Эти странные австрийцы.

Население Австрии чуть больше 8 миллионов человек. Для сравнения: чехов — 10 миллионов; словаков — 5 миллионов; венгров — 10 миллионов; словенцев — 2 миллиона; швейцарцев — 7 миллионов; немцев — 82 миллиона и американцев — около 280 миллионов.

НАЦИОНАЛИЗМ И САМОВОСПРИЯТИЕ.

Предостережение.

В Австрии извели немало чернил и бумаги, пытаясь ответить на мучительный вопрос: существует ли австрийская нация? И должна ли она вообще существовать? Увеличивается ли она или уменьшается? Осталось ли у нее всё в прошлом, или у нее есть будущее? Ипохондриков беспокоят их болезни, а австрийцев — собственное место в мире.

Среди австрийцев бытуют два противоположных мировоззрения: они либо считают себя наследниками великой империи, либо ограничивают свой кругозор только делами своего прихода. «В других государствах, — пишет один английский историк, — правящие династии являлись мимолетным эпизодом в истории нации; в Габсбургской же империи народы стали досадной помехой в истории династии». Республика Австрия появилась на карте мира только в 1918 году, после того как народы, входящие в состав Габсбургской Австро-Венгерской империи, обрели независимость. Как довольно бесцеремонно заметил бывший премьер-министр Франции Жорж Клемансо: «L'Autri-che, c'est се qui reste», т. е. «В состав Австрии вошло то, что осталось».

Какими их видят другие.

Как-то один немецкий историк не очень вежливо заметил, что баварцы — это отсутствующее звено между австрийцами и человеком. Он, очевидно, запамятовал, что австрийская нация сложилась на основе выходцев из Баварии, т. е. в жилах австрийцев течет несколько капель крови алеманнов[1].

Время не изменило отношения немцев к австрийцам. Орды немцев каждый год вторгаются в пределы этой альпийской страны, чтобы покататься на лыжах, совершить длительные прогулки по горам и предаться любви. Даже Гельмут Коль, бывший канцлер Германии, проводит летний отпуск на прекрасных берегах австрийских озер, безуспешно пытаясь избавиться от избыточного веса. В результате за Австрией, к сожалению, закрепилась репутация страны, куда можно, если у вас есть желание, поехать развеяться, а за ее жителями — репутация не очень-то серьезных людей.

Немцы полагают, что австрийцы склонны к Schlamperei («неаккуратности и беспорядку»), каковое качество местные жители, по-видимому, не считают недостатком. (Эта черта, как пишет один более терпимый к ним англичанин, скорее «своего рода лень, добродушие, стремительно перерастающие в расхлябанность. Она присуща как верхам, так и низам общества, и в результате первые проигрывают сражения, а вторые забывают о данном им поручении».).

Убеждение немцев в несостоятельности австрийцев, вне всякого сомнения, уходит своими корнями в глубь истории, ибо габсбургские армии терпели от пруссаков поражения с завидной регулярностью. Величайшей катастрофой стал Кениггрец (Садова, Чехия, 1866 г.). Тогда австрийские солдаты, одетые в пышные белые мундиры, стали прекрасной мишенью для неприятельских пушек, а австрийские генералы всё никак не могли взять в толк, почему противник не желает принять предложенный ими план сражения, который они столь кропотливо разрабатывали в тиши венских кабинетов. После поражения один военачальник жалобно заметил: «А как всё здорово получалось на Шмельце[2]». Немцы не перестают поражаться тому, с каким удовольствием сами австрийцы рассказывают эту историю. Подтрунивание над собственными военными поражениями, по мнению германцев, ведет к еще большим неудачам.

Также в австрийцах немцев раздражает их вошедшая в легенду (и, по большей части, выдуманная) скаредность, т. е. другими словами, их нервирует наличие еще одного народа, столь же не любящего бросать деньги на ветер, как и они сами. Рассказывают следующий анекдотичный случай. Мюнхенец подвозит венца домой. Последний даже не предлагает заплатить за бензин. Более того, он требует, чтобы сначала его отвезли на городскую окраину, поскольку у него там какое-то дело. Когда они прибывают на место, венец, вынув из багажника двенадцать пустых бутылок, сдает их в пункт приема стеклотары. В какой-то венской газете он прочел, что здесь за одну посудину платят на пять центов больше, чем во всей остальной Вене. Увидев, какое выражение приняло лицо его немецкого приятеля, он поспешно предлагает заплатить за бензин. В результате, чтобы сэкономить 60 центов, он тратит 36 евро.

Венгры научились любить своих соседей-австрийцев, особенно хозяев компьютерных развалов и салонов подержанных автомобилей. Будапештцы живут в постоянном ожидании или, по крайней мере, в надежде на то, что к ним из Австрии хлынет поток инвестиций, а в приграничных венгерских деревнях установлены рекламные щиты на немецком языке, приглашающие посетить парикмахера, зубного врача и представителей иных, еще более загадочных, профессий.

Связи между Австрией и Венгрией, несмотря на разницу в экономическом положении, никогда не прерывались. И то, что у этих двух народов много общего, — залог прочности этих связей. Австрийка, вышедшая замуж за венгра и живущая с его слегка истеричными, но всё же вменяемыми родичами, чувствует себя среди них как у себя дома и даже лучше, а венгр жалуется, что родственники по линии жены готовят чересчур много тяжелых, калорийных блюд и что они, ну совсем как его мама, все время пичкают его разной снедью и следят за тем, чтобы он съел все до последнего кусочка.

Австрийцы и венгры не говорят на одном языке, и поэтому они не ломают копья (как, скажем, австрийцы и немцы, англичане и американцы) из-за того, чей вариант произношения или написания слова правильней. Венгр учит немецкий язык, который позволяет ему зарабатывать больше денег и быстрее продвигаться по служебной лестнице, и чарует собеседников-австрийцев своими сочными гласными звуками и странными венгерскими идиомами. Меж тем его австрийские родственники не настолько глупы, чтобы браться за изучение венгерского языка, который, как известно, выучить невозможно, и потому он может в их присутствии беспрепятственно обсуждать любые темные делишки со своими плутоватыми приятелями-венграми.

Какими они видят других.

Австрийцы испытывают к немцам двойственное чувство, не зная, кем их считать — то ли своими спасителями, то ли завоевателями. Уже невозможно не замечать того факта, что мало-помалу экономика Австрии переходит в руки немецких предпринимателей. (50% известных крупных изданий принадлежат немцам, и почти все австрийские авторы, желающие добиться значительного читательского успеха, спешат обратиться к немецкому издателю.) Зачастую немцы достойны всяческого уважения, ибо они помогают австрийцам выйти из трудных ситуаций. Так, например, зачастую профессорские места предлагают немецким ученым, поскольку местным кандидатам в результате их участия в политических делах доступ к подобным должностям заказан. Вот один показательный случай: поиск нового кандидата на место заведующего кафедрой современной истории в Венском университете сопровождался резкими взаимными обвинениями, и единственным возможным в данном случае выходом являлось приглашение историка из Германии. Но, к замешательству всех заинтересованных сторон, тот, кого удостоили такой чести, отказался от предложения, сославшись на скудное жалованье. Разочарование австрийцев усугубилось еще и тем обстоятельством, что они, в принципе, готовы признать за немецкими учеными по сравнению со своими соотечественниками пальму первенства, но при этом видят в mixPiefkes (обидное прозвище, которым награждают лишенного чувства юмора, надменного пруссака с милитаристским складом мысли).

По соседству с австрийцами проживают итальянцы, славяне, венгры и швейцарцы. С итальянцами австрийцы, пожалуй, сумели бы поладить, не отхвати те у них Южный Тироль в результате подлой сделки, заключенной союзниками в период Второй мировой войны. Однако и на это можно закрыть глаза, поскольку Италия является для Австрии традиционным поставщиком композиторов, архитекторов, актеров и мороженого — всё вышеперечисленное пользуется здесь огромной популярностью. Также оттуда приезжают автобусы, битком набитые туристами. Венские продавцы (а все они учат языки, которые могут пригодиться) ненавязчиво помогают итальянским дамам в выборе самых дорогих в магазине товаров.

А жители Северного и Восточного Тироля, наоборот, едут в Италию, ведь в Южном Тироле, оказывается, лекарства чуть ли не на 40% дешевле. Однако для лечения или протезирования зубов разумнее всего отправиться в Венгрию. Там дамы и господа в белых халатах, отличающиеся неподражаемым умением найти подход к любому больному, не только готовы, но и жаждут отточить свой немецкий и другие свои навыки на экономных австрийцах.

Отношения со славянами складываются у австрийцев сложнее. Чехи справедливо обиделись, когда император Франц Иосиф, создавая Австро-Венгерскую империю, заключил в 1867 году соглашение с одними венграми. Они не в силах понять, почему их обошли стороной. (Вывод: не стоит задирать славян, во что это может вылиться — одному богу известно.).

Другие их соседи-славяне — это словенцы и словаки. Последние (те, для кого все славяне на одно лицо, часто путают их с чехами), несомненно, заслуживают упоминания. Впрочем, только этим им и приходится довольствоваться.

Отношение австрийцев к швейцарцам — это сложная смесь восхищения, зависти и презрения. Конечно, многие народы испытывают к швейцарцам подобные чувства, однако австрийцам особенно трудно скрыть свое недовольство соседями, которые умудряются избегать участия в военных конфликтах и всё богатеют да богатеют — они даже богаче, чем сами австрийцы.

Швейцарцам известно о плохо скрываемом недоброжелательстве со стороны австрийцев, и потому потомки Вильгельма Телля стараются вести себя как можно тактичнее. Хоть не в их силах уменьшить у себя количество заснеженных гор, переманивающих на свои склоны лыжников от соседей, они, отдавая должное австрийцам, догадались назвать процветающую сеть ресторанов «Wienerwald»[3]. Поглощая австрийские предприятия (а такое время от времени случается), швейцарцы отечески щадят чувства аборигенов и стремятся представить себя в образе ответственных партнеров, великодушно делящихся опытом с австрийскими коллегами.

И все же чувство зависти и злобы никуда не девается. Вот вам в подтверждение следующий случай. Как-то в бедные новостями выходные на страницы австрийских газет попало сообщение о том, что в цюрихской общественной бане обвалилась крыша и, к сожалению, не обошлось без жертв. Элегантная дама, прочитавшая об этой трагедии в венском кафе, пробормотала (да так, что было слышно за соседними столиками): «Наконец-то и швейцарцам досталось на орехи».

Какими они видят себя.

Австрия разделена на девять Lander (федеральных земель), и все они клянутся в преданности идее незыблемости австрийского государства — особенно когда речь заходит о получении своего куска пирога из федерального бюджета.

С другой стороны, они демонстративно называют себя не австрийцами, а каринтийцами, бургенландцами или штирийцами (например, когда их просят в рамках общегосударственной программы приютить у себя беженцев). Да, когда-то жители Зальцбурга страстно желали, чтобы их город вошел в состав Германии, а Форарльберг стремился попасть в состав Швейцарии. Однако теперь все успокоились, согласились остаться австрийцами и не искать чего-то другого.

«Название "Австрия", — как писал в 1841 году безвестный памфлетист, — взято из головы». Более того, по утверждению историка Романа Зандгрубера, этимология этого слова неясна, т. к. немецкий корень «austr» означает «Восток», а латинское «cluster» - «Юг». Австрийцы не хотят, чтобы их страну относили к восточным территориям (довольно уже того, что чехи исподтишка построили Прагу к западу от Вены). Еще меньше они желают, чтобы Австрию считали частью Южной либо Юго-Восточной Европы (слишком близко к ужасным Балканам; нет уж, спасибо).

Любой истинный австриец скажет вам, что Австрия является частью Центральной Европы. Да, он считает себя жителем того образования, что некогда было духовным и политическим центром Европы. К сожалению, никто не знает, где эта самая «Центральная Европа» находится сейчас или находилась прежде. (Подлинный, географический, центр Европы, по уверениям ученых, расположен под Минском. Правда, подобные заявления не вызывают раздражения разве что у белорусов.).

Определение места своего государства на карте мира стало для австрийцев навязчивой идеей, поскольку, как поясняет Зандгрубер, исторически «мощь Австрии зиждилась главным образом на представлении, что она является серединой, центром, чем-то средним, выказывающим полную самолюбования любовь к политике умеренности и сглаживанию острых углов».

Сложности с определением географического положения Австрии кажутся пустяками по сравнению с психологическими проблемами рядовых австрийцев. Протестант из Тироля может жить бок о бок с ревностным католиком из Нижней Австрии, а у второго поколения венцев славянского происхождения не может быть ничего общего с каринтийцем, предки которого вышли из Германии и который по-прежнему грезит о «Великой Германии».

В 1991 году в толще тирольского ледника были обнаружены останки человека эпохи неолита (его прозвали Отци). Итальянцы тут же заявили, что это «их парень». Специальная комиссия ученых установила, что Отци покоился на австрийской территории в метре-двух от границы. Тогда один телевизионный репортер с сарказмом осведомился, почему они не «заглянули к нему в паспорт». Мораль этой истории такова: даже с этим существом, тысячи лет пролежавшим во льду, и то непонятно, кто он такой, что же тогда говорить об остальных австрийцах?…

ХАРАКТЕР.

Не так-то легко выделить черты характера, присущие всем австрийцам — столько в них намешано разных кровей (швабской, кельтской, славянской). Чего стоят одни венцы: их смешанные браки и, как следствие, полный противоречий нрав вошли в легенду. Одни считают, что они веселы, радушны и у них золотое сердце, другие — что они неискренни, угрюмы, раболепны и сварливы. Но, вероятнее всего, отчасти правы и те и другие.

Характер жителей других уголков Австрии, кажется, не столь противоречив, как у венцев, что отчасти обусловлено местом их рождения и/или национальной принадлежностью родителей. Так, скажем, в жителях Форарльберга и тирольцах сильны присущие швейцарцам черты — прилежание, бережливость, набожность и упрямство. Патриотизм и даже шовинизм особенно распространены среди горячих каринтийских парней, что, к сожалению, порой доставляет неприятности проживающей в тамошних краях внушительной словенской общине.

В общем, нация, названная «австрийцами», сформировалась в результате смешения множества языков, характеров и взглядов на окружающий мир. Она впитала в себя разные культурные традиции, и потому ее представители могут одновременно придерживаться диаметрально противоположных взглядов. (Именно воинственными австрийцами был основан первый в мире институт по изучению проблемы военных конфликтов и высказана странная мысль о создании общеевропейского союза — по взаимному согласию, не с помощью силы.).

Остальные типичные для многих австрийцев черты характера сложились у них в эпоху Меттерниха (1814—1848 гг.), когда послушание железным кулаком вбивалось в хребет нации. Послушание с одной стороны, и тактика «внутренней эмиграции» (речь о которой пойдет дальше) с другой, оказались тем стержнем, что помогал австрийцам выстоять в трудную минуту.

Внутренняя эмиграция.

Австрийцы, чтобы не навлечь на себя неприятностей со стороны начальства, научились пускать пыль в глаза и жить двойной жизнью, одна сторона которой предназначается для всеобщего обозрения, а вторая — для личного пользования. Они стали непревзойденными мастерами по существованию в двух параллельных мирах сразу.

В результате австрийцы привыкли скрывать за внешним благополучием растущее недовольство. Здесь-то как раз и кроются истоки их противоречивого отношения к власти, смеси подобострастия с презрением, которым они обдают всех, кто, по их мнению, принадлежит к числу облеченных этой властью. В Австрии срывание масок превратилось в национальную забаву, доставляющую всем огромное удовольствие, ведь маски на то и существуют, чтобы их срывать. Драматург Франц Грильпарцер, который во многих отношениях был истинным австрийцем, угрюмый гений, работавший в неподверженном влиянию экономической конъюнктуры государственном секторе, как-то заметил, что его соотечественники «считают, будто величие опасно, а слава — пустая суета».

Этого взгляда австрийцы, по-видимому, придерживались еще задолго до падения своей великой империи. Он возник на основе критического отношения к власти (тогда существовавшей в форме абсолютной монархии) и самоиронии человека, бывшего умнее (или только так полагавшего) тех, кому ему приходилось подчиняться. В результате характер австрийца полон удивительных противоречий: он одновременно логичен и непредсказуем. Австрийцы то добродушны, то злы, то искренни, то лживы, то чересчур доверчивы, то чрезмерно подозрительны. И потому в Австрии можно увидеть, как какая-нибудь надменная особа вдруг смиренно кается, а осмеянию наравне с шарлатанами подвергаются и настоящие ученые.

Консервативное начало против творческого.

В полном парадоксов характере австрийца глубоко консервативное начало смешалось с интересом ко всему новому и склонностью к изобретательству. Подобное внутреннее противостояние обычно заканчивается тем, что официальные власти дают новым идеям от ворот поворот. Впрочем, порой выходит и по-другому. Так, например, население вознегодовало, когда император Иосиф II попытался ввести в обиход гробы повторного использования: у них откидывалось дно, и труп падал в могилу. (Император, жалуясь на склонность своих подданных к мотовству, был вынужден пойти на попятную.).

Австрийцы винят твердолобых консерваторов в том, что здесь игриво называют osterreichische Егfindеrsсhiскsаl, т. е. в пренебрежительном отношении к тем, кто предлагает нечто новое. Облеченные властью лица и мелкие чиновники используют для отпугивания новоявленных изобретателей одну из трех заранее приготовленных фраз: 1) «Das Ьатта noch nie gemacht», т. е. «Мы никогда этого не делали (и не собираемся)»; 2) «Das hamma im-mer schon so gemacht», т. е. «Мы всегда так делали (и не намерены что-либо менять)»; 3) «Dakonntein jeder kommen», т. е. «Тогда каждый сможет являться к нам (и требовать внедрить в производство такое же ерундовое изобретение, как ваше)».

Австрийца нелегко склонить к нарушению вековых традиций даже ради модернизации производства и повышения производительности труда. Он свято соблюдает религиозные праздники и живет в своем старом добром мире, где наемные работники получают к празднику щедрую премию. Он изо дня в день питается сосисками, пьет пресное пиво и молодое белое вино, по вкусу напоминающее металлические опилки. Всему новому он предпочитает давно привычное, опробованное, многократно испытанное и в попытке что-то изменить видит желание чужаков поживиться за его счет.

Но вот это его консервативное настроение проходит, и он снова открыт новым идеям и нетерпим к лицемерным речам, продиктованным либо собственным корыстным интересом, либо нежеланием оторвать свой зад от кресла.

Эта нация подобна двуликому Янусу. Даже шествуя вперед твердой поступью, она часто оглядывается назад — и наоборот. Иронически посмеиваясь, она старается улизнуть и от мертвой хватки прошлого, и от несусветных притязаний будущего. Пытливому уму австрийцев от природы присущ скептицизм. С одной стороны, они одержимы работой, а с другой — прекрасно понимают всю тщету человеческих усилий.

В Австрии популярен следующий анекдот:

— Почему все бегут словно на пожар?

— Соревнуются в марафонском беге, — раздается ответ.

— Чего ради?

— Первому, кто придет к финишу, достанется ценный приз.

— Ага. А зачем бегут остальные?

ЖИЗНЕННЫЕ ЦЕННОСТИ.

Общественное положение.

Стремление австрийцев к стабильности приобретает форму ностальгии по тем временам, когда иерархическая система точно определяла место каждого человека — с низшей по высшую ступень — на общественной лестнице. До свержения в 1918 году Габсбургской династии все искали покровительства при дворе. Чтобы преуспеть в этой жизни, следовало заручиться Protektion, т. е. поддержкой лица, которое рекомендовало бы вас на более высокую должность. Вот отсюда и пошла одержимость австрийцев титулами и формами обращения, выполняющими двойную функцию: они значительно повышают общественное положение человека в глазах окружающих и производят впечатление на тех, кто мог бы посодействовать этому человеку в его делах.

Хоть дворянские титулы по закону давно отменены, в стране осталось немало профессиональных званий. Самые причудливые и старинные встречаются среди государственных служащих, скажем, гофрат (надворный советник — первый придворный совет был создан в Австрии еще в 1498 году). Из 19 званий, упомянутых в телефонном справочнике государственных чиновников за 1910 год, не менее пятнадцати и по сей день в ходу. И пусть государственные институты постепенно уступают свое поле деятельности частному сектору и из памяти стираются официальные титулы, звание гофрата останется, пожалуй, на слуху еще у многих поколений австрийцев.

Официальное обращение (по званию, не по имени) получило широкое распространение во всех слоях общества. Утверждают, будто шоферы государственных предприятий и учреждений имеют право на получение потрясающего звания Fabrmeister (мастер вождения), правда, при условии, что в течение нескольких лет у них на работе не будет серьезных аварий.

К званиям серьезно относятся не только в чиновничьей среде, но и в мире ученых. Даже если этим самым ученым нечего предъявить миру, кроме магистерского звания, то и тогда на их дверной табличке выгравировано «Господин/госпожа магистр Шмидт», а в случае с инженером — впечатляющее «Дипломированный инженер Йонс».

Диплом доктора философии дает право на ношение столь желанного звания «Doktor» (а оно, уж поверьте, предоставляет человеку огромные преимущества, в том числе и возможность получить в ресторане столик, заранее заказанный другим посетителем). Стоит вам начать называться «Dozen?» (доцентом, преподавателем университета), и вы обретаете право добиваться профессорства. Впрочем, вам долго придется довольствоваться лишь званием помощника профессора, пока вы, наконец, втоптав в грязь всех своих конкурентов, не займете профессорской должности. Последнее звание вознесет вас на столь недосягаемую высоту, что даже носильщики в гостинице (самый точный барометр общественного положения в Австрии) будут лебезить перед вами, а вашу голову, когда вы снизойдете до того, чтобы обратиться из телевизионной студии к народу, будет окружать слабый, но заметный нимб.

Женщина-профессор в Австрии явление редкое, так что пусть вас не вводит в заблуждение титул «госпожа профессор» — он закрепляется обществом за почтенными супругами профессоров. Наоборот не бывает, ибо в мужском шовинистически настроенном мире австрийских ученых социально раздавленный супруг госпожи профессора вряд ли осмелится именовать себя «господин профессор».

Можно, конечно, избежав всех неприятностей и хлопот, связанных с карабканьем по служебной (и общественной) лестнице, заняться предпринимательством и разбогатеть. В подтверждение того, что ваша персона пополнила собой ряды богачей, нужно построить виллу в благодатном краю, израсходовав при этом астрономическую сумму. (Кстати, затеянное одним вице-канцлером строительство роскошной виллы закончилось для него плачевно, ибо министерство по налогам и сборам заинтересовалось источником его доходов.) Если обладания виллой недостаточно для поднятия вашего веса в обществе, можно купить должность почетного консула в какой-нибудь забытой богом и людьми африканской стране. Работенка не пыльная, зато как прекрасно будет смотреться ваше звание на почтовой бумаге!

Важным показателем положения в обществе является автомобиль, особенно если это «Мерседес», «Ауди» или «БМВ». Даже семьи с ограниченными средствами обычно приобретают самые престижные (из тех, что они могут себе позволить) машины; гастарбайтеры (иностранные рабочие), потратившись на здоровенные подержанные (порой весьма подержанные) «Мерседесы», с ревом носятся по дорогам между Веной и своей отчизной, прихватив с собой жену, детей и, зачастую, весь домашний скарб.

Австрийцы знают цену всем автомобилям — от дешевых до непристойно дорогих моделей. Вот почему владельцы «Лад» и пешеходы (которых и людьми-то трудно назвать) с готовностью судят о том, чего вы добились в жизни, по марке вашей немецкой машины.

Богатство и успех.

У среднего австрийца к успеху и деньгам двойственное — и это еще мягко сказано — отношение. И причиной тому не только зависть, но и глубоко укоренившийся скепсис (зиждущийся на том, что каждый венский вагоновожатый воображает, будто ему известно, как управлять трамвайным депо). Если кто-то добился успеха, то его обычно первым делом спрашивают: «Кто тебя проталкивает?» Конечно, он может возразить, что достиг своего положения благодаря таланту и энергии. Но ему тут же поспешат сообщить, что кругом полно специалистов, не менее, а часто даже более пригодных для этой должности.

И это действительно так. В Австрии много высокообразованных специалистов, страна же невелика, так что здесь вряд ли найдется работа в управленческом звене для всех способных людей. Здесь то, «кого ты знаешь», столь же важно, как и то, «что ты знаешь». Следовательно, неудовлетворенное честолюбие является для значительной и весьма крикливой части местного населения хроническим заболеванием.

Скудные возможности карьерного роста вкупе с постоянной необходимостью защищать свой тыл привели в прошлом к тому, что в общественной жизни возобладал принцип «победителю достается всё», в результате чего среди простых смертных распространился цинизм. Многие стали считать, что в борьбе за должности и деньги все средства хороши. Возникло даже такое явление, как Amterkumulierung (занятие сразу нескольких должностей, и, соответственно, получение жалованья из нескольких мест). В результате разоблачения махинаций в политических кругах стало известно, что Национальный банк Австрии превратился в своеобразную кормушку, и на должности назначались люди определенных политических взглядов. Выяснилось также, что управляющий банком имел жалованье, по сравнению с которым зарплата главы Федерального резервного банка Нью-Йорка просто мелочь. Не один директор получал от банка щедрое вознаграждение за непонятно какую работу, а те, кого после произведенной реорганизации попросили забрать свои вещи из рабочих столов, не смогли даже вспомнить, где те стоят.

Народ, побывавший в двух мировых войнах в стане побежденных, прошедший через пекло гражданской войны, перенесший гиперинфляцию и несколько крахов фондового рынка (и всё при жизни трех поколений), можно простить за то, что он ведет себя несколько настороженно. История двадцатого века в какой-то мере объясняет, почему австрийцы с таким фанатичным упорством, превратившись в самых крупных в мире вкладчиков, до недавнего времени держали свои деньги на анонимных банковских счетах, по которым выплачивался до смешного низкий процент.

Так продолжалось до тех пор, пока в ЕС не отменили анонимные счета. Несмотря на минимальные проценты, анонимность, Spdrbuch (использовалось не имя, а пароль), давала среднему австрийцу возможность как натянуть нос властям, так и, следуя раз и навсегда принятому решению, держаться подальше от многообещающих, но рискованных затей.

Иммигранты.

Живущих по соседству южных славян можно встретить в Австрии, как правило, только в качестве гастарбайтеров. Они оседают в Вене, где работают на стройках либо в сфере обслуживания. Иностранцы составляют около 16% населения Вены, где проживает одна пятая часть австрийцев. Больше всего (чуть ли не половина) среди гастарбайтеров югославов, затем идут турки и поляки. Многие работают в Австрии уже немало лет, и на страже их интересов стоит федерация работодателей.

Сомнения, оправданные или нет, относительно того, чем на самом деле занимаются в Австрии «иностранцы», льют воду на мельницу крайне правых политиков. Проводя кампанию устрашения, запугивая обывателей байками об этнической мафии, рассказывая о том, что чужеродцы торгуют на улицах наркотиками, и уверяя, что их присутствие способствует процветанию теневой экономики, они набирают политические очки и завоевывают голоса избирателей. Однако рядовые австрийцы против присутствия в стране гастарбайтеров, кажется, не возражают, во всяком случае, пока вставить окно им стоит вдвое дешевле, чем у рабочих-соотечественников.

При этом атмосфера баров и закусочных пропитана неприязнью к иностранцам. Посетители ворчат, что Tschuschen (презрительная кличка, данная представителям балканских народов) с их Tschuschen-Koffer (чемоданами Tschuschen, т. е. полиэтиленовыми сумками) стали привычным зрелищем на Sudbahnhof (Южном вокзале). И все же австрийцам приходится признать, что эти трудяги выполняют ту грязную работу, которой они сами чураются.

Приезжавшие в XIX веке в Вену чехи в основном становились каменщиками (их прозвали Ziegelbehm, т. е. «богемские каменщики»). Мнение местных жителей об их образе жизни отразилось в языке, в котором появились новые слова, например, tschechern, т. е. «пить по-чешски» (употреблять спиртные напитки в непомерных количествах), и tschecherl (так называли грязную ложку либо неряшливо ведущего себя за столом человека). Впрочем, именно у чехов австрийцы научились готовить свои знаменитые клецки. Совершенно безобидный император Фердинанд (как говорят, страдавший слабоумием), когда его отослали в Прагу, произнес фразу, породившую сомнения в его бесхитростности, а именно: «Я император, и я буду есть клецки». Несмотря на то, что дети иммигрантов заполонили все школьные дворы, Вена, как и встарь, исправно переваривает в своем чреве всё новые орды иностранцев. Благодаря полученному в Австрии образованию, славянские дети будут владеть двумя языками, и их потом станет невозможно отличить от венцев, которые когда-то уже прошли через то же самое и чьи фамилии включены теперь в телефонный справочник Вены. (Уже в 1787 году было заявлено, что ни одна венская семья «не в состоянии указать предков — исконных венцев более чем в трех поколениях».).

Гуго Винер, знаменитый артист кабаре, в своем скетче иллюстрирует процесс ассимиляции. Действие разворачивается в Бюро по делам иммигрантов. Двое чиновников беседуют с турком, обратившимся в их ведомство за продлением вида на жительство. При помощи тщательно продуманных жестов и на ломаном немецком они задают ему вопросы: женат ли он? есть ли у него работа? где он живет? Кто-то из сжалившихся посетителей хочет помочь им, но один из чиновников велит ему не лезть не в свое дело. Совершенно очевидно, что турок не понимает ни их жестов, которые только путают его, ни вопросов, построенных в нарушение всех правил синтаксиса.

Наконец появляется еще один чиновник и, не зная, что здесь происходит, быстро задает турку те же самые вопросы на чистом венском диалекте. К удивлению двух первых чиновников, турок также быстро и на довольно беглом немецком отвечает на них. «Бог ты мой! — восклицает один чиновник. — А мы-то, чтобы он лучше понял, пытались объясняться с ним по-турецки!».

Религия.

В Австрии, как и в других католических странах, набожность сосуществует с богатством, причем всё устроено так, что христианские заповеди не мешают австрийцам преуспевать, а заботы о мирских интересах — оставаться добрыми христианами.

Напоминанием об их обязанностях перед церковью гражданам служит церковный налог. Его взимают по следующему принципу: вы платите до тех пор, пока не возьмете на себя труд (и весьма тяжелый) отказаться от него. Когда в среде налогоплательщиков засомневались в желательности и даже этичности подобной системы, церковных иерархов охватила паника. Замелькавшие на экранах телевизоров епископы принялись рассказывать своим прихожанам о том, какую полезную работу проводит церковь в сфере благотворительности и сохранения памятников культуры. Однако их совершенно справедливые возражения оказались не в силах уничтожить корень проблемы, т. е. растущую непопулярность института, не учитывающего мнения своей полумиллионной паствы, просившей о позволении принимать участие в выборе епископов, о рукоположении в священнический сан женщин, об отмене навязываемого священникам обета безбрачия и о «положительной оценке» церковью половой жизни.

Верующие много столетий делили богатые запасы своего терпения и послушания между церковью и монаршим семейством. Когда их совесть вступала в клинч с официально проводимой линией, они прибегали к тактике «внутренней эмиграции» — и в результате, избежав ввязывания в идеологическую борьбу, счастливо доживали свой век в спокойном и тихом углу.

Однако ныне на «острове счастливых», как некогда самодовольно называли австрийцы свой край, царят совсем другие умонастроения. Привычка назначать на высшие церковные должности епископов-ретроградов вышла церкви боком. Для многих свободомыслящих католиков последней соломинкой стал скандал, в котором оказался замешан сам кардинал — архиепископ Вены. Когда его обвинили в том, что он приставал с сексуальными домогательствами к вверенным его пасторскому попечению мальчикам, церковь, следуя древнему иезуитскому правилу «Was nichtsein darf, nicht sein kann» («Чего могло не быть, того, пожалуй, и не было»), сначала всё отрицала. Затем, когда жалобщики стали плодиться, точно кролики, сего господина, чьи моральные качества были поставлены под большой знак вопроса, тайно перевели в Германию, в женский монастырь.

Новый архиепископ вознамерился сгладить острые углы и уменьшить нанесенный церкви вред, однако его шаги к примирению обычно тут же пресекаются кем-то из не склонных к компромиссу церковников. Пока церковь будет извергать из своих чресел на свет божий распущенных священников, у многих «счастливых», судя по всему, не будет иного занятия, кроме как ругать «остров».

ПОВЕДЕНИЕ.

Домашняя идиллия.

Домашняя жизнь превращается для австрийцев в непрерывный поиск Gemutlichkeit, или уюта, что подразумевает под собой собирание вещей — от эстетичных и приятных глазу до умопомрачительного китча. Зачастую царящий в доме беспорядок скрыт таинственным полумраком, столь успокоительно действующим на хозяев и ценимым ими, но мешающим гостю определить местонахождение хозяина и разглядеть, что лежит у него на тарелке. Впрочем, такая обстановка характерна только для старомодных буржуазных домов, жители же современных апартаментов обычно, ударяясь в другую крайность, коротают свои дни в каком-то нервном веселье, дополненном пастельными тонами убранства и сосновой мебелью из «ИКЕА».

Среднестатистическая австрийская хозяйка с доходящим до одержимости увлечением хлопочет по дому. Пришедшим гостям, чтобы они не испачкали пропылесосенные ковры, сразу выдают тапочки. Пыли, что удивительно, тут не найдешь и в помине, а ванна и туалет блестят, как в рекламе моющих средств. Дети могут позволить себе устроить небольшой беспорядок, и то лишь у себя в комнате, но в остальных случаях все должно подчиняться строгому правилу: у кастрюль, сковородок, стаканов, инструментов, книг и т. д. есть прямое назначение (при этом всякая вещь должна находиться на своем месте), зачастую препятствующее осуществлению второстепенной задачи.

В идеале безупречная гармония достигается соединением Ordnung (порядка) с Gemutlichkeit (уютом). В таком мире никто не роняет на ковер пепел, а бумага в туалете никогда не кончается. Г-н Австриец и г-жа Австрийка, устроившись у себя в неизменно чистом гнездышке, счастливо коротают свой век, занимаясь любовью и воспитанием собственных отпрысков в оставшиеся после уборки часы.

Дети.

Отношение австрийцев к детям, как и ко многому другому, противоречиво. Если верить австрийскому психиатру Эрвину Рингелю, многих детей травмируют строгость, ханжество в вопросах отношений между полами и другие грехи родителей.

Тем, кто сам жил под одной крышей с супругами-австрийцами и их требовательным отпрыском, будет трудно поверить этому заявлению, ибо авторитаризм в австрийской семье в последнее время уступил место либерализму. Австрийские родители, покупая игрушки, ежегодно тратят на одного ребенка больше денег, чем любые другие родители-европейцы. И поскольку пока еще никому не приходило в голову, что эти игрушки часто радуют родителей больше, чем детей, получается, что в выигрыше остаются дети.

Старшие члены семьи.

Пожилые австрийцы, сердито взирающие в салоне трамвая или автобуса на буйных подростков, с неподдельным (даже перехлестывающим через край) восхищением смотрят на малышей. (Это сказано только для того, чтобы привлечь ваше внимание к следующему обстоятельству: старшее поколение отдает предпочтение unmiindig перед miindig, т. е. тем, кто не может за себя постоять, перед теми, кто может.) То ли это плата за счастливое, усыпанное игрушками детство, то ли результат воспитания, только австрийцы, как правило, хорошо заботятся о своих стариках и не столь охотно, как в странах с англосаксонской культурой, сплавляют их в дома престарелых.

Однако присутствие в доме бабушки Besserwisser (всезнайки), охотно и пространно разглагольствующей о правильном и неправильном подходах к воспитанию ребенка, неизбежно приводит к трениям между членами семьи. Поскольку австрийские мужчины не осмеливаются открыто возражать матери, то их женам обычно приходится вести борьбу в одиночку.

Нравственные табу предписывают австрийцам не давать волю своему гневу, когда дело касается пожилых людей, однако это правило не распространяется на надоевших всем общественных деятелей. В их адрес можно услышать такие, например, ругательства, как «alter Trottel» (старый идиот) или же живописное «Grufti» (тот, кто сбежал из могилы).

Животные.

Если в вашем доме нет бабушки, то вам ее заменит кошка или собака. В венских домах развелось столько собак, что ежегодно они оставляют на городских улицах 15 тонн фекалий. Для разрешения возникшей у них проблемы с уборкой венские власти заключили договор с одной парижской фирмой, и в результате на улицах города появился ударный моторизованный отряд уборщиков в оранжевой униформе. Поначалу мэр лично сопровождал их, когда они, носясь по всей Вене, собирали собачьи экскременты. Однако вскоре стало ясно, что венцы не потерпят, чтобы сорвиголовы в оранжевом терроризировали их на тротуаре. Подлинно демократическое решение в отношении собачьих фекалий не найдено до сих пор.

Особое место в сердце австрийцев занимают лошади. Не многие могут позволить себе содержать этих благородных животных, придающих еще больше достоинства человеку, особенно императорам и военачальникам. Самые знаменитые австрийские лошади — это, разумеется, липпицаны. Они, словно балетные танцовщики, выписывают пируэты во время объездки в венском манеже. Эти прекрасные белоснежные животные принадлежат государству и пользуются всеми благами, полагающимися в Австрии государственному служащему, т. е. большим отпуском и — на старости — хорошей пенсией. (Однако волна приватизации уже бьется о двери конюшен липпицанов, так что скоро их, возможно, лишат этих привилегий.).

Разведение липпицанов и продажа их за границу — один из важных источников пополнения государственной казны. По своему значению эти лошади сопоставимы разве что с оркестром Венской филармонии и Венским хором мальчиков. Липпицаны, прославив свое имя и получив стабильную работу, осуществили заветную мечту любого человека. Неудивительно, что один из мэров Вены похвалялся, будто многие австрийские дети «мечтают попасть в Венский хор мальчиков, а затем вырасти жеребцом-липпицаном».

Очередь.

Европейцы отличаются от жителей Балкан тем, что одни умеют стоять в очереди, а другие нет. То, что Балканы находятся у порога Австрии, можно понять по манере австрийцев стоять в очереди (они почти владеют этим искусством!).

Среднестатистический австриец вполне способен стоять в очереди, демонстрируя таким образом, что он настоящий европеец. Однако он непременно проберется немного вперед, чтобы пристроиться сбоку от того, кто стоит впереди него. Он, кажется, готов терпеливо ждать своей очереди, однако при этом так и норовит взбаламутить воду. Впрочем, его поведение безобидно, разве что чуть выведет из себя стоящего впереди. Но в банках такой способ стояния в очереди недопустим. Здешние работники обязательно нарисуют желтой краской в паре метров от окошка кассы два отпечатка ног и вывесят объявление, гласящее, что ради сохранения тайны клиента никто не должен заходить за отпечатки, пока не наступит его очередь. Поскольку все австрийцы каждую минуту готовы со всей страстью защищать свою частную жизнь от посягательств других лиц, то это объявление усмирит даже того, кого хлебом не корми, только дай потолкаться в очереди.

Вождение автомобиля.

В чем австрийцы похожи на своих балканских соседей, так это в поведении за рулем автомобиля. Необузданную агрессию, хлещущую из среднестатистического австрийца, можно, конечно, в какой-то мере объяснить удручающим состоянием дорог, но на самом деле у него просто такой нрав. Если вы будете ехать без превышения скорости, то вскоре у вас на хвосте повиснет, мигая фарами, какой-нибудь побагровевший от ярости и жаждущий вашей крови водитель «Опеля». Если вы, подав сигнал, попытаетесь пересечь кольцевую дорогу, то наверняка неожиданно вынырнувший сзади «Мерседес» перегородит вам путь.

Основными приемами австрийских водителей являются: вклинивание между машинами с перекладыванием вины за нарушение правил на свою жертву, которая якобы встала не в тот ряд; гудение, едва только зажжется зеленый свет; мигание всеми без исключения фарами.

Господин, который только что изысканно попрощался с вами, может сесть в автомобиль и через несколько минут, не узнав вас за рулем выехавшей из темного переулка машины и обильно сыпля руганью, направить свое транспортное средство прямо на вас.

Стоит австрийскому мужчине очутиться за баранкой автомобиля, и он превращается в чудовище. Невозмутимый предприниматель, кроткий и вежливый горожанин, даже лебезящий официант — в каждом из них вдруг просыпаются инстинкты пещерного человека, да не простого, а пещерного человека «при тачке». Шоссе — это то месте, где австриец может выпустить пар и продемонстрировать всему миру, что в его душе, как бы его ни унижали и ни третировали на работе, ни шпыняли дома, остается уголок, где он всегда будет Арнольдом Шварценеггером.

МАНЕРЫ.

Приветствия и формы обращения.

Австрийцы строго соблюдают внешние приличия. Рукопожатие превратилось в национальное развлечение. Если кто-то опоздал на совещание, то оно не возобновится до тех пор, пока опоздавший не пожмет всем руки. И горе тому, кто, войдя в магазин либо покупая в киоске почтовую марку, забудет поздороваться.

Обычно австрийцы, приветствуя друг друга, говорят, как в Южной Германии: «Griiss Gott» («Бог тебя благослови» или «Бог в помощь»); социалисты, атеисты и все остальные, кто не хотел бы поминать имя божье, говорят при встрече «Guten Tag» («Добрый день»). Существующие в немецком языке «лестные» формы приветствий и обращений употребляются либо в ироническом контексте, либо, при проявлении искренней учтивости, совершенно серьезно. Каких только приветствий тут не услышишь: от «Мое глубокое уважение» до «Мое почтение». Время от времени австрийцы получают от знакомых письма, заканчивающиеся выражением уважения их «досточтимой супруге» и напыщенной подписью вроде «Преданный Вам…».

Эти клише заимствованы из книг по этикету начала девятнадцатого века и перешли современной Австрии в наследство от Австро-Венгерской империи. Престарелая дама, родившаяся за несколько лет до крушения империи, пишет перед своим именем на конверте «Wohlgeboren» (благородная). Уходит в прошлое, хотя иногда еще встречается, галантное обращение к женщинам «Ktiss die Hand» (т. е. «целую Вашу руку»), правда, оно не всегда найдет благожелательный прием, если вы решите подкрепить слова делом. Вполне достаточно, склонив голову к руке, остановиться в нескольких сантиметрах от нее, и тогда вы не окажетесь в унизительном положении, если дама вдруг, испугавшись прикосновения ваших губ, отдернет руку.

Некоторые другие устаревшие формы обращений приобрели иронический оттенок (в основном благодаря неумеренному использованию их эстрадными артистами и полными притворного почтения венскими официантами), например, «Gnddiger Herr» («Ваше сиятельство»), «Habedieehre» («Могу ли я иметь честь…») и «Gsсhаmstеrdiепег» («Ваш покорный слуга»). Выражение «Gnadige Frau» («Милостивая государыня») употребляется в зависимости от обстоятельств как в шутку, так и вполне серьезно, так что будьте осторожны.

Молодежь и близкие люди при встрече и прощании довольствуются неформальными: «Serous», «Gruss Dich» и (в Вене) «Papa». Подобная вольность не должна наталкивать иностранцев на мысль, будто акт приветствия потерял свое значение. Не поздороваться при встрече все равно что нанести личное оскорбление, и вряд ли для австрийца существует преступление страшнее этого. Когда Карл Краус писал свой нелицеприятный некролог о застреленном в 1914 году эрцгерцоге Франце Фердинанде, то самым страшным его обвинением против человека, косвенным образом послужившего причиной Первой мировой войны, было то, что «он не здоровался» («Ег warkein Grusser»).

Приглашение на ужин.

В Австрии прологом к ужину зачастую служит стаканчик фруктового Schnaps, одним махом опрокидываемый в глотку. И поскольку его выпивают на пустой желудок, то он производит примерно такой же эффект, как брошенный в камин кусок парафина (чтобы огонь поскорей разгорелся), и служит началом вечерней трапезы. Австрийцы привыкли к подобным прелюдиям и потому внешне никак на них не реагируют, разве что в глазах у них появляется чуть больше блеска.

С другим, не менее важным правилом совершения возлияний вы знакомитесь, когда оказываетесь за столом. Здесь никто не пьет, пока хозяин не поднимет бокал и не произнесет тост за присутствующих: «Prost, zum Wohl». Если вы опустошите свой бокал, не дождавшись исполнения этого ритуала, то все обязательно обратят на вас негодующие взоры — даже в том случае, когда хозяин, увлекшись болтовней, просто забыл «дать стартовый выстрел». У оплошавшего гостя тут же вежливо осведомятся: «Что, сегодня мы пьем, как англичане?» Этот вопрос живо напомнит хозяину о его обязанностях, но, увы, не залечит раны, нанесенной самолюбию виноватой стороны.

Сигналом к тому, что пора налечь на съестное, служат слова: «Guten Арреtit» или «Mahlzeit» (т. е. «Приятного аппетита»), - после которых вас предоставляют самому себе. В буквальном смысле, ибо привыкшим к обильным застольям австрийцам приходится в короткий срок расправиться с таким превосходящим всякое разумение количеством пищи, что им не до любезностей.

Австрийцы соблюдают приличия, даже когда не пьют и не едят. Уважение к условностям здесь воспитывают с раннего детства, и потому перерастание простого знакомства в дружбу, т. е. переход с официального «Вы» на непринужденное «ты», возможно только по инициативе того, кто старше. (Когда это чудесное мгновение наступит, он, вероятно, поднимет бокал и впервые назовет вас просто по имени; ответьте ему тем же. С этого момента вы вправе полностью ему доверять, можете даже открыть ему, как вы уходите от налогов.). В общении между мужчиной и женщиной предложение перейти на «ты», как правило, исходит от женщины. Молодое же поколение в массе своей сократило испытательный срок перед переходом на «ты» до нескольких дней и даже часов. Там, где люди сразу находят общий язык, скажем, в университетской столовой, обычно обходятся одним «Du» (ты). С другой стороны, сослуживцы, проработавшие за соседними письменными столами всю жизнь, могут нарочито обращаться друг к другу на «Вы» (особенно если они друг друга недолюбливают).

ЧУВСТВО ЮМОРА.

Австрийцы смеются главным образом над собой. Они убеждены, что всё закончится плохо, даже когда дела обстоят хорошо. Глядя на них, невольно вспоминаешь итальянскую пословицу: «Когда мы бедствовали, нам жилось лучше».

История собственной страны воспитала в австрийцах чувство юмора, которое позволяет им легче переживать беды, с изяществом подчиняться обстоятельствам и с иронией прохаживаться насчет собственных мелких и крупных поражений. Один австрийский генерал сумел найти слова, выразившие суть подобного отношения. Видя приближение очередной военной катастрофы, он сказал: «Положение хоть и безнадежно, но не серьезно».

Австрийцы любят острое словцо, иронию (но не игру слов). Благодаря остроумию на свет появляются произведения с потрясающими «говорящими» именами. Комедиограф Нестрой довел это умение до совершенства. В его работах сплошь и рядом встречаются такие персонажи, как, например, Lumpazivagabundus, имя которого состоит из слов «Lump» (т. е. негодяй, подлец) и Wagabund» (бродяга).

Венский диалект особенно богат на живописные, образные выражения вроде «Grabennymphen» (Грабенские нимфы). Так называют проституток еще с тех времен, когда они толпами ходили по Грабенской улице — ныне одной из самых фешенебельных в Вене. (Рассказывают, что граф Тааффе, будучи министром-президентом, как-то раз прогулялся туда после обеда и с изумлением обнаружил отсутствие там «нимф». Сопровождавший его городской чиновник пояснил, что их выдворили на городские задворки, ибо их столько здесь шлялось, что не было «никакой возможности отличить порядочную женщину от шлюхи». «Быть может, вам с полицией это и не под силу, — сухо ответил Тааффе, — но мы прекрасно справлялись»).

Венский юмор-это сочетание озорного сюрреализма чехов, висельного остроумия и национального пессимизма венгров, а также традиционной итальянской буффонады. Писатели и эстрадные артисты с еврейскими корнями также внесли свою лепту в развитие местного юмора: он стал терпким и приобрел свойства, помогающие испуганному, гонимому человеку уходить от нападок.

Уже давно остроумие служит австрийцам защитным механизмом, мирящим их с сей горестной юдолью и своим всё суживающимся местом в ней. Насмешка не только ставит на место великих мира сего, она сквозит во взгляде среднестатистического австрийца на самого себя, а взгляд этот во многом совпадает с его Weltanschauung (взглядом на мир). «Австриец любит разглядывать свой пуп, — замечает один современный политический деятель, — я имею в виду, что он видит в себе весь мир».

Австрийцам свойственно представлять себя поглощенными собой эпизодическими актерами на огромных подмостках жизни. Почти о том же самом говорится в знаменитом высказывании Нестроя: «Успех ничего не решает», — или же в современном граффити, нацарапанном внутри салона венского трамвая: «Знания преследуют меня, но я быстрее».

И все же у склонности австрийцев к самокритике есть горький привкус. Когда сторонний наблюдатель начинает доискиваться, не скрывается ли за этим подшучиванием над собой какая-нибудь неприглядная истина, то выясняется, что австриец уже давно открыл ее для себя. «Я не жду ничего хорошего от людей, в том числе и от себя, — как-то сказал Нестрой, — и я редко обманываюсь».

ОДЕРЖИМОСТИ.

Помимо своего относительно недавнего увлечения автомобилями (следует помнить о том, что знаменитый автомобилестроитель Фердинанд Порше и легендарный гонщик Ники Лауда входят в число выдающихся сынов Австрии), у австрийцев имеются еще две давних страсти: коллекционирование и смерть.

Коллекционирование.

Страсть к коллекционированию возвращает нас во времена Габсбургов, когда последние (как простые смертные собирают почтовые марки) собирали новые земли, титулы и сокровища. Не многие австрийцы могут позволить себе предаться этой страсти с истинно габсбургским размахом. Впрочем, один современный коллекционер, врач-окулист Рудольф Леопольд, собрал столько бесценных работ Климта, Шиле и остальных австрийских художников, что для его коллекции в новом музейном комплексе отвели целое здание, а самого Леопольда пожизненно назначили директором музея Леопольда. (Рассказывают, что родственники Леопольда как-то раз, когда им были позарез нужны наличные, попросили его выставить какую-нибудь картину на аукцион Сотбис. В конце концов он поддался на их уговоры и поехал в Лондон. Там он, продав картину, на вырученные деньги тут же приобрел другое полотно.).

К счастью для простых австрийцев, коллекционировать можно не только стоящие сумасшедших денег картины. Стены их кухонь уставлены керамикой, изготовленной народными умельцами из соседних стран, а в гостиных полно сувениров, привезенных из проведенных за границей отпусков: гондольер в стеклянной гондоле, три разного размера колокольчика (из тех, что вешают на шею корове) или качающий головой ослик. Иногда комнаты превращаются в выставочные залы. Так, например, один мужчина собрал 500 кофейников (ими заставлены — от пола до потолка — все стены его гостиной), и он по-прежнему каждую субботу ходит на местный блошиный рынок в надежде по дешевке приобрести еще один кофейник.

Наглядной иллюстрацией того, куда способна завести страсть к коллекционированию, является музей бесполезных изобретений, подчиняющийся Обществу лишних идей. Вероятно, вы устанете смеяться, пока будете ходить по залу, разглядывая альтернативные газонокосилки, «диетическую» посуду, нагреваемые фигурки садовых гномиков и переносную «зебру» — разметку пешеходного перехода. Однако эта веселая выставка, основанная на страсти человека создавать бесполезные вещи, отражает также широко распространенное среди австрийцев стремление такие вещи коллекционировать.

Даже такой аскет, как Зигмунд Фрейд, во время посещений Италии и Греции педантично пополнял свою коллекцию «антиков», переправленных позже, когда ему пришлось бежать из Вены, в Лондон. Специально для выставки этих безобидных безделушек выпустили каталог, где ученые пытались выявить глубинную связь каждого экспоната с идеями владельца. Конечно, подходящее фрейдистское толкование можно дать чему угодно только, как говаривал сам великий психолог: «Иногда сигара — это всего лишь сигара».

Страсть к мелким очаровательным и бесполезным вещицам привела к тому, что австрийцы стали прекрасно ориентироваться в тех атрибутах культурного наследия своей страны, которые пользуются на мировом рынке наибольшим спросом. Австрийская сувенирная промышленность предлагает иностранным туристам беспардонный китч, в том числе статуэтки императора Франца Иосифа (кайзеровский китч), шоколадные конфеты «Mozartkugeln» и даже футболки с репродукциями картин Климта и Шиле. Так, благодаря приукрашенному, расписанному в пасторальных тонах прошлому и настоящему Австрии ее жители богатеют, а иностранцы, набравшись приятных впечатлений, уезжают домой.

Смерть.

Своим повышенным интересом к теме смерти австрийцы во многом обязаны своему прошлому: в частности, окружавшему аристократов великолепию и пышным похоронам, превращавшим кончину императора в долгожданное событие. Зрелищная сторона погребения, то, что венцы называют schone Leich (красивым трупом), играет важную роль в их культуре. Вот почему австрийцы убеждены в том, что смерть — это продолжение жизни, а не ее конец. «Тому, кто хотел бы понять, как живет венец, — писал австрийский классик Герман Бар, — следует знать, как его хоронят, ибо бытие его тесно связано с небытием, о котором он поет в сладостно-горьких песнях».

Обычаи, связанные с похоронами, подразделяются на живописные и жуткие. Когда сослуживцы идут за катафалком ведущего актера городского театра, совершающим круг почета вокруг здания, где покойник работал до последнего, а затем сопровождают его на кладбище, то это, в общем-то, приятный глазу ритуал. Во вторую категорию попадает страшная некролатрия[4] Габсбургов. Веками умерших императоров расчленяли и хоронили в разных концах столицы: сердца в одном месте, внутренности в другом, остальное — под церковью Капуцинов.

В число притягательных мест, навевающих думы о смерти, входят венский музей погребальных принадлежностей, где все взоры приковывает к себе гроб со звонком, чтобы, если вас вдруг похоронили живьем, дать знать о совершенной ошибке, и обширное центральное кладбище.

Впервые вопрос о большом центральном кладбище, поскольку существующие трещали по швам, был поставлен свободомыслящим городским советом в XIX веке. При дальнейшем обсуждении проявилась та скрупулезность, с которой австрийцы подходят к вопросам жизни и смерти. Поскольку погост должен был располагаться вдали от центра города, а условия для сохранения тел бедняков не всегда были такими, какими могли бы быть, некий Франц Фельбингер предложил механизм для «pneumatische Leichenbeforderung» (пневматической транспортировки тел — разумеется, на кладбище, а не на небеса). В основе этой идеи лежал принцип пневматической почты, применявшийся в самых крупных универсальных магазинах для пересылки бумаг с одного этажа на другой, — система, впоследствии проданная инженером Фельбингером венскому почтамту. Мертвецов должны были класть под центральным моргом в трубопровод, а затем без сучка без задоринки переправлять в течение нескольких минут на кладбище. К сожалению или к счастью, этому проекту так и не суждено было реализоваться из-за технических трудностей (были высказаны опасения, что трупы застрянут в трубе на полпути и начнут разлагаться, прежде чем их успеют оттуда извлечь).

Центральное кладбище является местом паломничества, особенно в День Всех Святых, когда большинство венцев выезжает в осеннем мраке за город, дабы возложить венок к фамильному склепу либо на могилу какого-нибудь популярного актера или общественного деятеля. Кладбище столь велико, что муниципалитету приходится содержать микроавтобус, который развозит пожилых людей по безмолвным аллеям, а также нанимать хорошего стрелка, который был бы достаточно храбр, чтобы являться сюда на рассвете и отстреливать зайцев, обгрызающих венки.

Самоубийство.

На удивление много австрийских интеллектуалов решает упредить волю Всевышнего. Одни само убийства имеют вполне рациональное объяснение, поскольку являются ответом на продолжительную и неизлечимую болезнь (так расстались жизнью писатели Адальберт Штифтер, Фердинанд фон Заар и Людвиг Хевези); другие, судя по всему, — следствие ошибки, как в случае с драматургом Фердинандом Раймундом, который поверил, что после укуса собаки заболел бешенством, и решил не ждать печального конца. Совершенно иначе обстояло дело с философом и самозваным гением Отто Вайнингером: он, чтобы привлечь к себе внимание, покончил с собой в том доме, где умер Бетховен. А вот ученый Людвиг Больтцман, который действительно был гением, покончил с собой в результате депрессии и переутомления.

Строгая критика родителей-австрийцев, вышедшая из-под пера профессора Рингеля, подкреплена длинным перечнем самоубийц среди отпрысков и родных знаменитостей. В их число входят два брата австрийского философа Людвига Витгенштейна, сыновья физика Эрнста Маха и писателя Гуго фон Гофмансталя, дочь писателя Артура Шницлера и брат композитора Густава Малера. К этой категории самоубийц можно причислить и архитектора Эдуарда ван дер Нюлля, который после пренебрежительного монаршего замечания о спроектированном им здании оперы навсегда погрузился в бездну отчаяния.

Кроме того пытались покончить с собой художник Альфред Кубин и композиторы Альбан Берг и Гуго Вольф. Чтобы не отстать от своих подданных, члены правящего дома тоже пополнили ряды членов клуба самоубийц, явив публике один из самых зрелищных актов суицида. Речь идет о трагедии, разыгравшейся в 1889 году в местечке Маейрлинг, когда наследный принц Рудольф застрелил свою любовницу, а затем и себя. Рудольф, на письменном столе которого как напоминание о смерти лежал череп, просто присоединился к когорте тех австрийцев, что предпочли для перехода в мир иной короткий путь (хотя убийство любовницы при этом было нарушением обычного порядка вещей).

Прыжки с мостов в воды Дуная стали в XIX веке настолько обычным явлением, что Вена сделалась одним из тех немногих городов, где было устроено отдельное кладбище для самоубийц — Friedhof der Namenlosen (безымянное кладбище).

У мертвого австрийца есть одно преимущество: его уход со сцены нередко приносит славу и признание, в которых при жизни ему отказывали. Смерть, как порой говорят, это промежуточное состояние между жизнью и бессмертием, и судьба Моцарта тому яркий пример. Малер, подкрепляя этот миф, изрек: «Muss man denn in Osterreich erst tot se in damit sie einen leben lassen F» («Неужто в Австрии, чтобы вам не мешали жить, надо умереть?»).

ДОСУГ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ.

Земельный участок.

Названное в честь его основателя Даниеля Готлиба Шребера, движение за разбивку небольших садов Schrebergarten далеко ушло от первоначального замысла. Шребер-то мечтал о парках отдыха для молодежи, а вместо этого после Первой мировой войны, в период продовольственного дефицита, в этих парках принялись выращивать овощи. Потом их превратили в летние дачи (огороженные в истинно австрийском духе не только зелеными насаждениями, но и частоколом из бесчисленных правил и инструкций) для обитателей многоквартирных домов со скромным доходом.

Нынешний Schrebergarten является последним словом в Gemutlichkeit, здесь полно плодовых деревьев и цветов, за которыми любовно ухаживают, есть здесь непременно крошечная лужайка и летний домик У молодого поколения теперь больше денег, чем было у их родителей в их возрасте, и больше свободного времени для занятий модными ныне видами спорта, скажем, теннисом, поэтому в Schrebergarten, как правило, отдыхают люди средних лет и старики. Многие участки сплошь заставлены садовыми гномиками, которых по виду не всегда легко отличить от хозяев.

Горные прогулки и экскурсии.

Пешая прогулка в Альпах либо в венском лесу давно уже стала для австрийского рабочего способом отвлечься от тяжелого труда, а для среднего класса — приятным отдыхом. Сельские радости рабочих и бюргеров когда-то были аккуратно разделены по образовавшимся при замалчиваемом Kulturkampf (столкновении культур) линиям разлома, которые определяли для каждого класса соответствующую манеру отдыха.

Пешая прогулка зачастую проходит в глубокомысленном и полном достоинства молчании.

Что касается столичных жителей, то шатание в ясный день по мрачному и темному венскому лесу (вкупе с носящим ритуальный характер поиском грибов) — это как раз то, что доктор прописал. Ближе к вечеру настает кульминационный момент, Jause, называемый для приличия «полдником», но на поверку оказывающийся обильной трапезой на природе.

Когда-то костюм, указывавший на то, что австриец отправляется за город, чтобы там чудесно провести время, подразумевал наличие Leder-chosen (кожаных бриджей) и тирольской шляпы с заткнутым за ленточку пером. Чтобы носить ее, вам даже не нужно было быть жителем Тирольских Альп. И поныне время от времени можно увидеть господина в полном альпийском обмундировании, с решительным видом шествующего по пятнадцатому округу Вены, но не с тем, чтобы отправиться в горы, а чтобы предаться послеобеденному отдыху среди величественной простоты своего Schrebergarten.

Зрелищные виды спорта.

Самые зрелищные виды спорта — это те, в которых австрийцы превосходят других спортсменов, т. е. лыжные и автомобильные гонки. Первые — понятно почему, а вот с последними не так все просто. Правда, в XIX веке австрийцы одними из первых сконструировали двигатель внутреннего сгорания, но, как и ряд других австрийских изобретателей, не получили почти никакого признания, не говоря уже о благодарности. Впрочем, Ники Лауда — вот то явление, которое заставило целое поколение жителей этой альпийской страны стремиться стать пилотами «Формулы 1».

Австрийские спортсмены, занимающиеся зимними видами спорта, особенно горнолыжники, — это особая каста. Иностранец, только что прибывший в эту страну, пожалуй, посчитает австрийских спортивных комментаторов, бесконечно упоминающих имена своих соотечественников, обыкновенными шовинистами, пока не поймет: в большинстве зимних соревнований несколько мест в десятке лучших неизменно занимают австрийцы. Стоит только какой-нибудь местной знаменитости побить мировой рекорд в слаломе на одну сотую секунды или удачно приземлиться после грозящего переломом шеи прыжка с трамплина, как ему тут же суют под нос микрофон и просят высказаться. И поскольку он говорит на непонятном тирольском диалекте, его речь могут разобрать разве что ближайшие соседи — тирольские немцы. Впрочем, тут и понимать нечего, ведь речь его (в переводе) обычно сводится к следующему: «Я не думал, что мне удастся, но потом прыгнул, ну и вот, удалось!».

Спортивная жизнь первоклассного горнолыжника довольно коротка. Вот почему столь важно наполучать как можно больше званий и как можно чаще давать телевидению интервью, прежде чем, уйдя на заслуженный отдых, открыть гостиницу или заняться рекламой моющих средств.

Половая жизнь.

У большинства австрийцев на физическую сторону сердечных дел цивилизованный и сугубо практичный взгляд. Основная масса населения словно и не ведает об отрицательном отношении римско-католической церкви к противозачаточным средствам и абортам (аборты в этой стране делают при сроке беременности до трех месяцев). В австрийцах нет и тени ханжества, здесь считают, что непорочное поведение нужно только тем, кто желает сохранить девственность.

Австрийцы не так сурово, как их северные соседи, осуждают внебрачные связи. При этом эвфемизмам, прикрывающим участников таких отношений, явно недостает откровенности. Кавалер, занимающийся любовью с замужней женщиной, здесь известен как Hausfreund (друг семьи) — это слово содержит в себе косвенный намек, как и некоторые подобные, например, Freundin (подруга, а в одном из значений — любовница). Не состоящая в браке и живущая вместе пара называет друг друга Lebensgefahrten и Lebensgefkhrtsinen (спутниками жизни), и эти слова вызывают в вашем воображении образ закадычных друзей, вместе идущих по жизни.

Следующий анекдот отражает бытующее в австрийском обществе отношение к внебрачным половым связям.

Двое мужчин знакомятся на вечеринке. Они беседуют, и один из них говорит:

— Видите вон тех двух молодых женщин, что болтают в углу? Брюнетка — моя жена, а вон та хорошенькая блондинка, с которой она говорит, — моя любовница.

— Забавно, - отвечает его собеседник. — Я только что хотел сказать то же самое, только наоборот.

КУЛЬТУРА.

Центрами высокой австрийской культуры традиционно (и в этом нет ничего удивительного) становились те места, где ей оказывалось покровительство (например, императорский двор в Вене или двор князя-архиепископа в Зальцбурге). Церковь также играла не последнюю роль в обучении музыкантов и предоставляла им работу (Брукнер[5] служил органистом в монастыре святого Флориана в Верхней Австрии, Гайдн в юности был певчим в хоре собора святого Стефана в Вене). В XX веке с момента основания Максом Райндертом современного Зальцбургского музыкального фестиваля и его превращения фон Караяном в место, где элите предоставляется возможность покрасоваться перед объективами камер, в стране сложились два культурных центра — Зальцбург и Вена, где чуть ли не круглый год проходят выставки, фестивали и т. п.

Сейчас даже в самом что ни на есть захолустном углу Австрии местных жителей непременно угостят каким-нибудь культурным мероприятием: от оперетт на открытом и полном комаров воздухе в крошечном Мёрбише на востоке и авангардистских музыкальных фестивалей в Граце на юге до опер (как современных, так и любимых публикой классических) в Брегенце на западе. Однако когда задумываются о вкладе Австрии в мировую культуру, то первым делом, разумеется, вспоминают Вену, ибо это город композиторов — Гайдна, Моцарта, Шуберта, Брукнера, Малера, Шёнберга[6] и Иоганна Штрауса (они все сыны Австрии), немцев Бетховена и Брамса, ставших известными и умерших в Вене; художников — Климта, Фукса и других представителей венской школы; писателей — Раимунда, Грильпарцера, Нестроя, Крауса, фон Гофмансталя, Шницлера; и, конечно, Зигмунда Фрейда; здесь родились также философы Фридрих Август фон Хайек, Карл Поппер и теоретик искусства Эрнст Гомбрих. Многие из них являются гениями-универсалами, хотя и не потому, что австрийцы такие уж выдающиеся и уникальные (об этом даже речи нет). И все же их вклад в мировую культуру столь огромен, что невольно подумаешь: ну непременно есть в Вене нечто такое, что способствует развитию творческих способностей. Краус как-то язвительно заметил по этому поводу: «Улицы в Вене закатаны культурой, как в других городах асфальтом».

Что за представление!

Австрийцы питают к своей культуре особые чувства (охватывающие всех жителей страны и достигающие апогея в Вене), и имя этим чувствам — слепое, доходящее до неистовства обожание. Спорить по эстетическим вопросам для австрийцев столь же естественно, как дышать. Постановка новой оперы или последний вызов современного драматурга, брошенный общественному вкусу, вызывают страсти неописуемой силы. Так было всегда. В XIX веке меломаны делились на вагнеровцев, поддерживавших Брукнера, и традиционалистов, горой стоявших за Брамса. О музыке последнего говорили, что она «словно писалась с учетом вкусов венцев: она не слишком страстная, но и не бесчувственная», т. е., выходит, ни то ни се.

Хотя культура, несомненно, предоставляет немало прекрасных поводов для спора, в целом австрийцы единодушны — они искренне любят музыку, живопись и театр.

Традиционным предметом поклонения является венский филармонический оркестр, созданный в 1842 году. Некогда доступ женщинам в священную касту музыкантов оркестра был закрыт. Однако доводы вроде того, что у женщин «нет мышцы, необходимой для верхнего вибрато», сочли неосновательными, и филармония была вынуждена, хоть и медленно, поменять критерии отбора музыкантов. В оркестре появилась арфистка (подходящих мужчин-арфистов в тот момент под рукой не оказалось), однако и она со временем ушла на пенсию, лишив филармонию даже символического присутствия женщины.

Музыканты филармонии (в основном, это коренные венцы) получают при поддержке государства баснословное жалованье, а также постоянные гонорары от продажи дисков (кстати, весьма популярных в народе). Абонементные билеты на воскресные утренние концерты филармонического оркестра (фактически единственные билеты, которые можно достать без особого труда) передают в семье из поколения в поколение. А вошедшее в традицию посещение этих концертов превратилось в важное общественное событие.

Театр, как говорят, является «для австрийцев предметом первой — после еды и питья — необходимости». Зачастую бывает трудно понять, где заканчивается сценическая жизнь и начинается реальная. Со времен барокко драматический театр и опера в Вене процветают, причем здешняя публика столь же охоча до грандиозных представлений, сколь и неразборчива. Им сгодится любое зрелище. Императрица Мария Терезия издала декрет о том, что для увеселения простонародья «следует давать спектакли», а Адольф Гитлер недурственно играл на публику, произнося в 1938 году на Хельденплаце напыщенную речь по поводу присоединения Австрии к Германии. (Как и многие австрийцы, он был в душе несостоявшимся художником, венские знаменитости порождали в нем смешанное чувство восхищения, ненависти и зависти.).

О человеке, в котором живет это чувство несостоявшегося художника, присущее столь многим австрийцам и выражающееся во всем — от умения делать всё своими руками до виртуозной игры на скрипке, Грильпарцер писал: «Тот, кто живет в полупоэтическом мире, опасен для настоящего искусства. Он поэт, хотя никогда и не помышлял о рифмовании строк».

Провождение времени дома.

Тахта перед телевизором еще, слава богу, не стала в Австрии (и это отличает Австрию от других стран) основным местом провождения свободного времени. Пожалуй, причиной тому — высокохудожественные телевизионные передачи, которые отпугивают массового зрителя, хотя с недавних пор в надежде привлечь молодое поколение к голубым экранам в программу изредка попадают реалити-шоу и различные игры и викторины. Правда, публика всё равно предпочитает не центральные каналы, а кабельное телевидение, ведь с его помощью можно расслабиться и посмотреть в пятницу вечером какой-нибудь эротический фильм.

Радио в Австрии не такое ханжеское; там совсем немного серьезных передач и масса музыки, хотя слушатели и жалуются на засилье «современных» мелодий (т. е. не Wiener Klassik[7], Штрауса и т. д.). Это обстоятельство наверняка удивит иностранцев, ведь им кажется, будто здесь только Моцарта и можно услышать, даже телефоны и те пытаются (хотя довольно грубо) проигрывать в режиме ожидания отрывки из его вещей. Впрочем, недовольные малыми дозами классики радиослушатели всегда могут переметнуться к субсидируемой церковью «Радиостанции кафедрального собора св. Стефана», чье музыкальное меню состоит (хвала небесам за такую утешительную весть!) из традиционных блюд, т. е. из того, подо что австрийцы просыпаются, что с удовольствием слушают за завтраком и что используют в качестве снотворного — классических пьес и месс.

ПРАВИТЕЛЬСТВО И БЮРОКРАТИЯ.

Партийная политика.

Политическая картина Австрии представлена тремя основными партиями: Социал-демократической партией Австрии (СДПА), которую также называют «красными», Австрийской народной партией (АНП, они же консерваторы), или «черными», и правой Партией свободы Австрии (ПСА), чей цвет голубой, однако радикально настроенных сторонников этой партии именуют не иначе как «коричневыми». Также здесь имеется и партия «зеленых», медленно дрейфующая к альянсу с «красными», подобно тому как «черные» и «голубые» укрепляют связи друг с другом.

Приход «голубых» в правительство в 2000 году означал резкое преображение австрийской политики и общества. Он последовал за долгими годами преимущественно косметических перемен, когда, как язвительно заметил один из «черных» министров, «австрийцы хотели и реформ, и чтобы все оставалось по-прежнему». Поскольку нежелание подвергаться опасности является основой национального духа, то стремление избежать конфликтов стало центральным пунктом национальной (и личной) стратегии выживания. Среди других на диво изощренных положений был пассаж о «социальном партнерстве» — неофициальное соглашение, обеспечивавшее в стране с момента своего введения в 1957 году политическую стабильность (или, как сказали бы мы, застой). Ключевые решения о заработной плате и ценах согласовывались в комиссии, не имевшей никакого юридического статуса, а затем одобрялись правящими «консервативными» кругами (например, торговой и сельскохозяйственной палатами) и их противниками социалистами (например, палатой по труду и профсоюзам).

Результаты впечатляли: экономика пошла в рост, безработица снизилась; время, потерянное при забастовках, составляло всего несколько секунд в год (и эти цифры потрясли весь мир). Однако созданная система была типично австрийской в том смысле, что все ее достоинства можно было представить как недостатки — и наоборот. Так, в результате политической стабильности, следствия длительного союза «красных» и «черных», многократно возросли зарплаты, появились (несуществующие) рабочие места и много чего еще, на что тогдашний лидер «голубых» Йорг Хайдер поспешил обратить внимание австрийских избирателей.

Подобно австрийской церкви, социал-демократия рискует утонуть под грузом своего устаревшего багажа (или, как сказал Нестрой: «Всем хочется жить долго, и никому не хочется стареть»). В неприятном, новом, глобализирующемся мире «благостно-наивное отношение к себе и другим» уже не проходит, и это удивительно для церковников и политиков, ибо в прошлом оно всегда выручало их.

Чиновничество.

Австрийцы привыкли к тому, что их постоянно, в каждой мелочи, ограничивают, и потому одно из основных занятий всякого уважающего себя гражданина — это поиск лазеек, помогающих ускользнуть от того, что кажется ему неприятным. Чтобы обойти бюрократические препоны, прибегают к Hinterturln (протекции), а правильно пользоваться ею — тоже своего рода искусство. Однако даже те, кто отвечают за исполнение инструкций, могут порой пренебречь ими, все зависит от таких переменчивых факторов, как состояние пищеварения полицейского или наличия отсутствия Fohn (южного ветра).

Уравновешенная раздвоенность чиновничьей души прекрасно продемонстрирована австрийским культурологом Йоргом Маутом в его описании типичного министерского здания с множеством длинных коридоров. В конце одного из них на вечно запертой двери висит объявление: «Вход строго воспрещен». «Поскольку дверь по самой своей природе должна вроде бы выражать идею возможности прохода, даже утверждать ее, — пишет Маут, — то появление подобного объявления по меньшей мере странно. Но еще удивительней скрытый смысл этого всеобъемлющего запрета, а именно: "Не входи, а то будет худо».

Австрийская бюрократия — это произведение искусства, и в бюрократическом механизме присутствует своя неумолимая логика, приводящая подчас к решениям в духе сюрреализма. Потому вряд ли стоит удивляться тому, что уже с давних пор крупные австрийские чиновники были эстетами и писателями, как, скажем, Штифтер и Грильпарцер. Они соединяли в себе безоговорочное подчинение долгу в общественной сфере и сдержанную оппозиционность в области искусства. Во времена Габсбургов, когда армия и чиновничество были тем, что соединяло разные народы и культурные традиции, многие из таких «творческих» чиновников бывали награждены за беспорочную службу.

Несмотря на это бюрократия вызывает у австрийцев одновременно чувство любви и ненависти. Одной половиной своей души они ненавидят чиновников за то, что те суют свой нос в совершенно не касающиеся их дела, а другой — желают долгих лет жизни безмятежному королевству Verwaltung (государственных служащих). Здесь вас нельзя уволить, поскольку вы pragmatisiert (приняты на службу пожизненно), а годы, потраченные на марание бумаги, вознаграждаются солидной пенсией, несомненно, заслуженной тяжким, хлопотным трудом.

В XIX веке удалившиеся на покой чиновники отправлялись в солнечный Грац, не очень-то уважительно прозванный Пенсионополисом. В наши дни вышедшего на пенсию чиновника можно узнать по не сходящему с лица загару, приобретенному во время заграничных вояжей (которых бывает по нескольку в год).

Иногда встречаются такие идеальные Beamten (чиновники), которые отличаются прилежанием, обаянием, вежливостью и умеют посмеяться над собой — на австрийский манер. С другой стороны, сварливый чиновник может оказаться страшным испытанием для вашего рассудка и человеколюбия. И вряд ли вы утешитесь, узнав, что его или ее упрямство — обыкновенный тактический маневр в какой-то непонятной вечной грызне между ведомствами. Так, например, один венгр через полгода после назначения на пост директора Австрийского музея современного искусства пришел в ужас, получив из иммиграционного бюро предписание о немедленном выезде из страны. Хоть его назначение на должность, произведенное Министерством образования, науки и культуры, было вполне законным, противящимся этому чиновникам Министерства финансов удавалось так долго не выпускать заключенный с ним контракт из стен своего ведомства, что венгр в соответствии с законом попал в категорию нелегальных рабочих.

Дошлые местные граждане подают на произвол чиновников в суды и получают компенсацию с помощью Volksanwalt (Народного адвоката), организации, деятельность которой показывает: в Австрии по сравнению с другими странами гораздо серьезнее относятся к злоупотреблениям со стороны исполнительной власти. Правильность такой гражданской позиции была подчеркнута в заявлении главы Ассоциации юристов, где тот жалуется, что Австрию «при таком руководстве доведут до ручки» — столько всяких законов, поправок и дополнений ежедневно сваливается на головы простых граждан.

За это, разумеется, чиновник ответственности не несет, однако положение таково, что в его руках находится огромная власть. В одной из строчек государственного гимна встречается выражение «vielgepruftes Osterreich» (многострадальная Австрия). «Prufen», кроме того, имеет значение «проверять», и сатирики переделали две последних стихотворных строки: «многоизучаемая Австрия» (имея в виду Министерство по налогам и сборам) и «многопроверяемая Австрия» (имея в виду Государственную аудиторскую палату).

Быть может, вы полагаете, что уж вам-то все сойдет с рук? Не обольщайтесь: наверняка какой-нибудь известный своим Sitzfleisch (усердием) чиновник в забытом богом и людьми ведомстве с табличкой «Посторонним вход воспрещен» уже идет по вашему следу…

СИСТЕМЫ.

Крушение империи в 1918 году, последовавшие затем оккупация и Вторая мировая война привели к тому, что к 1945 году Австрия оказалась у разбитого корыта. Благодаря плану Маршалла и принятию (по государственному договору 1955 года) статуса нейтральной державы у нее появились некоторые средства на реконструкцию и модернизацию. В австрийцах родилась вера в свои силы, к тому же другие страны подкинули им денег, и в результате Австрия стала такой, какой мы знаем ее сегодня.

То, как австрийцы добились подобного результата, свидетельствует об их способности сочетать старое и новое, а также о склонности привносить в мир техники элементы прекрасного. Разумеется, не за счет качества и производительности этой самой техники. Кроме того, последняя должна отвечать одному непременному условию — Gemutlichkeit. Обыкновенные компьютеры столь органично вписались в пространство отреставрированных дворцов, словно зодчие предвидели появление этих счетно-вычислительных машин в дворцовых стенах. Пассажиры, выходя из метро, проходят по расписанному художниками венской школы павильону. Здесь на редкость удачно соединились традиции и современность. Чистая и бесшумная венская подземка, делясь своими секретами с римскими развалинами и средневековыми катакомбами, протянулась под старинными кварталами; трамваи (отправленные не столь бережливыми народами на свалку истории) пробираются по улицам Вены и Граца со средней скоростью 15 км/ч, но по сравнению с ежедневной транспортной неразберихой в Лондоне, Париже и Риме это явный прогресс.

У австрийцев к современности столь же двойственное отношение, как и ко всему остальному, и особое наслаждение им доставляет словесное разрушение того, что они считают манией величия архитекторов. К счастью для любителей покритиковать, здесь всегда полно требующих громадных затрат и одновременно чудовищно бесполезных проектов. «Для безрассудных планов и глупостей, — как говорил один радиоведущий, — в Австрии всегда есть деньги. Разве на том, что разумно, сделаешь себе имя?».

Инфраструктура в стране развивается благодаря постоянным финансовым вливаниям в общественные службы. Мешает развитию только то, что почти все институты, музеи, автодороги и т. д. хронически пребывают в состоянии Umbau (капитального ремонта). Кажется, не бывает случаев, чтобы, беседуя с чиновниками, банковскими служащими и носильщиками, не приходилось перекрикивать грохот отбойного молотка. Повсюду висят объявления следующего содержания: «Закрыто на время строительных работ. Просим у вас извинения», или «В связи с ремонтными работами учреждение перенесено по такому-то адресу», либо просто и зловеще — «Закрыто».

Образование.

Австрийцы с почтением относятся к Bildung (это слово подразумевает владение как культурой, так и просто суммой знаний). Некоторые из самых выдающихся умов XX века воспитывались в тепличных условиях венских гимназий (средних школ для избранных).

В Австрии действует обязательное девятилетнее обучение. Хотя в принадлежащих церкви школах по-прежнему существуют классы для мальчиков и девочек, во всех государственных школах давно введено совместное обучение. Австрийцы идут в начальную школу в 6 лет. По достижении десятилетнего возраста учащихся отправляют либо в основную школу, ориентированную на профессиональное обучение, либо в общеобразовательную, по окончании которой ученик получает аттестат зрелости, или Matura.

Те, у кого есть аттестат, имеют право поступать в университет при условии, конечно, что они внесут плату за обучение, введенную с целью снизить количество студентов в аудиториях и процент отсева на первом курсе, ликвидировать такое явление, как «вечный студент», и переизбыток высококвалифицированных специалистов на рынке труда — факторы, которые серьезно подрывают хорошую (и вполне заслуженную) репутацию Австрии в сфере высшего образования.

Средняя продолжительность обучения в высших учебных заведениях Австрии — семь лет, в среднем по Европе — четыре с половиной года. На медицинском факультете «жернова вращаются» так медленно, что у студентов на то, чтобы достичь финишной черты, уходит десять лет. Преодолев столь длинную дистанцию, они узнают, то рабочие места в области медицины находятся в ведении могущественной «палаты докторов», и, стало быть, именно она определяет, скольких врачей допустить к практике. Палата, естественно, утверждает, что поступает так единственно в интересах больных. И также естественно, что больные, о чьих интересах члены палаты столь ревностно пекутся, вспоминая долгие проведенные в приемной врача часы, не верят им.

Молодые австрийцы обязаны либо отслужить в армии 8 месяцев, либо в течение года пройти альтернативную службу «на гражданке». Поскольку всё больше ребят отдают предпочтение альтернативной службе, власти, пребывающие в некоторой растерянности, размышляют над тем, как сделать военную службу более «привлекательной». (Мысль о том, чтобы превратить армию с ее дисциплиной в место приятного времяпрепровождения, подкупает своим истинно австрийским духом. Впрочем, генералитет почему-то никак не может оценить ее по достоинству.).

Окружающая среда.

Австрия, по европейским стандартам, — это передняя линия защиты окружающей среды. В самом деле, сложилось глупейшее положение, когда Европейский союз требует от Австрии, чтобы там снизили стандарты, дабы на ее рынок пришли компании, работающие в странах, где руководствуются более мягкими правилами, введенными самим ЕС. Правда, этому давлению ЕС противодействуют народные массы, которые уже вынудили правительство законсервировать обошедшуюся при строительстве в астрономическую сумму атомную электростанцию, а также забыть о планах сооружения гидроэлектростанции и плотины на Дунае. В последнее время австрийское правительство заметно «позеленело»: оно запретило продажу этилированного (освинцованного) бензина, издало распоряжение о сортировке отходов перед их переработкой и даже заставило возмущенных владельцев магазинов осветительных приборов принимать назад отслужившие свой срок лампы дневного света.

ЕДА И НАПИТКИ.

Хотя сейчас все кругом меняется, для австрийцев очень долгое время главным было не качество пищи, а ее количество. Услышав названия некоторых национальных блюд, вы наверняка представите себе настоящие холестериновые бомбы на тарелках… и окажетесь недалеки от истины. Так, например, Bauernschmaus переводится как «крестьянское угощение» и состоит из огромной кучи (лишь чуть ниже самой высокой в Австрии горы) мяса и сосисок, поданных с клецками и кислой капустой. Мужественные едоки, которым по вкусу подобные блюда, могут также попытаться разделаться с Beuscbel (рублеными потрохами в соусе) vum Blunze (кровяной колбасой).

Благодаря таким кулинарным пристрастиям австрийцы средних лет внешне потрясающе похожи на некоторые любимые народом компоненты национальной кухни, скажем, на Fleischknodeln (картофельные клецки с мясной начинкой) и Grammelknodeln (те же клецки, только начиненные свиными шкварками).

Одно из популярных здесь блюд — вареная говядина (педанты готовят ее не менее четырех часов), и все же она нравится не всем в отличие от другого фирменного блюда, Wiener Schnitzel. Всякий порядочный Wiener Schnitzel «должен быть размером как рундук для унитаза» (abortdeckelgross); и как на один унитаз не усесться вдвоем, так одним шницелем вдвоем не насытиться. Вену стоит посетить хотя бы ради настоящего шницеля, окунутого в яйцо и обвалянного в панировочных сухарях, поджаренного до появления золотистой корочки на сливочном масле и сбрызнутого лимонным соком.

Пирожные, булочки и бутерброды.

В Вене, как и в Зальцбурге (да, впрочем, и в любом другом австрийском городе), с давних пор полно Konditorei (кондитерских), где исполняются все ваши самые заветные мечты.

Все австрийские дамы определенного возраста и толщины во второй половине дня отправляются в ближайшую кондитерскую. Здесь у них от выбора глаза разбегаются: вот стимулирующие слюноотделение пирожные, которые носят фамилии изготовивших их кулинаров либо вкушавших их аристократов (Саше, Эстерхази, Малаков, Добо); вот бисквиты с ежевикой, черникой, малиной или клубникой; что уж говорить о птифурах, «шоколадных пальчиках» и пирогах с клубникой. Завсегдатаи Konditorei - преимущественно женщины. Здесь они, признав свое поражение в борьбе с избыточным весом, медленно, как уходящие под воду корабли, превращаются, предаваясь невинным удовольствиям, из женщин средних лет в дам постбальзаковского возраста.

Булочные предлагают вам широкий ассортимент пшеничного и ржаного хлеба, чаще всего с тмином. Тминный хлеб, кстати, ценится как прекрасное ветрогонное средство. Также в булочных вас ждут бриоши, рогалики, рулеты с начинкой и разного рода мучные изделия. Для желающих полакомиться купленным товаром тут же, прихлебывая кофе, у задней стены имеется специальная стойка. Она часто служит пунктом сбора вездесущих венских Plaudertaschen (сплетников и пустомель), обсуждающих разные скандальные истории за Plundertaschen — воздушные булочки со сливовым джемом.

Австрийцы-горожане, видно, не могут дойти даже до почтового отделения или газетного киоска, не подкрепив своих сил: как же иначе объяснить тот факт, что здесь через каждые несколько метров ваше обоняние атакуют разнообразные пленительные запахи из кондитерской, булочной, пончиковой, бутербродной, колбасной лавки со стойкой для желающих подкрепиться на месте или Wiirstelstand (палатки, торгующей сосисками). Последние расположены в стратегической близости от остановок общественного транспорта, и каких только горячих сосисок там не увидишь, например, стреляющие жиром Debreziners и Вигепwurst, а также Kasekrainer, сосиску, называемую eitrige (что значит «гнойная»), поскольку, стоит впиться в нее зубами, как из нее начинает сочиться сырная начинка. Огурцы, горчица и булочка, неизменно сопровождающие сосиску, призваны сделать ее здоровым и полезным блюдом (хоть им это слабо удается). А вот что вряд ли заинтересует вас в Wiirstelstand, так это Leberkase, или печеночный паштет, поначалу розовый, а потом становящийся серым. Он лежит на прилавке за чуть запотевшим стеклом и издает резкий запах, словно желая изгнать из вас всякую мысль покуситься на него.

Привлекательность дешевых мясных продуктов в городах, изобилующих пленительными, но дорогими деликатесами, достаточно очевидна. Но даже если бы дело было не в цене, то все равно вряд ли истинно австрийского обжору соблазнила бы продлевающая жизнь и не полнящая еда. Он предпочитает — с восхитительным стоицизмом — ежедневно смотреть в лицо перспективе «Selbstmord mit Messer und Gabel» (рытья себе могилы ножом и вилкой).

Кофейня.

В австрийской городской культуре кофейни со всевозможными их вариациями всегда занимали особое место. Они были, как говорится, «местом для тех, кто хотел побыть в одиночестве, но для этого нуждался в обществе». Выбор кофейни многое говорит о характере и пристрастиях человека. В одних грязных, прокуренных кофейнях грубого, неряшливого вида: посетители гоняют шары на бильярдном столе, в других, захудалых, но с претензией на аристократизм, — словоохотливые пенсионеры играют в бридж. В одних полно Beamten (чиновников), которые оплачивают счета с таким видом, будто пополняют свой банковский счет; другие запружены интеллектуалами, читающими бесплатно разложенные на столах газеты. Кофейни помогают заполнить те временные пустоты, когда нечего делать. Чем вы старше, тем они, естественно, солиднее. Вот что говорили об одной пожилой супружеской паре: «Десять лет кряду изо дня в день в полном одиночестве они по многу часов просиживали в кофейне. "Какая прекрасная пара!" — воскликнете вы и ошибетесь. "Какая прекрасная кофейня!" — вот что следует сказать».

Выпивка.

Увлечение австрийцев посредственным пивом не идет ни в какое сравнение с их страстью к пенящемуся молодому вину. В винодельческих областях трактиры называют Heurigen. Название происходит от слова «heuer», т. е. «этого года», и указывает на то, что вам здесь подадут вино из последнего урожая и из одного конкретного виноградника. Неповторимая атмосфера и соблюдение традиций — вот отличительные черты Heurigen, они не менее важны, чем качество (преимущественно белого) вина, которое многие предпочитают пить с газированной или минеральной водой (gespritzf). Пригубливание вина практически сразу ввергает компанию в состояние Gemiitlichkeit, т. е. застолье превращается в попойку, все переходят на «ты» и чувствуют себя в кругу собутыльников как дома. Затем веселье обычно приобретает удивительную для тех, кто не знаком с прихотливым характером австрийцев, форму: собравшиеся, разглядывая дно рюмок, впадают в депрессию и заговаривают о смерти. В песнях, что распевают (на венском диалекте) в Heurigen, отражена эта их особенность:

О чем еще сказать, когда вся жизнь — тщета? Как выразить в словах души своей томленье Когда ты одинок, и в сердце пустота, В компании друзей найдешь ты утешенье.

Печаль, которой, несомненно, виной вино, с трудом сдерживает рвущиеся через край более сильные эмоции и придает застолью мрачность (так одна ложка дегтя портит бочку меда). Один современный трубадур, Роланд Нойвирц, высмеял эту национальную черту в своей «Подлинно венской песне», где использовал для описания смерти пятнадцать метафор. В их число входят — «лечь в землю», «отбросить тапочки», «покончить счеты с жизнью», «кормить червяков» и «надеть деревянный бушлат».

ПОСЕЩЕНИЕ МАГАЗИНОВ.

В Австрии при посещении магазинов все должны соблюдать неписаные, но тем не менее действующие правила, за нарушение которых посетитель может поплатиться. В универсаме образцовый покупатель, беря стоящую у входа сетчатую корзинку либо тележку, декларирует тем самым свое намерение что-то приобрести. Долг каждого австрийца следовать этому правилу, дабы его не обвинили в том, что он, расхаживая между полок, рассовывал себе по карманам разный товар. При подходе к кассам посетителя встречают огромные плакаты, гласящие, что «во избежание недоразумений» следует приготовить для досмотра личные хозяйственные сумки.

Однако австрийской душе роднее не крупные магазины, а мелкие розничные торговцы — хозяева ларьков, продавцы лотерейных билетов, владельцы табачных лавок, где наравне с проездными на общественный транспорт продают газеты и табак, а также GreiJUer (бакалейщики). Это типично венское явление. Утверждают, что бакалейные магазинчики не выдерживают конкуренции с универсамами и находятся на грани исчезновения (вот уже лет тридцать, по меньшей мере). GreiJUer, как уверяют, «торгуют всем — от огурцов до доморощенной философии». Под последним подразумевается, что часто вокруг торговцев толпятся говорливые как сороки пенсионеры. Чтобы не отпугнуть клиентов, слишком резко высказавшись, практичные продавцы, когда разговор касается злободневных вопросов, предпочитают играть в молчанку.

У лавок, где продают табак и лотерейные билеты, тоже есть свои постоянные покупатели, которые любят, задержавшись, чтоб выкурить сигарету, вгонять своих невольных слушателей в краску провинциальным юмором и делиться житейским опытом. Когда на страницах газет разражается какой-нибудь публичный скандал, в лавке бывает не протолкнуться: столь многие жаждут высказать свое мнение.

Свойственный австрийцам консерватизм привел к тому, что время работы магазина устанавливается исходя из интересов его владельца, а не покупателей. После бесконечных споров по этому вопросу и властям, и владельцам магазинов пришлось пойти на взаимные уступки, однако Министерство торговли до сих пор не может выйти из клинча с теми, кто противится его предложению разрешить хозяевам открывать магазины по утрам когда им угодно. В министерстве, видимо, полагали, что уж этот-то вопрос не вызовет споров, однако они не учли австрийского менталитета — во всяком случае, менталитета хозяина магазина. Если он лично не желает открывать магазин в фиксированное время, то это еще не значит, что ему не нужен закон, запрещающий остальным следовать его примеру.

Однако перед лицом конкуренции со стороны расплодившихся универсамов хозяева магазинчиков более или менее достигли согласия по таким пунктам, как часы работы магазина и район обслуживания (например, до сих пор существуют законы, запрещающие прямую конкуренцию между аптеками). В почтовых отделениях и пригородных филиалах банков обед по-прежнему длится один или два часа. Хотя большинство работающих только в эти часы и могли бы воспользоваться их услугами, австрийцы в данном вопросе проявляют понимание: обед, в конце концов, дело серьезное, и недопустимо, чтобы зарабатывание денег стало важнее правильной работы пищеварительной системы.

ЗДОРОВЬЕ.

Интерес австрийцев к здоровью носит чисто научный или, скорее даже, псевдонаучный характер. Когда говорят о здоровье, то так и сыплют производящими неотразимое впечатление медицинскими терминами, а узы дружбы требуют от вас, чтобы вы, выслушав из уст приятеля подробный перечень его симптомов, столь же исчерпывающе рассказали о своих.

Ставить диагнозы — вот что австрийцу по душе. Впрочем, именно на этом поприще венская медицинская школа и приобрела свою огромную и вполне заслуженную популярность. В XIX веке некоторые доктора довели свое искусство пудрить пациентам мозги до совершенства: «Мой диагноз таков: вам необходимо еще раз посетить меня с целью постановки диагноза». Немец, побывавший в Австрии в 1847 году, сочинил сатирическое стихотворение о венских профессорах медицины: те что-то энергично строчили в своих записных книжках, пока пациент, которому у них на глазах становилось все хуже, наконец не отдал богу душу, кончина последнего, разумеется, позволила им провести вскрытие, а затем еще поспорить насчет причин смерти и правильности диагнозов коллег.

Система страхования.

Медицина в Австрии существует благодаря системе обязательного медицинского страхования, управление которой находится в руках правления специальных фондов. Последнее осуществляет руководство, не выходя из потрясающих хрустально-мраморных дворцов, а служащие этих фондов пользуются покровительством политических кругов. Верхушка фондов получает громадное жалованье, что для таких доходных местечек в Австрии дело обычное, а правительство выручает ее, покрывая образовывающиеся порой у фонда недостачи.

Эта система хорошо работает лишь потому, что большая часть финансирования осуществляется напрямую. Тишь да гладь нарушается только тогда, когда всплывают чьи-то упущения, и разражаются скандалы. Впрочем, по прекрасно разработанной схеме ответственность перекладывается по кругу на то неимоверное количество органов и групп, что приложили руку к дележке лакомого пирога медицинского страхования, то есть: на больничную администрацию, органы местного самоуправления, федеральное Министерство здравоохранения, Министерство образования, науки и культуры и т. п. В свою очередь, каждая организация с искренним недоумением и раздражением взирает на попытки переложить ответственность на нее, а затем, заявив, что данные вопросы находятся вне круга ее ведения, сваливает их на другое ведомство.

Здоровое питание.

Австрийцы нового поколения более озабочены своей физической формой и рационом питания, чем их предки. Стало быть, у них меньше шансов превратиться в ходячее на двух жирных ногах скопище всяких болезней. Проходят времена шаркающих Wurstfresser (пожирателей сосисок) с огромным пузом и опустившихся, допивающих оставшееся в чужой кружке пиво Biertippler, Впрочем, такие субъекты всегда живут дольше, нежели им предрекают. Еще надо посмотреть, будет ли новый австриец, когда перевалит за сорокалетний рубеж, питаться одной вегетарианской пищей и пить лишь минеральную воду.

БИЗНЕС.

То, что в экономике Австрии первую скрипку играют монополии и корпорации, нередко становится слишком очевидно, но в последнее время такое положение дел все чаще подвергается критике. Поворот лицом к свободному рынку произошел в тот момент, когда бюрократической машине со всем ее крючкотворством не удалось помешать Ники Лауде создать собственную авиакомпанию. Чудом уцелев в автокатастрофе и прогнав уже было занесшую над ним свою косу смерть, он совершил еще больший подвиг, одолев в своем стремлении основать авиалинию окопавшееся за письменными столами австрийское чиновничество. Уже в начале 90-х годов «Лауда Эйр» приносила больше дохода, чем австрийские государственные авиалинии (те самые, что чиновники пытались защитить).

Курс на появление на рынке большего количества игроков уже принес кое-какие плоды. Так, например, после данного ассоциацией оптиков яростного (но бесполезного) арьергардного боя магазины электротоваров стали продавать очки втрое дешевле, чем в некоторых специализированных магазинах оптики — и похваляться этим фактом в рекламных роликах.

Вопреки, а возможно, и благодаря практике ограничений австрийская экономика долгое время слыла одним из чудес послевоенного мира. Она развивалась семимильными шагами. У Австрии, казалось, было некое волшебное средство, защищавшее ее от экономического спада, поразившего другие страны. Вот почему в начале 90-х годов резкое замедление темпов роста национальной экономики переживалось как нечто дотоле невиданное и неслыханное. Но, с другой стороны, в результате стала очевидна опасная шаткость положения принадлежащих государству отраслей промышленности, которые в конце концов рухнули после многих лет неэффективного руководства и (в некоторых случаях) коррупции. Симбиоз между деловыми и политическими кругами не всегда носит здоровый характер. Когда государственные связи, пронизывавшие экономику, приказали долго жить и был начат процесс приватизации, австрийский народ надеялся, что в будущем махинациям и тайным сговорам места не найдется.

До сих пор самой крупной приватизационной сделкой была продажа в частные руки австрийской телекоммуникационной компании, в результате чего тариф на вещание снизился на 30%. У почты нет такой возможности. Потому в стремлении не утратить благосклонного отношения со стороны народа местные отделения связи время от времени прибегали к хитрой тактике. Почтовые служащие поражали посетителей тем, что больше не рявкали на них и не взирали разгневанно на принесенные посылки. Более того, на почтовых ящиках неожиданно появились благожелательные и зазывающие надписи. Теперь только жестокосердный негодяй мог пройти мимо почтового ящика с надписью «Ich fuhle mich so leer!» («Мне так пусто!»), ничего не опустив в него.

На протяжении всей холодной войны Австрия с большой выгодой для себя сотрудничала с восточным блоком, так что к моменту падения железного занавеса австрийские предприниматели имели превосходные связи во многих бывших коммунистических странах, и они ринулись туда, дабы воспользоваться своим удачным положением, — и изрядно преуспели. Приятно то, что торговый оборот между Австрией и Восточной Европой вырос. Но ненамного, потому что австрийские товары были для бывших соцстран слишком дороги. Впрочем, австрийские предприниматели и тут нашли выход из положения: они перенесли производство в упомянутые страны, стали вкладывать громадные деньги в совместные предприятия, например, в венгерские пивоваренные заводы, а также открыли в Восточной Европе филиалы своих банков. Ведь в этих странах огромный рынок квалифицированной, но дешевой рабочей силы.

Тем не менее, сомнения в добрых намерениях предпринимателей пустили глубокие корни в душе рядовых австрийцев. И это неудивительно, учитывая, какой тайной любит окутывать свою работу администрация. Еще в 2000 году руководство одной крупной сети универмагов совершенно бесстыдно отказалось публиковать отчеты о своей деятельности по причине «защиты деловых интересов». В наблюдательных советах ничего не знают о том, что замышляют в правлении, — а иногда наоборот. Когда объявили о слиянии двух крупных банков, то исполнительный директор одного из них пожаловался репортерам, что о неминуемом слиянии он узнал только из газет.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ.

Schmah.

В Австрии редко совершают тяжкие преступления, и потому, когда таковое происходит, все газеты пестрят заголовками о нем. Один не так давно вставший на путь исправления убийца (который по телевизору непринужденно и со знанием дела говорил об уголовной реформе), вдруг взявшись за прежнее, прикончил еще одну жертву. Этот душегуб стал настоящей знаменитостью. Он казался таким очаровательным, таким элегантным в своем модном костюме, таким серьезным и убежденным в собственном исправлении.

Австрийцы испытывают живейший интерес и чуть ли не любовь к тем, кто натягивает нос полиции, психотерапевтам, политикам и, в общем, всей власти. Особенно элегантные мошеннические проделки называют Schmab (слово, встречающееся только в Австрии). И о бравых похождениях их виртуозных исполнителей бульварная пресса повествует с особой радостью. Единицы не поддались обаянию «тетушки Термины», увезшей из Австрии якобы на взятки строительным подрядчикам миллионы в своем потрепанном чемоданчике, или той достойной дамы неопределенного возраста и еще более неопределенных наклонностей, которая отвечала на объявления немощных стариков с просьбой помочь по дому, затем женила их на себе, убивала и присваивала имущество.

Также можно вспомнить о крупной афере с пищевыми продуктами, столь незамысловатой, что даже удивительно, как такое раньше никому в голову не приходило. Когда указанный на упаковках с мясом срок хранения должен был вот-вот подойти к концу, их убирали с полок, добросовестно ставили новую дату и возвращали на прежнее место.

Непревзойденным мастером Schmah был Удо Прокш. Будучи владельцем знаменитой венской кофейни «Демель», он принимал в отдельном кабинете политиков всех мастей (преимущественно социалистов). Из-за этих связей он стал главным подозреваемым в деле о махинациях со страховкой, когда утонуло судно и погиб человек. Проведя несколько лет в бегах, он соскучился по злачным местам Вены и вернулся под чужой личиной на родину. К замешательству некоторых высокопоставленных лиц, английские спецслужбы из аэропорта Хитроу сообщили своим австрийским коллегам о его прилете, и тем не оставалось ничего иного, как задержать Прокша во время прохождения иммиграционного контроля. Так закончилась это захватывающая дух детективная история, напоминающая кошмар, где за вами гонятся, а вы убегаете.

Скандал.

Дело Прокша продемонстрировало продажность социалистов. Предметом разгоравшихся один за другим скандалов становилось буквально все — от злоупотреблений при возмещении расходов (а в Австрии за счет этого кормится немало ртов) и ухода от налогов до незаконных сделок по продаже оружия. Скандал, разразившийся по поводу огромных взяток при строительстве в Вене больницы общего профиля, не стихал лет десять, другой же, к которому оказался причастен целый сонм подрядчиков, кажется, грозит затянуться на не меньший срок.

Крупные политические фигуры, вовлеченные как в эти, так и в другие махинации, с ловкостью Гудини выпутываются даже из самых немыслимых положений. Те немногие, которые все же предстали перед судом, отделались легким испугом и небольшим штрафом и покинули зал с видом оскорбленной невинности, как будто все происшедшее было каким-то ужасным недоразумением.

Язык.

Многие ставшие поговорками высказывания являются отражением двойственного отношения австрийцев к своей истории и к самим себе. Они напоминают о допущенных исполнительной ветвью власти грубых ошибках и бестактностях. «AIlesgerettet, Majestdt» («Все спаслись, Ваше величество») — вот самая известная фраза, сказанная чрезмерно угодливым начальником полиции императору Францу Иосифу после пожара в театре в 1881 году. (На самом деле в огне погибло 386 человек.).

Многие выражения напоминают о нелюбви австрийцев к тем, кто пытается навязать им свою волю. Фразы «Скорчить рожу, как у испанца» или «Для меня это все равно что испанский язык», означающие то же, что и наше выражение «Это для меня китайская грамота», дошли до нас с тех времен, когда в свите Габсбургов появились мрачные и неприятные испанцы, которые попытались было насадить при дворе свои строгие правила этикета.

У австрийцев в языке существует немало слов и выражений, предназначенных только для того, чтобы сбить спесь с назойливых и тщеславных людей. Так, например, «Adabei» - это тот, кто обязательно присутствует на всех торжественных мероприятиях и старается обратить на себя внимание. Примерно такой же смысл у слова «Geschaftlhuber». Применительно к назойливым людям также употребляют фразу «Schnittling auf alien Suppen» («Назойлив как муха»).

Даже Beamtensprache (канцелярский язык) в Австрии способен очаровывать, ибо как не улыбнуться обороту «das lebende Inventor» (поголовье скота), употребляемому в отношении преподавательского состава школы? Пожарного инспектора здесь именуют «Loschmeister» (мастер гашения). Другие слова вызывают смех за счет своего забавного звучания. Например, «Schnorrer» и «Schmarotzer» - так называют дармоеда, прихлебателя, a «Kerzlschlucker» («поедатель свечей») — человека, который столь набожен, что не пропускает ни одной мессы.

Синонимом «пивного пуза» у австрийцев является выражение «Backhendlfiedhof» («кладбище жареных цыплят»).

Стильным вторым языком для австрийцев сделался английский, который пропитал сферу моды, бизнеса и политики. Такие одобрительные слова, как «super», «fit», «clever», в повседневной речи встречаются сплошь и рядом, как и словечки типа «sorry» (последнее обычно используется австрийцами в ироническом смысле, когда по поводу содеянного уж точно нет никаких сожалений), или излюбленное клише занимающихся догматическими разглагольствованиями профессоров «the last but not the least» («и, наконец, главное…»). Одна радиостанция, желая заработать на этом поветрии, занялась самораскруткой с помощью броских фраз, по-немецки не имеющих смысла, но для молодежи, превзошедшей языки (точнее один язык, английский), узнаваемых, ибо они фонетически напоминают названия популярных английских песен, а именно: «Ollju niedis Laf» и «Eiwill sorweif» («All you need is — love» и «I will survive»).

В Австрии затасканному штампу или самому обычному словосочетанию часто дают новое значение, либо слегка меняют интонацию, и в результате совсем невинные фразы приобретают убийственный смысл, а убийственные — невинный. Благодаря острословам язык постоянно пополняется новыми сочными выражениями. Однако австриец, будучи австрийцем, вряд ли ждет, что его гений будет оценен по достоинству. Для него даже пренебрежение окружающих служит поводом для афоризма. (Так, Грильпарцер ворчал: «В этом захолустье признания не дождешься. Гению в Австрии не повесят Золотой крест[8] на грудь, зато гения непременно повесят на кресте…»).

БЕСЕДА И ЖЕСТЫ.

У австрийцев такой богатый и изощренный лексический арсенал для перепалок, что им даже не приходится размахивать руками, дабы обратить на себя внимание. Уже по одной их наружности понятно, что это нация флегматиков. Нередко бываешь свидетелем того, как какой-нибудь гость на празднестве сидит весь вечер в задумчивом молчании (верно, следуя полезному наставлению Витгенштейна: «О чем нельзя говорить, о том следует молчать»).

Австрийцы почти никогда не попадаются на удочку громогласных заявлений и похвальбы. Часто можно слышать фразу «Er marcht sich wichtig» («Он пытается придать себе весу»), а всезнаек и хвастунов здесь встречают презрением.

Если кого-то судят за надменность или неискренность, то при этом зачастую опираются на местные предрассудки. Особенно почему-то предубеждены против жителей Вены провинциалы. Они говорят: «Du wienerst mich an» («Ты мне противен, как венец»), «wiendiger Тур» («Темная личность, как венец») либо утверждают «Wer nichts wird, wird Wiener» («Тот, кто не может стать никем, становится венцем»). Платя той же монетой, венцы в ответ пренебрежительно отзываются о «тирольских клецках» и «восточных фризах». Последний эпитет убийственен для жителей провинции Бургенланд, которые таким образом оказываются в одном ряду с северогерманскими фризами, славящимися своей неисправимой тупостью.

Чтобы австриец, особенно венец, во время разговора не пожаловался, не посетовал на свою долю, такого не бывает. Герти Сенгер, врач-сексолог, заявляет: «Отнять у австрийца право на критику и жалобы все равно что кастрировать его». Однако это качество сочетается в австрийце с огромным личным обаянием и обходительностью; чужак же, пожалуй, увидит в его излияниях желание перевесить свои проблемы на окружающих.

Более изысканные формы ворчания превратились в философско-пессимистический взгляд на жизнь (а наличие такого взгляда является необходимой частью умения австрийца ставить диагноз всему и вся). Ярким примером профессионального нытика является профессор Миллендорфер, прогнозист. Как-то раз он заметил, что у Австрии прекрасная перспектива на последующие двадцать или даже пятьдесят лет, но при условии, что она переживет ближайшие пять. Впрочем, у него однажды был весьма оживленный и бодрый (для него) вид. Когда его спросили о причине, он ответил: «Для нас все складывается к лучшему». — «Рад слышать, — сказал его собеседник — Что, число самоубийств пошло на убыль?» — «Нет, — ответил профессор Миллендорфер, — здесь у нас всё осталось на прежнем уровне, зато в других странах произошел их резкий рост».

Об авторе.

Луи Джеймс провел около 17 более или менее плодотворных лет в созерцании Homo aus triacus. Несмотря на ежедневное общение с этим видом, он полагает, что легче дать описание йети (о котором нет достоверных сведений), нежели австрийцев (данных о которых слишком много, и все они противоречивы). Несмотря на это он долгими часами прилежно изучал этот вид в естественных условиях, т. е. в кафе, винных погребках и т. д., пытаясь составить о них более точное, необходимое для данного исследования представление, и с радостью обнаружил, что многие из его австрийских друзей и знакомых были готовы бескорыстно помочь ему в работе.

О стране-загадке в центре Европы он писал с того момента, как поселился в Вене, надеясь, главным образом, что рано или поздно ему удастся подобрать к этой тайне ключик. Если, и это вероятнее всего, его старания так и не увенчаются успехом, он опасается, что заметят это лишь единицы, но как раз ими-то он и будет больше всего любим.

Примечания.

1.

Древнегерманское племя. (Прим. пер.).

2.

Учебный армейский центр в Вене. (Прим. автора.).

3.

Венский лес (нем.). (Прим. автора.).

4.

Некролатрия — обожествление мертвых, распространенное во многих религиях: культ предков, поклонение мощам святых, суеверия, связанные с мертвецами и привидениями и т. п. (Прим. ред.).

5.

Антон Брукнер (1824-J896) — австрийский композитор-симфонист. (Прим. пер.).

6.

Арнольд Шёнберг (1874—1951) — австрийский композитор, основоположник атональной, или 12-тоновой музыки (додекафонии). (Прим. пер.).

7.

Венская классика (нем.). (Прим. пер.).

8.

Название ордена. (Прим. авт.).