заплатят больше…».

Вкрадчивым, елейным голоском он прошипел:

— Ты еще можешь спастись… Иди сейчас же в полицию. Пока не поздно, сам сообщи кому следует все, что тебе известно. Немцы простят все и еще щедро заплатят. Проси корову, а может, и дом подарят. Иди, дурачок, скорее.

Но Геннадий словно одеревенел от страха, ноги не слушались. Он упал на кровать, зарылся головой в подушку и снова зарыдал.

Позже отчим продиктовал ему текст того самого заявления, которое вскоре попало к Соликовскому.

Громов надоумил Геннадия адресовать заявление не прямо в полицию, а своему соседу — человеку, близкому к фашистской жандармерии. «Если жандармы начнут допытываться, почему раньше не сообщил обо всем, — учил он, — скажешь, что заявление написал давно, но боялся сдать в жандармерию и отнес Жукову, а тот, видимо, задержал его у себя. Да число не забудь прошлогоднее указать…».

Так было совершено предательство.

Пока трус, съежившись в комок, лежал укрытый телогрейкой человека, которого он предал, в городе уже шли повальные аресты.

Глухой морозной ночью по улицам Первомайки двигался усиленный отряд гитлеровцев. Впереди, упрятав лицо в поднятый воротник шинели, шел Подтынный, позади отряда пара коней тянула пустые сани.

Одна фамилия из списка, переданного Соликовским, Подтынному показалась знакомой — Иванихина Антонина… Где‑то он уже слышал ее. Где? Подтынный долго рылся в своей памяти и, ничего не вспомнив, решил: «Начну с нее…».

Почепцов не знал точного адреса Тони Иванихиной и в доносе написал: «Живет по улице, идущей в сторону шахты № 1–бис, третий дом слева».

По этому адресу и привел Подтынный жандармов. Постучал кулаком в дверь.

— Кто там? — раздался за дверью сонный девичий голос.

— Свои! — негромко отозвался Подтынный.

— Подождите, сейчас оденусь…

Но Подтынный не стал ждать. Навалившись плечом, сорвал дверь с крючка, вошел в полутемную комнату.

Посреди комнаты стояла девушка в белой ночной сорочке и, испуганно прикрывая руками голые плечи, вопросительно смотрела на Подтынного широко раскрытыми серыми глазами. Увидев эти глаза, Подтынный вздрогнул. Будто вспышка молнии заставила его зажмуриться. Он вспомнил: лагерь военнопленных под Уманью, лежащие вповалку тела тяжелораненых бойцов и сероглазая девушка в рваной солдатской гимнастерке. «Может, знаешь Иванихиных? Я их старшая дочка, Тоня…».

Воспоминание нахлынуло так неожиданно, что Подтынный растерялся. Он стоял посреди комнаты, неловко расставив ноги, обхватив правой ладонью кожаную кобуру пистолета.

— Вот и встретились… — хрипло выговорил он. Тоня сразу узнала бывшего лейтенанта. В глазах ее сначала мелькнуло радостное недоумение, но за спиной Подтынного показались грязно–голубые жандармские шинели, и она все поняла. Звонко, будто пощечину, она бросила ему в лицо:

— Подлец!

Жандармы молча навалились на Тоню, заломили ей назад руки. Полуголую, босую, ее выволокли на снег, бросили в сани… Подтынный медленно прошел в голову колонны и буркнул:

— Сюда, налево…

Недалеко от Тони жили Бондаревы. В списке их было двое — Василий и Саша, брат и сестра. Дверь открыла миловидная, пухленькая девушка с задорно вздернутым носиком и живыми глазами.

— Это я, Шура Бондарева. А Василия нет дома- ушел с родными на хутор… Что? Зачем? Ах, хорошо, я сейчас…

Она подбежала к широкой скамейке, на которой спал мальчишка лет восьми–девяти, растормошила его, поцеловала и торопливо заговорила:

— Коленька, ты не плачь, я скоро приду… Беги пока к Поповым, переночуешь у них…

Она накинула ему на плечи старое пальтишко, подтолкнула к выходу.

— Наин, найн… — преградил им дорогу жандарм. Ухватив мальчишку за ухо, он вытащил его на улицу, бросил в сани. Затем повернулся к Шуре: — Битте…

Следующим в списке значился Анатолий Попов. В доме еще не спали. Мать Анатолия, Таисия Прокофьевна, ласковая, гостеприимная женщина, привыкшая к тому, что ее сына часто навещали друзья в позднее время, на стук сразу открыла дверь и, услышав из темноты: «Дома Анатолий?» — добродушно проговорила:

— Та дома, дома, проходите. В самый раз на ужин попали…

И только когда в комнату, гремя сапогами, ввалились вооруженные жандармы, она почуяла недоброе, с тревогой посмотрела на сына.

Оттолкнув ее, Подтынный шагнул к сидевшему за столом Анатолию.

— Выходи!

Анатолий отставил в сторону недопитый стакан чаю, встал, открыл шкаф, неторопливо принялся рыться в нем.

— Поживей! — прикрикнул Подтынный. Анатолий спокойно посмотрел на Подтынного:

— Не на пожар…

— Кому сказано: быстрее! — закричал Подтынный и, подскочив к Анатолию, ожег его плетью. В тот же миг короткий сильный удар под челюсть опрокинул Подтынного навзничь. Падая, он ухватился рукой за край стола, свалил его вместе со стоявшей на нем керосиновой лампой…

На какой‑то миг Подтынный потерял сознание. Придя в себя, он услышал в углу глухие удары, поднялся, чиркнул спичкой — двое жандармов сидели верхом на спине Анатолия, третий скручивал ему руки веревкой.

Только теперь Подтынный вспомнил: он уже встречался с этим парнем. Летом, возле памятника Борцам революции. Это за его плечо держалась тогда–Ульяна Громова, с открытым презрением и ненавистью глядя на Подтынного.

Вспомнив об Ульяне, Подтынный решил, что теперь он рассчитается с нею за все.

Громовой в списке не было, но Подтынного это не смущало. Когда жандармы кинули в сани избитого, связанного по рукам и ногам Анатолия Попова, он приказал кучеру:

— К Громовым!

До самого рассвета рыскал Подтынный по поселку. В эту ночь были взяты почти все члены первомайской группы. Жандармы арестовали Бориса Главана, Майю Пегливанову, Сашу Дубровину, Геннадия Лукашова, Нину Минаеву, Владимира Рагозина, Ангелину Самошину, Нину Герасимову…

Захарову повезло меньше. Многим из названных Почепцовым членам «Молодой гвардии» в эту ночь удалось уйти от ареста. Жандармы не застали дома Сережу Тюленина: за несколько часов до их прихода он убежал вместе со своими друзьями — Степой Сафоновым, Валей Борц, Радиком Юркиным. Укрылись у своих знакомых в близлежащих селах Иван Туркенич, Олег Кошевой, Василий Левашов, Анатолий Лопухов, Нина и Оля Иванцовы, Георгий Арутюнянц, Анатолий Ковалев, Миша Григорьев. Не было в ту ночь в городе и Любы Шевцовой: накануне она срочно выехала в Ворошиловград.

…А тот, кто из трусости, из боязни за свою шкуру продал врагам своих товарищей, в это самое время, скорчившись, сидел рядом с преданным им же бывшим своим другом и, тихо всхлипывая, глотал горько–соленые слезы.

…Утром в камеру просунулась лохматая голова полицая.

— Почепцов! Выходи…

Димка встрепенулся, пригнув к себе голову Почепцова, зашептал ободряюще:

— Держись, Генка! На допрос, наверное, зовут. Бить будут — ни в чем не сознавайся! Помни клятву!

Вобрав голову в плечи, Почепцов, согнувшись, неверными шагами направился к выходу. Димка сочувствующе смотрел ему вслед и сокрушенно вздыхал: «Эх, жаль Генку!» Он так и не узнал, что бывший друг его оказался предателем.

А Почепцов, войдя в кабинет Соликовского, сразу забыл о всех кошмарах, которые терзали его ночью. Он посмотрел на груду плетей, сваленных на письменном столе, и по спине его прошел холодок.

Откуда‑то издалека донесся до него голос Соликовского:

— Ну, как спалось? Теперь можешь идти домой спокойно. Дружки твои от нас не вырвутся!

Потом кто‑то спросил Почепцова, о чем говорил в камере его сосед Демьян Фомин, Почепцов поспешно передал все, что услышал от своего бывшего Друга…

— Эх, рано тебя выпускаем, — пропел тот же гнусавый голос. — Подержать бы его еще дней пяток в камерах, он бы нам помог…

— Ладно, без него управимся, — прогудел бас Соликовского. — Иди, Почепцов…

Шатаясь как пьяный, Почепцов вышел из серого барака…

***

Записав рассказ Подтынного, следователь отложил в сторону ручку.

— Расскажите о дальнейших действиях полиции.

— На следующий же день работники полиции совместно с жандармерией начали допросы арестованных, — продолжал рассказ Подтынный, — Молодогвардейцев жестоко избивали плетью, резиновым шлангом, проволокой, чтобы заставить их дать показания, выдать своих сообщников.

— Вы лично тоже допрашивали арестованных?

— Да… В первых числах января меня вызвал к себе Соликовский и сообщил, что я назначен заместителем начальника полиции. С этого дня я все время находился в сером бараке, часто заходил в комнаты, где проходили допросы…

ДОПРОСЫ.

Еще только проглянули первые лучи неяркого зимнего солнца, а Соликовский уже был на ногах. Он спешил в жандармерию. Ему не терпелось порадовать своего шефа потрясающей вестью: неуловимая «Молодая гвардия», причинившая столько беспокойства оккупационным властям, взбудоражившая всю окружную жандармерию, наконец‑то раскрыта!

Зонса Соликовский встретил на улице и еще издали закричал, взмахнув в воздухе списком арестованных ночью молодогвардейцев:

— Сидят, сидят, голубчики! Всех накрыли! Теперь они у меня попляшут! С живых три шкуры спущу! Я им теперь покажу, как бунтовать!

От возбуждения Соликовский даже забыл поприветствовать своего шефа, как полагалось по форме. Но Зонс простил ему эту вольность. Весть об аресте членов «Молодой гвардии» его тоже взволновала. Коротко расспросив Соликовского о подробностях вчерашней ночи, он приказал ему:

— Ждите меня в полиции. Я скоро приду… — и кинулся в жандармерию. Подняв по тревоге жандармский взвод, он почти бегом погнал его к центральным мастерским. Скорее, скорее… Теперь он мог доказать Швейде, что пригревшиеся под его крылышком коммунисты превратили мастерские в гнездо заговорщиков. Только бы не успели они скрыться, узнав о ночных арестах…

Расставив охрану, Зонс ворвался в мастерские. Он облегченно вздохнул, когда в глубине цеха увидел сутулую фигуру Лютикова, спокойно склонившегося над чертежом. Рядом с ним, горячо жестикулируя, Бараков спорил с каким‑то подростком.

— Арестовать… всех! — коротко бросил Зонс жандармам.

Минут через сорок колонна арестованных рабочих центральных мастерских подошла к серому бараку. Зонс решил задержать всех, кто находился в цехе, не проверяя документов, не сличая списков — все это можно было сделать потом, в камерах. Сейчас главное — изолировать этих коммунистов, не дать им возможности связаться с городом. Зонс успокоился только тогда, когда все задержанные были загнаны в пустой подвал городской полиции. Поставив у двери жандарма, он прошел в кабинет Соликовского.

— Теперь рассказывайте все подробно.

Соликовский снова, захлебываясь от восторга, изложил события вчерашнего дня: как он схватил Почепцова и заставил его признаться во всем, как ночью ловко и смело действовали полицаи и, не дав никому опомниться, арестовали всех названных Почепцовым.

— Вы поступили разумно, — благосклонно сказал Зонс, пожав руку начальнику полиции. — Я доложу о вас господину полковнику, похлопочу о награде.

Соликовский вытянулся.

— Рад стараться, господин гауптвахтмейстер! Я готов…

— Какое оружие вы нашли на складе подпольщиков? — нетерпеливо перебил его Зонс.

Соликовский замялся. В спешке он не расспросил Почепцова о складе, а потом, занятый арестами, и вовсе забыл об этом.

— Болван! — сердито взглянул на него Зонс. — Тащите сюда немедленно вашего Почепцова.

— Он… он дома…

— Идиот! — прошипел Зонс. — Пошлите за ним!

Через несколько минут украшенные ковром сани — личный выезд начальника полиции — подкатили к дому №12 на улице Чкалова. А еще через полчаса жандармы и полицаи простукивали стены, перебирали каждый кирпич обгорелого остова городской бани… Но оружия найти им не удалось. В ворохе гнилой соломы, небрежно брошенном в дальнем углу, они подобрали лишь несколько десятков винтовочных патронов.

— Здесь было оружие, — растерянно бормотал Почепцов. — Ей–богу, я не вру… И автоматы, и винтовки, и гранаты… Я сам видел… Не знаю, куда оно делось…

— Ладно, — буркнул Зонс, выслушав сообщение Соликовского. — Приступим к делу. Вы говорите, Почепцов назвал главным руководителем всей организации Третьякевича? Зовите его.

Полицаи втолкнули Виктора в кабинет. Лицо его было неузнаваемо — неестественно вздулось и посинело от побоев, на лбу и щеках кровоточили багровые рубцы от ударов плетью. Захаров постарался добросовестно выполнить указание своего начальника.

— Ну–с, теперь мы с тобой поговорим по–другому… — ехидно процедил Соликовский, доставая из ящика листок бумаги. — Читай…

Виктор через плечо взглянул на бумагу. Это был список членов подпольной организации «Молодая гвардия». Первой стояла фамилия Третьякевича…

Почерк был не знаком Виктору. Пока он лихорадочно соображал, как этот список мог оказаться в полиции, Зонс с подчеркнутым хладнокровием выбрал из кучи плетей, предусмотрительно заготовленных Соликовским, одну, помахал ею в воздухе, проверяя, достаточно ли она гибка, затем подошел к Виктору, раскачиваясь на носках, насмешливо посмотрел ему в глаза:

— Итак, «комиссар», сейчас ты нам расскажешь, куда вы спрятали оружие.

Виктор пожал плечами:

— Не понимаю, о чем вы спрашиваете…

— Я спрашиваю об оружии, которое вы заготовили для нападения на солдат фюрера! — повысил голос Зонс. — Мы знаем, что вы хранили его в старой бане. Где оно сейчас?

Всю ночь в камере вместе с Ваней Земнуховым Виктор пытался угадать причину необычного оживления полицаев. Увидев в руках Соликовского список молодогвардейцев, он подумал, что все кончено. Но Зонс проговорился: оружие исчезло из старой бани. Значит, не всех выловили гитлеровцы, значит, организация еще действует!

С трудом улыбнувшись распухшими потрескавшимися губами, Виктор хитро взглянул на Зонса:

— У русских есть такая поговорка: «Что с воза упало, то пропало». И еще говорят: «Ищи ветра в поле». Ясно, господин начальник?

Зонс понимающе протянул:

— Ах, вот оно что…

Круто замахнувшись, будто в руках у него была не плеть, а сабля, он несколько раз хлестнул крест–накрест по лицу Виктора. Виктор стоял молча, зажмурив глаза, и только плечи вздрагивали после каждого удара.

Наконец, тяжело дыша, Зонс остановился, вытер ладонью пот с лица. С ненавистью взглянув на Виктора, он отбросил плеть в сторону.

Тогда за дело взялся Соликовский. Старательно снял френч, засучил рукава расшитой украинской сорочки.

Одним ударом пудового кулачища он свалил Виктора на пол и принялся бить его ногами.

— Хватит. Он, кажется, не дышит… — наконец остановил его Зонс.

Соликовский подошел к форточке, распахнул ее. Отдышавшись, зачерпнул из ведра кружку воды и плеснул в превратившееся в кровавый сгусток изуродованное лицо Виктора. Виктор шевельнулся, застонал.

— Живой… — пробормотал Соликовский. В голосе его звучало сожаление. — Они живучи… — И, наклонившись над Виктором, спросил:

— Ну что, вошел в разум?

Виктор молчал.

— Врешь, заговоришь… — снова рассвирепел Соликовский. — Ты у меня сейчас запоешь…

Он схватил моток телефонного шнура, быстро соорудил из него петлю и, накинув ее на шею Виктора, взревел:

— Перед смертью скажешь?

Виктор усмехнулся одними глазами, устало опустил голову…

Вошедший с очередным докладом Подтынный остановился в дверях и смотрел, как Соликовский, намотав на руку конец провода, пропущенного сквозь оконную ручку, размеренно тянул на себя. Другой конец был обмотан вокруг шеи Третьякевича. Тело Виктора уже почти висело в воздухе. По лицу его лились слезы.

Повернувшись на стук двери, Соликовский выпустил из рук провод, и Виктор свалился на пол.

Следующим допрашивали Земнухова.

Ваня Земнухов не мог похвастаться своей силой. Выйдя из мальчишеского возраста, он никогда ни с кем не дрался, не боролся. Часто, с сомнением ощупывая свои слабые мускулы, он раздумывал: как бы он поступил, если бы кто‑то его сильно оскорбил, ударил? Рассчитывать на то, что он может дать сдачи обидчику, не приходилось. А как поступить?

Когда Соликовский при первой встрече ударил его в лицо, Ваня потерял сознание. А придя в себя, вспомнил мучивший его вопрос. И решение пришло само собой: «Если нельзя дать сдачи, нужно победить врага железной выдержкой и презрением».

Войдя в кабинет, Ваня близоруко прищурился, остановился на пороге.

— Подойди поближе, — услыхал он голос Зонса. — Сюда, к столу. Может быть, ты скажешь, где спрятано оружие?

Ваня рассеянно потер переносицу и вдруг широко улыбнулся, блеснув зубами. Он уже был готов ко всему.

— Нет, этого я вам не скажу, — почти весело мотнул он головой, бесстрашно глядя на Зонса.

— А что ты нам скажешь? — приняв тот же тон, спросил Зонс.

— Та вряд ли вам доставит удовольствие то, что я скажу. Хорошего не услышите! — непосредственно сказал Ваня и снова открыто и дерзко улыбнулся.

Соликовский не удержался и ткнул кулаком в Ванино лицо. Он еще не остыл после расправы над Третьякевичем. Зонс остановил его.

— Может, ты назовешь нам, кто прятал оружие? — снова повернулся он к Ване. — Если не знаешь фамилий, опиши, какие они из себя.

И Ваня опять улыбнулся, явно насмехаясь над Зонсом, как будто даже удивляясь его долгому терпению:

— Так у меня ж слабое зрение! Я ничего и никого не вижу…

Зонс махнул рукой Соликовскому, словно спускал с цепи давно рвущуюся бешеную собаку. Соликовский и в самом деле походил в этот момент на разъяренного пса. Оскалив зубы, он накинулся на Ваню…

Два часа продолжался допрос Земнухова. Несколько раз Ваня терял сознание; его окатывали водой и снова избивали до беспамятства, тщетно пытаясь вырвать хоть одно слово…

Когда полуживого, снова потерявшего сознание Земнухова выволокли из камеры, Соликовский закурил и, взглянув на стоявшего у окна Подтынного, усмехнулся:

— Видал, героев из себя корчат…

— Да уж вышколили их, — ощерив зубы, отозвался Подтынный. — Воспитали…

— Ничего, побудут у нас — поумнеют. Ты вот что, — Соликовский, левой рукой застегнув ворот рубашки, хотел было отвернуть засученные рукава, но раздумал, — иди сейчас к себе, передай участок… ну хотя бы Зимину. А с завтрашнего утра приступай к новым обязанностям. Заместителем моим будешь, понял? Поможешь тут…

Покровительственно похлопав по плечу Подтынного, он ткнул в пепельницу сигарету, придавил ее прокуренным пальцем и крикнул:

— Фомина сюда!

Это было похоже на какую‑то страшную кровавую игру. Молодогвардейцы упорно, вызывающе молчали, и это упорство больше всего бесило гитлеровцев. В сущности, Зонса не так уж волновала судьба пропавшего оружия — его поражала чудовищная стойкость этих еще совсем молодых людей, и он тоже упорно продолжал избивать их, добиваясь только одного–чтобы они заговорили. К вечеру и Зонс и Соликовский окончательно выбились из сил. Зонс вызвал двух жандармов и, усевшись на диван, приказал им избивать арестованных. Жандармы механически стегали их плетьми, а Зонс продолжал задавать одни и те же вопросы, заранее зная, что ответа на них он не услышит.

Так продолжалось до глубокой ночи…

Утром Подтынный, тщательно выбритый, скрипя начищенными до блеска сапогами, вошел в отведенный ему кабинет и деловито осмотрелся. Сняв шинель, повесил ее в угол, подошел к столу, зачем‑то передвинул его поближе к окну, уселся… Он не совсем четко представлял себе, в чем будут заключаться его новые обязанности, а получить инструктаж было не у кого — Соликовский еще не появлялся.

Посидев несколько минут за столом и ничего не придумав, Подтынный решил пройтись по кабинетам.

Соседнюю комнату занимал следователь Кулешов. Увидев Подтынного, он обрадованно засуетился, вежливо подвинул стул, быстро затараторил:

— Садитесь, садитесь, пожалуйста! Да–да, мы знаем, Василий Александрович сообщил. Очень приятно, разрешите поздравить вас, так сказать. Я очень рад, поверьте, очень рад!.. А Василий Александрович еще не пришел. Конечно, такая нагрузка, столько работы… — Он перегнулся через стол, перешел на шепот: — Господин Зонс был уже, забрал к себе на допрос оттуда, снизу, там коммунисты… Господин Зонс их сам допрашивает. А нам приказал вот этими заняться. Вы разрешите продолжить?

Кулешов вскочил из‑за стола, мелкими шажками подбежал к окну и неожиданно взвизгнул:

— Ты будешь говорить, паршивец?! Я тебя спра–а-шиваю — будешь?

Подтынный посмотрел в угол, куда кричал Кулешов, и увидел там белоголового юношу со связанными руками, в изодранной в клочья рубашке. Он стоял, опершись спиной на шершавую, плохо оштукатуренную стену. Из разбитого носа темным ручейком текла кровь.

Подтынный узнал в нем Анатолия Попова.

— Подумайте только, — изумленно всплеснул руками Кулешов, — целый час бьюсь! И это мой крестник! У–у-у, сталинец!

Он неловко, по–женски хлестнул ладонью по лицу Анатолия.

Подтынный властно отстранил Кулешова, схватил Анатолия за грудь, встряхнул так, что стукнули зубы. Приблизившись к Анатолию, недобро спросил:

— Узнаешь?

Не дожидаясь ответа, стукнул кулаком в висок, носком своего начищенного сапога пнул Анатолия в худой, белевший сквозь разорванную рубаху живот. Анатолий глухо охнул, согнулся, ничком рухнул на пол…

Подтынный долго сек нагайкой Анатолия. Потом передал плеть Кулешову, хладнокровно приказал:

— Продолжай…

Кулешов послушно схватил плеть. Подтынный, одернув гимнастерку, вышел.

Коридор был наполнен смрадным, едким дымом, сизой поволокой стелившимся под потолком. Стоящая здесь старая печь–голландка нещадно дымила. У раскрытой двери в камеру угрюмо сидел молодой полицай, подперев кулаком щеку. Увидев Подтынного, он медленно встал. Из камеры слышался громкий детский плач.

— Почему здесь дети? — удивленно спросил Подтынный.

— Так вот же, в залог взяли, — невесело пояснил полицай. — Кого не поймали, так родителей ихних и с малыми детьми посадили… — И тихо добавил: — Зря… Детишков‑то не надо бы…

— Закрой дверь! — сухо бросил Подтынный. Неожиданно донеслось:

— Приведите Иванихину!

Подтынный живо представил себе давнишнюю свою знакомую, сероглазую медсестру, когда‑то делавшую ему перевязку. Сейчас будут ее допрашивать. Первым его движением было уйти, укрыться в своем кабинете. Но ему захотелось снова увидеть Иванихину. Он направился к Черенкову.

В кабинете Черенкова, боком к столу, сидела Ульяна Громова. Плоскогрудый Черенков, морща шишковатый лоб и пощипывая короткие — ежиком — усики, хмуро задавал ей вопросы, и она отвечала односложно и сдержанно, не поворачивая головы:

— Кто помогал тебе распространять листовки?

— Никто.

— Назови членов организации?

— Не задавайте лишних вопросов.

— Иванихина присутствовала на ваших собраниях?

— Я такой не знаю.

В голосе Черенкова зазвучала издевка.

— Не знаешь? Сейчас я вас познакомлю…

Повернув голову к появившейся в дверях белокурой худенькой девушке, Черенков отрывисто скомандовал:

— Подойди сюда. Сядь.

Подтынный с удивлением посмотрел на девушку. Он видел ее впервые. Заметив это, Черенков объяснил:

— Их двое. Это младшая, Лилия. Старшую Соликовский вчера сам… — И снова повернулся к девушкам: — Ну, что же вы? Поздоровайтесь.

Девушки взглянули друг на друга, молча отвернулись.

— Напрасно вы отпираетесь, — повысив голос, сказал Черенков. — Все равно…

Он недоговорил, распахнулась дверь, и вошел Соликовский. Он был пьян, сняв френч, пошатываясь, подошел к девушкам.

— Ну–с, красавицы, так кто вам приказывал писать и расклеивать по городу листовки? — Он остановился около Лили Иванихиной. — Говори ты!

Лиля молча пожала плечами. Соликовский круто повернулся к Громовой.

— Ты?!

— Мне никто не приказывал, — спокойно и громко ответила Уля. Выпрямившись, она глянула в глаза Соликовскому: — Это было почетное задание, и я выполняла его с большой радостью.

— Отвечай на вопрос! — взревел Соликовский. Громова еще раз взглянула на него и, так же как Лиля, пожала плечами.

— Я все сказала.

Соликовский ударил ее по лицу.

Побледнев, Уля выпрямилась, гордо откинув голову, заложила руки за спину. Лиля тоже встала.

— А ну… Скидайте свои лохмотья! Быстро! — Соликовский рванул на Громовой юбку, цинично выругавшись. Уля уперлась руками в его грудь, прошептала землистыми губами:

— Не смей!.. Подлец!..

Обхватив Улю, Соликовский валил ее на пол. Повернувшись к полицаям, крикнул:

— Подтынный! И ты, Черенков! Чего стоите?

Соликовский долго сек плетью обнаженные девичьи тела. Девушки сначала глухо стонали, потом затихли.

Соликовский бросил плеть, не спеша натянул френч и закурил. Уходя, сказал Черенкову:

— Продолжай допрос. Секи, пока не дознаешься.

Черенков взял плеть, повертел ее в руках, рассматривая замысловатый узор на короткой рукояти. Подтынный выжидающе смотрел на него. Он уже входил в роль заместителя Соликовского.

— Пускай очнутся, — понял его немой вопрос Черенков.

Они сосредоточенно дымили цигарками.

Послышался слабый стон. Уля Громова, опираясь о стену, с трудом поднялась, неверными движениям рук оправила юбку.

— Очухалась? — подошел к ней Черенков. — Будешь теперь знать, как распускать язык!

Уля с ненавистью посмотрела на него.

— Не для того я боролась с вами, чтобы потом просить у вас прощения! — четко и внятно проговорила она.

— Ты еще пожалеешь об этом! — бледнея от злости, с присвистом выдохнул Черенков.

— Я жалею только об одном — что мало успела сделать!

Весь день Подтынный ходил по кабинетам, и всюду полицаи и жандармы допрашивали арестованных. Их водили на допрос по одному, по двое, целыми группами. В бараке то и дело слышались злобная ругань и свист плетей.

В одной из комнат Захаров с большим знанием дела, выбирая для ударов наиболее уязвимые места, истязал рослого, крепкого, как дубок, паренька. Слабый здоровьем, тщедушный Захаров быстро уставал, часто присаживался, чтобы перевести дыхание. В такие минуты паренек отрывал голову от скамьи, к которой был привязан, смотрел на Захарова своими чистыми, как летнее небо, глазами, спрашивал с мягким украинским выговором:

— Та за шо ж це вы мене, га?

— Молчи, хохлюга! — зло отдувался Захаров. — Вроде ты не знаешь…

— Та, ей–богу, не знаю! — чистосердечно вскрикивал паренек. — Ничого такого не робыв…

— Врешь! В «Молодую гвардию» вступал? Вступал. Листовки расклеивал? Расклеивал. У нас список имеется. И твоя фамилия там значится — Василий Пирожок.

Паренек, незлобиво поругиваясь, крутил могучей, жилистой шеей:

— Тю, черт зна шо! Якыйсь дурень напысав там, а у мэнэ тэпэр шкура трищыть… Вы, дядьку, хоч нэ дуже налягайтэ, бо цэ ж мэни ще довго прийдэться у вас сыдить. Та й сэбэ пожалийтэ — он уже у вас очи рогом лизуть.

Взбешенный Захаров снова хватался за плеть…

Кулешов успел допросить уже более десяти молодогвардейцев. Ни один из них не признался в принадлежности к подпольной организации, не назвал своих товарищей. Кулешов устраивал очные ставки, пробовал уличить допрашиваемых во лжи, задавал провокационные вопросы, заверял, что, назвав своих сообщников, арестованные немедленно получат полную свободу. Ничего не помогло.

Тогда он пошел на хитрость: сочинил фиктивные показания, якобы полученные от подпольщиков, и стал подсовывать их допрашиваемым. Допросив Бориса Главана и ничего не добившись, он через час снова вызвал его к себе, сунул под нос исписанную бумажку:

— Вот ты все скрываешь, от всего отказываешься… А теперь что скажешь? Читай, что здесь написано: «Признаюсь, что вместе с Борисом Главаном участвовал в нападении на лагерь военнопленных. Главан был руководителем группы, я видел, как он убил немецкого часового». Это дружок твой, Толька Попов, рассказал. Прижали его как следует, он и не выдержал, во всем сознался. Вон и подпись его, узнаешь? Видишь, ты их покрываешь, а они тебя с головой продали…

Черный как жук Главан помолчал с минуту, что‑то соображая, потом вытаращил блестящие, похожие на сливы глаза:

— Какой дружок? Ничего не понимаю… Я здесь всего четыре месяца живу, почти никого не знаю. Я ж говорил — родился и вырос в Молдавии, в Красной Армии служил переводчиком, а потом попал в окружение и пришел в Краснодон. Ни с кем не успел еще и познакомиться…

— Так‑таки и не успел?.. — прошипел Кулешов. — Подумаешь, четыре месяца! А много ли вам надо, чтоб спеться. Ну, давай живо выкладывай — кто еще участвовал в нападении на лагерь?

— Какой лагерь? — снова удивился Главан. — Что вы мне голову морочите?

— Ты мне дурочку не валяй! — вспылил Кулешов. — Будешь говорить или нет? — и повернулся к стоявшим наготове полицаям. — Возьмите его, прочистите еще раз мозги! Может, вспомнит…

Подтынный присутствовал при допросах, всматривался в лица молодогвардейцев, и глухая злоба, душившая его еще в дни безуспешных розысков таинственных подпольщиков, перерастала в лютую, слепую ярость. Его бесило, что так долго дурачившие и пугавшие всю полицию подпольщики оказались в большинстве своем зелеными мальчишками и девчонками и что они и сейчас, попав в лапы полиции, держатся смело и даже дерзко. Он не мог понять, откуда у них столько выдержки и бесстрашия, и это вызывало в нем ярость.

***

— У вас, Подтынный, цепкая память. Но вы почему‑то забыли упомянуть, что вскоре после ареста молодогвардейцев вам было присвоено немецкое воинское звание фельдфебеля.

— Вам и это известно… — вырвалось у Подтыиного.

— Мы располагаем всеми данными о вашей деятельности в оккупированном городе, — сухо сказал следователь. — Учтите, в вашем положении самое лучшее — говорить правду, всю правду.

— Да, да, я понимаю…

Помолчав немного, Подтынный снова заговорил:

— Мы делали все возможное, чтобы заставить молодогвардейцев дать показания, но они ни в чем не сознавались. Тем временем Зонсу удалось узнать еще несколько фамилий людей, которых подозревали в принадлежности к подпольной организации. Их всех арестовали. И снова начались допросы.

СНОВА ДОПРОСЫ.

Краснодон — городок небольшой. Весть о ночных арестах разнеслась по нему быстрее ветра. Скоро не было в городе человека, который не знал бы о страшном событии.

С утра стягивались к серому бараку угрюмо–молчаливые вереницы людей. Шли родители арестованных в надежде узнать что‑нибудь о судьбе своих детей, соседи, знакомые и незнакомые. Толпились на небольшой площади перед бараком, напряженно вслушивались, стараясь уловить каждый шорох, каждый звук, возникавший за слепыми, перечерченными проволокой окнами. Иногда оттуда доносились приглушенные стоны, страшные вопли. Тогда толпа подвигалась ближе к бараку, матери, заламывая руки, бросались к полицаю, хмуро стоявшему у двери.

— Доченька! Доченька моя там… Пустите! То–сенька–а-а!

— Ироды! Душегубы проклятые, что вы делаете!.. Полицай, опасливо косясь на тревожно гудящую толпу, щелкал затвором винтовки:

— Разойдись! Кому сказано — не подходи! Уйди, бабка, не велено подпускать!

— Хоть передачу возьмите! Раздетые они там, в одном белье…

— Ничего, не померзнут, — скалил зубы полицай. — Их там согреют…

Толпа то отступала, то снова тревожно подступала к бараку…

На третьи сутки Соликовский разрешил дежурному полицаю принимать передачи арестованным. Только тогда напряжение немного спало — значит, живы…

Слухи об арестах дошли и до Георгия Стаценко — сына бургомистра. Он учился в школе имени Горького, хорошо знал Олега Кошевого, Ваню Земнухова, Жору Арутюнянца, Василия Левашова, Васю Пирожка, хотя и не дружил с ними — он был на несколько лет старше, потому что дважды оставался на второй год. В 1941 году Георгий был призван в армию, но как только началась война, дезертировал и укрывался под крылышком отца до прихода немцев. В оккупированном городе он слонялся целыми днями по улицам, иногда встречался со своими бывшими соучениками и кое‑что знал про их тайные сходки.

Весть об аресте Георгий воспринял как должное: «Доигрались!» Из любопытства он тоже отправился к зданию полиции и по дороге неожиданно столкнулся с Жорой Арутюнянцем.

— Ты еще на воле?

Жора невозмутимо пожал плечами и прошел мимо.

Дома за обедом отец Стаценко рассказывал последние новости:

— Соликовский приходил в горуправу. Говорит, надо новое помещение под тюрьму подобрать — некуда сажать арестованных. Господи, как хорошо, что их всех повыловили! Сколько бы еще бед натворили!..

Георгий фыркнул в тарелку:

— Ну уж всех! Многие еще на воле гуляют…

— Что ты болтаешь! — встревожился отец. — Тебе что‑нибудь известно?

— Кое‑что… — многозначительно ухмыльнулся Георгий.

Через несколько минут бургомистр сидел в кабинете Зонса и взволнованно говорил:

— Их надо немедленно арестовать… Сын утверждает, что они наверняка состоят в этой банде. Вот посмотрите, кого он подозревает…

Зонс настороженно слушал сбивчивый рассказ бургомистра. Накануне в жандармерии побывала одна из соучениц арестованных молодогвардейцев. Она тоже утверждала, что в подпольной организации состоит более ста человек и полиция арестовала далеко не всех. Правда, сама она не была связана с подпольщиками и поэтому ничего определенного сообщить не могла, а высказывала только свои предположения. Зонс тогда не придал им особого значения. Но вот еще один настораживающий сигнал…

Зонс тут же приказал Соликовскому арестовать всех подозрительных лиц, названных Стаценко. А сам решил еще раз самолично допросить Геннадия Почепцова.

Неслышно, словно тень, проскользнул Почепцов в кабинет начальника жандармерии. Часовой у входа, вооруженные до зубов солдаты, сновавшие по коридорам, чужая, непонятная речь, обрывки которой доносились из‑за прикрытых дверей, — все это так угнетающе подействовало на него, что он, войдя в кабинет, готов был броситься в ноги грозному жандармскому начальнику.

Зонс принял его ласково. Усадил рядом с собой, предложил сигарету.

— Ты оказал нам большую услугу, честно признавшись во всем, — начал Зонс. — С твоей помощью мы разгромили гнездо заговорщиков…

Почепцов молчал, поглаживая рукой подрагивающее колено, пытаясь унять дрожь.

— Но ты сказал нам не все, — продолжал Зонс, постепенно повышая голос. — Кое‑что ты хотел скрыть от нас… А знаешь, как мы поступаем с теми, кто пытается нас обмануть? О, с такими мы поступаем очень… — он запнулся, подбирая нужное слово, — очень круто!

Почепцов поднял на Зонса глаза, полные беспредельного ужаса. Лицо его сразу посерело, сморщилось, маленький, резко очерченный рот страдальчески задергался.

— Я… я не хотел вас обмануть. Я назвал почти всех…

Зонс резко повернулся.

— Почти? Кого же ты хотел скрыть от нас? Почепцов отвел глаза, едва слышно проговорил:

— Я не сказал сразу, что в штабе состоит еще… Громова Ульяна.

— Гм… Ну, она уже арестована. Как видишь, нам все известно. Припомни, кого еще ты упустил. Назови всех, с кем встречался, кого видел на собраниях. Всех!

Мокрые, слипшиеся ресницы Почепцова растерянно дрогнули. Он назвал всех известных ему членов «Молодой гвардии». Всех, даже Уляшу…

Зонс требовательно и выжидающе смотрел на него. Чувствуя на себе этот сверлящий взгляд, Почепцов стал вспоминать всех, с кем доводилось ему встречаться или просто случайно видеться в те дни, когда он был в подпольной организации.

— На собрании однажды я видел Клаву Ковалеву, из хутора… Земнухов ее приводил.

— Ковалева. Еще кто?

— Еще девушка была, красивая такая, с косами. Фамилии точно не знаю… Кажется, Сопова…

— Отлично. Еще?

— Видел Дадышева, он нерусский, отец у него из Ирана… Витька Лукьянченко там вертелся, Тюленина приятель. Только не знаю, может, он случайно там оказался, больше ни разу с ним не встречался…

Взглядом затравленного зверька Почепцов следил за прыгающим по блокноту карандашом и, боясь остановиться, называл одну за другой фамилии своих сверстников: Виценовский, Григорьев, Загоруйко, Куликов, Субботин…

Он вспомнил, что в Первомайке живет Иван Чернышев, которому он сам однажды рассказал о «Молодой гвардии» и предложил вступить в нее. Чернышев отказался тогда, но Почепцов решил назвать и его.

— Та–ак… — довольно протянул Зонс. — Ну что ж, если еще кого вспомнишь — сообщи немедленно… — И пронизывающе посмотрел на Почепцова.

— Слышал ты такую фамилию — Лю–ти–ков? Он произнес эту фамилию с особым нажимом, делая ударение на каждом слоге.

— На собраниях ее никто не называл?

Почепцов отрицательно покачал головой.

— А ты припомни, припомни хорошенько, — досадливо поморщился Зонс. — Может, кто‑нибудь из коммунистов бывал на собраниях? Может, приходили незнакомые? Хорошенько вспомни…

Почепцов снова задумался. Наконец он поднял голову, виновато посмотрел на Зонса:

— Нет, никого не знаю. Вот разве только…

И он рассказал единственный эпизод, который показался ему подозрительным. Однажды — это было в последних числах декабря — он увидел на улице Евгения Мошкова, разговаривавшего с какой‑то пожилой незнакомой женщиной. У обоих были озабоченные лица, но когда Почепцов подошел к ним, они вдруг рассмеялись и непринужденно стали говорить о наступающем Новом годе, о вечеринке… Женщина сразу ушла, и Почепцов спросил у Мошкова: «Кто это?» Мошков безразлично махнул рукой: «Да так… знакомая», и сразу перевел разговор на новогодний праздник.

Зонс оживился.

— Женщина, говоришь? Пожилая? Любопытно… Он встал из‑за стола, взял в руки карандаш, поиграл им, что‑то соображая, вдруг стремительно вышел и через несколько минут втолкнул в кабинет седую женщину в пуховом платке и бостоновом пальто. Левый рукав пальто был наполовину оторван, из прорехи клочьями торчала вата.

Зонс строго взглянул на Почепцова.

— Она?

Почепцов поднял голову и вздрогнул. На него смотрели по–матерински добрые, в лучистых морщинках глаза. Взгляд был серьезный и в то же время ласковый, теплый…

Поспешно отведя глаза в сторону, Почепцов снова низко нагнул голову, едва слышно прошептал:

— Она…

— Ну вот, Соколова, — обрадовался Зонс, — вас опознали на очной ставке и подтвердили, что через вас коммунисты передавали указания штабу молодежной организации. Вы хотите лично удостовериться в этом? Повтори, Почепцов…

Не поднимая глаз, Почепцов повторил свой рассказ.

— Не понимаю, что вас так обрадовало, — спокойно сказала Соколова. — Мошкова я действительно знаю, несколько дней назад встретилась с ним на улице… Ну и что же?

— О, ничего больше! — торопливо заговорил Зонс. — Ничего больше! Теперь нам все ясно. Ты можешь идти, Почепцов… А с вами, Соколова, у нас будет особый разговор. И вы развяжете, наконец, свой язык. Мы вам развяжем его!

Зонс ликовал. Все эти дни он терпеливо, шаг за шагом, изучал работу русских в мастерских. Барон Швейде, которому он, не скупясь на краски, рассказал о тайном заговоре коммунистов, был так напуган, что теперь не только не препятствовал, а даже сам активно участвовал в разоблачении своих бывших «помощников». Вместе с ним Зонс составил схему размещения людей на предприятиях города, обозначил места, где происходили аварии и поломки машин, пометил даты. Он убедился, что все эти «случайные» недоразумения были деталями отлично продуманного общего плана диверсий и массового саботажа.

Они происходили в самых уязвимых местах и в самое критическое время.

Еще до того, как Зонс окончательно убедился в этом, он отдал распоряжение арестовать всех известных жандармерии коммунистов. Так были схвачены бывший председатель райисполкома Степан Григорьевич Яковлев, Налина Георгиевна Соколова, Мария Георгиевна Дымченко, которую три месяца назад «пощадил» майор Гендеман.

Зонс уже подготовил подробный доклад в окружную жандармерию о разоблачении подпольной организации в Краснодоне. Но в картине, нарисованной в докладе, был один пробел: Зонс не знал, каким образом коммунисты руководили операциями молодежной группы. Это была загадка, которую начальник жандармерии долго не мог разрешить. Не доверяя даже полиции, Зонс сам допрашивал арестованных коммунистов, пытаясь выведать этот секрет. Он зверски избивал их, применял все известные ему способы пыток, но не смог вытянуть из них ни слова. Коммунисты молчали. И вот маленький эпизод, рассказанный Почепцовым, помог ему найти ключ к этой загадке…

Зонс начисто переписал доклад, уложил его в конверт и с нарочным отправил в Красный Луч, начальнику окружной жандармерии полковнику Ренатусу.

Снова по городу рыскали отряды полицейских и жандармов. Не дожидаясь темноты, среди бела дня врывались в дома, волокли по улицам избитых, окровавленных парней и девчат. На санях из Ново–Александровки привезли Клаву Ковалеву — хорошенькую пышноволосую девушку с чуть раскосыми глазами. Она лежала в санях, откинув назад голову, испуганно озираясь вокруг. Двое дюжих жандармов протащили за руки почти через весь город пятнадцатилетнего Витю Лукьянченко. Витя кричал, кусался, и жандармы всю дорогу колотили его кулаками по худенькой сухой спине. Усатый конный жандарм поймал на улице Виктора Петрова. Связав ему руки, он прикрепил конец веревки к своему поясу, вскочил в седло и пустил коня вскачь.

По совету Кулешова Подтынный распорядился для всех вновь прибывших арестованных выделить отдельную камеру.

— Сводить вместе их никак нельзя, — рассуждал Кулешов. — Сговорятся между собой. Тогда из них ничего не вытянешь. С теми вон сколько бьемся… А этих надо горяченькими прихватить, прижать как следует — все выложат.

«В самом деле, те, кого схватили сегодня, не знают, как напали на их след. С ходу ошарашить, убедить, что вожаки организации во всем сознались и выдали остальных, — быстро созрел план в голове Подтынного, — не давая опомниться, выведать все…».

Не дожидаясь Соликовского — тот, по–видимому, опять запил, — Подтынный решил немедленно приступить к допросам арестованных. На всякий случай спросил разрешения у жандармского офицера, которому Зонс поручил присутствовать при допросах. Офицер по–русски понимал плохо, переводчика поблизости не оказалось, и Подтынному пришлось изъясняться жестами: кивнув в сторону камер, он энергично замахал кулаками, будто избивал кого‑то.

— О, гут, гут! — живо блеснул глазами офицер.

Через минуту Кулешов притащил за ухо шустрого, подвижного, как ртуть, подростка с красными мальчишескими руками и крупной головой, высоко сидящей на тонкой невозмужалой шее. Скривившись от боли, он вертелся вьюном, стараясь высвободить ухо из цепких пальцев Кулешова.

— Попался!

Подтынный окинул взглядом худенькую фигурку.

— Стань вот здесь и быстро отвечай на мои вопросы. Фамилия?

Мальчишка испуганно вытаращил глаза, потирая рукой малиновое ухо.

— Лукьянченко Витя…

— Сколько лет?

— Шестнадцать… в апреле исполнится. А что?

Подтынный ухватил Витю сзади за шею двумя пальцами.

— Слушай, сопляк! Ваши главари сознались во всем и выдали нам всю шайку. Если расскажешь все, что знаешь, сейчас же отпустим на волю. Начнешь врать — тебя убьют как собаку, понял? Отвечай быстро: сколько человек в вашей банде? Кто главный? Где спрятано оружие? Говори!

Изумление Вити было настолько искренним, в синих, широко раскрытых глазах было столько неподдельного ужаса, что Подтынный невольно расслабил пальцы, еще сжимавшие тонкую шею.

Витя повертел головой, будто широкий отложной воротник рубашки вдруг стал ему тесен, испуганно заговорил:

— Какая банда? Какое оружие? Да у меня сроду… Правда, рогатка была… Так я ее еще год назад променял! А оружие… Откуда?..

В разговор вмешался Кулешов.

— Рогатка? Ах ты, щенок! А листовки кто расклеивал? Кто биржу труда поджег? Кто флаги развешивал? Ну?!

Звонко шлепнув ладонью по затылку, он больно крутнул Витю за ухо, ударил коленом в бок.

Но Витя как будто не чувствовал боли. Еще сильнее вытянув шею, смешно шевеля оттопыренными ушами, он даже заикаться стал от недоумения.

— Кто, я? Да вы, вы что?.. Да пусть хоть кто… Да чтоб меня на куски!.. Чтоб глаза мои лопнули!.. Чтоб руки поотпадали!..

Он произносил еще много страшных клятв, а Подтынный смотрел на него исподлобья и терялся в мыслях. «Врет, изворачивается? Да нет, не похоже… Совсем мальчишка, куда ему так ловко… А вдруг притворяется? От этих всего можно ждать. Нет, надо еще припугнуть», — твердо решил он и приказал Кулешову:

— На скамью его! До смерти, пока не сознается…

Нахмурившись, Подтынный сел за стол, ожесточенно задымил сигаретой. Настроение испортилось. Нет, не так‑то просто запугать этих мальчишек…

Черт их разберет, может, и правда ничего не знают? Но кто же тогда расклеивал листовки, нападал на немецкую охрану, закладывал мины на дорогах? Хоть бы одного заставить заговорить, найти зацепку… Кулешов неслышно подошел, понимающе заговорил:

— Не огорчайтесь, Василий Дмитриевич. Первый блин, как говорится, всегда комом… Их вон сколько еще — в камерах не продохнуть, кто‑нибудь заговорит… Звать следующего?

Подтынный вяло кивнул.

— Зови.

Один за другим входили в кабинет молодые, безусые хлопцы. Становились перед столом, усмехаясь, — или удивленно вскидывая брови, или сердито хмуря лоб, — отвечали коротко, односложно: «Нет, ничего не знаю, первый раз слышу»… Ответы были одни и те же, и Подтынный вскоре перестал задавать вопросы и только коротко приказывал:

— Дадышев? На скамью…

— Гуков? На скамью…

— Бондарев? На скамью…

— Главан? На скамью…

Неожиданно чистый девичий голос заставил его поднять голову:

— Можно?

Так неуместно прозвучал обычный, вежливый вопрос в этой забрызганной кровью комнате, что Подтынный в первую минуту опешил. На пороге, закинув руки назад, стояла невысокая девушка в скромном темном костюме. Ее лицо с правильными, мягкими чертами разрумянилось от мороза. Девушка неторопливо сделала несколько шагов вперед, и только теперь Подтынный заметил, что руки у нее связаны.

— Ковалева Клавдия, — шепнул на ухо Кулешов. — Только привезли…

По виду Клава походила на старшеклассницу. Каштановые, слегка волнистые волосы аккуратно уложены, строгий черный воротник плотно облегает красивую шею. Говорит она, слегка растягивая слова, чуть–чуть картавя. Нет, она не знает, за что ее арестовали. Никакого отношения к подпольной организации она не имеет. Все названные фамилии она слышит впервые. Она живет на хуторе и в городе бывает редко. Знакомых здесь у нее нет…

Подтынный рассеянно слушал ее ровный тихий голос и раздумывал, как поступить дальше. Он чувствовал на себе выжидающий, с заметной ехидцей взгляд Кулешова, украдко косился на бесстрастное лицо жандармского офицера… Короткое колебание- и привычный возглас:

— На скамью!

Кулешов проворно кинулся выполнять приказание. Он уже поднял с пола моток веревки, подвел Клаву к скамье, когда в комнату вошел Соликовский.

Начальник полиции был в отличном расположении духа. Не раздеваясь, он подошел к Кулешову, похлопал его по спине:

— Стараешься, адвокат? Ну–ну… А ведь с тебя причитается! Нашлась твоя краля…

— Какая краля? — не понял Кулешов.

— Э–э, не прикидывайся овечкой, знаем мы вас, интеллигентов! Любку Шевцову помнишь? Это ж ты первый ее заметил, летом тогда приводил. Упустили мы ее тогда, как лопухи… Так вот, поймали ее в Ворошиловграде. Везут сюда… — Он восхищенно покрутил головой. — Нет, что ни говори, а немцы — сила! Все у них организовано, все расписано, как по нотам. Дана команда — разыскать! Раз–два — готово!

— Да, очень культурная нация, — вежливо поддакнул Кулешов.

— А насчет остальных как, Василий Александрович, — спросил Подтынный, — ничего не слышно?

— Найдутся и остальные, — отозвался Соликовский, снимая дубленый полушубок. — От нас не уйдут!

— Ну, как тут у вас? Э–те–те, какая голубка попалась в нашу клетку! Кто такая?

Подтынный коротко рассказал о результатах допроса Ковалевой.

— Ковалева? — переспросил Соликовский. — Никого не знает? Ну, это мы сейчас проверим…

Не спуская глаз с Ковалевой, он постучал кулаком в стенку.

— Черенков! Веди сюда Земнухова!

Ковалева не шелохнулась. Когда Черенков ввел Земнухова, Клава только на миг метнула взгляд к двери и с безразличным видом отвернулась.

Земнухов стоял, устало опершись о дверной косяк. Лицо его было похоже на страшную маску — все в ссадинах, кровоподтеках, на теле, едва прикрытом превратившейся в лохмотья рубахой, зияли, свежие, сочившиеся кровью рубцы.

— Узнаешь? — с издевкой спросил Соликовский, указывая на Клаву.

Земнухов близоруко сощурился:

— Первый раз вижу эту девушку.

— Гм… А ты, Ковалева, что скажешь?

Не поднимая глаз, Клава с чуть заметной дрожью в голосе проговорила:

— Мы с ним не знакомы.

— А ты присмотрись получше… Правда, в нашей парикмахерской ему немного изменили прическу, — съязвил Соликовский.

Клава отрицательно покачала головой.

Соликовский подбежал к девушке, повалил ее на скамью, сорвал с нее одежду… Взяв в руки скрученный вдвое телефонный шнур, он повернулся к Земнухову:

— Я запорю ее, слышишь ты, сучий выродок, задушу ее сейчас своими руками, если ты не скажешь, что знаешь ее!

Даже сквозь багрово–черные синяки и подтеки было видно, как побледнел Земнухов. Он стоял, закусив нижнюю губу, и из губы, змеясь по подбородку, струилась кровь…

Прошла неделя с того дня, как донос Почепцова попал в руки Соликовскому. Несколько десятков юношей и девушек были брошены в камеры полиции.

Гитлеровцы применяли самые жестокие пытки, какие только могли придумать, чтобы заставить их говорить, но они упорно отказывались давать показания. Вечером Соликовского и Подтынного пригласил к себе Зонс. Когда они вошли, Зонс торжественно встал, взял руку под козырек.

— Поздравляю вас с оказанной вам высокой честью, — напыщенно произнес он. — За особые заслуги перед великой Германией господин полковник приказал зачислить вас, господин Соликовский, и вас, господин Подтынный, в ряды непобедимой германской армии с присвоением вам воинского звания фельдфебеля. Официальный приказ получите завтра. Поздравляю вас, господа фельдфебели!

Зонс пожал им руки, а затем, наклонившись вперед, многозначительно шепнул:

— Господин полковник сообщил важную новость. Завтра в Краснодон прибывает специальный отряд гестапо. Германская тайная полиция всерьез заинтересовалась «Молодой гвардией» и сама поведет дальнейшее следствие…

Утром следующего дня огромный, невероятно тучный человек в черном кителе, на левом рукаве которого белела повязка с фашистской свастикой, вошел в кабинет Соликовского и бесцеремонно, не обращая никакого внимания на Соликовского и Подтынного, тщательно оглядел комнату. Легко приподнял и поставил наискось письменный стол, затем подошел к окну, подергал шпингалеты, передвинул на середину комнаты деревянную скамью, диван оттолкнул ногой в дальний угол. Потом, еще раз окинув взглядом комнату, приоткрыл дверь и высоким, женским голосом, никак не вязавшимся с его мощной мешковатой фигурой, крикнул что‑то по–немецки.

Такие же мрачные и такие же бесцеремонные люди в черных гестаповских мундирах тотчас заполнили весь кабинет. Двое дюжих солдат внесли в комнату большой тяжелый ящик с бутылками, по знаку своего шефа поставили его под стол. Следом за ними еще двое втащили в комнату странное деревянное сооружение, напоминавшее гимнастического «коня». Очень широкий в плечах и тонкий в талии солдат на вытянутых руках внес большую металлическую жаровню и, надев кожаный фартук, тут же принялся разводить в ней огонь. Один из гестаповцев притащил патефон и поставил его возле окна. На столе, на подоконниках, на деревянной скамье появились ящики с какими‑то диковинными инструментами — метровыми щипцами, железными крючьями, кольцами…

Когда все это было распаковано и разложено, шеф уселся за стол и только теперь посмотрел на застывшего Соликовского.

— Мы будем работайт ваш комната. Отшен ка–роши комната… Вы есть русский полицаймайстер?

Соликовскии подбросил руку к папахе.

— Так точно, господин… господин…

— Майстер, — подсказал шеф. — Я имею быть майстер. Вы есть полицаймайстер, я — майстер, ха–ха–ха!..

Соликовскии подумал, что майстер — это фамилия. До сих пор ко всем немцам он обращался только по их званию, и назвать шефа гестапо просто по фамилии он не сразу решился. Но так как шеф больше ни слова не добавил и продолжал смеяться, он осмелился робко представиться:

— Так точно, господин… Майстер. Фельдфебель Соликовский! — и потянул к себе за рукав Подтынного. — Мой заместитель фельдфебель Подтынный…

Шеф кончил смеяться и, протерев глаза кончиком не очень свежего носового платка, указал на стул.

— Возьмите свой место… Будем иметь э–э… немножко разговор.

Подтынному он не предложил сесть, и тот продолжал стоять, вытянув руки по швам.

— Вы будет рассказывайт, какой работа ваша полицайкоманда делал русский партизан. Все рассказывайт…

Старательно подбирая слова, которые казались ему самыми простыми и понятными, Соликовский принялся подробно рассказывать обо всем, что происходило в полиции в эти дни: как удалось заполучить список почти всей подпольной организации, как ловко и быстро были схвачены молодогвардейцы…

— Все партизан арестованный? — неожиданно оборвал его «майстер».

— Нет, пока не все, некоторым удалось убежать… Да куда они денутся? Побегают и придут домой. Мы установили постоянное наблюдение за квартирами…

«Майстер» недовольно пробормотал что‑то, холодно взглянув на Соликовского.

— Сколько вы зеваль?

Соликовскии не сразу сообразил, о чем спросил шеф, и Подтынный пришел ему на помощь. Он раскрыл лежавшую на столе папку, быстро подсчитал.

— Еще не пойманы восемнадцать человек, господин майстер. Вот их список.

Гестаповец подвинул папку, медленно, будто запоминая, перечитал вслух все фамилии. Потом взглянул на Подтынного своими глазами–кнопками:

— Плёхой работа… Вы есть не фельдфебель. Вы есть… э–э-э…

— Но мы арестовали их родителей, — поспешил доложить Соликовский. — Фатер и матер — понимаете, господин Майстер? Они будут сидеть в камерах, пока не скажут, где их дети…

«Майстер» сердито спросил, как проводились допросы арестованных и какие показания дали молодогвардейцы.

— О, мы с ними не церемонились! — живо воскликнул Соликовский. Он сообщил, что все арестованные допрошены по нескольку раз, за исключением Шевцовой, которую привезли только вчера. Главари организации — Третьякевич, Земнухов, Мошков, Попов и другие — уже избиты так, что на допрос их приходится чуть ли не на руках приносить.

— Нам не удалось пока получить нужные сведения. Но эта штука заставит их развязать языки! — он положил на стол мохнатый кулак.

«Майстер» улыбнулся, будто хотел сказать что‑то приятное.

— Вы есть глюпый толстый дурак. Этот штука может пугать маленький дети. Партизан нужен другой штука… Мы вам покажем, что есть настоящая кароший работа! Германский гестапо умеет кароший работа, ха–ха–ха!..

«Майстер» больше ни о чем не спрашивал. Тяжело поднявшись, он вышел из кабинета. Следом двинулись гестаповцы. Соликовский и Подтынный, потоптавшись на месте, неуверенно пошли за ними.

В коридоре «майстер» распахнул первую попавшуюся дверь — это была женская камера, она размещалась напротив кабинета Соликовского.

Тяжелый, насыщенный парами воздух ударил в нос. Небольшая квадратная комната была набита битком. Девушки, женщины с детьми, старухи сидели прямо на полу или стояли у стен, тесно прижавшись друг к другу.

«Майстер» подозвал Соликовского.

— Все партизан? — спросил он, указав на камеру.

Соликовский вполголоса пояснил:

— Тут есть также их родители. Я докладывал вам… Некоторые арестованы по подозрению в соучастии…

«Майстер» заглянул в следующую дверь.

— Здесь?

— Тоже… — кивнул головой Соликовский.

Проверив все камеры, «майстер» вышел из коридора прямо на улицу. Возле барака его ожидала крытая брезентом штабная машина. У самой машины он остановился и поманил пальцем Соликовского.

— Сегодня вы будет выгоняйт всех лишний! Матка, татка — всех! Оставляйт только партизан! Завтра гестапо показывайт настоящий работа!

И, повернувшись, с трудом втиснулся в машину. Соликовский вернулся в свой кабинет и сказал Подтынному:

— Ну, давай списки. Будем смотреть, кому идти в рай, а кому — в ад…

В этот день вернулись домой все родители молодогвардейцев и те, кого арестовали просто по подозрению. В их число попал и Витя Лукьянченко — против него никаких улик не было. В камерах остались коммунисты и молодогвардейцы.

То, что происходило затем в сером бараке, описать невозможно. Помните короткие, страшные строки романа А. Фадеева «Молодая гвардия»: «И мучения, которым их подвергали теперь, были мучения, уже непредставимые человеческим сознанием, немыслимые с точки зрения человеческого разума и совести».

Описывая жуткие сцены истязаний и пыток молодогвардейцев, А. Фадеев ни на йоту не отходил от правды. Они основаны на признаниях самих палачей, позже представших перед народным судом за свои злодеяния. Фашистские выродки рассказали, что во время пыток Анатолию Попову отрубили ступню и раздробили пальцы рук, Николаю Сумскому перебили правую руку, сломали ключицу, выбили глаз, Владимиру Осьмухину отрубили кисть правой руки… Особенно зверским истязаниям были подвергнуты девушки. Молоденькую учительницу из поселка Краснодон Тосю Елисеенко фашисты посадили на раскаленную плиту, Тоне Иванихиной вырезали грудь и выжгли глаза, у Ули Громовой вырезали на спине звезду.

Но как ни лютовали гитлеровцы, они не смогли поставить молодогвардейцев на колени, сломить их дух. Юные патриоты стойко перенесли все тяжкие испытания, выпавшие на их долю.

Виктор Третьякевич после многократно повторившихся пыток сказал «майстеру»:

— Вы рассчитываете на то, что ваши средневековые орудия пыток произведут устрашающее действие? Напрасно! Мне не надо минуты на раздумывание. Я скажу вам все. Да, это мы убивали фашистов, уничтожали вашу технику. Мы старались делать все, чтобы прогнать вас с нашей земли. Как патриоты своей Родины, мы боролись за ее честь и свободу. За Родину я готов умереть.

Уля Громова с презрением бросила в лицо палачам одну только фразу:

— Я не буду отвечать на ваши вопросы, потому что не признаю за вами права судить меня!

Тоня Иванихина не произнесла ни слова. Она молча перенесла все пытки…

Взбешенные упорством подпольщиков, гитлеровцы все больше распалялись. Все страшнее, все кошмарнее становились истязания.

Так продолжалось до пятнадцатого января.

Хмурое солнце медленно, будто нехотя, поднялось над Краснодоном. Неяркие лучи его осветили серый барак, проникли в окна камер, возвещая начало нового дня.

Светлые блики робко скользнули по стенам, упали на пол, где спали вповалку хлопцы, и, будто чувствуя их ласковое прикосновение, ребята зашевелились, один за другим стали подниматься, протирая глаза.

Первым встал на ноги Николай Жуков — коренастый, как молодой дубок, веселый моряк, участник обороны Севастополя. Стараясь не обращать внимания на острую боль, пронизывающую все тело, Николай сделал физзарядку, насвистывая какой‑то веселенький мотив, затем потрепал по плечу спавшего рядом Василия Гукова.

— Эй, пехота! Проспишь все царство небесное. А ну, подъем!

Василий нехотя повернулся, сел. Растирая затекшую руку, сердито посмотрел на шершавые доски пола.

— Ну да, на такой перине заспишься. Все бока отлежал… — И, повернувшись к Николаю, шутливо проворчал: — Чего раскричался? И не пехота я, а в артиллерии служил. Не разбираешься в родах войск, салага…

— Это я салага? — Николай подпрыгнул на месте, вскинул руки на грудь. — Хлопцы, а ну скажите этому сухопутному сверчку, кто быстрее всех Донец переплывает? А кто в городе первенство по гребле держал? Да меня, если хочешь знать, потому и на флот взяли. Туда, понимаешь, особый отбор… — Хитро прищурив глаз, Николай подмигнул хлопцам и повернулся к Василию: — А знаешь, Васек, почему тебя в артиллерию взяли? Есть такое правило: франт — в кавалерии, лодырь — в артиллерии…

— Э, нет, это правило уже не соблюдается, — вмешался в шутливый спор Ваня Земнухов. — Я эту поговорку тоже знаю. Красавцы — во флоте, так ведь дальше? А как же тогда тебя во флот взяли, с таким‑то носом? Нарушили правило…

Николай обескураженно пощупал свой нос, растерянно пробормотал:

— И не во флоте, а на флоте. Грамматики не знаешь…

Дружный смех проснувшихся ребят не дал ему договорить.

Неожиданно Толя Попов поднял голову, настороженно осмотрелся.

— А ну, стойте, хлопцы. Что‑то тихо кругом…

Все затаили дыхание, прислушиваясь. В самом деле, в бараке было необычно тихо. Даже полицаи, изредка проходившие по коридору, разговаривали между собой вполголоса, ходили крадучись, стараясь не скрипеть половицами.

И все враз поняли, что означает это мрачное затишье…

— Какое число сегодня? — спросил Толя.

— Пятнадцатое, — ответил лежавший рядом с ним Земнухов.

— Так… Именинник я сегодня, выходит. Девятнадцать уже… Мама в этот день всегда пироги пекла… с печенкой… Записку ей надо… Бумаги…

Анатолий пошарил руками вокруг. Кто‑то протянул ему клочок бумаги. Карандаша не нашлось. Анатолий достал спичку, смочил ее кровью и вывел: «Поздравь меня, мама, с днем рождения. Не плачь, утри слезы».

Волоча за собой окровавленную, туго перетянутую тряпками ногу, он пополз к выходу. Толкнул головой дверь, с трудом приоткрыл ее.

Возле двери сидел молодой курчавый полицай.

— Эй, ты! — глухо, тоном приказа, сказал Анатолий, протягивая ему записку. — Возьми!.. Матери…

Полицай вскочил, тревожно озираясь, закивал головой:

— Ладно, ладно… Ты не беспокойся. Отнесу. Обязательно отнесу… Как сменюсь с дежурства, так сразу… Я понимаю…

Анатолий снова закрыл дверь и окинул взглядом посеревшие, лица ребят. Усмехнулся, бодро тряхнул светлым чубом.

— Ну, чего притихли? Ваня, запевай‑ка нашу, молодогвардейскую… Хорошую песню мы сочинили, а петь приходилось все больше украдкой. Теперь‑то можно во весь голос…

И он запел нарочно громко, старательно выговаривая слова:

> Над землей богатою, Над родною хатою. С бандою проклятою. Выступаем в бой. И за волю вольную, За страну раздольную. Вышел в степь донецкую. Парень молодой…

— О, то ты правильно придумал! — воскликнул Ваня Земнухов, живо сверкнув глазами. — Давайте, хлопцы, дружно! Пусть и девчата за стеной услышат… — И, дирижируя обеими руками, подхватил:

Ах ты, степь родимая, Степь непобедимая, Сильными и твердыми. Ты растила нас. Всей семьей шахтерскою. На чуму заморскую, За просторы гордые. Выйдем в этот час…

Все, кто был в камере, дружно подхватили знакомую мелодию. Вася Бондарев постучал кулаком в стену, за которой в соседней камере сидели девушки. Оттуда немедленно раздался ответный стук, и в хор включились звонкие девичьи голоса. По всему бараку понеслась задорная песня:

Собирай донецкую. Силу молодецкую, Чтоб разбить немецкую. Черную орду. Чтоб над терриконами, Нивами зелеными. Мы везли вагонами. Уголь и руду!

В бессильной злобе фашисты метались по коридору, врывались в камеры, размахивая пистолетами, орали: «Молчать!».

Но молодогвардейцы не обращали на них внимания. Они как будто даже не замечали этих рассвирепевших, брызжущих слюной людей и пели еще громче, еще дружнее, вкладывая в бесхитростные слова песни всю свою ненависть к врагам, всю свою любовь к жизни, к Родине.

В эти последние часы своей жизни отважные комсомольцы хотели только одного: пусть все узнают, что никакие пытки, никакие мучения не сломили их дух, не смогли отнять у них веру в правоту своего дела, в силу своего народа. Своей песней они говорили врагам: советская власть непобедима!

…Поздно ночью в окно дома Поповых кто‑то тихо постучал. Таисия Прокофьевна приоткрыла форточку. В форточку впорхнул листок бумаги, затем донесся чей‑то приглушенный шепот: «Беги в полицию, может, успеешь попрощаться…».

Не чуя под собой ног, Таисия Прокофьевна выбежала на улицу.

Ярко светила луна. У самого здания полиции Таисия Прокофьевна увидела, как распахнулись ворота, из двора выехала крытая брезентом автомашина и на большой скорости помчалась к шахте № 5. Из‑под брезента глухо доносилась песня. Хриплые юношеские голоса негромко пели любимую песню Владимира Ильича:

Замучен тяжелой неволей, Ты славною смертью почил…

В этом хоре Таисия Прокофьевна услышала и голос своего сына.

Его вместе с товарищами везли на казнь…

***

Рассказ Подтынного близился к концу.

— Следствие располагает данными о том, что вы лично участвовали в казни молодогвардейцев. Вы подтверждаете это?

Подтынный беспокойно заерзал на стуле.

— Н–нет… То есть… я присутствовал… Мне приходилось сопровождать арестованных к месту казни…

— Расскажите об этом.

Снова лицо Подтынного укрылось в густых клубах дыма.

— Вечером 14 января шеф гестапо разговаривал по телефону с полковником Ренатусом. Соликовского и меня перед началом разговора выгнали в коридор. Когда мы снова вошли в кабинет, шеф объявил, что в целях сокращения линии фронта германская армия отходит на запад и полиции надо готовиться к эвакуации. Соликовский спросил, как быть с арестованными. Шеф ответил: «Всех уничтожить». В следующую ночь первая группа арестованных подпольщиков была казнена..

КАЗНЬ.

Уже не только по ночам доносились с востока мощные раскаты орудийной канонады. Круглые сутки гремела, полыхала огненными заревами заснеженная степь за Донцом. Резвые стайки краснозвездных истребителей проносились над Краснодоном. Советские войска рвались в Донбасс.

Первым трезво оценил сложившуюся обстановку барон Швейде. Быстро, без лишнего шума он упаковал свои вещи и однажды утром укатил из Краснодона, заявив майору Гендеману, что неотложные дела немедленно требуют его в Саксонию.

— Я постараюсь вернуться так скоро, как это будет возможно, — уверял он, пожимая руку майору. — Мы еще встретимся. Непременно…

Майор рассеянно ответил на рукопожатие, пробормотал какие‑то любезности, а про себя подумал: «Удирает, как крыса с корабля: что‑то пронюхал…».

Майор не знал об истинном положении на фронте, но догадывался, что сдержать напор советских войск в районе Донбасса вряд ли удастся. Он и сам подумывал уже о том, что пора бы передислоцироваться подальше на запад, но, как человек военный, сделать это без приказа не мог. А приказа не было.

Бегство барона не на шутку встревожило майора. Он съездил в Красный Луч и на правах старого друга попытался было вызвать на откровенный разговор полковника Ренатуса. Но тот ничего определенного не сказал, лишь пожаловался на занятость, на усталость и говорить о положении на фронте не стал.

Наконец 14 января из штаба пришла шифровка, в которой довольно недвусмысленно намекалось на то, что в ближайшее время оккупационным властям Краснодона придется оставить город и что комендатуре нужно готовиться к перебазированию. Майор тут же распорядился объявить по гарнизону положение военной тревоги.

Утром 15 января у Гендемана состоялось короткое совещание. Присутствовали шеф гестапо, Зонс, Соликовский и бургомистр Стаценко.

Шеф, по–видимому, был нездоров. Он непрестанно морщился, словно страдал от зубной боли, часто хватался руками за голову.

— Следствие о партизанской группе закончено. Полковник Ренатус, которому я доложил о результатах следствия, приказал немедленно всех расстрелять. Всех до единого. Вам, — шеф посмотрел на майора, — надлежит привести приговор в исполнение.

— Вам удалось вырвать у них признания? — живо повернулся к «майстеру» Зонс.

— Картина действий партизанской группы достаточно ясна, — сухо отрезал шеф. — Нет нужды вдаваться в подробности. Все равно это ничего не изменит.

— А коммунисты? Они, безусловно, были главным ядром группы. Не удалось ли вам установить, каким образом они руководили подпольщиками?

— Было бы наивно предполагать, что коммунисты признаются в этом, — ответил шеф. — Группен–фюрер Шульц допрашивал коммунистов, но только ради формальности. Что касается молодых, то они могли и не знать о роли коммунистов. Впрочем, все это тоже не имеет значения.

— Казнь будет публичной? — осведомился майор. Шеф поморщился.

— Чем меньше будут знать о ней, тем лучше. Главное — побыстрее. Если возможно — сегодня же.

Майор взглянул на Соликовского, хотел что‑то сказать ему, но, вспомнив, что тот не понимает по–немецки, приказал переводчику.

— Объясните коротко…

Переводчик быстро передал по–русски сообщение шефа. Соликовский сразу оживился.

— На пятой шахте шурф есть. Место глухое, жилья поблизости нет. А главное — и закапывать не надо. Покидать в шурф — и баста. Глубина там — больше пятидесяти метров,

Гендеман вопросительно посмотрел на шефа.

— Пожалуй, подходит. Как думаете? Шеф равнодушно ответил:

— Мы увезем в Ровеньки Любовь Шевцову: господин полковник пожелал допросить ее лично. Нужно получить от нее некоторые сведения о системе советской разведки. Остальные нас уже не интересуют. Поступайте по своему усмотрению. Да не забудьте сказать этому болвану, — шеф кивнул в сторону дремавшего в углу бургомистра, — что смертный приговор должен подписать он, как представитель местной власти.

Прямо из комендатуры Зонс и Соликовский отправились осматривать шурф шахты № 5.

Глухой, давно забытый людьми пустырь на далекой окраине города даже днем производил удручающее впечатление. Угрюмо возвышался над ним невысокий холм шахтной породы. У подножия холма лежал, распластавшись, искореженный взрывом шахтный копер. Холодный ветер уныло свистел в погнувшихся, вросших в заснеженную землю металлических фермах. Они покрылись красными каплями ржавчины, и издали казалось, что весь копер забрызган кровью.

Под копром зияла пропасть. Из глубокого, с обвалившимися краями колодца веяло запахом перегнившего леса и леденящим холодом.

Опустившись на колени, Зонс тщательно обследовал края колодца, осторожно заглянул вглубь. Пошарив руками вокруг, нашел обломок кирпича, бросил его в колодец и долго прислушивался.

— Другого выхода из колодца нет? Соликовский кивнул.

— Нет. Все подземные выработки давно обрушились, там и кошка не пролезет. Громов спускался, все обследовал…

Зонс поднялся с земли, достав из кармана платок, вытер мокрые ладони.

— К двадцати трем часам всем полицаям быть на месте, — коротко приказал он. — Приготовить первую партию арестованных. Список покажете мне после обеда. Вам все ясно?

— Понятно, господин гауптвахтмейстер. Будет сделано! — бодро ответил Соликовский.

…В сером бараке было непривычно тихо. Возле крыльца сгрудились полицаи, смрадно дымили цигарками. Временами они прислушивались к непрерывному гулу, доносившемуся с востока, молча переглядывались, сокрушенно качали головами.

— Ну, чего рты разинули! — прикрикнул на них Соликовский. — Марш по своим местам!

Лукьянов зло растер носком сапога дымящийся окурок, шумно вздохнул.

— Где‑то оно, наше место… Видать, новую конуру скоро придется подыскивать. Нашему Серку сколько ни бреши, а все на чужого…

— Но–но, разбрехался! — закричал Соликовский. — Кому сказано, по местам! Домой без команды не уходить. Ночью будет большая работа. Подтынный где?

— У Захарова все сидят, — ответил Лукьянов.

В кабинете Захарова сидели Подтынный, Кулешов и Черенков. Лица у всех лоснились, глаза помутнели.

Соликовский окинул их подозрительным взглядом.

— Празднуете? Не рано ли начали?

— Захаров где‑то разжился, — осклабился Кулешов, суетливо подвигая Соликовскому стул. — У–ух, злая штука! Заграничная! — Он вытащил из ящика стола бутылку. — Попробуйте.

— Налей…

К вечеру все полицаи едва держались на ногах. Захаров щедро угощал своих сослуживцев ромом, который ему удалось стащить у гестаповцев. Рядовые полицаи притащили ведро самогона. Пили жадно, стараясь отогнать тоскливые мысли, навеянные приближающимся гулом с востока…

В одиннадцать часов ночи два крытых брезентом грузовика подкатили к бараку. Хлопнув дверцей, из кабины выскочил Зонс. Из кузова выпрыгнули жандармы, засуетились на тесной площадке. На крыльцо вышел Соликовский, хрипло прокричал в коридор:

— Подтынный! Построй своих!

Жандармы и полицаи выстроились в два тесных ряда, образовав живой коридор от самых дверей камер до откинутой задней крышки кузова автомашины. Зонс приказал вывести арестованных коммунистов. Со связанными руками, первыми прошли Лютиков, Бараков, Соколова, Дымченко, Телуев, Выставкин. Жандармы приказали им лечь на дно кузова, лицом вниз, сами сели рядом, держа автоматы на изготовку.

Затем Соликовский принялся вызывать по списку молодогвардейцев:

— Третьякевич…

— Земнухов…

— Мошков…

— Попов…

— Громова…

— Осьмухин…

Рванувшись с места, автомашины на бешеной скорости помчались по пустынным улицам Краснодона и, выехав на окраину, остановились. Арестованных согнали с машины и, подталкивая прикладами, повели по узкой тропке к чернеющему вдали невысокому террикону.

Подтынный часто спотыкался, хватался руками за идущего рядом Соликовского. Возле самого террикона его догнал Лукьянов.

— Пиджачки‑то есть добрые… Жаль, пропадут зазря…

Подтынный утвердительно кивнул.

Жандармы отделили от толпы шестерых коммунистов, окружив их, подвели к шурфу. Тем временем полицаи загнали молодогвардейцев в полуразвалившуюся, сложенную из бутового камня сторожку и торопливо принялись стаскивать с них одежду.

Первым Зонс подвел к шурфу Лютикова. Филипп Петрович медленно, будто в раздумье, подошел к глубокому колодцу, повернувшись, окинул взглядом своих товарищей. Теплая грустная улыбка осветила его лицо.

— Друзья мои, дорогие товарищи…

Он недоговорил. Зонс поспешно вскинул пистолет и, не целясь, выстрелил прямо в лицо.

Затем к шурфу подвели Баракова, Соколову, Дымченко… Один за другим прозвучали шесть выстрелов.

Хладнокровно сунув пистолет в кобуру, Зонс повернулся к Соликовскому:

— Теперь тащите молокососов…

По команде Соликовского пьяные полицаи поволокли молодогвардейцев к шурфу. Уля Громова, повернувшись к своим товарищам, хотела что‑то сказать, но Захаров сдавил ей шею своими цепкими пальцами. Один из жандармов, приставив пистолет к груди Ули, выстрелил в упор.

Володя Осьмухин сам не мог идти. Двое полицаев подхватили его и, раскачав, бросили в шурф.

Когда к шурфу подвели Виктора Третьякевича, он неожиданно рванулся, толкнул плечом стоявшего рядом Зонса. Потеряв равновесие, Зонс чуть было не свалился в шурф. В последний момент он ухватился рукой за торчавшую над колодцем металлическую балку. — Перепуганные жандармы не успели даже выстрелить в Виктора и живым столкнули его в колодец…

В эту ночь были казнены двадцать два подпольщика.

Хмурыми, молчаливыми возвращались в барак полицаи. Поделили между собой одежду, снятую с казненных. Часть одежды Подтынный передал Лукьянову, отрядив его добывать самогон.

Весь остаток ночи и следующий день прошли в беспробудном пьянстве. Не решаясь показываться в городе, полицаи завалились спать тут же в бараке. Соликовский, Захаров и Подтынный, закрывшись в кабинете, пьянствовали.

На другую ночь в бараке снова появился Зонс. Отряхивая снег с сапог, недовольно буркнул Соликовскому:

— Фу, какая вонь! В вашем хлеву нечем дышать…

Соликовский потянулся к нему с переполненным стаканом. Резким движением Зонс выбил стакан, ухватив за ворот Соликовского, сильно встряхнул его:

— Пьяная свинья! Подлец! Так напиться в самый ответственный момент!

Отшвырнув Соликовского, он приказал Подтынному немедленно поднять по тревоге полицию и вывести на улицу всех арестованных, оставшихся в камерах. Подтынный с трудом растолкал сонных полицаев, выгнал их во двор. Жандармы принялись вытаскивать из камер обессилевших от потери крови молодогвардейцев. Каждому арестованному скручивали руки и ноги, завязывали глаза. Жандармы бросали их в сани навалом, одного на другого, словно это были уже трупы…

Зонс торопился. Когда молчаливый санный поезд приблизился к шахте № 5, он на ходу соскочил с передних саней, взмахнув пистолетом, скомандовал:

— Подводите по одному к шурфу. Быстрее!

Гремели залпы на востоке. От разрывов содрогалась земля, огромные зарницы полыхали в небе, и казалось, что бои идут уже где‑то на окраине города. Напуганные этим гулом, подстегиваемые грозными выкриками Зонса, жандармы и полицаи суетились вокруг саней…

Одним из первых подвели к шурфу крупного, широкоплечего мужчину в изодранной рубахе и синих армейских шароварах. Это был председатель Краснодонского райисполкома, член подпольного райкома партии Степан Григорьевич Яковлев. Избитый до неузнаваемости, весь в крови, он все же крепко держался на ногах, и жандармы, окружившие его со всех сторон, с силой подталкивали его к шурфу.

У самого шурфа Яковлев вдруг остановился, двинув могучими плечами, — оттолкнул от себя жандармов. Обернувшись назад, улыбнулся своим друзьям, негромко проговорил: «Прощайте, товарищи!» — и смело шагнул в зияющую пропасть. Из глубины мрачного колодца донесся его сильный звонкий голос:

— Умираю за Родину!..

Ошеломленные, застыли возле шурфа жандармы. Зонс ударил рукояткой пистолета стоявшего рядом солдата.

— Ну, что стоите? Давайте следующего! Живее! Услышав грозный окрик Зонса, Подтынный кинулся помогать жандармам.

Подбежав к саням, он потащил легонькое щуплое тело и вдруг замер на месте: мешок, окутывавший голову его жертвы, упал, и Подтынный увидел бледное, освещенное луной лицо Тони Иванихиной. Вместо глаз зияли страшные кровоточащие раны. Тоня была без сознания…

Подскочивший жандарм оттолкнул Подтынного, схватил Тоню в охапку и потащил к шурфу. Подтынный стоял на месте, безучастно наблюдая, как двое жандармов, раскачав, бросили в шурф Тоню, затем ее сестру Лилю, затем еще кого‑то, еще…

Успевший протрезветь Соликовский подошел к Подтынному.

— Все… С «Молодой гвардией» покончено. Пошли домой.

…Прошло несколько дней. Гул за Донцом не утихал, но и не приближался. Фашисты ценой огромных потерь сдерживали напор советских войск на подступах к Донбассу.

Оккупационные власти Краснодона, приготовившиеся было к бегству, приободрились. Майор Гендеман получил новый приказ генерала Клера: «Необходимо принять самые строгие меры по очистке тыла германской армии от враждебно настроенных элементов, истребить остатки партизанских отрядов, особенно активизировавшихся в последнее время. Всех лиц, задержанных по подозрению в действиях, направленных против великой германской армии, приказываю немедленно уничтожать».

В эти дни в городе появилось много советских солдат, бежавших из плена и пробиравшихся к линии фронта. Жандармы чуть не каждую ночь устраивали облавы, хватали местных жителей, укрывавших беженцев. Опустевшие камеры серого барака опять были полны арестованных. Осмелевшие, воспрянувшие духом полицаи снова стали появляться в городе.

Однажды ночью группа полицаев заметила в темном переулке осторожно пробиравшегося вдоль забора человека. Двое схватили неизвестного за руки, третий посветил ему в лицо электрическим фонариком.

— О, старый знакомый! Это сосед мой, Григорьев. А мы‑то его искали!..

Соликовский, которому полицаи доложили об аресте одного из укрывавшихся до сих пор молодогвардейцев, поспешил к Зонсу.

— Надо прочесать весь город, — распорядился Зонс. — Видимо, бежавшим партизанам не удалось перейти линию фронта, и они возвратились домой.

В ту же ночь жандармы и полицаи пошли по адресам, сообщенным Почепцовым.

Были арестованы:. Юрий Виценовский, Владимир Загоруйко, Аня Сопова, Анатолий Ковалев — они не сумели перейти линию фронта и после долгих скитаний по окрестным хуторам возвратились в родной город.

А утром в бараке опять появился шеф гестапо со своими помощниками. Как и прежде, «майстер» расположился в кабинете Соликовского. Снова горел огонь в жаровне, на скамье лежали страшные инструменты.

Соликовский подошел к Подтынному, шепнул:

— Прочно устроились. Видать, надолго.

— Слава богу… — отозвался Подтынный и облегченно вздохнул: — С ними как‑то спокойнее…

— Наверное, с фронта пришли хорошие вести. Ну да, я же говорил: такая сила, куда там с ними тягаться.

И Соликовский кинулся помогать двум гестаповцам, тащившим по коридору тяжелый ящик.

Но не добрые вести с фронта заставили «майстера» вернуться в Краснодон и продолжить следствие по делу подпольной партизанской группы. Он только что получил крепкий нагоняй от полковника Ренатуса, недовольного тем, что большой группе подпольщиков удалось бежать и что гестаповцы не смогли сломить волю пойманных молодогвардейцев и вырвать у них признания.

И когда жандармам удалось поймать еще нескольких молодогвардейцев, «майстер» поспешил в Краснодон. Он решил доказать полковнику, что дьявольские орудия пыток, изобретенные им, способны сломать любого, даже самого крепкого духом человека!

Служба в гестапо давно превратила «майстера» в машину. Ему были чужды человеческие чувства. На людей, попадавших ему в лапы, он смотрел как на подопытных животных, с которыми можно делать все, что угодно. Он знал одно: его задача — сломить дух этих людей, заставить их ползать на коленях, плакать, раскаиваться.

«Майстер» немало повидал на своем веку. Но здесь, в Краснодоне, произошло нечто такое, что даже его привело в изумление. В его богатой практике еще не было ничего подобного: около сотни человек — преимущественно молодых, почти детей — прошли через его руки, он применил все свое дьявольское искусство и ни разу не услышал мольбы о пощаде.

Его поразило невиданное мужество этих людей. Он выдумывал все новые и новые ужасные истязания и никак не мог понять, какая сверхчеловеческая сила помогает им выдерживать эти чудовищные пытки.

Вот перед ним, слегка расставив ноги, стоит широкий в плечах, богатырского телосложения парень в простой холщовой рубахе. Это Анатолий Ковалев, один из самых активных подпольщиков. Смело глядя прямо в лицо «майстеру», Анатолий даже не дал ему раскрыть рта и сразу заговорил:

— Вы хотите знать, являюсь ли я участником подпольной организации? Да, я состою в «Молодой гвардии». Я вступил в нее, чтобы вас бить! Все равно, гады, вы своей смертью не умрете. За нас отомстят!

«Майстер» с любопытством наблюдал, как четверо жандармов пытались свалить Анатолия на пол, чтобы начать пытки, и не могли сдвинуть его с места. Необычайно сильный, он одним движением плеча отшвыривал их от себя, пока подбежавший Соликовский не ударил его наганом в висок.

Подручные «майстера» сделали все, что могли, чтобы сломить Анатолия. Очнувшись после чудовищных пыток, он не позволил полицаям прикоснуться к себе и, поднявшись на ноги, сам вышел из кабинета…

Вот жандармы приволокли молоденькую, хрупкую девушку с ямочками на щеках и тяжелыми русыми косами. «Майстер» лениво спросил:

— Как тфой имя?

— Сопова Анна…

Это были единственные слова, которые услышали гестаповцы от девушки. Ее дважды подвешивали к потолку за косы. В третий раз одна коса оборвалась и девушка упала на пол, истекая кровью. Но она не сказала им ни слова.

Однажды вечером, когда «майстер» уже собирался отправляться на ночлег, двое полицаев втолкнули в кабинет невысокого худого паренька в старом куцем пальтишке. Правая рука его висела плетью, на разодранном рукаве, повыше локтя, медленно расплывалось кровавое пятно.

Перебивая друг друга, полицаи принялись рассказывать что‑то своему начальнику. «Майстер» разобрал далеко не все из их объяснений. Но и того, что он понял, было достаточно, чтобы изумиться. Оказывается, этот мальчишка сумел пробраться через линию фронта к своим, вместе с советскими войсками участвовал в боях, был разведчиком, получил ранение и попал в плен, но каким‑то чудом сумел бежать.

«Майстер» не верил своим ушам — неужели действительно этот мальчик, почти ребенок, мог совершить то, что не под силу иному взрослому?

— Кто этот мальтшик? — нетерпеливо спросил он Соликовского.

— О, это очень важный преступник! — обрадованно пояснил Соликовский. — Он один из главарей «Молодой гвардии», Сережка Тюленин. Мы давно его искали…

Несколько минут «майстер» молчал, разглядывал Сережку. Затем встал из‑за стола, подошел вплотную к нему и, неожиданно улыбнувшись, заговорил:

— Ай–яй–яй, такой кароший мальтшик… Ты сфой мама хочешь идти, да? Мы сейчас отфедет тебя твой мама. Ты сказать, где лежит партизанский финтовка, и пойдешь на свой дом…

Сережка круто вывернулся из‑под ладони.

— Иди ты, знаешь…

«Майстер» повернулся к переводчику.

— Что он сказал?

Переводчик оробел — в немецком языке он не нашел слов, которые точно передавали бы смысл сказанного Сережкой.

— Он… он выругался, герр майстер…

«Майстер» сухо сказал Подтынному:

— Вы будет сам спрашивайт этот мальтшик… Ка–рашо спрашивайт. Я буду смотрейт…

Нахохлившись, вобрав голову в плечи, он безучастным, холодным взглядом наблюдал за происходившим.

Сделав большой глоток из стоявшей на столе рюмки, Подтынный шагнул вперед и молча ударил Сережку наотмашь кулаком по лицу. Сережка пошатнулся, но удержался на ногах и прислонился к стене.

Сорвав с него одежду, Подтынный схватил плеть. На худеньких плечах вздулся кровавый рубец, второй, третий…

— Будешь говорить?

Сережка отрицательно покачал головой. Один из полицаев нагнулся к Соликовскому, быстро зашептал что‑то на ухо.

— Впустите ее! — коротко бросил Соликовский.

Лукьянов ввел в кабинет невысокую седую женщину. Простенький бумажный платок сполз ей на плечи. Взглянув на окровавленного Сережку, она страшно побледнела.

— Вот, полюбуйся на своего щенка, — усмехнулся Соликовский. — Молчит… Может, ты заставишь его говорить?

Старушка молча смотрела на сына. Один из гестаповцев толкнул ее в спину, занес над нею плеть…

Собрав последние силы, Сережа рванулся к матери, но двое дюжих гитлеровцев прижали его к стене.

— Сволочи! — прошептал он трясущимися губами. — Сволочи!

Сильный удар сапогом свалил его на пол.

— Сыночек, родной! — Обезумев от горя, мать упала на пол, прижалась к ногам Подтынного. — Отпустите его, прошу…

Необычайно звонкий, мальчишеский голос заставил вздрогнуть «майстера»:

— Мама, не надо! Не смей!!!

Медленно, со стоном мать поднялась на ноги, перекрестилась и замерла у стены. Обезумевшими глазами смотрела она, как пытают ее сына.

А Сережка, увидев, что мать поняла его и подчинилась ему, усмехнулся…

Эта страшная улыбка, будто застыла у него на губах. Он усмехался, когда четыре толстые «цыганские» иглы по самое ушко вонзились в его пальцы. Усмехался, когда ему зажали ноги между половинками двери, когда раскаленным добела железным шомполом жгли его ладони, протыкали насквозь рану в плече…

Два часа продолжались пытки. Наконец Подтынный в последний раз спросил:

— Будешь говорить?

Сережка яростно мотнул головой:

— Нет!

«Майстер» медленно поднялся со стула и, ни к кому не обращаясь, угрюмо объявил:

— Завтра всех убивайт… Всех.

Ночь прошла без сна. Тяжелые, безрадостные мысли одолевали Подтынного.

Рано утром за ним пришел Лукьянов.

— Вызывают в полицию, — пробасил он. — Велели побыстрее.

Накинув шинель, Подтынный спросил:

— Что там еще стряслось?

— А я почем знаю? Мне не докладывали… Ночью привели еще троих пацанов. Видать, допрашивать надо.

— А немец где?

— Майстер‑то? Нету… С ночи как ушел, так и не появлялся. Соликовский один сейчас управляется.

Соликовский сидел за столом и торопливо писал что‑то. Взглянув на вошедшего Подтынного, он озабоченно потер пальцами переносицу.

— Возьми двух человек и отправляйся в комендатуру, — хмуро приказал он. — Надо к вечеру прислать подводы. Поскорее только возвращайся. Работы много…

Во дворе, где размещалась немецкая сельхозкомендатура, было тихо. Подтынный прошелся по опустевшему зданию, в одной из комнат наткнулся на прикорнувшего у печки сторожа. С трудом растолкал его, спросил, где фельдкомендант. Сторож сонно пробубнил:

— Уехали все немцы. Вчера еще погрузились всей командой на машины и уехали. Лошадей тоже всех угнали… Вон все, что осталось, — он указал через окно на двор, где у забора, уныло уткнувшись оглоблями в снег, стояло несколько конных повозок.

Подтынный отправил полицаев в ближайшие полицейские участки, приказав им забрать всех имеющихся лошадей, запрячь их в подводы и немедленно ехать в полицию, а сам поспешил к Соликовскому.

Соликовский долго не мог понять, о чем говорил ему запыхавшийся Подтынный.

— Что? Уехали? Немцы?! К–куда?!

Затем ухватился за телефонную трубку, прерывающимся от волнения голосом прокричал:

— Алло! Алло! С комендантом соедините! Что? Как с каким?! С немецким, майором Гендеманом! Живо!..

Прижавшись ухом к трубке, он напряженно вслушивался и вдруг вздрогнул, услышав спокойный голос, неторопливо произнесший по–немецки какую‑то фразу. Недоуменно посмотрев на Подтынного, проговорил в трубку:

— Алло! Это вы, господин майор? — в голосе Соликовского зазвучала неподдельная радость. — Господин майор, я хотел узнать… я хотел спросить… Ночью мы поймали еще троих партизан… Да, из «Молодой гвардии». Как быть с ними? Нет, герр майстер их еще не допрашивал…

Видимо, в том, что говорил Гендеман, было что‑то такое, что заставило Соликовского насторожиться. Поспешно пробормотав: «Слушаюсь, господин майор!» — он положил трубку, с минуту помолчал, соображая что‑то, потом бросился к Подтынному.

— Где твои подводы? Беги по участкам, немедленно гони лошадей сюда! Нет, не сюда, к моему дому давай… Я там буду. Живее!

Захватив с собой Лукьянова, он почти бегом направился к дому.

Через час Подтынный на взмыленных лошадях подкатил к большой, огороженной высоким колючим забором усадьбе, где жил Соликовский. У распахнутой настежь калитки на груде чемоданов и свертков сидела жена Соликовского, горько всхлипывала, размазывая по лицу краску с ресниц и губную помаду. Лукьянов, тяжело отдуваясь, возился с застрявшим в двери огромным сундуком. Соликовский помогал ему. Увидев Подтынного, он схватил два чемодана, бросил их в пустую подводу, потом повернулся к Лукьянову:

— Бросай, ну его к черту! Помоги лучше здесь… Быстро погрузив все вещи, он торопливо обнял жену, помог ей взобраться на подводу. Сунув вожжи в руки Лукьянову, приказал:

— Жми во весь дух. Адрес жена знает… Да смотри, к вечеру чтобы снова был здесь!

Разгоряченные кони рванули с места, взметая комья грязного снега. Соликовский долго смотрел вслед удаляющейся подводе. Потом, тяжко вздохнув, взял Подтынного за рукав шинели.

— Ну, пойдем…

По дороге в полицию оба молчали. Подтынный с затаенной тревогой посматривал на своего начальника. Он понимал, что немецкий комендант сообщил Соликовскому какие‑то чрезвычайно важные новости. Он даже догадывался, о чем шла речь, — растерянность Соликовского, поспешное бегство из города его жены подтверждали эту страшную догадку, — и ждал только, что Соликовский сам расскажет ему обо всем, ведь, он последнее время был довольно откровенен со своим заместителем. Но Соликовский молчал. Уже возле самого барака он негромко сказал:

— Ночью придется тебе съездить в Ровеньки. Отвезешь тех троих… Гендеман приказал. — И вдруг, зло ковырнув сапогом валявшуюся на дороге ледышку, яростно выругался.

Поднимаясь по ступенькам в барак, неожиданно спросил:

— Ночуешь ты где? У своих?

— Ну да, со стариками, за городом, — отозвался Подтынный.

— Советую перебраться поближе. А то еще лучше — устраивайся прямо в полиции, со мной вместе. Всегда под рукой будешь, да и вообще… — он недоговорил и, закашлявшись, потянулся за папиросой.

До самого вечера Соликовский ходил мрачный как туча, нетерпеливо поглядывая на часы.

Когда на белесом от мороза небе засветились первые звезды, вернулся с подводой Лукьянов, Соликовский встретил его на пороге, хмуро спросил:

— Отвез?

Лукьянов молча кивнул головой.

— Хорошо. Лошадей не распрягай. Пусть постоят во дворе.

Возвращаясь к себе в кабинет, Соликовский кивком позвал с собой Подтынного. Когда оба вошли, он закрыл дверь на крючок. Подойдя к столу, резким движением выдвинул ящик, вынул бутылку водки.

— Выпьем! За то, чтоб не последнюю…

Кто‑то подергал снаружи дверь. Соликовский неторопливо скинул крючок. В щель просунулась курчавая голова молодого полицая.

— Чего тебе? — недовольно спросил Соликовский…

— В камерах воды нет… Просят пить…

Соликовский посмотрел на ручные часы.

— Потерпят… Немного уже осталось…

— С утра не пили… Очень просят… — шмыгнул носом полицай.

Соликовский нетерпеливо махнул рукой:

— Ну ладно, возьми ведро и сгоняй кого‑нибудь из арестованных к колодцу. Пусть напьются перед смертью…

Дверь снова захлопнулась. Было слышно, как полицай, гремя пустым ведром, протопал по коридору, крикнул: «Чернышев, возьми ведро, пойдем!» Скрипнула входная дверь, и снова стало тихо.

Соликовский и Подтынный вернулись к столу. Неожиданно тишину полоснули два выстрела — один за другим. Где‑то недалеко испуганный голос прокричал: «Стой! Стой!», за окном пронеслась чья‑то темная фигура.

Резко распахнулась дверь. На пороге стоял полицай с перекошенным от испуга лицом. В одной руке он держал винтовку, в другой — ведро с водой. Сквозь дырочку, пробитую пулей, из ведра бойко била прозрачная струйка.

— Убежал… Чернышев… Бросил ведро и убежал. Я стрелял… вот… — полицай поднял повыше простреленное ведро, как бы призывая его в свидетели.

Бешено сверкнув глазами, Соликовский вскочил, грохнул кулаком по столу…

Иван Чернышев был арестован полицией недели две назад вместе с другими комсомольцами, названными Почепцовым в кабинете Зонса. На первом же допросе он признался, что знал о существовании молодежной подпольной организации, был знаком с некоторыми молодогвардейцами, но сам в ней не состоял и никакого участия в ее деятельности не принимал. Позже, попав в лапы «майстера», он под пытками слово в слово повторил свои показания. Зонс устроил ему очную ставку с Почепцовым. Не выдержав прямого и открытого взгляда своего давнишнего знакомого, Почепцов признался Зонсу в том, что назвал Чернышева участником «Молодой гвардии» по ошибке.

Это спасло Чернышева от казни, но не надолго. Полицаи не решились отпустить его домой — он слишком много узнал, сидя в сером бараке. Его продолжали держать под арестом. Теперь, перед бегством из Краснодона, Соликовский принял меры, чтобы уничтожить свидетелей своих деяний в сером бараке. Он распорядился снова арестовать Витю Лукьянченко, которого сам отпустил домой несколько дней назад за отсутствием доказательств его вины. Витя был включен в список обреченных на казнь. Такая же участь ожидала и Чернышева…

Яростно пнув ногой ведро, Соликовский выхватил пистолет. Подскочив к полицаю, рванул его за грудь, поволок к стене.

Чья‑то сильная рука легла ему на плечо, скрипучий голос провизжал над ухом:

— Ви отшен много болтайт… Не карашо…

Шеф гестапо небрежно оттолкнул Соликовского в сторону, полицая вышвырнул за дверь.

— Пора делайт конец, — проговорил он, холодно взглянув на Соликовского. — Я хочу смотрейт, как русский партизан умирайт…

Прислонившись спиной к косяку двери, «майстер» молча наблюдал, как полицаи выволокли из камер Нюсю Сопову, Сережу Тюленина, Витю Лукьянченко, скрутили им руки проволокой, бросили в стоявшую во дворе подводу. Затем вышли, шатаясь от слабости, Миша Григорьев, Анатолий Ковалев, Юра Виценовский, Владимир Загоруйко.

Усевшись на передок первой подводы, «майстер» молча ткнул локтем сидевшего рядом жандарма. Тот ухватился за вожжи, взмахнул кнутом. Лошади понеслись вскачь.

В степи возле металлического копра кони остановились. Первая четверка молодогвардейцев выстроилась на краю зияющей пропасти.

С пистолетом в руке «майстер» шагнул вперед. Прямо перед ним стояла Нюся Сопова. Она спокойно, без тени страха смотрела ему в лицо.

— Партизанский сволотшь, — прошипел «майстер», не сводя с нее взгляда, — опускайт сфой го–лофа вниз…

— Что вы этим хотите сказать?

Нюся еще выше вскинула голову и вызывающе посмотрела на гестаповца. Шеф, не целясь, выстрелил…

Вторая подвода с обреченными на казнь стояла чуть поодаль. Сидевшие на ней четверо молодогвардейцев смотрели, как умирают их товарищи. Неожиданно один из них, прыгнув с подводы, навалился на стоявшего рядом Захарова, подмял его под себя, затем, молниеносно вскочив, бросился бежать. Следом за ним прыгнул с подводы еще один…

Сидевший на передке подводы жандарм торопливо снял с плеча винтовку, выстрелил в спину убегающему. Будто споткнувшись, тот рухнул головой в снег. Жандарм снова вскинул винтовку, ловя на мушку едва чернеющую вдали фигуру первого беглеца, дважды нажал на спусковой курок. Прислушался — где‑то далеко в степи скрипел снег под ногами бегущего. Жандарм снова выстрелил…

К лежавшему в снегу молодогвардейцу подскочил Соликовский, рывком повернул его на спину, посветил фонарем. Сноп света упал на строгое лицо Миши Григорьева. Пуля попала ему прямо в голову…

Соликовский повернулся к полицаям:

— Второй кто?

— Ковалев… — кряхтя, поднялся с земли Захаров, — по силе узнал. Здоровый, чертяка! И как это ему удалось руки развязать?

— Чего ж вы рты разинули? — накинулся на полицаев Соликовский. — Бегом за ним! Далеко не уйдет…

Подтынный с тремя полицаями кинулся в степь. Недалеко от шурфа, за сложенной из бутового камня сторожкой они наткнулись на валявшееся в снегу пальто Ковалева. Левый рукав пальто был прострелен, весь пропитан кровью. Капли крови виднелись и на снегу, рядом со свежими следами. Следы шли к неглубокой балке, где раскинулись сады шахтного поселка, дальше петляли по огородам и, наконец, потерялись…[4].

Когда они возвратились к шурфу, там уже никого не было. Соликовский ждал Подтынного в своем кабинете.

— Ушел? — мрачно спросил он. — Эх, раззявы… Ну, черт с ним. Ты погоди, не раздевайся. В Ровеньки‑то ехать забыл? Вот возьми бумагу и отправляйся.

Он протянул небольшой листок. Подтынный пробежал глазами строчки: «Начальнику Ровеньковской полиции г–ну Орлову. Настоящим передаю под вашу охрану пойманных нами советских партизан: Остапенко Семена, 1927 г. р., Субботина Виктора, 1924 г. р., Огурцова Дмитрия, 1922 г. р. Начальник Краснодонской полиции Соликовский».

— Возьмешь расписку, — продолжал Соликовский. — Да долго там не задерживайся…

Через полчаса подвода увозила из Краснодона в Ровеньки еще трех оставшихся в живых молодогвардейцев. *** Описав картину казни молодогвардейцев, Подтынный умолк.

— Вы не рассказали еще о последних днях перед бегством из Краснодона, — напомнил следователь. — Какое задание выполняли вы в это время?

Подтынный испытующе взглянул на следователя и снова опустил голову.

— Я не знаю, что вы имеете в виду…

— Я имею в виду последнее ваше преступление, совершенное в Краснодоне, — твердо сказал следователь.

После некоторого раздумья Подтынный нехотя заговорил:

— Когда жандармерия стала готовиться к отступлению, Соликовский убежал из города, возложив свои обязанности на меня. Так я стал начальником полиции. Это было уже в самые последние дни…

В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ.

Укутавшись в овчинный тулуп, Подтынный дремал. Кони лениво позвякивали постромками, из ноздрей их валил густой пар, оседая инеем на мохнатых спинах.

Под утро мороз усилился. Холод все настойчивее пробирался под шубу. Подтынный долго ежился, пробовал с головой забраться под тулуп, наконец не выдержал, соскочил с подводы.

— Попридержи коней, — приказал кучеру, — разомнусь маленько…

Ухватившись за облучок, он широким шагом зашагал по заснеженной дороге. На подводе, зарывшись головами в ворох гнилой соломы, скорчившись и тесно прижавшись друг к другу, лежали три подростка. Кусок рваной рогожи едва прикрывал их почти голые тела. Из‑под рогожи выглядывали чьи‑то босые ноги с неестественно побелевшими ступнями. «Обморожены», — отметил про себя Подтынный и встревоженно крикнул кучеру:

— А ну, стой!

Полицай натянул вожжи, сдерживая разгоряченных лошадей. Подтынный сдернул рогожу. Подростки зашевелились, еще теснее прижались друг к другу.

— Живы, — удовлетворенно проговорил Подтынный и снова приказал кучеру: — Трогай!

У самых Ровеньков Подтынный увидел странное зрелище. Длинная цепочка людей, растянувшись поперек огромного летного поля военного аэродрома, деревянными лопатами расчищала снег. В нескольких шагах позади нее шла вторая цепочка — полуголые, раздетые до пояса люди пиджаками, куртками, рубахами подметали площадку, сгребая остатки снега на обочину. Их сопровождала плотная шеренга вооруженных жандармов и полицаев.

Посреди летного поля носился на кауром жеребце всадник в немецкой офицерской шинели и казачьей кубанке. Из‑под кубанки выбивались огненно–рыжие вихры. Сурово покрикивая, всадник наезжал на людей, заставляя их шарахаться в сторону, стегал их плетью.

Лицо рыжего показалось Подтынному знакомым. Он подошел поближе, остановился всматриваясь. Всадник тотчас подскочил к нему, грозно насупившись, замахнулся плетью. Неожиданно лицо его расплылось в улыбке, он удивленно хлопнул по колену.

— О, Подтынный! Какими ветрами? Из Краснодона, что ли? — И, не дожидаясь ответа, хвастливо кивнул головой назад: — Здорово придумал, а? Понимаешь, приказано немедленно расчистить аэродром, а метелки — ни одной! Вот выгнал своих арестованных… Прикажу — языком все вылижут, сволочи! У меня в полиции порядок железный — пикнуть не дам!

«У меня в полиции»! Так это и есть тот самый господин Орлов, которому Подтынный должен передать арестованных! Ну, конечно, теперь он его узнал. Орлов, Иван Орлов, бывший деникинский есаул, отсидевший потом десять лет за воровство. Перед войной он работал забойщиком на десятой шахте, а когда пришли оккупанты, устроился в краснодонскую полицию. Там и познакомился с ним Подтынный. Правда, знакомство было мимолетным — Орлов скоро исчез из Краснодона. А теперь, оказывается, он уже выбился в начальники полиции!..

Подтынный обрадованно протянул руку Орлову, как старому знакомому.

— А я как раз к вам, — он небрежным жестом указал на подводу, — везу вот троих. Из «Молодой гвардии»…

— Обожди чуток, вместе поедем. Замерз я тут… — Приподнявшись в седле, Орлов повернулся назад, крикнул:

— Перепечаенко! Остаешься тут за меня. — И, выбравшись на дорогу, поехал мерным шагом позади подводы рядом с Подтынным.

— Так, говоришь, из «Молодой гвардии»? — переспросил он. — Слыхал про такую… Разведчица ихняя у меня сидит. Любка Шевцова… Ну и девка, я тебе скажу! Вот видишь, — перегнувшись в седле, он сунул под нос Подтынному свою плеть — гибкий металлический трос толщиною в палец, оплетенный кожей, — вот этой штукой два раза порол ее так, что кожа лопалась. До полусмерти… Думаешь, созналась? Визжит, кусается, а ни слова… Один раз послал ее на аэродром — в офицерских комнатах полы мыть. Так она воду из ведер на пол повыливала и окна открыла. Мороз прихватил — каток в комнатах, и только! Пришлось офицерам в город идти ночевать, пока оттаяло… Теперь она за жандармерией числится. Вернер, начальник жандармерии, сам ее допрашивает. Из Красного Луча какой‑то гауптман приехал, помогает ему. Допытываются, где она радиостанцию спрятала. Чего только они ей не делают — молчит… Вчера вечером Вернер напился — он, знаешь, любит закладывать, — вызвал ее на допрос. Зашла она, а он и потянулся ее обнимать. Как она его по морде шлепнет! У немца и глаза на лоб полезли. «Ну, хорошо, — говорит, — ты еще будешь на коленях просить у меня прощения!» А она хохочет… Говорю тебе — черт, а не девка!

— У нас поговаривают, будто отходить немцы собираются, — осторожно вставил Подтынный.

— Что ты! — воскликнул Орлов. — Наоборот, готовится генеральное наступление. Уж я‑то знаю…

Он говорил так убежденно, что Подтынный подумал: «Кто его знает, может, и правда Соликовский зря панику поднял. Орлов‑то здесь поближе к немецким штабам, небось уже пронюхал бы…» От этих мыслей ему стало веселее, и он уже охотнее поддерживал разговор.

Подтынный сдал арестованных в полицию. Они так замерзли, что не могли двигаться, и полицаи на руках оттащили их в подвал.

Орлов пригласил Подтынного к себе на завтрак. Тот не отказался — надо было отогреться, да и голод давал о себе знать.

Завтракали в кабинете Орлова. Под полом слышались приглушенные стоны — в подвале находились арестованные. Орлов не обращал на это никакого внимания — видимо, привык, — наливал стопку за стопкой, веселился. Неожиданно снизу отчетливо донеслось: «А ну, подпевайте хором!» — и звонкий девичий голос отчаянно запел частушки:

Клейст поехал на Моздок, Да хреновый был ездок. Подвела его кобыла, До могилы дотащила.

Орлов сразу нахмурился, отодвинул тарелку, порывисто встал.

— Опять она, Любка. Ну до чего живуча! Вчера с допроса без памяти унесли… — И, выглянув за дверь, крикнул сердито:

— Молдованов! Спустись‑ка вниз, прими меры!

Через минуту внизу послышалась злобная ругань, глухие удары.

Отогревшись, Подтынный собрался возвращаться в Краснодон. Захмелевший Орлов не отпускал его, уговаривал остаться на ночь. Они стояли на пороге в обнимку, похлопывая друг друга по плечам. Вдруг хлопнула калитка, и группа полицаев ввалилась во двор, тесным кольцом окружила едва державшегося на ногах невысокого юношу. Он был весь окровавленный, в одном белье.

Один из полицаев, ухватив юношу за руку, потянул его к Орлову, восторженно вопя:

— Видел, кого привели, Иван Андреевич? Кошевой!..

Оттолкнув Подтынного, Орлов прыгнул с порога через ступеньки, наклонился к юноше:

— Ты — Олег Кошевой?!

Тот утвердительно кивнул головой.

— В камеру его! — распорядился Орлов. — Перепечаенко, беги к Вернеру, доложи! А ты, — он повернулся к полицаю, — пойдем ко мне, расскажешь.

Он торопливо повел полицая к себе в кабинет. Заинтересовавшийся Подтынный пошел следом.

— В Боково–Антраците он укрывался. У деда Крупеника, — принялся рассказывать полицай. — А дед не будь дурак — прибежал ночью в полицейскую будку на разъезде и все рассказал.[5].

Кинулись мы вшестером, окружили дом. Еще отстреливался, гаденыш, Лавриенко руку прострелил. Помяли мы его здорово, когда накрыли… Привели в будку, обыскали. Револьвер вот у него нашли и это — в пиджаке за подкладку было зашито…

Он положил на стол небольшую самодельную печать и две маленькие картонные книжечки. Типографским шрифтом на них было написано: «Временное удостоверение члена ВЛКСМ». Книжечки были не заполнены.

— Так, ну, все ясно, — удовлетворенно хмыкнул Орлов, рассматривая «трофеи».

В комнату зашло еще несколько жандармов. Невзрачный человечек с рябоватым лицом, в штатском мешковатом костюме, нагнулся к Орлову, что‑то шепнул. Орлов засуетился, подбежал к Подтынному.

— Личный переводчик Вернера, — кивнул он в сторону рябого. — Говорит, сам Вернер сейчас придет. Допрашивать… Ну, ты что, ехать собрался? Давай, а то, сам понимаешь, некогда… Тут сейчас такое начнется!..

Прошла неделя с тех пор, как Соликовский и Подтынный поселились в сером бараке. Каждую минуту они ждали команды покинуть город. Круглые сутки во дворе полиции стояли две пароконные повозки, готовые в любой миг унести их подальше на запад. Соликовский то и дело под разными предлогами звонил в жандармерию, чтобы удостовериться, что хозяева его еще здесь и о нем не забыли.

И вот однажды в серый барак, пришел неизвестный мужчина — поджарый, в коротком пальто и фетровой шляпе, со стеком в руке. Небрежно прикоснувшись стеком к плечу проходившего по коридору Подтынного, он на чистом русском языке с едва приметным акцентом произнес:

— Мне нужен господин Соликовский. Закрывшись в кабинете, он просидел наедине с Соликовским около часа. Подтынный ждал в соседней комнате, жадно прислушиваясь к тому, что происходит за стеной, но ничего не смог разобрать. Когда неизвестный вышел, Подтынный бросился к своему начальнику.

Никогда еще не видел он Соликовского таким жалким и напуганным.

— Что случилось? — встрёвоженно спросил Подтынный.

Соликовский не ответил. Он подбежал к окну, удостоверился, что повозки стоят на месте, затем отрывисто приказал:

— Закрой дверь! Живо!

Подтынный поспешил накинуть крючок, дважды повернул ключ в двери. Тем временем Соликовский вынул все ящики из письменного стола, вытряхнул из них бумаги прямо на пол. Потом, не разбирая, ухватил обеими руками кипу бумаг, протянул их Подтынному:

— В печку! Кидай все подряд. Скорее! Подтынный растерянно смотрел на бумаги.

— Ну, чего уставился! — прикрикнул на него Соликовский. — Приказано все уничтожить — ясно теперь тебе? Этот хлыщ из германской контрразведки. Через день–два красные будут здесь!..

Они вдвоем лихорадочно кидали в огонь многочисленные директивы из горуправы, ведомости на выдачу жалованья полицаям, списки арестованных, протоколы допросов…

В руки Подтынному попалась желтая картонная папка с черными тесемками. Аккуратным почерком Кулешова на обложке было выведено: «Дело о «Молодой гвардии». Подтынный раскрыл ее — в папке сиротливо белел единственный листок — донос Почепцова.

Подтынный положил папку на кучу пепла и смотрел, как синие язычки пламени подбирались к белеющему листку и он медленно, будто нехотя, свернулся в трубку и вдруг вспыхнул, выстрелив вверх тоненькой струйкой дыма…

Покончив с бумагами, Соликовский торопливо оделся, нахлобучил на лоб мохнатую папаху с красным верхом. Сунув влажную руку Подтынному, вскочил в повозку, скороговоркой пробормотал:

— В Дьяково смотаюсь… Жинку надо найти. Ты тут… побудь за меня! Я скоро… С Зонсом держи связь в случае чего… А я… я скоро… — И уже на ходу, пересиливая грохот рванувшейся с места подводы, докончил: — …верну–у-усь!..

Первым желанием Подтынного было броситься в другую повозку, помчаться следом за Соликовским. Дикий страх овладел им. Он уже подбежал к беспокойно всхрапывающим лошадям, отвязал поводья… Но, пересилив себя, остановился. Бежать самому, без разрешения немецкого командования? Но куда? Ведь они все равно разыщут его и не простят двойного предательства. Нет, его судьба теперь целиком в руках Гендемана и Зонса. Ему нельзя отрываться от них…

Подойдя к телефону, Подтынный попросил соединить его с Зонсом и, стараясь говорить спокойно, доложил:

— Господин гауптвахтмейстер? Говорит фельдфебель Подтынный. Бывший начальник полиции Соликовский только что бежал из города, передав мне свои полномочия. Жду ваших распоряжений…

В это же время в отдельной комнате городского ресторана, отведенной для особо почетных гостей, шел деловой разговор. Поджарый немец, небрежно постукивая кончиком стека по ножке стола, говорил сидевшему напротив него благообразному человечку с лицом скопца:

— Мы давно следим за вами, господин Кулешов. В нашем управлении заведена специальная папка на ваше имя. О, там есть очень любопытные документы! Уверен, что большевики дорого дали бы, чтобы завладеть ею… Но вы нам нужны. Поэтому большевики не получат эту папку… Надеюсь, вы догадываетесь, что это по нашему требованию вас освободили от работы в полиции? Мы позаботились о том, чтобы весь город узнал: немцы вам не доверяют! Вам нечего бояться большевиков, господин Кулешов. Они вас не тронут…

Кулешов подавленно молчал. Наполненная до краев рюмка, которую он держал обеими руками, предательски дрожала.

— Я хочу уйти с вами, — наконец проговорил он.

— Чепуха! — Немец сердито швырнул салфетку. — Вы нужны нам здесь. Постарайтесь запомнить все, что я вам скажу, Кулешов. Когда в город вступят большевики, вы выйдете их встречать. Вы будете кричать на всех перекрестках о зверствах, которые чинили немцы, обо всем, что вы видели, когда вас насильно заставили работать в полиции. Говорите всю правду — тогда вам поверят… Мы дадим вам знать, когда вы нам понадобитесь. Не предпринимайте ничего сами, чтобы не вызвать подозрений. Вам ясно? Всего хорошего, господин Кулешов!

Через несколько минут за тем же столиком сидел Василий Громов.

— Начальник полиции рекомендовал вас как человека, преданного великой Германии, — говорил ему представитель немецкой контрразведки. — Мы ценим ваши заслуги, господин Громов, и верим вам. Поэтому мы обращаемся к вам с небольшой просьбой.

Громов насторожился.

— В целях выравнивания линии фронта германская армия совершает некоторую переброску своих войск. Через несколько дней, может быть, даже завтра, немецкие войска уйдут из Краснодона. Вы останетесь здесь, вам придется выполнять некоторые наши поручения… О, не беспокойтесь, — предостерегающе поднял он руку, заметив, что Громов пытается что‑то сказать, — за каждое выполненное поручение вы получите соответствующую плату. И в виде аванса прошу вас принять вот это…

Он небрежным жестом выбросил на стол несколько пачек бумажных денег, выпущенных в Германии специально для обращения в оккупированной зоне.

— Но когда придут большевики… — робко возразил Громов.

— О, они придут ненадолго! Я уже говорил вам, что германская армия совершает гениальный маневр. Мы отходим для того, чтобы нанести последний сокрушительный удар по врагу, выйти за Волгу и навсегда покончить с Советами! И тогда мы окончательно расплатимся с вами, господин Громов…

Последним в этой комнате побывал Геннадий Почепцов. Немец даже не стал с ним долго разговаривать: он коротко приказал ему никуда не отлучаться из дому, ждать соответствующих инструкций и выполнять их. Почепцов безропотно согласился…

Весь день над городом стоял сплошной гул. На краснодонских дорогах стало тесно. По разбитому большаку, по обочинам дорог и просто через степь, покрытую талыми снегами, тянулись нескончаемые колонны войск. Немецкая армия отступала.

Подтынный стоял у калитки и провожал взглядом нестройную колонну солдат, шагающих на запад.

Вот уже третий час подряд непрерывно движутся по улицам немецкие войска. Уходят из города… Конечно, он понимал, что где‑то на подступах к Краснодону оставлен заслон, прикрывающий отступление. Но кто знает, сколько времени продержатся немцы? Майор Гендеман давно уже усадил свою команду на грузовик и укатил в Красный Луч. Узнав об этом, Подтынный хотел немедленно последовать за ним. Но как быть с арестованными? В камерах полиции находились сорок советских военнопленных, пытавшихся перебраться к своим через линию фронта. Утром Подтынный спросил об этом Зонса. Тот невразумительно пробурчал что‑то насчет усиления охраны и повесил трубку; Подтынный не решился сообщить ему, что еще ночью полицаи разбежались. Он проверил запоры на дверях камер и вышел на улицу.

Его так и подмывало плюнуть на все и бежать. Да, скорей бежать следом за этой серо–зеленой массой солдат, подальше от страшного грохота, надвигающегося из‑за Донца!

Он решительно запахнул шинель и направился к стоявшей наготове повозке. Неожиданно вбежавший во двор человек в кургузой кацавейке ухватил его за рукав.

— Эй, приятель! Не к своим ли решил переметнуться! Прогадаешь!

Подтынный изумленно оглянулся — перед ним стоял личный переводчик Вернера, рябоватый малый, которого он видел в кабинете Орлова в Ровеньках.

— Нет, приказа еще не было, — смущенно проговорил он. — Жду приказа…

Рябой оглушительно захохотал.

— Ха–ха–ха! Дурной, да кто же тебе такой приказ даст? Бери ноги на плечи, пока не поздно. Русские через Донец перешли! Друг твой, Орлов, уже в Красном Луче давно. Я сейчас только оттуда…

— А куда арестованных? Угнали?

— Еще чего! Вывели в лес и, — рябой черкнул ребром ладони по воздуху, — всех!.. Тех троих, что ты привез, тоже.

Вот что рассказал Подтынному личный переводчик шефа Ровеньковской жандармерии.

Вернер и неизвестный гауптман из Красного Луча усердно старались выполнить приказ окружной жандармерии — получить показания от находившихся в Ровеньковской полиции молодогвардейцев. Им хотелось во что бы то ни стало утереть нос своим краснодонским коллегам, которые ничего не смогли добиться. Они не останавливались ни перед чем, лишь вырвать признания у комсомольцев. Самые страшные пытки средневековой инквизиции по своей жестокости не могли сравниться с тем, что пришлось испытать отважным подпольщикам.

Особенно старательно они «обрабатывали» Олега Кошевого и Любу Шевцову — от них палачи надеялись получить наиболее важные сведения. Они подвергались самым чудовищным пыткам.

Люба Шевцова вела себя на допросах вызывающе. Она иронически улыбалась, на все вопросы отвечала дерзко. Когда палачи пытали ее, Люба кусалась, плевала им в лицо. Ни одного слова признания не удалось вырвать у этой девушки озверелым гестаповцам…

Олег Кошевой на первом же допросе категорически отказался отвечать на вопросы гитлеровцев. Он молчал… Только один раз, когда палачи особенно жестоко истязали его, он крикнул: «Все равно вы погибните, фашистские гады! Конец приходит вам, а наши уже близко!» Это были единственные слова, услышанные палачами из уст этого шестнадцатилетнего, поседевшего от страшных мук юноши. В лютой злобе фашисты выкололи ему глаза, выжгли на теле номер его комсомольского билета…

Когда немецкие войска, расположившиеся в Ровеньках, получили приказ отойти, Вернер позвонил в Красный Луч полковнику Ренатусу и спросил, что делать с арестованными партизанами из Краснодона. «Расстрелять немедленно», — последовал ответ полковника.

На рассвете, около шести часов утра, девятого февраля Вернер вооружился автоматами, прицепил к поясу флягу со спиртом и, позвав с собой переводчика, направился в Ровеньковский городской парк.

По дороге он несколько раз прикладывался к фляге: «Чтобы глаза стали зорче», — объяснял он переводчику.

В глубине парка у свежевырытой ямы они остановились. Издали послышались шаги. Жандармский взвод под командой унтер–офицера Фромме подвел к яме группу молодых парней со связанными руками. Среди них был и Олег Кошевой.

Вернер снова хлебнул из фляги и, подняв автомат, хрипло скомандовал: «Огонь!» Раздался недружный залп. Олег упал на краю ямы. Он был еще жив. Один из эсэсовцев, Отто Древитц, подскочил к нему, приставив дуло пистолета к виску, выстрелил и столкнул труп в яму.

Через некоторое время к яме подвели вторую группу. Впереди шла Люба Шевцова — в темно–синем пальто, теплом пуховом платке, как всегда бодрая. В нескольких шагах от ямы она вдруг остановилась, сбросив с себя пальто и платок, швырнула ими в лицо ближайшего гитлеровца и, повернувшись, быстро пожала руки своим товарищам. Затем, с ненавистью взглянув в лицо Вернеру, крикнула: «За нас ответите, гады! Наши подходят! Смерть…» Она еще хотела что‑то сказать, но залп прервал ее жизнь…

— А на следующий день мы убежали из Ровеньков, — закончил свой рассказ рябой. — Сбор в Красном Луче. Начальство уже все там. Жми туда!

Подтынный больше не раздумывал. Со всех ног он бросился к районной больнице, где размещалась жандармерия. Перемахнул через крыльцо, пробежал по кабинетам — пусто… Зонс бежал из Краснодона, даже не вспомнив о нем, не отдав никаких распоряжений.

Задыхаясь, проваливаясь в сугробы, Подтынный во весь дух пустился обратно к серому бараку. Дрожащими от нетерпения руками отвязал поводья, вывел лошадей за ворота и вдруг, вспомнив что‑то, кинулся снова в барак. Открыв все двери камер, ругаясь и подталкивая в спины прикладом, вывел во двор арестованных, выстроил их вдоль забора. На один миг окинул взглядом бледные, изможденные лица, затем решительно вскинул автомат и, целясь в пояс, пустил длинную очередь…

Не оглядываясь, он вскочил в повозку, взмахнул кнутом и погнал коней прямиком через степь.

А на окраине города уже дружно строчили пулеметы, и тысячеголосое «Ура!» победно неслось навстречу выбежавшим на улицы людям. Советские войска вступили в Краснодон… *** — Я рассказал вам все. Больше я ничего не знаю. Подтынный откинулся на спинку стула, устало закрыл глаза.

Следователь записал в протокол последние показания, затем протянул Подтынному исписанный лист.

— Подпишите.

Подтынный пробежал глазами страницу, поставил свою подпись и глухо спросил:

— Меня… расстреляют?..

Следователь холодно взглянул на него:

— Это решит народный суд.

Закрыв папку, он нажал кнопку и повернулся к вошедшему конвоиру:

— Уведите арестованного.

ВОЗМЕЗДИЕ.

— Наши вернулись! Наши!..

Будто чудесный вихрь пронесся по Краснодону, и закружилось, запело все вокруг, звенящей радостью наполняя сердца краснодонцев. Весь город от мала до велика высыпал на улицы, спеша скорее обнять, прижать к груди славных ребят в таких знакомых, таких близких каждому солдатских шинелях и серых ушанках с пятиконечной звездочкой. Свои пришли, родные…

Еще разгоряченные недавним боем, солдаты вытирали раскрасневшиеся, потные лица, смущенно улыбались. Отвечая на жаркие рукопожатия, они всматривались в измученные, поблекшие лица обнимавших людей, слушали их взволнованные рассказы об ужасных страданиях, которые пришлось им перенести, о фашистских зверствах. И крепче сжимали солдаты свои автоматы. К беспощадной мести взывал разрушенный, разграбленный гитлеровцами город.

Юркий темно–зеленый «газик» выскочил на главную улицу Краснодона и, поравнявшись с толпой краснодонцев, остановился. Сидевший рядом с шофером совсем еще молодой подполковник с пышными шевченковскими усами спросил, где размещалась немецкая жандармерия и городская полиция, и машина снова рванулась с места.

Возле серого барака «газик» остановился. В сопровождении группы автоматчиков подполковник вошел в барак.

Пусто и холодно было в мрачном бараке. Колючий ветер гулял по коридору, гулко хлопая распахнутыми настежь дверьми. Подполковник тщательно осмотрел кабинет Соликовского, затем прошелся по камерам.

В одной из камер его внимание привлекли многочисленные надписи, сделанные карандашом на стене. Подполковник подошел поближе, прочел:

Прощайте, мама, Прощайте, папа, Прощайте, вся моя родня, Прощай, мой брат любимый Еля, Больше не увидишь ты меня. Твои моторы во сне мне снятся, Твой стан в глазах всегда стоит. Мой брат любимый, я погибаю, Крепче стой за Родину свою! До свидания. С приветом Громова Уля.

Рядом было нацарапано чем‑то острым: «Взят Гуков В. С. 1943–1-6».Чуть правее — еще одна надпись: «Бондарева, Минаева М., Громова, Самошина А. Погибшие от рук фашистов 15/1–43 г. в 9 часов ночи».И через всю стену тянулся грозный клич: «Смерть немецким оккупантам!».

Приложив руку к козырьку фуражки, подполковник замер у стены, отдавая честь беспримерному мужеству и стойкости отважных подпольщиков.

Через несколько дней в «Правде», «Комсомольской правде» и других центральных газетах было подробно рассказано о деятельности подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия». Вся Советская страна, весь мир узнал о бессмертном подвиге мужественных подпольщиков Краснодона.

Трупы зверски замученных героев вскоре были извлечены из шурфа и торжественно погребены в братской могиле в краснодонском городском парке имени Ленинского комсомола.

У могилы своих товарищей отважный командир «Молодой гвардии» Иван Туркенич, которому удалось перейти линию фронта и вступить в Красную Армию, сказал:

— Прощайте, друзья! Прощай, Кашук любимый! Прощай, Люба! Ульяна, милая, прощай! Слышишь ли ты меня, Сергей Тюленин, и ты, Ваня Земнухов? Слышите ли вы меня, други мои? Вечным непробудным сном почили вы. Мы не забудем вас! Пока видят мои глаза, пода бьется в моей груди сердце, клянусь мстить за вас до последнего вздоха, до последней капли крови! Я не сниму этой солдатской шинели до тех пор, пока последний клочок нашей земли не будет освобожден от проклятого зверья, пока последний немец, как оккупант вступивший на нашу землю, не будет уничтожен! Ваши имена будет чтить и вечно помнить великая наша страна. [6].

Вместе с ним эту торжественную клятву давали боевые соратники погибших героев, оставшиеся в живых члены «Молодой гвардии» Василий Левашов, Анатолий Лопухов, Георгий Арутюнянц, Валерия Борц, Нина и Ольга Иванцовы, Михаил Шищенко, Радий Юркин.

Коммунистическая партия и Советское правительство высоко оценили заслуги отважных подпольщиков, их бессмертный подвиг. Пять членов штаба «Молодой гвардии» — Ульяна Громова, Иван Земнухов, Олег Кошевой, Сергей Тюленин и Любовь Шевцова — были посмертно удостоены высокого звания Героя Советского Союза. Анатолий Попов, Николай Сумской и Иван Туркенич награждены орденом Красного Знамени. 35 членов подпольной организации правительство наградило орденом Отечественной войны I степени, пять человек — орденом Красной Звезды. 66 молодых патриотов награждены медалью «Партизану Отечественной войны I степени».

«Пройдут годы, исчезнет с земли гитлеровская погань, будут залечены раны, утихнет боль и скорбь, — писала в сентябре 1943 года газета «Правда», — но никогда не забудут советские люди бессмертный подвиг организаторов, руководителей и членов подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия». К их могиле не зарастет народная тропа».

Народ увековечил память героев Краснодона. Их именами названы города, рабочие поселки, корабли, школы. Светлые образы мужественных подпольщиков навсегда сохранятся в памяти всех честных людей мира как пример беззаветной любви к своей Родине, к свободе.

А что сталось с теми, кто обагрил свои руки кровью отважных героев, кто учинил над ними зверскую расправу? Понесли ли они заслуженную кару за свои злодеяния?

Первым, кого настигла карающая рука правосудия, был Кулешов. Он шнырял по базару в только что освобожденном Краснодоне, держа в руках поношенную фетровую шляпу и давно утративший первоначальный цвет яркий галстук. Завидев военного, семенил к нему на своих коротких ножках, заискивающе предлагал:

— Поверьте, я человек интеллигентный… Это все, что у меня осталось… Отдаю за пайку хлеба! Проклятые немцы…

Ему не удалось сбыть свой товар. Два автоматчика прямо с базара доставили его в тот самый серый барак, в котором совсем недавно он истязал отважных подпольщиков. Теперь здесь временно разместился Военный трибунал.

— Присядьте, — сказал ему молодой подполковник. — Нам необходимо уточнить некоторые детали вашей биографии…

Через полчаса взъерошенный Кулешов, хлопая носом, умоляюще бормотал:

— Ради бога, выслушайте меня!.. Да, я виноват… Виноват в том, что пошел в эту проклятую полицию… Но, поверьте, как человек интеллигентный, я делал все… все, что мог…

— Вам, известно, кто предал подпольщиков? — напрямик спросил подполковник.

— Да, да, конечно… — обрадованно закивал головой Кулешов. — Я все вам расскажу…

Торопливо, будто боясь, что его перебьют, он заговорил. Он сбивался, часто повторял одно и то же. О чем же он говорил?

Он утверждал, что главным виновником провала подпольной организации и гибели отважных патриотов был… Виктор Третьякевич. Да, Третьякевич, один из организаторов и главных руководителей «Молодой гвардии», — кто бы мог подумать? — оказался предателем. Это абсолютно точно, потому что Кулешов сам присутствовал при допросе, когда Третьякевич, испугавшись пыток, выдал своих товарищей, назвал всех членов организации. Кулешов сам слышал это своими ушами…

Так говорил Кулешов.

Зачем понадобилось ему обливать грязью честное имя славного комсомольца, что заставило его оклеветать мужественного подпольщика? Может быть, он рассчитывал, что ему удастся отвести удар от подлинного предателя «Молодой гвардии» Г. Почепцова и тот успеет скрыться? А может, ему хотелось бросить пятно на всю организацию, развенчать ее героев — какие там, дескать, патриоты, если сам вожак их оказался слабодушным трусом? Кто знает…

В то суровое военное время трудно было установить истину. На Третьякевича пала тень подозрения…

Приехавший в Краснодон вскоре после освобождения города от фашистских захватчиков выдающийся советский писатель А. Фадеев ознакомился с показаниями Кулешова. Создавая роман «Молодая гвардия», Фадеев вынужден был не упоминать в нем имя Виктора Третьякевича. Он создал вымышленный литературный образ предателя Евгения Стаховича.

Лишь много лет спустя, когда были выловлены все участники зверской расправы над молодогвардейцами, когда были опрошены многочисленные свидетели и очевидцы, изучены архивные документы, специальная комиссия установила полную непричастность Виктора Третьякевича к провалу организации. Имя его заняло достойное место в списках бесстрашных героев «Молодой гвардии».

Указом Президиума Верховного Совета СССР Третьякевич Виктор награжден орденом Отечественной войны 1–степени.

…А тогда, весной 1943 года, узнать всю правду было трудно. Еще гуляли на свободе палачи, обагрившие свои руки кровью отважных краснодонцев, и не было у следователей документов, которые помогли бы уличить Кулешова во лжи.

Впрочем, мы ошибаемся, говоря, что в руках следователей не было никаких документов. Кое–какие документы, раскрывающие подлинное лицо Кулешова, у них были. Кулешову удалось оболгать честного парня, но он не смог извернуться, выгородить себя…

— Вы понимаете, я не мог этого вынести… Я взорвался… Я пошел к начальнику жандармерии и высказал ему все. Я сказал, что они изверги, палачи, что я ненавижу ихнего Гитлера… Я высказал все, что думал об их «новом порядке», который они завели на оккупированной территории. И тогда меня… выгнали из полиции…

— Значит, вас освободили от работы в полиции за то, что вы ненавидите Гитлера и недовольны их «новым порядком», — я правильно вас понял? — спросил подполковник и, прищурясь, посмотрел на Кулешова. Тот утвердительно кивнул.

— Тогда не поможете ли вы мне понять, что хотел сказать автор вот этого циркуляра? — и подполковник положил на стол небольшую тетрадь. Это был черновой набросок той самой «Инструкции по несению полицейской службы», которую сочинил Кулешов несколько месяцев назад. Первый раздел инструкции, озаглавленный «Общие положения», состоял из восторженных фраз, восхваляющих Гитлера и его «новый порядок», призывающих отдать все силы служению идеям «великого фюрера».

— Я хотел также спросить вас, — продолжал подполковник, — какие чувства стремился выразить тот же автор — ведь эти бумаги написаны одним и тем же лицом, в этом легко убедиться, сравнив почерк, — так что же хотел сказать автор вот этим письмом?

Еще один листок лег на стол. Бросились в глаза заглавные строки, выведенные ровным и круглым почерком, каким пишут на пригласительных билетах: «Гениальному полководцу, Мудрому Вождю Человечества, Освободителю Европы, Великому Фюреру Адольфу Гитлеру от благодарного донского казачества». Письмо выражало глубочайшую благодарность Гитлеру за освобождение «от коммунистического ига» и содержало просьбу восстановить льготы, предоставленные царским правительством потомственным офицерам Войска Донского. Внизу стояла подпись: «По поручению станичного офицерского собрания с выражением наиподданнейших чувств есаул М. Кулешов».

— Как оно попало к вам? — дрогнувшим голосом спросил Кулешов.

— Упало с неба. Вместе с самолетом, который спешил доставить его адресату… Я хочу задать вам еще один, последний вопрос… — подполковник сделал паузу и сурово посмотрел на Кулешова: — Не будете ли вы любезны подробно передать мне содержание беседы, которую вы имели в отдельной комнате ресторана с работником германской военной разведывательной службы Эрихом Шредером?

Кулешов охнул и упал без чувств…

В кабинете секретаря райкома партии заседала районная комиссия по расследованию злодеяний, совершенных фашистскими оккупантами в городе Краснодоне.

Долговязый человек, униженно изгибаясь и кланяясь во все стороны, сыпал слащавой скорого- воркой:

— Что касаемо самого шурфа, дорогие товарищи члены комиссии, то, конечно, трупы там имеются… Все население это подтверждает, и соседи, которые недалеко живут, тоже, значит, подтверждают. Слышали, как машина ночью подъезжала, и тут, конечно, выстрелы… Но только кто там такой убитый и сколько их, это сказать трудно, и я, со своей стороны…

— Мы поручали вам, — прервал его секретарь райкома, — выяснить, как извлечь трупы замученных героев из шурфа, чтобы с почестями похоронить их в общей братской могиле. Вот об этом и говорите… Вы хорошо знаете схему подземных выработок пятой шахты. Ведь барон Швейде не случайно назначил вас начальником этой шахты.

— Да, конечно, шахта мне знакомая… — виновато забормотал долговязый. — Только я же вам докладывал, господин… виноват, товарищ секретарь… Нет никакой возможности проникнуть в шахту. Кругом завалы, кровля слабая, того и гляди рухнет… Вот пожалуйте взглянуть — здесь на схемах все как есть обозначено…

Он разложил перед секретарем райкома несколько нарисованных от руки чертежей и принялся длинно и путано пояснять, почему нельзя добраться к шурфу.

— Мне непонятно ваше упорство, Громов, — сказал секретарь райкома, резким движением отодвигая от себя чертежи. — Вот уже целую неделю вы нам морочите голову своими схемами. Между тем другие люди, работавшие на этой шахте, считают, что пробраться к шурфу не так уж трудно. Невольно складывается впечатление, что вы умышленно усложняете задачу, не желаете выполнять порученное вам дело…

— А от Громова иного нечего было и ожидать! — раздался вдруг громкий голос.

Все обернулись — на пороге стоял молодой подполковник, похожий на Тараса Шевченко. Следом за ним в кабинет вошли несколько автоматчиков и остановились возле Громова.

— От Громова иного не ждите, — повторил подполковник. — Как иначе может поступать человек, продавшийся фашистам и завербованный германской разведкой?

В тот же день был арестован и Геннадий Почепцов. Он шел по улице, закинув руки назад, опустив голову, боясь смотреть в глаза встречным людям. Плечи его зябко вздрагивали, чувствуя за собой острый холодок штыков.

На углу улицы, возле самого серого барака, Почепцов вдруг остановился, будто наткнулся на неожиданное препятствие… Дорогу ему преградил молоденький солдат в новой, только что со склада шинели, в скрипящих, густо смазанных жиром кирзовых сапогах. Почепцов поднял голову — и замер…

— Чернышев!.. — едва заметно шевельнулись побелевшие губы…

Иван Чернышев подступил к нему со сжатыми кулаками.

— Предатель!..

Военный трибунал Юго–Западного фронта, заслушав дело об изменниках Родины, подлых предателях М. Е. Кулешове, В. Г. Громове и Г. П. Почепцове, приговорил всех троих к высшей мере наказания — расстрелу. Командующий фронтом генерал Р. Я. Малиновский утвердил решение трибунала.

В сентябре 1943 года приговор был приведен в исполнение.

Отшумели военные грозы. Поснимали шинели вчерашние солдаты, засучив рукава принялись приводить в порядок родную землю, оскверненную гитлеровскими захватчиками. Новые заботы легли на их плечи — нужно было восстановить все то, что уничтожили фашисты, возродить свободную мирную жизнь.

Несли службу и те, на чью долю выпала суровая миссия оберегать наше государство от врагов, обеспечивать его безопасность. Работники органов государственной безопасности очищали страну от остатков недобитых гитлеровских наймитов, совершивших во время войны тяжкие преступления перед Родиной и теперь притаившихся в укромных уголках, надеясь, что им удастся избежать возмездия. Нелегко отыскать их — война спутала все, раскидала людей по нашей большой земле. Затеряться на ней человеку легко, как иголке в стоге сена. Но отыскать нужно.

Нужно не только для того, чтобы воздать им по заслугам. Нужно еще и для того, чтобы обезвредить их, лишить их возможности нести новое горе и страдания в наш дом. И чекисты искали.

Шло время… И вот однажды в управление государственной безопасности поступило коротенькое сообщение: далеко за Уральскими хребтами, в затерявшейся среди дремучей тайги маленькой геолого–разведочной партии устроился недавно работать некий И. Черенков. Не тот ли это Черенков, который усердствовал в краснодонской полиции, истязал молодых подпольщиков, требуя от них признаний?

Три молодых чекиста, одевшись в штатское, отправились в дальнюю экспедицию. Летели самолетом, потом ехали поездом, на попутных машинах. Пробирались пешком по звериным тропам сквозь глухие леса…

Вот, наконец, она — маленькая геологоразведочная партия. На расчищенной поляне ряд аккуратных бревенчатых домиков. Кругом — лес. Прямо в окна лезут мохнатые ветви.

Начальник партии, немолодой грузин, просмотрев служебные удостоверения, удивленно уставился на пришедших.

— Нэужели какой сволочь тут есть? Нэ может быть… Всех своих людей хорошо знаю! Нэт, кацо, нэ может быть…

Просмотрели списки работающих в партии. Да, есть такой — Черенков И. Н. Бухгалтер. Беспартийный. Под судом не был. Во время войны работал в Кузбассе, что подтверждается справкой.

— Черенков? Очэнь хороший, тихий человек. Муху нэ обидит… Сейчас обедать ушел. Где живет? А здэсь, рядом…

Худой мужчина с морщинистым, в высоких залысинах лбом, сидит за столом, ест из миски. Завидев незнакомых, в замешательстве засуетился, неуклюже встал из‑за стола.

— Вы Черенков?

— Да… Чем могу служить?

— Вы жили в Краснодоне во время оккупации?

Длительная пауза. Черенков медленно опускается на стул:

— Так… Мне все ясно…

Старший группы чекистов шагнул к столу, многозначительно взглянул на Черенкова.

— Значит, мы прибыли точно по адресу?

— Да…

Пока чекисты производили обыск в квартире, грузин отозвал старшего группы в сторонку, горячо зашептал:

— Слушай, кацо… Объясни, пожалуйста, за что его арестовали?

Старший пожал плечами — он не имеет права разглашать служебные тайны.

— Нэт, ты мне, пожалуйста, скажи, — не унимается грузин, — я слыхал, ты его про Краснодон спрашивал… Значит, он с фашистами там был.., Нэужели… за «Молодую гвардию»?!

Старший молчит.

— Вай, какой мэрзавец! В гости ко мне ходил, за столом сидел! Понимаешь, кацо, дочка у меня в десятый класс ходит. «Молодую гвардию» проходит, целый кусок на память выучила. На экзаменах «пять» получила… А он, такой подлец, сидел у меня дома, слушал, как дочка читает. «Хорошо, — говорил, — читаешь». Вай, какой мэрзавец! Стрелять таких надо!

В дороге Черенков дважды пытался бежать. Пробыв в камере предварительного заключения менее часа, он успел вынуть оконную раму, пробовал расшатать решетку. Наконец, убедившись, что бежать не, удастся, затих. В кабинете следователя он сразу попросил бумаги и чернил и сел сам писать показания…

Так начал разматываться клубок. Постепенно удалось разыскать и других участников гнусного преступления. В Восточной Германии, в одной из советских воинских частей, пристроился бывший бургомистр Краснодона Стаценко — теперь он занимал скромный пост фуражира и именовался Стеценковым. Нашелся и сын его Георгий, сыгравший немаловажную роль в гибели молодогвардейцев. В Караганде под чужим именем укрывался бывший начальник ровеньковской полиции Иван Орлов, на чьей совести смерть отважных комсомольцев Олега Кошевого, Любы Шевцовой, Виктора Субботина, Сени Остапенко, Дмитрия Огурцова и многих других славных патриотов. Предстали перед народным судом бывшие полицаи Лукьянов, Давыдов, Усачов — все те, кто в трудный для Родины час изменил ей и перешел на службу врагу.

Не ушли от заслуженной кары и матерые фашисты, организаторы кровавой расправы над молодогвардейцами — полковник Э. Ренатус, эсэсовцы О. Древитц, Э. Шредер, Я. Шульц и их пособники. Все они были обнаружены в лагерях немецких военнопленных. Что касается гауптвахтмейстера Зонса, то он поплатился за свои преступления еще раньше: артиллерийский снаряд настиг его в тот момент, когда он удирал из Красного Луча.

И только одного из главных палачей, верного фашистского пса, подлого убийцу Василия Подтынного долго не удавалось найти. Он исчез, словно в воду канул…

Где же укрывался Подтынный?

…В Красном Луче, куда примчался на взмыленных лошадях Подтынный, ему не удалось разыскать ни Гендемана, ни Зонса. В городе была паника. Немцы чувствовали себя сидящими на пороховой бочке, готовой вот–вот взорваться. Им было не до Подтынного.

И он, не задерживаясь, махнул дальше на запад. Гнал и гнал лошадей по проселочным дорогам, объезжая стороной города и крупные поселки, позволяя себе лишь коротенькие передышки в глухих лесах.

Но, как ни торопился Подтынный, лавина наступающих советских войск двигалась еще быстрее. И однажды, выскочив из густого перелеска, приютившего его на ночь, Подтынный увидел впереди себя большую колонну танков с красными звездами на башнях…

Несколько недель спустя в полевой военкомат, разместившийся в одном из недавно освобожденных райцентров Одесской области, пришел оборванный, заросший рыжей щетиной бородач. Обрадованно кинулся обнимать дежурного по военкомату, взволнованно сквозь слезы кричал:

— Братцы, родные! Свои… Год в фашистских застенках промучился, думал, каюк… Спасибо, братцы! Теперь я с вами до Берлина!

— Как фамилия? — спросил дежурный.

— Да фамилии, можно сказать, у меня нету… — сконфуженно проговорил бородач. — Кличка есть, а не фамилия… Подкидыш я, под забором меня нашли, по–украински значит под тыном. Вот и зовут меня Подтынным…

Подтынный все рассчитал и взвесил. Ему ничего не стоило назвать любую, первую попавшуюся фамилию — все равно никаких документов нет. Но в армии он мог случайно встретиться со знакомыми однополчанами, и тогда все сразу раскроется. Нет, фамилию менять нельзя. Но зато все остальное — год и место рождения, всю биографию — можно сочинить заново. Кто докажет, что просидевший год в лагере военнопленных Подтынный и заместитель начальника краснодонской полиции — одно и то же лицо? Фамилия? Так это и не фамилия вовсе, а кличка. Свидетели? А где они? Все, кто видел, как расправлялся Подтынный с молодогвардейцами, погибли. И потом кому придет в голову искать фашистского наймита, предателя Родины в действующей армии, на фронте? Затесаться в армию, перебиться как‑нибудь, а там перетрется все, забудется…

Так рассуждал Подтынный, принимая решение пробраться в действующую армию. Ему удалось это сделать. Но пришла пора демобилизоваться, и он снова задумался: куда податься, где упрятаться понадежнее?

Сначала он поселился на Украине; потом перебрался в Казахстан; через полгода снова снялся, ища себе укромное пристанище…

Говорят, есть такой способ охоты на волка: место, где он устроил себе берлогу, окружают веревками, увешанными яркими флажками. Испуганный волк мечется во все стороны, натыкаясь на флажки, в ужасе бросается назад, носится по замкнутому кругу, пока, поняв, что выхода нет, не замирает где‑то на месте. Тогда охотники его убивают…

Вот так кружил по всей стране и Подтынный. Всюду ему казалось, что его вот–вот накроют, разоблачат, и он в страхе кидался на новое место, чтобы через некоторое время снова бежать, прятаться, испуганно озираясь вокруг.

Наконец, устроившись скотником в одном из совхозов Сталинской области, он успокоился. Он надеялся, что время выветрило из нашей памяти совершенные им преступления, что о нем уже давно забыли…

Шестнадцать лет волк укрывался под овечьей шкурой. И все же настала пора — с него сорвали маску.

Один из работников управления государственной безопасности случайно встретил его фамилию в каких‑то совхозных документах. Подтынный… Не тот ли?

С большим трудом удалось раздобыть фотокарточку бывшего лейтенанта В. Подтынного. Сличили ее с фотографией скотника. Тот же острый нос, те же тонкие губы, большие треугольные уши… Он!..

На предварительном следствии Подтынный долго юлил, старался запутать следы. Первые десять дней он упорно отрицал все предъявленные ему обвинения. Но слишком очевидны были факты — его опознали жители Краснодона, его участие в расправе над молодогвардейцами подтвердили бывшие полицаи, отбывающие ныне наказание за свои преступления. И Подтынный, наконец, заговорил. Он рассказал все, что знал…

23 февраля 1960 года выездная сессия Верховного Суда УССР в открытом судебном заседании слушала дело предателя Родины, палача и убийцы В. Подтынного.

Зал, в котором проходило заседание выездной сессии, не смог вместить всех желающих присутствовать на судебном процессе. Сотни трудящихся Луганска, представители партийных, советских, общественных организаций Донбасса пришли на этот суд. Из Краснодона приехали родные и близкие молодогвардейцев.

Подтынный вошел в зал бодро; прежде чем сесть на скамью подсудимых, окинул быстрым взглядом присутствующих. Тонкие губы его скривились в усмешке…

Всем своим видом он как бы подчеркивал: нет, его не терзают раскаяния, он не испытывает угрызений совести. Развязно, с нагловатой усмешкой он отвечал на первые вопросы председательствующего на суде, стараясь уйти от конкретных фактов, не упоминать деталей — дело, мол, давнее, многое забылось…

Но вот председательствующий зачитывает обвинительное заключение. Одно за другим перечисляются кровавые злодеяния Подтынного, совершенные им в тяжкий для Родины час. По залу прокатывается грозный ропот, слышатся гневные восклицания. Нет, такое не забывается!

Постепенно лицо Подтынного мрачнеет. Он больше не улыбается…

Дальше судебное разбирательство проходило так.

Председательствующий (закончив чтение обвинительного заключения): Подсудимый Подтынный, вы признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Подтынный (после долгого раздумья): Нет.. Я виновен только в том, что служил в полиции. А в пытках и казни арестованных я не участвовал…

Председательствующий: На предварительном следствии вы признались в том, что лично арестовывали членов «Молодой гвардии», участвовали в допросах и избиениях молодогвардейцев и дважды сопровождали их к месту казни. Вот ваши собственные показания (зачитывает). Как же понимать ваше заявление на суде?

Суд выслушивает объяснение Подтынного. Он говорит путано, часто сбиваясь, опровергая самого себя.

Ложь столь очевидна, что в зале то и дело раздаются возгласы возмущения. Подтынный, по–видимому, и сам чувствует это, но упорно стоит на своем.

Суд переходит к допросу свидетелей. Бывшие подчиненные Подтынного, ранее осужденные советским судом работники краснодонской полиции, рассказывают суду о роли Подтынного в расправе над молодогвардейцами.

Затем в качестве свидетелей на суде выступают родные и близкие молодогвардейцев, жители Краснодона. До мельчайших деталей, до каждой черточки помнит Анна Васильевна Фомина тот день, когда полицаи арестовали ее единственную дочь, бывшего секретаря школьной комсомольской организации Майю Пегливанову. И разве забудет она то страшное утро, когда вместе с другими отцами и матерями молодогвардейцев пришла она к месту казни отважных подпольщиков и в луже крови увидела изодранный чулок — единственное, что осталось ей на память о ее любимой девочке…

Многие в зале не удержались от слез, когда одна из свидетельниц, мать бывшей связной штаба «Молодой гвардии» Валерии Борц, Мария Андреевна, рассказывала о страшных картинах зверских пыток над молодогвардейцами, очевидцем которых она оказалась. Пятнадцать суток пробыла Мария Андреевна в камерах городской полиции в качестве заложницы, и в эти дни она увидела такое, чего не забыть вовек.

Припертый к стене неопровержимыми доказательствами своих преступлений, Подтынный все чаще и чаще молчит, не отвечая на вопросы председательствующего и прокурора.

Прокурор: Подсудимый, вы и теперь продолжаете отрицать свои собственные показания, данные на предварительном следствии?

Длительное молчание. Подтынный стоит, низко опустив голову, заложив руки за спину. Наконец он с трудом выдавливает из себя:

— Нет, не отрицаю… Я действительно участвовал в арестах и допросах молодогвардейцев… Я также присутствовал при их казни.

Председательствующий: Итак, вы признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Подтынный: Да, признаю.

Прокурор: Скажите, Подтынный, вы читали роман Фадеева «Молодая гвардия»?

Подтынный: Да, читал.

Прокурор: С какой целью?

Подтынный (глухо): Я искал там свою фамилию…

Суд выслушивает прения сторон. Яркая взволнованная речь государственного обвинителя И. В. Кошевого несколько раз прерывается возгласами одобрения присутствующих в зале.

— Дело Подтынного воскрешает в нашей памяти тяжкие картины фашистского хозяйничания на нашей земле, — говорит он. — Виновность Подтынного в зверской расправе над патриотами нашей Родины в достаточной степени установлена материалами предварительного следствия. Показания свидетелей полностью раскрывают его преступления. Я прошу суд учесть особую тяжесть злодеяний, совершенных подсудимым Подтынным, и вынести ему самый суровый приговор. Презренному палачу, обагрившему свои руки кровью отважных молодых патриотов, пощады нет. Пусть приговор суда послужит еще одним суровым предостережением всем тем, кто посмеет посягнуть на завоевания Великого Октября, на жизнь и свободу советских людей.

После речи защитника последнее слово предоставляется подсудимому. Он полностью признает себя виновным и только просит о снисхождении.

Еще с утра в адрес суда начали поступать телеграммы со всех концов страны. Комсомольцы города Подольска писали: «Луганск. Народный суд. Комсомольцы Подольска надеются, что суд накажет предателя Подтынного позорной смертью». Из Киева пришла депеша: «Советский народ не забывает героизм и не прощает предательства. Пусть не дрогнет карающая рука правосудия. Слесарь Мельниченко». Из далекой Сибири донесся голос молодежного коллектива Всесоюзной ударной стройки Западно–Сибирского металлургического завода: «Требуем смертной казни палачу Подтынному»…

Суд удаляется на совещание. После перерыва оглашается приговор. Именем Украинской Советской Социалистической Республики фашистский наймит палач молодогвардейцев В. Подтынный приговаривается к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Восемнадцать лет прошло со времени описанных в этой повести событий. Родившиеся в те тяжкие годы сейчас уже достигли совершеннолетия. Им не довелось испытать на себе все муки и лишения, которые принесла нашему народу война, они не узнали ужасов военных пожарищ. Их юность безоблачна и светла, полна радостей кипучей, счастливой жизни.

Может быть, кто‑нибудь из них, прочитав эту повесть, скажет: да полно, неужели все это было в действительности? Не сгустил ли автор краски, описывая невыносимые мучения и пытки, которым подвергались отважные молодогвардейцы?

Нет, друзья, автор ничего не приукрасил, ничего не добавил от себя. Все это было, были ужасы ленинградской блокады. Были потоки крови под Сталинградом. Были и страшные, не поддающиеся человеческому пониманию зверства в фашистских застенках. Все это было…

И мы всегда будем помнить об этом. Об этом надо помнить, потому что еще есть на свете темные силы, стремящиеся вовлечь человечество в пучину новой войны. Они опутывают земной шар своими военными базами, засылают в мирное небо своих шпионов, лихорадочно испытывают новые виды смертоносного оружия. Они открыто взывают к новой бойне.

Осипший «Голос Америки» охотно предоставляет свой рупор некоему «русскому патриоту», который извергает потоки грязи на нашу Родину, живописует «ужасы коммунистического ига». Кто он, этот «патриот»? Не Соликовский ли, которому удалось бежать за границу, нашел себе новых хозяев и надеется с их помощью вернуться к старому?

Не так давно в газетах промелькнуло сообщение: в Западной Германии на митинге ветеранов второй мировой войны некий Гендеман с пеной у рта провозглашал девиз: «Оружие не должно ржаветь, солдаты не должны сидеть без дела!» Недобитый фашист требовал реванша, расчетов с Советской Россией за поражение гитлеровской Германии. Не тот ли это Гендеман, который живыми закапывал в землю советских людей, зверски истязал юношей и девушек Краснодона? Не он ли это снова бряцает оружием?

Пусть нечеловеческие муки, которые приняли на себя бесстрашные молодогвардейцы, снова и снова заставят задуматься всех честных людей и еще теснее сплотиться, чтобы дать решительный отпор поджигателям новой войны.

Пусть светлые имена членов «Молодой гвардии» вечно служат нам примером твердости духа, несгибаемой воли и неукротимого мужества в борьбе за свободу своей Отчизны.

…На центральной площади небольшого донецкого города Краснодона сооружен памятник героям–молодогвардейцам. У подножия его всегда лежат живые цветы. Со всех концов нашей страны и из‑за рубежа приезжают сюда люди, чтобы поклониться праху отважных юношей и девушек, беззаветно любивших свою свободную Родину, свой народ.

Отдав свои жизни за счастье народа, они обрели бессмертие.

ОБ АВТОРЕ.

Ким Прокофьевич Костенко родился в 1923 году в Донбассе в семье рабочего.

После окончания средней школы был призван в Советскую Армию, участвовал в Великой Отечественной войне. Будучи офицером–артиллеристом, Ким Костенко прошел с боями от Сталинграда до Праги, дважды был тяжело ранен. За боевые подвиги награжден орденами Александра Невского, Отечественной войны I и II степени, Красной Звезды, медалями.

Демобилизовавшись из армии, К. Костенко работал секретарем Артемовского горкома комсомола.

В 1950 году он окончил отделение журналистики Центральной комсомольской школы и с тех пор работает в редакции газеты «Комсомольская правда».

Очерки и статьи Кима Костенко печатались в различных газетах и журналах и выходили отдельными книгами.

«Это было в Краснодоне» — первая повесть автора.

Примечания.

1.

Здесь приведен текст листовки, хранящейся в музее «Молодая гвардия».

2.

Этот единственный оставшийся в живых участник парашютного десанта под Краснодоном вскоре после окончания войны приезжал в Большой Батырь, беседовал с жителями, посетил могилу своих павших товарищей. К сожалению, фамилию его установить не удалось. (Прим. автора.).

3.

Подлинник этого приказа хранится в государственном музее «Молодая гвардия».

4.

Бежавший из‑под расстрела Анатолий Ковалев некоторое время укрывался в семье краснодонского шахтера Куприянова, затем ушел к дальним родственникам в село Вербовку Запорожской области. Дальнейшая судьба его неизвестна. (Прим. автора.).

5.

Бывший кулак, предатель Крупеник расстрелян по приговору народного суда. (Прим. автора.).

6.

Иван Туркенич выполнил до конца эту клятву. Он храбро сражался в рядах Советской Армии, прошел с боями через всю Украину, участвовал в освобождении Польши. 14 августа 1944 года в боях под польским городом Жешув он пал геройской смертью. Польский народ установил над его могилой памятник с надписью на русском и польском языках: «Герою «Молодой гвардии» Ивану Туркеничу — от граждан Жешувской области».