Деревенские святцы.

ПРАВОСЛАВНЫЕ ПРАЗДНИКИ.

Пасха Христова.

Светлое Христово Воскресение.

ДВУНАДЕСЯТЫЕ ПЕРЕХОДЯЩИЕ ПРАЗДНИКИ.

Вход Господень в Иерусалим.

Вербное Воскресение.

Вознесение Господне.

День Святой Троицы, Пятидесятница.

ДВУНВДЕСЯТЫЕ НЕПЕРЕХОДЯШИЕ ПАМЯТНИКИ.

7 января — Рождество Христово.

19 января — Святое Богоявление. Крещение Господне.

15 февраля — Сретение Господне.

17 апреля — Благовещение Пресвятой Богородицы.

19 августа — Преображение Господне.

28 августа — Успение Пресвятой Богородицы.

21 сентября — Рождество Пресвятой Богородицы.

27 сентября — Воздвижение Креста Господня.

4 декабря — Введение во Храм Пресвятой Богородицы.

ВЕЛИКИЕ ПРАЗДНИКИ.

14 января — Обрезание Господне и память святителя Василия Великого.

7 июля — Рождество Иоанна Предтечи.

12 июля — Святых первоверховных апостолов Петра и Павла.

11 сентября — Усекновение главы Иоанна Предтечи.

14 октября — Покров Пресвятой Богородицы.

ЯНВАРЬ — ПРОСИНЕЦ.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ ЯНВАРЯ[1].

1 января — Преподобного Илии Муромца, Печерского, в Ближних пещерах (ок. 1188).

2 января — Предпразднество Рождества Христова. Священномученика Игнатия Богоносца (107). Праведного Иоанна Кронштадтского (1908). Иконы Божией Матери «Спасительница утопающих».

3 января — Преставление святителя Петра, митрополита Московского и всея России чудотворца (1326). Благоверной княгини Иулиании Вяземской (1406).

4 января — Великомученицы Анастасии Узорешительницы (ок. 304).

5 января — Мучеников, иже в Крите: Феодула, Евпора, Саторнина, Геласия, Евникиана, Зотика, Помпия, Агафопуса, Василида и Евареста (III).

6 января — Навечерие Рождества Христова (Рождественский сочельник).

7 января — Рождество Христово.

8 января — Собор Пресвятой Богородицы. Икон Божией Матери, именуемых «Трех радостей», «Милостивая», «Блаженное чрево».

9 января — Апостола первомученика и архидиакона Стефана (34).

10 января — Мучеников 20 000, в Никомидии в церкви сожженных… (302). Преподобного Игнатия Ломского, Ярославского (1591).

11 января — Мучеников 14 000 младенцев, от Ирода в Вифлееме избиенных (I).

12 января — Мученицы Анисии (285–305). Святителя Макария, митрополита Московского (1563).

13 января — Отдание праздника Рождества Христова. Преподобной Мелании Римляныни (439).

14 января — Обрезание Господне. Святителя Василия Великого, архиепископа Кесарии Каппадокийской (379).

15 января — Предпразднество Богоявления. Святителя Сильвестра, папы Римского (335). Преставление (1833), второе обретение мощей (1991) преподобного Серафима, Саровского чудотворца.

16 января — Пророка Малахии (400 г. до Рождества Христова). Мученика Гордия (IV).

17 января — Собор 70-ти апостолов.

18 января — Навечерие Богоявления (Крещенский сочельник).

19 января — Святое Богоявление, Крещение Господа Бога и Спаса Нашего Иисуса Христа.

20 января — Празднество Богоявления. Собор Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.

21 января — Преподобных Георгия Хозевита (VII) и Емелиана исповедника (IX). Мученицы Василиссы и Мариониллы (313).

22 января — Святителя Филиппа, митрополита Московского и всея России чудотворца (1569).

23 января — Святителя Григория, епископа Нисского (395). Преподобного Павла Комельского (Обнорского) (1429). Святителя Фенофана, Затворника Вышенского (1894).

24 января — Преподобного Феодосия Великого, общих житий начальника (529). Елецкой иконы Божией Матери (1060).

25 января — Мученицы Татианы и с нею в Риме пострадавших (226–235). Святителя Саввы, архиепископа Сербского (1237). Преподобного Мартиниана Белоезерского (1483). Икон Божией Матери, именуемых «Акафистная» и «Млекопитателъница».

26 января — Мучеников Ермила и Стратоника (ок. 315). Преподобного Иринарха, затворника Ростовского (1616).

27 января — Отдание праздника Богоявления. Равноапостольной Нины, просветительницы Грузии (335).

28 января — Преподобного Павла Фивейского (341) и Иоанна Кущника (V).

29 января — Поклонение честным веригам апостола Петра. Праведного Максима, иерея Тотемского (1650).

30 января — Преподобного Антония Великого (356). Преподобного Антония Дымского (1224).

31 января — Святителей Афанасия (373) и Кирилла (444), архиепископов Александрийских. Преподобных схимонаха Кирилла и схимонахини Марии (ок. 1337). Преподобного Афанасия Сяндемского, Вологодского (1550).

* * *

Рассвет занимается с обещанием сказки впереди, но город топит стынь и хмарь. Тусклы огни уличных фонарей, еле различима иллюминация праздничной елки посреди площади.

У автобусных, троллейбусных остановок толчея. Пар от дыхания, визг снега. Говор, смех:

— Ух, хватает Варюха за ухо!

— Крыша зимы — чего ты хочешь…

— Почему тогда говорят: Новый год — к весне поворот?

Присловья деревенских устных численников, мне их услышать, унесут крылья памяти прямо в детство, к избе окнами на лес, и сердце вдруг сожмет тайная печаль.

С кем ею поделишься? Не мы ли последние, у кого перед глазами угасали остатки заповедной древности? Не с нами ли уйдет то завещанное веками, о чем сожалеем запоздало: зря отказались, досада, наследия не сберегли?

Искони крестьянству, городским низам служили необычные календари — численники без чисел, хранимые расхожей молвой. Зачем бы понадобились цифры, если раньше сыщи-ка день без прозвища, образных, легко запоминаемых примет, которые были постоянно на слуху.

Полевые работы и строй семьи, по дому хлопоты и раздольные гулянья: находилось в годовом круге место звону колоколов с холма, увенчанного храмом, и березе-имениннице, гонкам троек по раннему снежку и раздумьям о житье-бытье под стрекот запечного сверчка…

Красочность сопутствующих сельской жизни праздников, лада и склада поверий, обрядов, стихия песенности, одухотворенное отношение к окружающему миру привлекали В.А.Жуковского, А.С.Пушкина, А.Н.Островского, многих и многих писателей, композиторов, художников. Собиратель народной мудрости В.И.Даль выдержки из устных месяцесловов вставил в том «Пословиц русского народа», постоянно делал на них ссылки в своем знаменитом «Толковом словаре».

После революции, на численники без чисел наложен был негласный запрет ревнителями атеизма. Затем о них замолчали вообще. Дескать, деревне даже слово «календарь» было неизвестно, а к северу от Вологды и подавно, прозябавших в патриархальщине, полудикости и самой настоящей дикости.

Имела ли деревня раньше собственный численник, решайте вы.

Однако свода устных крестьянских календарей, научного, с комментариями специалистов, нет и, видимо, не будет: упущено время.

Сейчас должен предупредить: я человек без родины — той малой, ничем не заменимой, где мир постигал, и деревья, муравейники троп через Гольцово, Брызгаловские, Кокорник, Пошкало узнавал по обличью, точно знакомых, и речка Городишна была самой прекрасной на свете. Нас тысячи тысяч, у кого родная деревня не сметена ураганом войны, не на дне рукотворного моря-водохранилища, то обескровленная, обезлюдевшая вкрай захирела, позаброшена, заодно с пашнями, покосами. Лишь в моем Нюксенском, бывшем Сухонском, районе Вологодчины из более чем полутысячи населенных пунктов к 90-м годам сохранилась разве что треть, причем в десятках их уж никто не живет. Догнивают избы, подчас рядом с развалинами церквей с кладбищами, зарастающими мелколесьем, — и это везде, и это всюду.

Обзор уцелевшего от устных календарей, того, что удалось собрать, мной поименован «деревенскими святцами», охвачены им территории как раз к северу от Вологды. По Сухоне, Двине, Печоре, в Поморье дольше сохранялся исконный уклад хозяйствования, мирская артельность. Ну а почему святцы? В память о давнем, что встарь было свято, чему деды-прадеды молились и о чем горе мыкали. Вспомним о ноше, какую несли предки из века в век, — кому она нынче по плечу?

Итак, «году начало, зиме середина» — с января возьмем зачин.

По телевизору бой курантов. Волнующий аромат хвои. Музыка, улыбки. Хочется верить: тревоги, разочарования, несбывшиеся надежды за порогом прошлого.

Дед Мороз, юная Снегурочка в кокошнике. У нее — румянец во всю щеку, ниже пояса коса, у него — шуба, по плечам белый мех, подарков детям полный мешок.

А борода, борода-то седая: небось дед в тыщу лет!

Стар, знаете, он не очень. В древности счет годам велся с весны, от мартовских ручьев-подснежников на юге, от капелей на севере. Не уместней был бы Дед Мороз, когда Новогодье в XV веке переставилось к началу осени.

31 августа 7207 года в полночь Петр I подал сигнал выстрелом из пушки. Малиновым звоном залились колокольни Москвы. С Новым годом, с новым счастьем! Вдруг в декабре глашатаи возвестили указ: впредь лета счислять не с 1 сентября и от сотворения мира, но с 1 января и от Рождества Христова. То есть грядет, православные, 1700 год!

Фасады, заборы, крыши зазеленели хвоей. Царское повеление: «Перед воротами учинить некоторые украшения из древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых».

Получается, 1700 год Россия встречала дважды, праздничные же елки — и с ними сосны, можжевельник — находились сперва где угодно, только не в домах.

К радости ребятишек, веселому торжеству елка вспыхнула огнями спустя полтора века. Дед Мороз со Снегурочкой явились к публике тоже не раньше…

Глухозимье.

Нескончаемо долги ночи в глухомани таежных дебрей, в безмолвии завьюженных полян. Звезды мигают, иней искрится. Небо словно спрашивает, земля отвечает. Они понимают друг друга, говорят часами и не могут наговориться о том, как глубока тишина и отраден покой.

Днем красное, будто спросонок, солнце. Тени ленивы, потягиваются в дреме: сугробы им постель, посвист ветра — колыбельная.

«Зимы государь», величался заглавный месяц года «просинцем»: ручьи, мелкие речки промерзают, вода, выступая на поверхность, «лед впросинь красит». Яснее и яснее делается, солнце выше и выше. «В декабре день было совсем помер, да в январе опять воскрес».

Ну-ка, что там приходилось на дни середины зимы?

* * *

1 января[2] — Илья Муромец, память и почести воину и народному заступнику.

«Рыбам вода, птицам воздух, человеку Отечество — вселенский круг» — сызмала в крестьянских семьях воспитывалось. «Хоть умри, со своей земли не сходи».

Былины об Илье Муромце и дружине хороброй на заставе богатырской звучали на Севере каких-то лет 50–60 тому назад, не минуя рыбацких становищ и чумов оленеводов. Веками славился защитник рубежей державы и одновременно радетель мужицкой правды перед князьями, боярами, готовый сесть в тюрьму, но не поступиться совестью.

Забыты связанные с первым русским богатырем обряды, поверья. Слыхано было раньше:

Ходит Илья на Василья, Носит пугу житяную.

«Пуга» или «туга» — короб с зерном. Черпает, мол, из него Илья жито, осыпает Русь, чтобы «было в поле ядро, в избе добро». Обряд важный, длился две недели.

Крепкое здоровье, могутность искони ценимы. Волость пред волостью гордилась силачами, кто пудовой гирей перекрестится и не крякнет. В Холмогорах ходили были о столяре Спиридонове, по прозвищу Политура, как он под хмельком затащил сваебойную «бабу» с реки в трактир. Железяка весом двенадцать пудов, а берег — ого-го-го, сколь высок! Легенды овевали Ивана Лобанова, уроженца Никольского уезда Вологодчины. Грузчик Архангельского порта, он выступал в цирке на матчах борцов и часто выходил победителем.

«Сила солому ломит» — о чем спорить? Все же за душевными качествами верх: «Что силою взято — то не свято». Намотай на ус: «Сила — уму могила».

2 января — Игнатий Богоносец.

В устных календарях — оберег дома.

Предпразднество Рождества Христова. В храмах после молебнов — крестные ходы — Господи, убереги наше богатство, соху-борону на повети, в амбаре закрома, с одежей укладки!

Храмовые святыни, хоругви и иконы, естественно, поручались почетным мирянам, по-деревенски «богоносцам».

Холод — не продохнуть. Заросли бурьяна, метельчатая трава над сумётами белым-белы, точно из инея вылеплены. Поэтому садоводам наказ:

«Яблони тряси!».

К урожаю — освободить ягодные кусты и деревья от изморози, от снежной нависи.

Словесное кружево численников без чисел перемежало суровую реальность и таинственные отголоски тысячелетней старины, заимствования из духовных святцев, переиначенные на деревенский лад, и будничную повседневность.

3 января — Петр, Митрополит Московский.

День сей назывался полукормом. Дата серьезная, на нее равнялись скотоводы южных краев. Прикинь, хозяин, запас сена, соломы: достанет на сытную зимовку? Больше половины кормов израсходовал, займи либо прикупи — к весне вздорожают.

4 января — Настасья Узорешительница.

День посвящен Небесной покровительнице беременных и рожениц. Обетное рукоделье украшало иконы храмов, под образами святой Анастасии женщины ставили свечки.

5 января — Федул зимний.

«Пришел Федул, ветер подул — к урожаю»…

В календарях деревенской старины неисчислимо примет, прогнозов, вот можно ль сегодня пользоваться ими, не ответить однозначно. Текущий век резко изменил природную среду. Что годилось вчера, годится ли полностью сегодня, если возникли гигантские водохранилища и зона тайги, заслон от леденящего дыхания Арктики, превратилась в сплошную вырубку?

Бывало, дует, не дует ветер, слухом деревни полнятся: «Едет коляда из Новгорода».

Впрочем, к нам обрядность поступала отовсюду. Вологодчина, ее Присухонье некогда были бойким перекрестком. По суше и воде пути в Сибирь, к Архангельской пристани; от Тотьмы, Великого Устюга на Дальний Восток, Чукотку, за океан, в Америку, прозывавшуюся в те годы Русской. Принимал Север беглых от барщины: составлялись поселения целиком из выходцев с Украины, Белоруссии. Да местные коми, карелы, вепсы. «Что ни город, то норов, что ни деревня, то обычай» — про нас поди сказано!

«Зима за морозы, мужик за праздники».

6 января — Рождественский сочельник, постная кутья.

Днем у прорубей, колодцев девицы шепчутся, с парнями заговорщически перемигиваются, дома из сундуков-укладок достают и примеряют обновы. Пожилые пост блюдут и молодежь строжат. Благочестие требовало вести себя смиренно, ни крошки не вкушать до вечерней звезды.

Там, где неукоснительно следовали заповедям предков, стол к ужину, говорят, осыпался сеном, поверх стлалась скатерть. Водружались в красном углу плуг, упряжь: на процветанье хозяйства, крепни оно и матерей! Блюда подавали постные, обязательно кутью: кашу на ягодах, меду — сочиво (отсюда название праздника — сочельник).

С ложкой ее — «стужу кликать» — посылали мальчонку. В сенях мрак, скрипят половицы, аж по телу мурашки, и напрягал голосок будущий пахарь:

— Мороз, мороз! Иди есть кутью. Зимой ходи, летом под холодиной лежи!

В сочельник горожанами — в корзине пироги, калачи — посещались остроги.

Разве что тяжелая болезнь препятствовала и государям допетровской эпохи творить милосердие. Затемно властелин Кремля шествовал к тюремным сидельцам. Осужденные оделялись съестным на разговенье, при разборе жалоб царь кому сбавлял сроки, кого в целом освобождал от наказания. Появлялся государь в домах призрения у больных и увечных, за тынами-частоколами среди пленных — никто не должен быть обойден из его рук подаянием! На Красной площади, возле Лобного места, на Земском дворе, кишевшими голью перекатной, по повелению милостивца производилась раздача денег. Перепадало тут отнюдь не нищим и убогим. Вестимо, Москва: «Наш Абросим совсем не просит, а дадут — не бросит».

Затронут чуть-чуть канун. Ночь опустилась. Ночь перед Рождеством, ничего не было тебя волшебней, чаровница!

Впереди святки, когда кажин день наособинку. Молодежь с берега Онежского залива Белого моря, например, пустится по избам, изображая то «пахоту», «бороньбу», то «прогон скота». Ряженые, где их не было? Где на колядках виноградьем красным не собирали из подношений пирушку-складчину?

Баловни состязались в ночь перед Рождеством в проказах.

Мелочи — печную трубу заткнуть, крылечные двери приморозить, плеснув ведро воды из колодца. Шалости творились порой не спроста и не спуста. Поленница дров опрокинута, стало быть, вид деревни портила, вынесена аж к дороге. Раскиданная по двору упряжь спрятана, с собаками не найти, — хозяину урок, не будь распустехой, за собой прибирай.

Попало бы сельчанам на язык, сани на крышу молодежь затащит: животы надорвешь, раз на коньке избы хомут с дугой, в санях соломенное чучело. Чучело не чучело — вылитый Проня, на башке женин платок и картуз. Шапку-то он в кабаке пропил! Или вон Митька со Дворищ в хлев к родной тете залез и в сарафан нарядил свинью. Поросюха тоща, страшна, ровно смертный грех, так не хвастай, тетушка, не смеши людей, мол, «что сама ем, то и ей ношу»! Пусть будни, пусть праздники, рачительный землероб свое смекал. С его наблюдений о сочельнике отложилось:

«Какова опока (густой иней, снежная налипъ на сучьях) — таков будет цвет на хлебах».

От красных девушек с реки Пинеги, тороватых брать рыж-рыжик, малину сладку, был особый взнос:

«В сочельник перед Рождеством как по дороге звездочки блестят, то грибы и ягоды будут».

Подбивался общих суждений итог:

«День прибыл на куриную ступню».

7 января — Рождество Христово.

Великий праздник, на который и десять лет спустя после революции отпускалось три выходных (на годовщину Октября, на Первое мая — по одному дню).

К 1913 году Архангельская епархия включала 1228 церквей и часовен, 9 мужских, 5 женских монастырей, Вологодская — соответственно 2500, 17 и 6. К Ярославлю по управлению примыкало 1700 церквей и часовен, 16 мужских и 9 женских обителей. Наивысшим числом храмов, обителей, притом строений древнейших, выдающихся по архитектуре, из наших соседей отличалась Новгородчина, в веках славимый Господин Великий Новгород, исстари центр притяжения Поморья и Заволочья: 4200 часовен и церквей, 25 мужских, 17 женских монастырей.

Каргополье или Тарнога, Кадуй или Подвинье — легко представить благовест по праздникам!

Из года в год плыл колокольный звон в день, когда окна особняков Троицкого проспекта Архангельска, Екатерининско — Дворянской улицы Вологды, помещичьих усадеб грязовецкой, кадниковской глубинки ярко светились огнями свечей и неслись детские голоса:

В лесу родилась елочка, В лесу она росла, Зимой и летом стройная, Зеленая была.

Да-да, елочку прежде наряжали к Рождеству.

Проникла она в трактиры, фойе театров, на вокзалы, а вот порог крестьянской избы оказался для нее высок.

Препятствие, наверное, в родословной колкой иголки. С заветов древности ель чтилась как душа жилища, душа семейного очага. Ель вышивали на полотенцах: утирайся, бывай здрав и благоденствуй. Елочку на счастье высаживали при закладке дома. Сруб увенчался кровлей — елочку, вероятно, переносили за околицу. Близ старинных поселений нет-нет и попадались хвойные рощи.

Чтили елочку, только живую. Срубленная «под самый корешок», не привилась она к северной деревне: пусть их, барчуки вокруг нее пляшут.

Ребята-школяры, смастерив из дранок, промасленной бумаги звезду, навещали подворья:

Славите, славите, Сами, люди, знаете: Христос родился, Ирод возмутился, Иуда удавился, Мир возвеселился.

Бр-р, холод… Стужа на стужу, гвозди вон!

Зима сейчас, по описанию деревенских краснословов, «в медвежьей шубе, стучится по крышам и будит баб-хозяек топить печи». Заглянет зима в лес — «осыплет деревья инеем»; на реку — «под следом своим кует воду на три аршина»; припустит в поля — «за ней ходят метели, просят себе дела».

Ничего, «по зиме и лето». «Земля не промерзнет, летом соку не даст». «Сух январь — крестьянин богат!».

Крутят снежные бураны над Лешуконьем. В Холмогорах мороз «железо рвет, птицу на лету бьет». Сухонские Опоки — и волна поверх льда, ввысь курится стылый туман меж обрывистых береговых круч. Все ладом, все путем, раз на дворе «крыша зимы» и в деревнях святки. Славильщики ходят от избы к избе — у парней кушаки с кистями, шубы на борах, у девиц полушалки шелковые, цветастые, нерпичьи бурочки. Заведут величанье, чтоб пожаловали гостями в дом — терем твой златоверхий за тыном серебряным — жаркое солнце, ясен месяц, дробен дождичек; пожелают хозяину рожь ужинисту — «из колоса осьмина, из полузерна пирог с топорище долины, с рукавицу ширины»; хозяйке — большухе — чтобы коровы «сметаной доили, маслом цедили…» Щеки маков цвет, зубы белей березовой рощи — возглашает напоследок голосистая ватага:

Покатится колесница вдоль по улице, По пироги, по шаньги, в печь по кишки. Нож на полице, солоница на божнице, Режьте и ешьте, и нам подавайте! Не дашь кишки, разобьем горшки, Не дашь пирога — мы корову за рога! Виноградье красно-зеленое!

8 января — Собор Пресвятой Богородицы.

В устных календарях — бабьи каши.

В этот день совершается соборное празднование в честь Богородицы. Без икон Божией Матери, бывало, дом пуст. Образов Пречистой, чудотворных и местночтимых, русское православие знает тысячи и тысячи. «Всех скорбящих Радость», «Живоносный Источник», «Спасительница утопающих», «Семистрельная», «Неопалимая Купина», «Утоли моя печали» — и за каждой своя история. Они приплывали по воде, их обнаруживали в лесной чаще, под корнями деревьев… А один святой Образ был найден иноком Соловецкой обители в пекарне. Дивное письмо, неповторимый сюжет: икону поместили в храме, нарочито воздвигнутом, молитвы перед нею творили, чудеса во имя Богородицы совершали, и получила она наименование — «Хлебенная — Запечная».

В «бабьи каши» воздавалась похвала повитухам, доморощенным акушеркам. Матери приносили им показать младенцев, слаживались застолья, с кашей для вящего почета. Придут и засидятся: чай да сахар, бабоньки!

9 января — Степаны.

В день, когда в храмах поминали первомученика архидиакона Стефана, по деревням мужики поили лошадей «через серебро», бросая в воду монетки. На могутность Сивок, Бурок, деревенских Каурок, на резвый ход весной в борозде с сохой-бороной.

Святки делились надвое: с 7 по 14 января — веселые, золотые, с 14 по 20 января — страшные вечера.

Повсюду гостьба: родня у родни, деревня у деревни, а то «свозы» — смотрины невест.

Площадь перед церковью запруживают конские упряжки: сбруя в начищенных бляхах, дуги расписные, санки вятские с козырями. Девок, девок-то: славутницы, одна другой краше! И мамаши тут, будущие тещи, и папаши — за кушаком кнутовье. Вид делают, что к обедне приехали.

Вдруг снялись санки, и по кругу, по кругу пестрой яркой вереницей. Топот копыт, звяканье колокольцев — эх, любо, эх, в глазах рябит от девичьих нарядов, от мельканья грив коней, блеска сбруи.

Один-два выезда ни с места.

— Где наш-то? — озирается мамаша. — Куда провалился?

— А под елкой! — У невесты губы на локоть.

— Ой, бедная моя, при таком батюшке не видать тебе березки над воротами! У трактиров с подачей горячительного, кроме вывесок, над входом зеленел пук хвои: к нам милости просим, потчуем винцом и неграмотных.

Что знаменовала березка для красавиц на выданье, настанет черед, поведаем.

Гулянья, потехи. Молодежных развлечений не убывает.

Где парни, там мальчишки. Где девицы, там их сестрички. Смотрят, перенимают песенную обрядность и себя в ней пробуют, подвернись благоприятный случай.

Чуть развиднелось, с крыльца спускается соседка, поверх шубейки уверчена в мамину шаль, через плечо сумка холщовая.

— Нюра, — кричит ей бородатый сосед, разгребавший проход к избе после снегопада. — Куда с утра взбодрилась, милушка?

— Так добрые люди славят, дяденька. — Ну-у?

— Ага, я и виноградье спою, и кадриль спляшу, и «подгорную»…

— Кадриль? Ой, умница! Ступай-ка сюда, в сугробе не утони, я «подзаборной» научу — виноградье ей в подметки не годится. Пра-слово, тебя пряниками и лампасеей с головой завалят, мала будет сумка!

Пожалует такая славильщица лет пяти, с порога выдаст «подзаборную» — мужики со смеху с лавок падают, хозяйка избы машет руками:

— Дитятко неразумное, на-ко пирожок, иди домой. Иди, иди, назад не оборачивайся и славить больше не принимайся.

Закономерным сталось старикам, оберегая внучат от влияния перехлестов, излишеств необузданной вольницы, посвящать вечера беседам у светца с лучиной, на уютной лежанке, на полатях. Темы давали духовные святцы, табель — календари, в избах украшавшие красный угол.

10 января — память по мученикам, в Никомидии сожженных…

11 января — по младенцам, от Ирода в Вифлееме избиенных…

Двадцать тыщ заживо огнем казнили? Четырнадцать тыщ детей Ирод погубил, Иисуса Христа ищучи? Волосенки дыбом у внука, даже на печи под боком у деда-книгочея зябнется. Внучка к бабушке прижимается, от страха дрожит…

Мой дед сведущ был в одной грамоте — читать на снегу тропы пушного зверя. Историями из своей молодости меня занимал, пока сумерничали.

— На игрище в Макарино, то в Быково придешь — не пускают. Загадку отгадай либо представь иной выкуп. Ну-ка, что такое: «По мосту ходит, в избу не заходит?».

В сенях, по-нашенски на мосту, скулит лайка Африк, просится на голос хозяина.

— Африк! — рублю я не задумываясь.

— Сам ты Африк, — серчает дед. — Двери! Это двери: по мосту ходят, в избу не заходят.

— А другую? А еще?

— Полегче бы ты чего, — вступается бабушка за меня.

Они ссорились сегодня. Без леса деду не житье, сбегал на лыжах проверить капканы, ловчие поставушки, принес горностая, двух зайцев — вон их шкурки сохнут на пялах, — и бабушка недовольничает. Грех о святках по суземам шастать! Боже упаси деду прекословить, разбушевался: «Цыть, как тебя нету! В будни праздновать грех, в праздники робить — Бог простит».

Задело его бабушкино замечание, ворчит:

— Всем бы только полегче. К вершинке норовите. Кому под комель-то подставлять плечо? Ну-ка, удалая голова, что значит: «Стару бабку за пуп да за пуп, а сколь ее не трут, не мнут, она все тут»?

Оторвалась бабушка от пресницы:

— Посовестись, ведь седина в бороде!

Полно ей, полно. Опять двери! До взрослой скобы не дотянуться, дедушка прибил для меня скобочку пониже. Вот так пуп — все отдай, не жалко!

Где те вечера, от топящейся печки кутерьма алых, оранжевых бликов на бревнах стен и потолка? Где изба наша окнами на сосновый Магрин бор, на дедову лыжню мимо бани и амбара? Прошлое давнее, ничего от него не осталось, лишь память…

А маленькую печку надо было к ночи протапливать: стужа — спасу нет!

12 января — Анисья.

«Ко дню Анисьи холода повисли».

Сутками безветрие. Недвижим воздух, с ним, кажется, застыло и время.

13 января — канун, Меланьи именины. В устных календарях — порезуха.

Порезуха, Меланъины именины: жди гостей, ряженых, сажей мазанных. Пронюхали, что в печи шкварки-кишки, на столе саламата? Бабы с кудельными бородами, мужики в сарафанах. Нате, с ними коза, рога соломенные!

Где коза ходит — Там жито родит, Где коза ногою — Там жито копною, Где коза рогом — Там жито стогом.

«Свинья умна у богатого гумна» — к этому присловью северяне охотно присоединялись. «Много хлеба — заводи свинью, и тебя без куска оставит». Сельские жители Вологодчины раньше держали немного свиней, архангельцы того меньше, счет был в губернии на сотни голов.

Молодежи и вовсе не до сна в канун, ночь единственную. «Ведьмы месяц крадут, айда, девоньки, за околицу караулить!».

Смотрите, устерегли: пасет месяц, пастух рогатый, стада звездочек. Дивья, коли парни рядом, с ними да не устеречь. Прошлись улицей, деревню перебудили песней:

Ой, Овсень, Овсень! Ой, во боре, боре Сосенка стояла Зелена, кудрява. Ой, Овсень, Овсень! Ехали бояре, Сосенку срубили, Дощечку пилили, Мосточком мостили, Сукном прибивали. Ой, Овсень, Овсень! Кому будет ехать По этому мосту? Ехать по мосту Новому году! Ой, Овсень, Овсень!

Бездна неба, блеск и сверканье снегов, омытых луной, таких непорочно чистых, таких голубых, что сердце щемит: куда все скрылось безвозвратно? Кому помешали гумна с ометами соломы, кладями снопов, избы кряжистые на подклетях, таинственная их завораживающая немота по ночам, чем нарушаемая, то перекличкой петухов?

Ушло, кануло, вместе с колядками, с приметами:

«Ночь звездиста — год ягодистый». «Лето ягодное — хлебно…».

14 января — Обрезание Господне. Василий Великий. Новый год по старому стилю.

В устных календарях солноворот Поморья — щедрый вечер, овсень, таусень, зажив дня.

Для него, щедрого застолья семейного, порезуха пускала барашка на жаркое, порося на студень: «На Васильев вечер свиную голову на стол». Встретить Новогодье за праздничным столом, ломящимся от яств, — заручиться изобильем. Хозяйка, что есть в печи, на стол мечи!

У него, Овсеня, Таусеня, колядки заимствовали припев, от него мороз величался Васильевичем.

К нему ходил на встречу Илья Муромец сеятелем счастья крестьянского…

Впрочем, обряд засевок под конец достался ребятне. От порога избы осыпай горстями зерна красный угол избы с божницей, с лампадкой под образами:

Сею-сею, посеваю, С Новым годом поздравляю! Чтоб здоровы были!

Что мужиков касалось? Сором из избы не забудь сад окурить, последи за погодой:

«Туман будет — к урожаю…».

Одни и те же даты устного численника насыщались содержанием в зависимости от местных условий.

К островам Ледовитого океана, рыбацким, зверобойным становищам приблизился солнцеворот. «После Василия заотсвечивает», — радовал зимовщиков исход полярной ночи.

В губах-заливах к концу лов наваги. «Наважки всяк хочет»: 150 тысяч пудов «царской рыбки» ежегодно поставлялось на рынок.

Замирает ход беломорской, иначе сороцкой, сельди, названной так от села Сороки. В XIX веке однажды набилось косяков к берегу — ведром рыбу черпай! Мороженая «сороцкая» подкупала дешевизной (иногда 6 копеек — пуд), встарь добывалось ее около полутора миллионов пудов за путину.

15 января — Сильвестр.

В устных календарях — куриный праздник.

«Страшные вечера», нечисть колобродит. Верная от нее оборона — петушиный крик. Чистились, можжевеловым дымом окуривались курятники.

На святителя Сильвестра, Папу Римского (IV век), ссылались русские публицисты в учении о третьем Риме. Якобы император Византии Константин поднес Сильвестру белый клобук — монашеский головной убор — в знак преклонения человечества перед Римской империей как родиной Иисуса Христа и главенствующей роли Рима в христианстве. Под натиском варваров рухнул Рим, возник церковный распад на католичество и православие. Клобук вернулся обратно в Константинополь — второй Рим. По грехам ее, Византия покорилась туркам-магометанам, клобук теперь у нас: «Москва — третий Рим, и четвертому не бывать». Так крепни Отечество, так процветай Русь, осиянная Божией благодатью, ибо Русь падет — постигнет погибель род людской!

Вспомним о вкладе северян в укрепление могущества державы, расширение ее пределов. Вслед за атаманом Ермаком Тимофеевичем по казачьему следу тронулись мужики-пахари, солевары и мукомолы, купцы с Устюга, Тотьмы, Соли Вычегодской, Холмогор. Где грохотала пальба, свистели стрелы, заколосился хлеб. Соха и серп, скрип уключин лодий с товарами покоряли Сибирь…

Было чем гордиться нашим пращурам, не правда ли?

16 января — Гордей и Малахий.

Сколько ни содеяли предки, потомкам дело множить.

«Родителями гордись, собой не заносись», «Гордость ослепляет» — окружали календарного Гордея назидания. Гордым Бог противится, смиренным благодать дает. «Гордым быть — глупым слыть». Порицалось чванство. Вообще, «река глубже — шума меньше», а «гордый петух стареет облезлым».

Лепились шутки-прибаутки: «Пустили бабу в рай, она и корову за собой тащит».

О корове прибавка весьма кстати. Селяне впереди Гордея ставили Малахия. Деревенскими святцами этот библейский пророк произведен в покровители животин в стойлах.

Обычай обязывал обиходить скотники, проверять надежность их противостояния холодам. Снаружи выше подгребался к стенам снег, соломой затыкались вентиляционные оконца. Мирись, что преют бревна без продуха: «Завел скотинку — не жалей хлевинку».

О, диво дивное — крестьянские хоромы! Обширны владения, особенно на Севере, когда жилье, хлевы, конюшню, сарай-сеновал, клети для хранения подручных припасов и одежды объединяла общая кровля. Бревенчатая громадина, высоко, часто двумя этажами поднятая над землей, изба производила внушительное впечатление кряжистой массивностью. По требованию заказчика на фасаде пристраивался висячий балкон, то ради красы, то с целью прозаической:

— В сенокос сядем за самовар, пускай деревне будет видно: чай пьем с сахаром — не в приглядку, а в прикуску!

Не было изб на одно лицо, каждая свидетельствовала и о достатке, домовитости владельца, и о нраве его, об отношениях с миром окрест.

Венцы бревен плотники вязали или в «обло» (чашу), выпуская концы за пределы наружной плоскости стены, или «в лапу», делая стык плотным и тщательно зачищая углы. Как варианты этих двух основных способов рубки строений известны рубка «в крюк», «в охряпку», «в косую, сарайную лапу», «лапу с потёмкой».

Форму обвершья избы определяла стропиловка или ее отсутствие. Древнейшая конструкция без стропил — самцовая. Бревна передней и задней стен, укорачиваясь, создавали треугольный фронтон. Ладились кровли также на столбах. С конца XIX века при строительстве северных изб применялась исключительно стропиловка. Поверх стропил настилались слеги (прочные жерди) в качестве обрешетки для тесин. В последний венец врубались курицы — комлевые части елок. На них покоились бревна с выдолбленными в них желобами, способные удерживать тес от сползания и служить стоком воды в дождь, при таянии снега. Крышу пригнетал князек — охлупень, подчас с символической, вытесанной топором головой коня.

Дома рубились четырех — и пятистенные, реже шестистенки и так называемые крестовки, в плане представляющие собой крест. Крестовые хоромы — это не менее четырех жилых строений с капитальными стенами. Изба-крестовка о два этажа вмещала семейное гнездо: на работу выходило лишь взрослых человек 20–25.

Печи были из сырой глины, разве что на своды и «чело» употреблялся покупной кирпич.

С печью соседствовал дощатый голбец, по ступенькам его забирались на лежанку-голбец. Он ограждал ход под пол. Таким образом, печь, обогревавшая избу, поддерживала в подполье температуру, приемлемую для хранения овощей, яиц, молока. К голбцу примыкали полати, настил от печи до противоположной стены, своеобразные антресоли, чье назначение вряд ли нуждается в объяснениях.

Центральное место избы, конечно, печь, «домашнее солнышко». Занедужилось, она поправит. А сны-то какие снились, спалось-то сладко, когда, набегавшись на воле, угреешься на ее теплой спине!

Долго жилье отапливалось по-черному, дымоход заменял проруб в стене — волоковое окно. Духота, копоть, грязь…

Не странно разве, что за курную горницу веками цеплялись мужики?

Наверное, стоит пояснить, чем изба черная превосходила белую. Для обогрева черной уходило меньше дров, она постоянно дезинфицировалась. Строению, не знавшему сырости, жуков-древоточцев, прокапчиваемому дегтярным чадом, сносу не было. Вдоль лавок по стенам шел воронец, довольно широкая полка. Дым ею отсекался, ниже воронца дерево сохраняло первозданный цвет. Наконец, избы мыли, включая стены, потолок, — северянок не учи чистоте.

Курные хоромы в заповеднике деревянного зодчества Малые Карелы, что под Архангельском, внутри смотрятся вполне пристойно, ничего, что им за полтораста лет. А уж со стороны… Что вы, в таких домах и жить былинам, сказкам, тут и справлять звонкие колядки с ряжеными, шуметь свадьбам — гостями вся родня, весь мир честной, деревенский!

Почему же оказались лишними в родной стороне деревянные дива под кровлями двускатными, ставенки в росписи цветной, балконы в резьбе, ворота с вереями точеными? Свезены под бок к городу, зевакам на погляденье, тогда как им бы красоваться среди хлебных нив, над светлыми водами рек и пестовать крестьянский корень!

17 января — Феклист.

Скрип-скрип валенки по снегу, по свежей пороше. В Березовую Слободку? На Серкино? Скрип-скрип — к бабушке-задворенке. Она раскинет карты, всю правду в руку положит! Или к деду — баюну — горазд сны толковать, и более шкалика казенной горькой душа не берет, на Уфтюге знают простоту — бескорыстника!

С сумерек толкутся подростки: трещотки верещат, бухают колотушки в заслонки. Там взрывы хохота. Святки — праздник, который деревня устраивала сама и для себя. Молвой славились озорные проделки, кто отличился из славильщиков и ряженых людям к веселью; неумехи высмеивать, кому ни спеть, ни сплясать. Одного, кажись, в Коробицыне, вытолкали на круг, растерялся, затопал с девчоночьей припевкой:

Завела полусапожки — И резинки врозь. Я у тятьки и у мамки Отчаянная дочь.

Ну стыд, ну срам! Не парень — дикое распетушье!

Все-таки к завершению святок первое место держали гаданья. В собственную бы судьбу заглянуть, предавались им многие, от старых до малых. Тайком в одиночку и шумным сборищем, дома и ополночь на дальних росстанях дорог, при лучине, при свечах и в потемках бань и овинов.

Вижу мою деревеньку, ее березы, на дедушкином поле, Олешечкиной дерюге, вековые, в снегу, в искручем инее сосны, и слышу голос бабушки, плетущий вязь то ли сказки, то ли стародавней были.

Замечу, что тяготы минувшей войны понудили деревню вспомнить лучину, огонь добывать кресалом. Возродился обычай сумерничать. Читали вслух письма с фронта, обсуждали новости, сводки Совинформбюро. И гадали, гадали.

Ребятишки ночью украдкой ставили на току гумен поленья: упадет к утру — не придет с войны отец или старший брат.

Падали поленья: ветер уронит, сова заденет крылом, столкнет приковылявший из лесу заяц. Падали, падали поленья! Из моей маленькой деревеньки на фронт ушли трое, жив я вернулся один…

Знатоки примерялись к осадкам:

«В январе иней — в августе хлеб».

«Снег глубок — хлеб хорош».

«Снег наземь, что для урожая назем (навоз)».

Словом, «снег — крестьянское богатство», «мужику серебра дороже».

18 января — второй сочельник, голодная кутья, крещенский вечер.

Во чисто поле снег копать ходили хоть ветхие деды, хоть женки-молодицы. Снег второго-то сочельника целебный: подмешивай в корм — не зябок скот станет; сыпли курам — будут яйценоски. Снеговая же баня красоты прибавляет, хворь из тела гонит.

Кутья «голодная» по причине суточного поста перед Крещением Господним.

Святки, понятно, к концу, и с ними страшные вечера, когда нечисть кудесит. Крест, однако, наипаче крепок — выводили его мелом над дверями, сколько их под крышей есть.

19 января — Святое Богоявление, Крещение Господне.

В устных календарях — водокрещи, иордань.

Изустное сказание излагало событие, основу этого православного праздника, с наивной простотой. Землею и водой ходила, мол, Госпожа Пречистая с Сыном на руках. Путем-дорогой встретился Иван Креститель, обратилась к нему Божья Мати: «Ну-ка, Иван, кум мой, пойдем мы на воду Ердана, окрестим Христа, моего Сына». Как стал Иван крестника своего крестити — Ердан всколыбался, лес на траву попадал, небо начетверо разломилось! Успокоила Пречистая: «А не бойся, Иван, кум мой, вода ума не теряла, вода, кум мой, забрала себе силу, от Христа освятилася; лес — Христу поклонился; Небо ангелы отворили — поглядеть им, как Христа мы крестили!».

Повсюду в Богоявление проделывались проруби — «ердани», многолюдны были крестные ходы, церемонии водосвятия.

В средневековой Москве торжество совмещало шествие священнослужителей со смотром воинских сил. На берегах, на льду Москвы-реки скапливалась тьма народу.

Гром литавр, барабанов. Ряды пушек вдоль красной стены Кремля, тяжелый бархат знамен.

Ход от кремлевских соборов открывали стрельцы. За ними грудилось духовенство: подняты ввысь хоругви, кресты. Золотом, серебром, жемчугами, самоцветами сверкают иконы.

В искрометном сиянии окладам не уступали ризы митрополитов, епископов, облачение патриарха.

Рядами двигалась дворцовая челядь, бояре.

Все и вся затмевал «большой наряд» государя. Спускался царь к реке, под локотки поддерживаемый дюжими дворянами-стольниками. Чуть касались снега сафьяновые, расшитые жемчугом чоботы. Вес собольей шубы, наплечных барм, тканного золотыми нитями станового кафтана, венца и жезла от алмазов, изумрудов, лалов достигал пяти пудов: милостивец не столько шел, сколько его под руки несли.

Обряд освящения воды исполнял патриарх.

Святой водой кропился государь и воины, бояре, служилый чин, знамена и пушки. Молились одной молитвой, под возгласы патриарха осенялись крестным знаменьем сотни тысяч москвичей и паломников — возвышенное зрелище единения царя и подданных!

В водокрещи по деревням — в прорубях купанье.

Праздник продолжал «свозы», подлинно становившиеся, как в кадниковском Николо-Пустораменье, ярмарками невест. Из Стегаихи, Сиблы, Якшина, Кузьминского дочерей отцы-матери навезут — у парней голова кругом. К кому сватов засылать?

Вон они у «ердани», вон на берегу — одна другой дородней, осанистей, каждая поперек себя толще. Не дать толку, что почем, раз надевано у девок — рубаха-исподка на исподку, сарафан на сарафан, передников и то пять, может, шесть.

— Божатушка, пособи! — мигнет парень крестной.

Примется она девичьи наряды высматривать, каково шиты-вышиты, знатно ли усердие в рукоделье. Ведь не от стужи рубаха на рубахе, передник на переднике — свою выявить прилежность, уменье ткать, кружева вязать, показать, велик ли достаток в хозяйстве у родного батюшки…

Морозы сейчас жгучи, приемисты. Были стужи рождественские, Васильевские, теперь самые лютые — крещенские.

Слагало Крещение о будущем прорицанья. По погоде, естественно.

Зверобои, рыбаки Беломорья предугадывали:

«Коли звезды низко, у самого моря горят и на водосвятъе крепкий север (ветер) тянет — надо быть морскому промыслу хорошим».

На Пинеге, поскольку там лучшие покосы в пойме реки, другая догадка:

«Вода о Крещенье выпала в межень (то есть уровень реки средний) — и летом в межень выпадет; не выпала в межень — летом сено потопит».

Глубинная земледельческая Русь на уме держала:

«Коли на воду пойдут, да будет туман — хлеба много».

«Снег хлопьями — к урожаю».

«День темный (пасмурный), так и хлеб будет темный (густой)».

«В полдень синие облака — к урожаю».

Глеб Успенский, ознакомившись с крестьянскими календарями, писал: «…в полдень синие облака… Может быть, эта примета ровно ничего не стоит, но неужели же, чтобы создать эту примету, чтобы августовский хлеб привести в связь с цветом облаков в Крещенье, да еще в полдень, не надо было много и своеобразно думать?.. Один этот пример, взятый… совершенно случайно — а таких примеров мы могли бы привести поистине великое множество, — один он может показать, до какой степени крестьянин тратит много внимания на природу и землю и на все, что с ними связано: мало отметить день какой-нибудь приметой — отмечается даже час, полдень, отмечается цвет облаков и т. д.».

На непрерывность наблюдений за окружающей средой нацеливали устные численники, требуя от тех, кто к ним обращался, постоянного внимания к природе, постоянной работы мысли.

20 января — Собор Иоанна Крестителя.

В устных календарях — зимний мясоед — свадебник, бражник.

Над воротами березка, через улицу на избе — елочка.

От крыльца к крыльцу толпятся тулупы, шубки-сибирки, цветастые шали, сарафаны. Проезд загораживают сани с козырями, розвальни.

Ребятишки виснут на черемухах палисада, изгородях, не путаться бы под ногами распорядителей: у степенного бородача через плечо расшитое красными петухами полотенце, у безусых парней на синих кафтанах шелковые банты.

Все в том, что березка — символ невесты, елочка — жениха.

Не от ветра, не от вихоря Вереюшки пошатнулися, Воротечки растворилися, На двор гости наехали, Молодец вошел во горницу, Разудаленький — во светлицу. Тут девица испугалася, В белом лице перепалася, Резвы ноги подогнулися, Из глаз слезы покатилися. Во слезах-то слово молвила, В горе речь окончила: «Вон идет погубитель мой, Вон идет разоритель мой, Вон идет расплетай-косу, Вон идет потеряй-красу!»

Подкатили, подвалили недели — умолены, загаданы, — когда кроха-ель могла пересечь порог и крестьянского дома, на Ваге и Сухоне одинаково часть свадебного чина. Отводилось ей почетное место на девичнике, иногда выносили ее перед выездом брачующихся в церковь, иногда, разубранную лентами, с огоньками свечей на пушистой хвое, ставили перед молодыми после венца в застолье — что где было принято.

«Крест на воду — жених на гору»: на зимний мясоед падало большинство свадеб в семьях потомственных рыбаков и зверобоев Поморья.

«Пропой», «княжой стол», «званый обед»… Всяко, пива поднесут, если винцом не оскоромимся! Бражник небось на дворе!

Везде «бражник» себя оправдывал. «Буйные головушки опохмел держат» — в святки, чай, вволю пилось.

Деревня пагубу осуждала: «Хмель шумит — ум молчит». «Елка (кабак) лучше метлы дом подметает».

Свод житейских правил древности «Домострой» провозглашал: «И что есть, братие, скареднее пьянчивого!.. Не чуя ни что, аки мертв, лежит и аще ему что глаголеши, не отвечает… Члены бо в нем согневшиеся смрадом воняют, и рыгает, аки скотиное. Помысли убо, како убогая та душа, аки в яме в темне, в теле том грязит. Аще и восстанет, мняшеся, то и еще не здрав есть, облак пьянственный еще мутится ему пред очима, и омрачает… Братие, трезвы будьте, ибо супостат ваш диавол ищет пьяных да пожрет».

«Не реку не пити: не буди того!.. — удостоверял «Домострой». — Я Дара Божия (вина) не похуляю, но похуляю тех, кто пьет без воздержания».

21 января — Емельян.

В устных календарях — перезимник.

Редко по неделе кряду выстаивает в стужу ветреная непогодь. Все равно опасно, коль внезапно обрушится. Мигом заносит санную колею, снег жесткий, лошадь с возом выбивается из сил. Бога молит ямщик вживе добраться до постоя: бывало, замерзали в пути на мезенских, на печорских трактах — с их безлюдьем, немерянными верстами.

Худо на дорогах — в лесу хуже. Нахлесты вихря ломают сухостой, сучья, вершины елок: берегись, убьет!

Всего страшней — пурга в тундре, на островах Заполярья. Рев, свист; ветер с ног валит. Натягивали веревки, чтобы, держась за них, выйти набрать дров, еще куда по необходимости крайней. Выпустил веревку — пропал! Темь кромешная, летящий снег, стужа, и в двух шагах от хибары погибал незадачливый промысловик, сиротело становище.

Емельян, крути буран! Признавалось, что с ветрами приходит на Русь пе-резимье.

22 января — Филипп.

В холода приговаривали: «Васильевские морозы через крещенские перешли».

23 января — Григорий и Василиса.

В устных календарях — летоуказатель, льняница.

Тих Емельян миновал, жмет стужа, леденит снежную навись деревьев. Дальний лес будто горы. Тонут в суметах елки, сосны, на весу грузные сугробы. Пора «тяжелых снегов».

Из нее мостик в июнь с июлем, в сенокосную страду: «Иней на стогах — к холодному мокрому году».

Василису деревенские «льняницы» отмечали, видно, одной куделей на пресницах, жужжаньем веретен, пряхи вековечные.

Рачительные хлеборобы с Григория чаще задумывались о весне, о пахоте. Из сусеков жито зернышко по зернышку вручную перебиралось: мелкое — в помол, крупное, ядреное — на семена.

24 января — Федосей.

В устных календарях — весняк и худосей.

Сурова зима держится, елки на лучину щеплет — это сейчас, по воззреньям старины, примета трудной весны. «Морозно — яровые посеешь поздно». Излишне смягчилась сегодня погода, тоже не будет проку: «Федосеево тепло на раннюю весну пошло». Оттепели никак не ко времени: «Коли в январе март, бойся в марте января».

25 января — Татьянин день.

Пахота и сенокос, над бороздой жаворонок и знойные марева вершины лета — к ним крестьянин примеривался загодя. Татьянин день нес прогнозы: «Снег идет — на дожди летом». «С утра солнышко проглянет — на ранний прилет птиц».

26 января — Ермил.

27 января — окончание Крещенской недели.

28 января — Павел.

29 января — Петр и Ненила.

День сей — северный полукорм, леносейка.

Устный календарь двое суток стянул воедино: «Петр-Павел дня прибавил». Месяц-просинец течет, нельзя об этом не повторить.

О льне в устных святцах упоминается не раз.

Некоторые волости Севера и Северо-Запада, Руси коренной, глубинной, льном засевали площади большие, чем зерновыми.

От псковичей в молве осело: «Коли есть во льну метла да костра, то будет хлеба до Петра, а синец и звонец доведут хлебу конец». Метлина с кострой (отходы от трепания льняной тресты) — не барыш. Вовсе разор, когда волокно Цветом «синец», при трепании издает внятный звук — «звонец». Низка цена неудавшейся куделе — клади зубы на полку.

С 28 на 29 января «ночь звездная — к урожаю льна». Причем добро пророчат звезды «белояровые». Высыпает звезд, что макового семени, но смигивают розово, в прозелень отсвечивают, каков будет прок, вилами на воде писано!

Бушуют ли ветры «хиусы», в слепую пургу заметая Неноксу, Зимнюю Золотицу, играют ли сполохи северного сияния над Онегой, царит ли безмолвие — у кого на дворе скот, того долят о кормах тревоги. До свежей травы терпеть и терпеть, в мае ее ждать: заберегай сено и солому-яровину, прикинь, насколько убавилось зерна в сусеках.

Управлялись хозяева всяк сам по себе («Указчику чирей за щеку!»). Но приемы земледелия, животноводства, промыслов, строительства складывались из коллективного опыта, охватывавшего огромные регионы, как итог коллективного творчества поколений.

Традиция объединять общей крышей жилье с животноводческими помещениями содействовала удобствам зимнего ухода за скотом. Потолок конюшни, коровника — это и пол сарая-сеновала, повети с прорубями над яслями. Проведать скот, подоить, вынести пойло — нужды нет кутаться. Раздача кормов упрощалась до предела: кого озадачит сбросить вниз навильник-другой сена?

Подле усадьбы, если позволяли условия, отрывали колодец. При нем колода — лошадей поить, иногда и желоб — воду подавать самотеком под крышу зимой, летом на полив к огородным грядам.

Навоз на скотном дворе лежал по году и, перепревая, выделял тепло. Сбережению тепла способствовало и то, что пол сарая завален сеном. «Хорошая подстилка — половинный корм» — не жалели соломы, объедей из яслей под копыта, отдыхалось бы коню, корове будто на перине — тепло, сухо, вольготно.

«Кого кормишь, возле того и сам кормишься» — наставлял опыт. «Либо корму жалеть, либо скот».

Кому какое, когда употребить сено, решал крестьянин уже на косьбе, с малолетства сведущий в составе луговых травостоев. Знал, что по вкусу коню, что овечке. Учитывал поедаемость, питательные качества корма. Солому обычно запаривали, сдабривая отходами молотьбы, высевками-отрубями. Пойло давали корове теплое, с мукой, с мятым картофелем.

Одно время у нас прилежно занимались травосеянием. Северяне с Двины и Сухоны ввели в культуру клевер и поделились добытым со всеми, кто хотел перенять. Издавна торившие пути за Урал, по рекам, по волокам и некогда тайной «зырянской просеке», они привлекали на свои земли сибирский «палочник», ныне распространенную тимофеевку.

Наряду с землей скот — богатство семьи. Не случайно праздник поклонения честным веригам апостола Петра назывался в народе просто: полукорм.

О благополучии зимовки молились и местночтимым святым: под Грязовцем — преподобному Павлу Обнорскому (23 января); в Белозерье — преподобному Мартиниану (25 января); в Тотьме и округе — праведному иерею Максиму (29 января); в Вологде — преподобному Афанасию Сяндемскому.

30 января — Антоны перезимные.

Вывешивают на избы березку, елочку или нет — обычаи разные, суть одна: до масленицы играться свадьбам, невестиным подругам страдать песенно:

Так ответ держал молодец:

«Ты не плачь, не плачь, девица! Не плачь, дочь отецкая, Что я не погубитель твой, Что не я разоритель твой, И не я расплетай-косу, И не я потеряй красу, — Погубитель твой — батюшка, Разорительница — матушка, Расплетай-косу — свахонька, Потеряй-красу — девица, Уж ты дочи отецкая».

То-то летело с гиканьем, со звоном колокольчиков к церквам санных поездов, то-то гудели колокола благовестом в честь рождения новых семей…

Год с годом по погоде не равняй. На Емельяна перезимье не выдалось, Антоны ему в подспорье поставлены.

Исполнят морозы, снегопады, им завещанное, — зима «под шапкой», как шутливо посмеивались.

Месяц — первенец года, гульлив, на потехи повадлив, призван отличаться холодами. Они гораздо угодней в свою пору, нежели на яровые всходы отзимок, на цветущие сады иней.

Поумерится стужа, солнечно в полях. Мыши, полевки покидают подснежные убежища косточки размять, свежего воздуха хлебнуть. В оттепели ползают по снегу жучки, комарики.

Синица-егоза нет-нет и протенькает: «Синь-день! Синь-день!».

Несмотря на синичьи гусли-балалаечки, доверяться Антонам опрометчиво. У зимы сполна в запасе стуж и метелей, как ни грезится в избах о весне за сортировкой семян к посевной.

31 января — Афанасий и Кирилл.

В устных календарях — ломонос.

Лих мороз, береги нос! «Офонасьев день — самый крень», — окали пинежане, всей Руси вторя: мол, «Афанасий да Кирило забирают за рыло».

Так забирают, так жучат, что в тайге дуплистые осины дерет от пяты до вершины; на той же Пинеге лед, оседая, грохочет — удары гулкие, будто из пушки. Тем не менее деревни брали на заметку:

«В полдень солнце — весна ранняя».

Заступал январь на свой пост — стынь, иней; освобождает место — иней и стынь.

Все же «знать по свету, что время идет к лету».

В берлогах прибавление семейства. Новорожденные медвежата, право, с меховую варежку, крохи беспомощные.

Черный ворон кружит, озабочен пораньше свить гнездо.

У налимов нерест. Во тьме под толщей льда уловили скользкие пятнистые усачи: солнышко разгорается, вот-вот потекут кучевые облака.

Пуночки, пернатые гостьи, тронулись обратно в тундру.

Свет, прибывает свет — сделан к весне поворот!

Кровное родство начала года с нею отразило присловье: «Январь — весне дедушка». Не зря на празднике Новогодья Деда Мороза сопровождает Снегурочка — дитя солнца и весны.

По свидетельству летописей.

С древнейших времен примечательные, равно благоприятные и грозные, разорительные явления природы заносились в хроники, летописи, важные документы. Тем самым природа выступала действующим лицом истории, подчеркивалось ее влияние на судьбы народов и государств. На Севере летописание прекратилось лишь в XVIII веке. Сведения, почерпнутые из летописей, как нельзя лучше дополняют рассказ о каждом из двенадцати месяцев.

Итак, выписки о погоде зимой в старину.

919 год — полярные сияния от земель славянства до Греции.

1000 год — по всему земному шару сильнейшие землетрясения.

1011 — жестокая зима. Замерз Босфор, на Ниле лед.

1163 год — среди зимы дожди и грозы.

1177 год — на Руси опять мягкая погода, южные реки стали только к февралю.

1414 год — зима «гола без снегу».

1416 год — поздний ледостав. Волга у Твери замерзла в январе.

1445 год — стужа в Московии небывалая, снег лег глубиной около девяти пядей (двух метров).

1548 год — после Крещенья почти повсеместно на Руси длительные оттепели с дождями.

1567 год — зима без зимы: крестьяне Западной Европы начали пахоту в январе.

1672 год — в ночь на 8 января разразилась на Северной Двине буря: «у крестьян хлебные кучи и сенные зароды многие свалило и разносило».

ФЕВРАЛЬ — БОКОГРЕЙ.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ ФЕВРАЛЯ.

1 февраля — Преподобного Макария Великого, Египетского (390–391). Блаженного Феодора, Христа ради юродивого, Новгородского (1342). Обретение мощей преподобного Саввы Сторожевского, Звенигородского (1652).

2 февраля — Преподобного Евфимия Великого (473). Преподобного Евфимия Сянжемского, Вологодского (ок. 1465).

3 февраля — Преподобного Максима исповедника (662). Преподобного Максима Грека (1556). Мученицы Агнии девы (ок. 304). Иконы Божией Матери, именуемой «Отрада» (807).

4 февраля — Апостола Тимофея (ок. 96). Преподобного Макария Жабынского, Белевского чудотворца (1623).

5 февраля — Собор Костромских святых. Преподобного Геннадия Костромского и Любимоградского (1565).

6 февраля — Преподобной Ксении (V). Блаженной Ксении Петербургской (XIX). Святителя Герасима Великопермского, Устъвымского (1441).

7 февраля — Святителя Григория Богослова, архиепископа Константинопольского (389). Иконы Божией Матери, именуемой «Утоли моя печали».

8 февраля — Перенесение мощей преподобного Феодора, игумена Студийского (845). Благоверного Давида III Возобновителя, царя Иверии и Абхазии (1125). Собор новомучеников и исповедников Российских: святителя Тихона, Патриарха Московского и всея Руси (1925), священномученика Владимира, митрополита Киевского и Галицкого (1918), священномученика Вениамина, митрополита Петроградского и Гдовского, и иже с ним убиенных мучеников Юрия и Иоанна (1922), священномученика протоиерея Иоанна (1917), священномученика Петра, митрополита Крутицкого (1937), священномученика митрополита Серафима (1937), священномученика архиепископа Фаддея (1937), священномученика протопресвитера Александра (1937), преподобномученицы, великой княгини Елисаветы и инокини Варвары (1918).

9 февраля — Перенесение мощей святителя Иоанна Златоуста (438).

10 февраля — Преподобного Ефрема Сирина (373–379). Преподобного Федосия Тотемского (1568). Суморинской — Тотемской иконы Божией Матери.

11 февраля — Перенесение мощей священномученика Игнатия Богоносца (107). Святителей Герасима (1441–1467), Питирима (1455), Ионы (1470), епископов Великопермских, Устьвымских.

12 февраля — Собор Вселенских учителей и святителей Василия Великого Григория Богослова и Иоанна Златоустого.

13 февраля — Святителя Никиты, затворника Печерского, епископа Новгородского (1108).

14 февраля — Предпразднество Сретения Господня. Мученика Трифона (250).

15 февраля — Сретенье Господа Нашего Иисуса Христа.

16 февраля — Попразднество Сретения Господня. Праведных Симеона Богоприимца и Анны пророчицы.

17 февраля — Преподобного Кирилла Новоезерского (1532). Преподобных Авраамия и Коприя Печенгских, Вологодских (XV).

18 февраля — Мученицы Агафий (251), Иконы Божией Матери «Взыскание погибших».

19 февраля — Преподобного Вукола, епископа Смирнского (ок. 100).

20 февраля — Отдание праздника Сретения Господня. Мучеников 1003 Никомидийских (303).

21 февраля — Великомученика Федора Стратилата (319). Пророка Захарии Серповидца из 12-ти (ок. 520 г. до Рождества Христова).

22 февраля — Мученика Никифора, из Антиохии Сирской (ок. 257). Преподобного Панкратия Печерского, в Дальних пещерах (XIII). Обретения мощей святителя Иннокентия, епископа Иркутского (1805).

23 февраля — Благоверной княгини Анны Новгородской (1056). Мучениц дев: Еннафы, Валентины и Павлы (308). Преподобного Лонгина Коряжемского (1540). Иконы Божией Матери «Огневидная».

24 февраля — Священно мученика Власия, епископа Севастийского (ок. 316). Преподобного Димитрия Прилуцкого, Вологодского чудотворца (1392). Праведной Феодоры, царицы греческой, восстановившей почитание святых икон (ок. 867).

25 февраля — Иверской иконы Божией Матери. Святителя Алексия, митрополита Московского и всея России, чудотворца (1378).

26 февраля — Преподобного Мартиниана (V). Преподобных Зои и Фотинии (Светланы) (V).

27 февраля — Равноапостольного Кирилла, учителя Словенского (869).

28 февраля — Апостола от 70-ти Онисима (ок. 109). Виленской иконы Божией Матери.

* * *

Седой, добела выстуженный воздух. Синяя даль полей. Красное озябшее солнце.

Ежатся ели на сквозняках, хвойные подолы к снегу примерзли; у берез сучья стучат, будто зубы клацают от ветра, пронизывающего до костей.

Постарела зима, поистратилась, теснимая к предельному рубежу. Все-таки ей достает силы-мочи ростить лед рек, озер, болота вглубь промораживать, громоздить выше надувы-сувои.

Придорожные кусты до того присыпаны, привалены, пойми, что перед тобой — сплошной сугроб!

Лед толще, снег глубже, холод злей: на стыке месяцев не ищи различия между январем и февралем.

По слову славян — русичей, нарекался февраль «сеченем» — на морозы свиреп, но отсекает зиму. Мог величаться «свеченем», раз прибавка дня будет измеряться уже часами. «Крутень» он и «вьюговей», «снежень» и «снегосей» — за осадки, буйство ветров. Бывал раньше на слуху «лютым» — за волчью повадку кусаться. О нем молва полнилась: «Месяц лютый спрашивает, как обутый?».

Продрогла, хохлится ворона на заборе. У воробья перышки дыбом, чирикает: «Чуть-жив… чуть-жив!».

Ну, где он, бокогреи? Погодите, не все сразу, будет у нас и теплей и светлей…

Э, рано загадывать: «февраль — на тепло враль!» За вьюги рисково поручаться, выстаивает предшественник весны и безмятежно ясен.

Деревенскими святцами, кстати, благоприятными считались феврали студеные, с метелями, с щедрыми снегопадами.

Заподувало, перехлестывают дорогу волны поземки. Колкой пылью закурилась навись деревьев.

И закружило, и завертело! Мешается земля с небом.

Косой снег. Стон проводов.

Ревя мотором, грузовик натужно таранит заносы проселка, фары горят, будто в потемень.

Всего неодолимей дорога перед деревнями: к изгородям, вынесенным сюда баням навивает ребристые сумёты. Снег сыпуч, буксуют колеса.

— Прочно застряли! — Шофер откидывается на сиденье. — Без трактора не вылезти. Вам к спеху, мой совет: ступайте в избу, чего со мной мучаться. Шоссе рядом, на вечерний автобус запросто поспеете.

Назябся, и судьбу благодаришь, очутившись нечаянным гостем какой-нибудь одинокой бабуси. Употчуют тебя чайком и беседой, наведи только разговор на житье-бытье старопрежнее.

— Февраль недолюбливали, — ведет старая быль, подперев ладонью щеку. — Ребятишкам, ой, зима наскучивала. Одежка праховая, обутка еще плоше. Охота на улицу, и выйти не в чем. Взрослые строжат: «Сидите на печи, как вас нет. Ужо Касьян зыркнет кривым глазом — мало не будет!» Вестимо, на что Касьян глянет, все вянет. Во-во, настращают малых, нос из дому не кажи. А помнишь, зиму прогоняли? — улыбчиво лучится она морщинками.

Конечно! Не забыта деревенька моя лесная, вся в белых березах. Слыхал, гоняли зиму:

Пришел месяц-бокогрей, Землю-матушку не грел — Бок коровке обогрел, И корове, и коню, И седому старику Морозу Морозычу…

Прошлое, давнее и близкое, оно здесь, в избе, и за ее окошками: поля, холм с развалинами храма и погостом — звезды и кресты, кресты. Под ними женщины, женщины…

Мужчины вот, смотрят со стены с фотографий: овчинные папахи японской, кокарды, погоны первой мировой, шлемы-богатырки гражданской, пилотки Великой Отечественной. Войны, войны… Убирали мужиков из деревень войны нашего века к запустенью пашен и лугов!

— Прядете? — кивну на пресницу поперек лавки.

— Собираемся сумерничать, прядем.

— Зачем?

Махнет баюнья рукой, заблестит на ресницах непрошеная слеза:

— Сами не ведаем, время бы скоротать…

Спору нет, февраль ославлен молвой. Что там «Касьян — злой до крестьян», отмечавший високосные годы. Без Касьяна хватает в нем всякой всячины, чем простонародью был не по душе последыш зимы.

Домовой заезжает лошадей…

Коровья смерть по хлевам бродит…

Привязывается к людям кумоха-лихорадка…

Через поверья, обычаи, обряды — этот многоцветный, яркий слой устных календарей — видятся деревни, где, кажется, вчера сохой по снегу опахивали хутора, починки, дабы «сотворить ограждение от нечистой силы», и без колдуна не садились за свадебный стол. Выкинь такое из месяцесловов, нарушится чего доброго их веками сложившийся настрой. Сельщина-деревенщина разделяла суеверия, предрассудки, господствовавшие за ее околицами, полагалась на предания старины с простодушной прямотой: «Не нами заведено, не с нами и кончится». Обращались в минуту жизни трудную к ворожеям, доверялись заговорам:

— А чего? Хуже не будет.

— Авось дастся подмога!

Поди, Ивашка Солдат, томясь в застенке Великого Устюга в 1648 году, шептал: «Небо лубяно, и земля лубяна, и как в земле мертвые не слышат ничего, так бы я не слыхал жесточи и пытки». Ведовство? Ворожба? Судьи, прознав ухищрения Ивашки, подвергли беднягу истязаниям. Каким — неизвестно, зато известно, что в 1674 году в Тотьме была сожжена заживо некая Федосья — ну-ка, насылала порчу, злодейка.

Было, было!

Вернемся к снеженю-бокогрею устных календарей. Имя Касьяна заимствовано из духовных святцев, а что кривой он, немилостивый — наследие древности.

Повторим, что народные численники избегали чисел. Святые же и чудотворцы, по словам Глеба Успенского, оказывались на крестьянском положении (и обретали черты, совершенно им несвойственные!). В народных календарях, писал Г. Успенский, «св. апостол Онисим переименован в Онисима-овчарника, Иов Многострадальный в Иова-горошника, св. Афанасий Великий… просто в Афанасия-ломоноса, потому что около дня его имени… бывают самые страшные морозы, от которых кожа слезает с носа».

В целом «високосный год — худ приплод»: приписывались ему утраты, невзгоды. Чтобы «Касьян не перекосил», праведника умаливали трижды ежегодно: по четвергам на Троицкой, на масляной и на Святой пасхальной неделях.

Короток месяц, завершающий зиму, а однажды выпал себя короче.

Несмотря на реформу Петра I, Россия продолжала отставать в летосчислении. Большинство государств Европы, Америки пользовались другим календарем. В XX веке разрыв между календарями достиг тринадцати дней. Затруднялись международные связи, деятельность почт и прессы, вынуждаемой публиковать сообщения из-за границы под двойными датами.

24 января 1918 года был подписан декрет о введении в Советской России нового календаря «для единения со всеми культурными странами мира». После 31 января сразу наступило 14 февраля, месяц, с ним весь 1918 год убавились на тринадцать суток.

Мероприятие назревшее — кто возразит?

Но очередная реформа календаря вновь вынудила народные численники перестраиваться на ходу. Часть дат, несомненно, была утрачена, а с ними позабыто что-то из древней обрядности.

Нововведения в летосчислении начались на Руси еще с принятием христианства. Февраль, например, был и двенадцатым, и шестым месяцем в году, пока наконец не стал вторым. Заметим, православная церковь отказалась примкнуть к календарным реформам, по-прежнему новолетья ведет с сентября, по стилю, принятому до 1700 года.

Мал снежень-бокогрей, что не мешало ему питать большие надежды крестьян. «Февраль сшибает рот зиме»: ему по плечу задача не пропустить дальше себя сильные холода, хотя противоборство тьмы и света, стужи и тепла еще далеко не закончено.

«Февраль весну строит». Наипаче снегопадами, создающими предпосылки для накопления влаги в почве.

Февраль «солнце на лето поворачивает» — день ото дня шире ход светила.

Оправданы у коротышки крутые замашки: «ветры дуют — зиму выдувают».

Поныне живо присловье: «Февраль — кривые дороги».

Заносы, случалось, прерывали сообщение и между ближними деревнями. Враз заплутаешь в дикую замять, когда сверху, снизу снег — рвет, ревет, мечется. Глаза слепнут, уши глохнут. Потеряв колею, лошадь тащится вкривь и вкось, с розвальнями вязнет.

Однако, если судить по крестьянским месяцесловам, по времени их создания, пока что у нас январь. Разница численников без малого двухнедельная. Поэтому отсюда сегодня:

* * *

1 февраля — Макары.

«Пришли Макары — чистые дороги, порушенные стоги».

Разнобой в календарях, чего уж попишешь.

На большаке у нас в городищенской округе есть деревенька Макарино. Родина моей бабушки Агнии Игнатьевны. Сирые, прижатые к земле строения, прясла изгородей на подпорках. Летом, как мимо идешь-едешь, неизменно у дороги бродят пыльные овцы, в оводах, слепнях мучается теленок на привязи, пуская тягучую слюну до жухлой травы.

Вблизи ни путёвых выгонов, ни покосов, ни полей. Серость, этакая беднота, с языка просится: ну, на Макара все шишки валятся!

О нищенском подворье раньше говаривали: «Комар да мошка, Макар да кошка».

Макары — что еще добавить?

А надо, поскольку в численниках разноголосица, в репутации календарных Макаров двойственность. Плутов, выжиг, которые на словах выставляли себя крестьянскому миру благодетелями, деревня едко честила: «Гляди — макарку подпускает!».

Пока чисты дороги, снаряжались обозы за сеном «с далей», запасались соломой.

Рушились Макарами стога…

Болотные зимники, лесные волоки, одноколейные полозницы пахли упоительно: жарким солнцем, духовитым разнотравьем, золотым хлебным духом. Это с возов натрусилось зеленых волотьев-былинок, зацепились за кусты клочья соломы-яровицы. Дармовщинкой не прочь разжиться хвостатая мелюзга. За нею набегали горностаи, ласки, лисицы — раздобыть снеди по вкусу, мышку на закуску.

Голубые, лиловые узоры многоследницы по обочинам дорог воспринимались радостно, как предвестник скорых перемен.

Мороз, ясень — дни будто хрустальные, воздух звенит, отзывчив к любому.

Шороху и звуку.

Синяя пасмурь — пушистые снегопады.

Рыхлый, празднично хрустящий, белейший снег исхода зимы!

Закрыть глаза — и представишь, как сутулятся избы, на самые окна надвинув грузные, зимой подаренные шапки. Непомерной тяжестью перекашивает заборы, изгороди.

2 февраля — Ефим.

Состояние погоды сейчас важно.

«Каковы Макары, таков весь февраль».

«Макары погожи, жди весну пригожу».

«Капель — в весну раннюю верь».

«На Макария, на Ефимия метель — вся маслена метельная». «Солнечно — ко красной весне, пасмурно — будут поздние метели».

3 февраля — Максим исповедник и Агния.

«Наш народ по будням затаскан», — вздыхала деревня. «Мужик, что пчела, на себя не работает». «Сколько бы кобыла ни рожала, а все в хомуте умрет» — сказано верно.

Одни думки, устным численникам доверенные, — о хлебе насущном. Без колебаний, стойко исповедовали веру — в свой труд, в землю-кормилицу.

К добру солнышко, ан все хорошо в меру. Из зимы, через весну и лето, загляд:

— На Максима ясно — по осени в амбаре пусто. Не заладится год, на кого пенять?

Мне этот день выпадал памятен. Проснешься, деда нет, уволокся на лыжах в лес лесовать, окна синие-синие в ледяных цветах, бабушка к столу зовет:

— Садись киселя хлебать.

Господи, мой любимый — гороховый! Масло — лужицей! Вечером дед придет, одежка мерзлая, валенки по полу стучат. Кряхтит он, пристанывает, разболокается, а я опять за столом — молоко ем и с шаньгами.

— Испроказишь мне парня, — ворчит старый. — Колобки да дрочёны — кого ростишь?

Поворчит, попышкает и велит бабушке самовар ставить, себе из шкапа вынет початый шкалик…

Ну чего особенного — мне гороховый кисель, шаньги, дедушке рюмка горькой, ведь сегодня бабушкины именины!

4 февраля — Тимофей.

В устных календарях — полузимник, морозы-позимы.

О нынешней стуже месяцесловы загодя предупреждали: «Не диво, что Афанасий-ломонос морозит нос, а ты погоди, дождись Тимофея-полузимника». С ветром стужа — что есть хуже, чем позимы!

«Тимофей рубит зиму пополам»: опостылела, не заносись могутностью, перевал пройден. Выдалась ростепель, значит, «Тимофей бок медведю греет».

6 февраля — Аксинья.

В устных календарях — полухлебница, перелом зимы.

Зиму ломать поручено ветрам. Они снег в полях осаживают плотно, громоздят сугробы поперек проселков, исподволь переналаживают погоду на весну.

Ветер чуть веет, крыши изб как бы дымят, северяне поговаривали: «курея». Ветер поокреп, текут белые ручейки — это «поползуха». В лицо бьют колючие вихри — ого, «вьялица»! Метет сверху и снизу, гул и рев — «падёра» пала… Из дому ни за порог, коли с Макаров запасся сеном! Не запасся, все равно ходу нет: «вьюги да метели под февраль прилетели!» Тимофей зиму рубит, Аксинья ломает, а прежних забот выше головы. «Полузимница пополам, да не ровно делит зиму: к весне мужику тяжелее». «Ползапаса в закроме: половина старого хлеба съедена, половина срока осталась до нового урожая» — внушал вековой опыт. Беспечных на ум наставлял: «Коли до Аксиньи жита хватит, то до новых новин половина срока, до подножного корма — треть».

Полноте унывать: «Голод живота не пучит, легко ходить учит!» Легко не легко, хаживали — с сумой нищенской, побираючись… Крестьянская наблюдательность обосновывала приметы. «Смотри весну по Аксинье: на полузимницу вёдро — весна красная». «Метель на полузимницу — корма подметет».

Стало быть, вьюжная заваруха сегодня может обернуться месяцы спустя бескормицей: бедовать скоту впроголодь, коль трава весной запоздает.

7 февраля — Григорий Богослов.

Помещали устные святцы слово пророческое. Ну-ка, запомни: каков день с утра, такова будет первая половина следующей зимы. А погода с полудня до вечера предвещает вторую ее половину.

Мало предвосхитить грядущую весну и лето, заглянем-ка сразу на год вперед — пособи, святой Григорий!

Зима лютая, мороз почву прокаливает метра на полтора, и становится земля как камень. И снег не спасенье.

8 февраля — Федор Студийский землю студит.

Кольнет мороз и отскочит, затаится в крепях таежных за колодиной, в поле за сугробами. Воет по-волчьи ветер, шатая деревья перелеска, мигают в острастку колючим блеском звезды. Мороз улучил-таки время, набросился: трещит от стужи изба, оседает, в хлевах там и тут забелели морозные «зайчики»…

9 февраля — Иоанн Златоуст.

Без примет, без обрядов, день отводится клиру, так как святитель Иоанн Златоуст слыл в народе покровителем сельского священства.

Деревня почитала пастыря. Кто, если не приходской священник, вступался за несправедливо гонимых, опекал убогих, мирил враждующих, улаживал споры в семьях и общине? Это помимо службы в храме, долга всегда посетить прихожанина, исповедать и причастить его при отходе в мир вечный.

Но и доставалось стяжателям в рясе от сельской молвы: «У попа глаза завидущие, руки загребущие». «Поп со всего возьмет, а с него ничего не возьмешь…» Сказки, соленые побасенки, бывальщины — все о них, куда денешься!

10 февраля — Ефрем Сирин.

Особое в духовных (память о преподобном Ефреме Сирине, подвизавшемся в IV веке), особое — в устных святцах.

Бывало, Сирин, также Алконост, Гамаюн населяли мудрые сказания, притчи. Существа фантастические, излюбленные персонажи резчиков по дереву, художников-самоучек. Изображались они в виде райских птиц с женской головой, украшая прялки, росписи опечий, балконов, мебель вроде посудных шкафов. Чаще, правда, Сирин, редко Алконост. Птицы-девы, оперенье дивное, глаз не отвести, на голове корона: обе одарены чудным сладким голосом, с той разницей, что Алконост поет песнь печали, Сирин — радости. Менее была известна птица-дева Гамаюн, провозвестница грядущего.

В доме совет да любовь, жена не какая-нибудь халява — валявка, мужик в красках изрядно маракует, и уж изба — пол с дресвой прошоркан, желтей воска, печь-матушка, будто вчера побелена, а створки посудницы, двери в подпол, опечье в таких цветах-розах, такой Сирин с пресницы поет… Что вы, где деве-радости и вековать, коли не под этой крышей!

Сирин с Алконостом — символы народного творчества. Может, встарь в какой-то день воздавались почести певцам-баянам, бродячим музыкантам как дань признательности, благодарности за их искусство?

Гудошники и гусельники, исполнители былин, старцы — бахари принимались везде, не исключая палат Кремля.

Ватаги бурлаков Северной Двины и Сухоны, рыбачьи, зверобойные артели Беломорья, сенокосные избушки на лугах пинежских, емецких — везде плелись потешные скоморошины, звучали сказки, распевные были о горестной судьбе красавицы царевны Ксении Годуновой, о смерти воеводы Михаилы Сяопина-Шуйского. Напевная, образная, часто рифмованная речь сопровождала крестьянина всю его жизнь, с первого до последнего вздоха: колыбельная и детская колядки, хороводы и посиделки, свадьбы и рекрутчина, праздники с их разгульной ширью, бесшабашной удалью и скорбные проводы усопших… Погружают месяцесловы то и дело к истокам своим. «На Ефрема Сирина домового закармливают». «На Ефрема Сирина ветер — к сырому году».

Древнейшее наследие, годовой земледельческий круг ревниво охранял свою самодостаточность. Заимствованные из духовных святцев отдельные даты, имена преобразовывались. Уснащало их словесное узорочье, слышались голоса житейской мудрости, наметки прогнозов погоды, видов на урожай, и возникало отношение, будто к чему-то близкому, родственному, что рядом, что по-соседски на сельской улице.

Вместе с тем устным месяцесловам присуще глубокое проникновение в святцы духовные, что они больше, чем календарь, — в судьбах, в лицах запечатленная история мирового христианства. Земной охват событий — Европа, Азия, Африка, Америка. В угодниках Божиих рядовые горожане, пахари, рыбаки и государственные мужи, полководцы… Убеленные сединами старцы и дети, как царевич Димитрий Угличский, как сын хлебороба с Пинеги Артемий Веркольский… «Хвалите Бога во святых Его» — неколебимо следовали наши предки. И могло ли быть по-другому? Русь Великая — Русь Святая!

Например, уже в XVII веке лесной, слабо заселенный угол Вологодчины, где сегодня Нюксенский район, имел 12 приходских церквей, помимо храмов в двух местных монастырях-пустынях: Зосимо-Савватиевской около крепости Брусенец и во имя Успения Пресвятой Богородицы и праведного Прокопия Устюжского на реке Сученые. Созидались и содержались храмы, иноческие обители мужицкими трудами, ибо отвечали духовным запросам окрестных деревень.

Грамотей в семье берег на божнице за образами Псалтырь, не Библию, то Евангелие, Жития святых…

11 февраля — Герасим, Питирим, Иона, епископы Великопермские, память по мученикам Сильвану епископу, Луке дьякону, Мокию чтецу, отданным львам на съедение.

12 февраля — Собор Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста.

В этот день нельзя было прясть.

13 февраля — Никита.

Итожь сколь стуж прожито. Если не лютовали морозы васильевские да крещенские, жди холодов в первовесенье.

14 февраля — Трифоны.

В устных календарях — мышиное заклятье, звездопад — перезимник.

Зерно в помол с весу, и сено, корма — хоть взвешивай…

Угроза голода турнула мышей с полей, из лесу к гумнам, к избам. Вот напасть. Где тонко, там и рвется! Обычай завещан: зачуркивать мелеющие сусеки-закрома, творить заклинание против мышиного нашествия, оберегая снопы в кладях.

Чему убыли нету, это звездам. Падают, скатываются, чертя темно-синь бархат ночи, и все их, будто пчел в роях.

Окинь взором высь небесную:

«На Трифона звездисто — весна поздняя».

15 февраля — Сретение Господне.

В южных краях судачили: «Покров не лето, Сретенье не зима». На Севере свой сказ во знаменье ухода полярной ночи: «О Сретенье солнце на лето, зима на мороз». Впритык похвальба: «Что сретенский мороз — мужик зиму перерос!».

В Сретенье «зима весну встречает, заморозить красную хочет, а сама, лиходейка, от своего усердия только потеет».

Погода смягчилась. Деревья на опушках опруживают иней, над колокольней галдят галки, забрызгала капель. Тогда готово присловье: «Зима с летом встретилась и с дороги не воротит, а лето ее в зубы колотит: зубы трещат, ребятишки, их собирая, пищат».

Пищала радостно детвора, хрустя ледышками-сосульками! На закате, по наущенью бабушек, дедушек, выкликали, кто кого звончей:

Солнышко-вёдрышко, Выгляни, красное, Из-за гор-горы! Выгляни, солнышко, До вешней поры! Видело ль, вёдрышко, Красную весну? Встретило ль, красное, Ты свою сестру?

Со знаменательной датой сопрягалась вереница предсказаний. «На Сретенье снежок — весной дожжок; вьюга — хлеба не будет». «Капель — пшеница будет добра».

«Утром снег — урожай ранних хлебов, снег в полдень — средних, к вечеру снег — поздних».

Простота устных численников обманчива. Произвольно выхваченная примета малого стоит. В народе прямо указывалось: «Всяк Еремей про себя разумей!».

Предлагая прикидки на будущее, устные численники подвигали к постоянному поиску закономерностей в природе, учили соединять разнохарактерные явления.

Задачу оживить время, представить его запоминающимися картинами ставил народ перед собою и разрешал вдохновенно, с проникновенной поэтичностью.

На посторонний взгляд, некоторые приметы противоречивы.

Скажем, меж казаков Дона ходило: «На Сретеньев день ветер с западной стороны, с кровли каплет, и курица напьется у порога — остаток зимы будет теплый, весна ранняя».

Меж хлеборобов Украины держалось: «На Сретенье петух напьется — пахарь беды наберется» (зима простоит долгая, экономь корма и хлеб).

Противоречия мнимые, все обусловливалось местными особенностями времен года. Где-то Сретенье выпускало скот из хлевов «для пригреву». В Поморье подледный лов в разгаре. Им занимались и женщины, подростки. Удили в прорубях. Корюшку и навагу — «на тряпочку». Рыба так цепко впивалась в тряпье, что тащи, без крючка не сорвется!

Поморки вообще славились самостоятельностью. «Кола — бабья воля». С Мурмана колянки плавали в Норвегию торговать рыбой, закупать муку, все нужное для хозяйства. Иначе как прожить? «В Коле с одной стороны море, с другой — горе, с третьей — мох, с четвертой — ох». Мужья, отцы и братья, бывать, на зимовках в Заполярье, промышляют пушного зверя, моржей?

«На Сретеньев день тепло льды опятнает» — и это по-своему воспринималось северянами, жителями побережий арктических морей.

Бывало, тысячные скопища тюленей пятнали льды у острова Моржовца, у Кед.

Кеды — урочище на Зимнем берегу близ горла Белого моря, приют охотников, зверобоев, средоточие «выволочного промысла».

«Идти на Кеды — наживать себе беды». Тюленьи туши следовало немедленно выволакивать на берег. Лямки режут плечи, пот застилает глаза, преградой разводья, полыньи, стоймя вмерзшие в лед торосы, ропаки. Успевай, прозеваешь — унесет на отколовшейся льдине в океан. Белое море коварно: у берегов припай не всегда прочен и в зимние месяцы. Ледяной покров нарушают и ветры, и течения. Бывало, уносило зверобоев, пропадали они, застигнутые слепой пургой, штормами, разбивавшими ледовые поля: Сретенье — кому встречи, кому разлука навек!

В зените февраль.

Ожившие серебряные тени, волнующая лиловость ольховых перелесков.

Раньше всех весну прочат сирые бедные ольхи. Что-то изменяется в них едва внятно, почти неуловимо. За смуглеющей ольхой розовеет тальник, густеют коричневые кроны берез, прозрачная зелень трогает сучья, стволы осин…

16 февраля — Семен и Анна.

В устных календарях — пора расчинать починки.

Исподволь начинали готовиться к полевым работам. В дело шило и дратва: садились за ремонт сбруи. Кожа хомутов, седелок, сброти (недоуздки) и шлеи пропитывались дегтем. К обеду хозяйка подавала саломату — густо замешенную на свиных шкварках, постном или скоромном масле овсянку, блюдо праздничное.

Ко Власию примерка. О нем расскажем в свое время. Далеко еще до весны. Недаром говорится:

— С Семена и Анны до Власия семь крутых утренников: три до Власия да три после Власия и один на Власия.

17 февраля — Никола Студийский.

В устных календарях — отмечен день студеный.

Холода, холода! «Лишь бы с Кирилла и Афанасия пережить Власия» — вот До чего деревню проняло. Если на круглосуточные морозы у зимы не во всяк год хватает сил, утренники ударяют — будь здоров.

Ну, на ком шуба, тем стужа не нужа. У волков гон. Помню, на Пошкале под Деревней Чернецово снег примят, истолчен, кругом клочья серой шерсти, брызги крови — следы диких «свадеб».

Лисы пустились в пляс. Повстречаются рыжие — на дыбки, и давай друг перед дружкой жеманиться, давай на задних лапах пританцовывать, пышные хвосты волочатся, снег метут.

Над полями взойдет луна — «золотые рожки, серебряные ножки», — зайцы скачут взад-вперед, как шилье калят, ухари лопоухие.

День прибывает — чем не предлог порезвиться, радуясь «перелому зимы»? Круто забирают утренники, изморозная роздымь висит днем, часами не рассеиваясь, и вторит ветер вою волков. По хлевам страда, преимущественно женские хлопоты.

18 февраля — Агафья.

В устных календарях — коровница.

Ночью не туши фонарь, Агафья, скот проведывай!

Еще ей прясть и ткать, еще ей хлебы печь, щи — кашу варить, детей, мужа обстирывать. По уму, по распорядительности недаром хозяйку величали в северных деревнях «большухой».

Погодите, предъявит она зимнее рукоделье напоказ, как приспеет срок холсты и пряжу отбеливать; из сундуков, укладок развесит проветрить полотенца в петухах, сарафаны в кружевах, вышитые по вороту, по оплечью мужнины рубахи, пестро, нарядно тканные половики, накидушки. А на травку весной выгонит коров с телятами, овечек с ягнятами и пройдется под посаду… Что вы, царица, ею дом стоит!

19 февраля — Вукол.

В устных календарях — телятник.

Уход за скотом на женских плечах, да мужики тоже не в стороне, раз в хлевах растёлы.

Телят, ради сбережения от простуд, приносили в избу, выгораживая закуток. Живая игрушка, ребятне малой утеха: из рожка молоком поили, чистили и холили, забаву комолую бодаться учили!

Исстари на Руси телятину запрещалось употреблять в пищу, что, естественно, способствовало росту поголовья крупного рогатого скота. Взрыв возмущения, яростный отпор вызвал самозванец Лжедимитрий I, распорядившись подать ему на пиру золотое блюдо с запретной снедью. Вызов обычаям, поруха заветов дедовских, освященных верой православной! Вскоре распростился с жизнью прощелыга, с панских столов выкормыш…

Любопытно знать, а за что вологжан дразнят «телятами»?

К жителям каждой губернии, уезда раньше клеили прозвища, одно другого насмешливей:

— Ярославцы — чистоплюи пуд мыла извели, а родимого пятнышка у сестры не смыли.

— Костромичи лапти растеряли, по дворам искали, было шесть — стало семь.

— Пензенцы в Москве свою ворону узнали… Ну так что вологжане?

— Вологодцы теленка с подковой съели.

Прямо уж съели — на хвост и гриву не посмотрели, подковой не подавились? Ей-ей, поклеп!

20 февраля — Лука.

В устных календарях — луковник.

На счастье и в раздачу нищим выпекались пироги с луком.

«Счастье — одноглазое, не видит, кому дается, — гласила древняя поговорка. _ Потеряло оно чадо возлюбленное, по белу свету его ищет. Мало, что глаз один, ведь и тот на темени. Кто под руку подвертывается, того счастье выше себя вздымает в лицо рассмотреть. Нежно, с любовью оно подняло, а узрит — се не мое детище, се чужой — шмяк оземь, инда дух займется у бесталанного!».

«Всякому свое счастье, в чужое не заедешь». «Счастье в нас самих, а не вокруг да около».

На Севере в домах у крыльца делалось оконце с деревянной задвижкой — выкладывать подаяние. Нищих оделяли чем Бог послал не в один этот день. Творить милосердие сроки не указаны.

21 февраля — Захар Серповидец.

Гремели наковальни, кузнечный молот праздновал вместе с серпом очередную веху крестьянского годового круга. «Не обрежешь вовремя серпа, не нажнешь в поле снопа». Поновить насечку — работа ответственная. Часто ее выполняли захожие умельцы-костромичи, звавшиеся «зубарями».

Люду приезжего, хожалого за зиму перебывает в деревнях немало! Цыгане раскинутся табором, нахлынут погорельцы-бедолаги, собирающие по гривенничку на восстановление порушенного хозяйства. То портняжки пожалуют — шить на дому тулупы, шубы; то катали, изготовлявшие валяную обувь; то «маяки» — скупщики свиной щетины. «Маяк здесь: пришла честь и по свиную шерсть!» Кисти, щетки, помазки для бритья — много нужного получалось у ремесленников Великого Устюга из сырья, почитай, бросового, копеечного.

А не забыли, что продолжаются недели свадебные, зимний мясоед?

На вечеринах с рукодельем — смена: вчерашние закоперщики игр, кадрилей и хороводов, плясуны завзятые оженились; девок-выданьиц поразвезли санные поезда под звон колокольчиков, кого куда новые гнезда вить.

Хрустят снежком девчонки-молодяшки за пареньком с тальянкой, прихватив свои прялки — пресенки:

Мы с подружкой Не расстанемся до самых до невест, Покуда вырастет березынька До самых до небес!

22 февраля — Панкрат и Никифор.

В устных календарях — лапотник.

Греет не греет бокогрей, вьюжит не вьюжит вьюговей, а на душе знобко: убывает зерно в сусеках. Усмехнется тятька, глядя, как белоголовая оравушка едоков за столом ложками работает: «Чисто мои жнецы жнут, как из печи подадут!».

Осело в месяцесловах: «Не всяк Панкрат хлебом богат». «Наш Панкрат лаптями богат, и те Никифоровы».

«Зима убегает темными ночами» — от природоведов пометка.

23 февраля — Прохор и Валентина.

«До Прохора старуха охала: «Ох, студёно!» Пришел Прохор и Влас: «Никак весна скоро у нас?» Скоро, если зима ночью бежит, днем плачет, и с крыш «валентинина капель».

24 февраля — Власий. «Скотий бог — сшиби с зимы рог».

По дворам отелы, доились буренушки славно: «Пролилось маслице на дороги, уноси, зима, ноги!».

«У Власья и борода в масле» — в устных календарях поминки по Велесу, «скотьему богу».

Ученые полагают, Велес-Волос языческой мифологии выступал верховным оберегателем домашних животных и богом богатства. Договор русских с греками от 907 года Велеса соотносил с золотом, Перуна — с оружием. Местопребывание Перуна в стольном Киеве было на горе, Велеса, по-видимому, — на Подоле. Вразрез с тем, что Велес почитался покровителем всей языческой Руси, Перун — только княжеской дружины.

Поклонялись Велесу столетиями и после принятия новой веры. Каменное изваяние — бык с человечьим лицом — стояло в Ростове Великом, пока на бывшем языческом капище не вознесся храм во имя священномученика Власия, епископа Севастийского.

Пастырь стад небесных — «поле не меряно, овцы не считаны, пастух рогат», — Велес славянских сказаний одновременно — вдохновитель поэтов, певцов. «Слово о полку Игореве» открыто возглашает Баяна Велесовым внуком.

Созвучие имен христианского святого и языческого божества привело к тому, что Власий был признан покровителем крестьянского достояния.

«Кто Власия празднует, у того дом не скудеет».

Тут вспомнишь: северянами хлеб в поле величался «обилием». Наши деды говаривали: «Жить рогато — жить богато!».

С трудов мужицких, с забот приметливых баб-обряжух взяли начало породы крупного рогатого скота — холмогорская, ярославская, костромская, скот домшинский, двинской, печоро-зырянский. Думаю, не всем известно: Петра I, завозившего голландский скот, холмогорцы упрекали, дескать, «от голландок молоко разжижело». Действительно, жирность молока у голландского скота 2,5–3 %, у холмогорок — 3,5–4 %, у вологодских домшинских — 4–5 %.

«Власьево стадо» Архангельской губернии числило в 1910 году 146 тысяч, Вологодской — 622 тысячи 600 голов. Разумеется, молочным скотом владели не только селяне, а и горожане.

Отчеты земств, сводки губернского правления, статьи, книги специалистов того времени пестрят сетованиями на слабое развитие животноводства, низкую товарность крестьянских хозяйств. Рост поголовья скота был: так, Вологодчина в 1873 году имела лишь 477 801 голову в молочном стаде.

400 тысяч пудов сливочного масла на продажу в 1910 году — разве предел для вологжан? Ведь его получили селяне Вологодского, Грязовецкого, Кадниковского, отчасти Тотемского уездов. Что же остальные? Мало имели маслодель заводов, хотя один Никольский уезд сосредоточивал 135 тысяч голов крупного рогатого скота.

До 1860 года северяне обходились топленым маслом. Первые общественные сыроварни, маслодельни относятся к 70-80-м годам прошлого века. С 1904 ода возникают предприятия на артельных началах — паевые, крестьянские.

Не ахти какие барыши доставались мужикам, вкладывавшим трудовые рубли в новинку, но вологодское масло победно двинулось на внутренний и внешний рынок чему способствовала только что построенная железная дорога на Москву.

Десятками тысяч пудов закупали его Англия, Германия. В Дании потребляли импортное вологодское масло, высококачественное и дешевое, свое предпочитая вывозить за рубеж.

В целом Россией экспортировалось ежегодно 4–5 миллионов пудов коровьего масла (плюс 3,5 миллиарда штук яиц, более 3 миллионов пудов сахара, всего не перечислить).

На вологодском прилавке пуд сливочного несоленого масла оценивался в 1910 году в 15 рублей, топленого — в 7 рублей.

Выгоднее освоить выработку сливочного масла. Где, однако, взять средства на сепараторы, холодильное оборудование, наем мастеров? Вопрос вопросов: произведешь масло, куда его сбыть при бездорожье, слабых торговых связях?

«Власий — праздник на три дня». Всего шире, гульливей он соблюдался в Кадниковском уезде Вологодчины. Пива наварят, пирогов напекут — за столом-то гостей со всех волостей! Скотницам почет, коровам — нега и холя, сенцо позеленей и пойло погуще, потеплей да ломти «свяченого» в церкви ржаного каравая. «Мамушка, голубушка, умница, добрая» — оделяли коров лаской, отчествовали Власьевными.

Словом, «святой Власий, будь счастлив на гладких телушках, на толстых бычках, чтобы со двора шли — играли, а с поля шли — скакали».

Власьевские морозы — из заключительных по силе. Так, белозерцы говаривали: «Сретенье пройдет, у зимы сердце отойдет». Однако впереди крутые утренники. «С Власья пряжу на мороз» — бело-набело отбелится.

В духовных святцах есть немало имен подвижников, иноков, основателей монастырей, прославивших наш Север. Дни их памяти чествовались: преподобного Евфимия Сянжемского — 2 февраля; святителя Герасима Великопермского — 6 февраля; преподобного Феодосия Тотемского -10 февраля, преподобного Кирилла Новоезерского (XVI в.)-17 февраля; преподобного Лонгина Корежемского — 23 февраля; преподобного Димитрия Прилуикого (XIV в.) — 24 февраля.

Столетиями подряд горожане Устюжны Железнопольской, жители окрестных сел отмечали 23 февраля годовщину со дня избавления города и округи от польско-литовских поработителей в Смутное время Руси (XVII в.).

25 февраля ~ Алексей и Мелетий.

Вчера был пряхам, сегодня пахарям наказ: «Семенное зерно на мороз». Проветривание, закалка посевного материала — нужный агротехнический прием, зародился он наверняка во времена незапамятные.

Зиме перелом. На деревьях загар. У зверей лесных свадьбы-игрища.

Вдруг закуролесит ветер. Глядишь, «около села лошадка весела» — трясет белой гривой, распустила хвост, носится призраком по полям, между избами!

Сесть, что ли, у окошка и к весне лапти плести? Ладно, все путем. Ни с того ни с сего дождик пробрызнет и опять пристыло, сверкают колеи-полозницы, стекла окон в ледяных узорах. Одно всегда неизменно — светом полнится земля.

Где раньше, где позже на становищах высоких широт Арктики холмогорцы, онежане, мезенцы — добытчики морского зверя и пушнины — встречали солнце, вопреки вычурам коротышки-полузимника.

26 февраля — Светланы.

От древности велся обычай нарекать новорожденных славянскими именами: Алмаз, Бессон, Воин, Поспел, Беляна, Купава и т. д. При крещении в церкви новорожденный удостаивался второго имени священником, по духовным святцам. От посторонних это имя таили, для чужих оно не оглашалось. Великий князь Киевский Владимир, отвергший язычество, его сын Ярослав Мудрый запечатлены летописями под именами отнюдь не крестильными. Один при крещении был назван Василием, другой — Георгием. Даже в XVII веке славянские прозванья встречались в государственных документах, грамотах о жаловании наград за службу царю, за доблести в войнах.

Имя русского корня — Светлана — укрепилось на слуху, похоже, в знак того, что со Сретенья «дни отсвечивают».

Протяжнее вечера: осмеркнется, и до звезды, до месяца, который разгорается, как лампа с медленно-медленно выворачиваемым фитилем, пылают огнисто гори. С зорями, отзываясь буйству небесных красок, по утрам и в сумерки не гаснут разливы снегов.

Свет, необорим свет — прощай, глухозимье.

27 февраля — Кирилл.

Лишен расхожего прозвища деревенских острословов, но нес примету: погожая ясень сулит наперед суровые холода.

28 февраля — Онисим.

В устных календарях — овчар.

Матки в хлевах ягнятся, блюди заповедь предков, «окликай звезды». Обряд исполнялся для благой цели пастухом. Преклонял он колени на подстилку из овечьей шерсти, восклицал, обращаясь к небу: «Засветись, звезда ясная, загорись огнем негасимым… освети белояровых овец… Как по поднебесью звездам нет числа, так уродилось бы овец болей того!».

Огромные утраты претерпел народный календарь к XX веку, теряя обычаи, обрядовость. Но кто не знает о масленице? Сударыня честная, тридцати братьев сестрица, сорока бабушек внучка, троим матерям дочь! На масленой понедельник — встреча, вторник — заигрыш, среда — лакомка, четверг — разгуляй и широкий, пятница — тещины вечерки, суббота — золовкины посиделки, воскресенье — проводы, прощенья, поцелуйный день.

Праздник из ряда вон: на масленой, как подшучивали, попадья попа пропила, старухи — стариков, девки — свои венки, молодцы — кушаки. Пой до надсады, пляши до упаду: отвечала гульба потребностям души, национальному характеру, выражала его раздольную ширь, безудержное веселье.

«Жируха» — ждали ее, «киселя с молоком не хлебали», «во избушечке просидели, во окошечко проглядели». Готовились — горы блинов сыром (творогом) набивали, маслом подливали!

Катанья с гор и гонки троек, величанье молодоженов и обход дворов, наподобие коляды, взятие снежного городка и кулачные бои — повторялась масленица повсеместно год за годом, везде оставаясь неповторимой.

Распадались гулянья на три части: встреча, собственно маслена и ее проводы. Скажем на земле Владимирской почин праздника принадлежал детям, так «мываемая «малая масленка» начиналась на неделю раньше.

Печет мать блины, с улыбкой дочку учит:

На плешь Канешь, Ставишь — Попаришь; Вынешь — Поправишь.

Шипит на сковородке блин, прыгает маленькая возле матери: — Дай я… Дай мне!

— На, держи сковородник. На, сунь да попарь…

Первым блином мать оделяла сына. Мальчонка с ним должен был ездить по огороду верхом на ухвате или кочерге:

Прощай, зима сопливая! Приходи, лето красное! Соху, борону — И пахать пойду!

В обрядовом чине масленица представала иногда пригожею красавицею Авдотьюшкой Изотеевной:

Дуня белая, Дуня румяная, Коса длинная, триаршинная, Лента алая двуполтинная, Платок беленький новомодненький, Брови черные наведенные, Шуба синяя, ластки красные, Лапти чистые, головистые, Портянки белые, набелённые!

У ней «перепельные косточки, тельцо бумажное, уста сахарные, сладкая речь».

Чаще масленица рисовалась девицами-певуньями широкорожей и курносой бабой — Полизухой Борисьевной либо Окулиной. Воровка она, обжора, распустеха, тороватая на обман лгунья, с рукой, легкой на колотушки.

Себя озорницы еще меньше при этом щадили:

Масленая, я к тебе иду, Потеряла юбку, никак не найду! Ехали купцы — юбку нашли, Я просила, голосила — они не дают! ………………………….. Масленая, грязь по ухи, Остались наши девки вековухи!

Масленая — в городах ярмарки, гастроли театральных, цирковых трупп. У балаганов и в торговых рядах столпотворение: вон кукольники потешают детей похождениями Петрушки, вон народ валом валит подивиться на клоунов-зазывал. У прилавков со сластями давка — «себе в убыток продаем!» Там торгуют ситцем, тут колокольцами — «купи, не жалей, будет ездить веселей!».

Архангельск — корабельная сторона. В четверг публику в Кузнечихе, на Троицком проспекте, у Красной пристани собирал проезд огромного, пышно, ярко изукрашенного судна. Корпус, мачты, такелаж точь-в-точь настоящие. Спускай его на воду и уйдет в плавание, жаль, Двина подо льдом.

За кормой теснились экипажи, оленьи, собачьи упряжки. Треньканье балалаек, звон бубнов. С тротуаров крики восторга, взмахи платков: ряженые… Глядите, ряженые!

В пятницу либо субботу купечество, ремесленники пускали по улицам корабли меньших размеров — с эмблемами цехов, с образцами изделий, товаров, чем богато Беломорье. Торговцы мясом, к примеру, возили по городу быка.

Вдоль Двины и Кузнечихи строились к масленице залитые водой ледяные горы: высок, крут спуск к реке.

Из первых лиц здесь были просватанные невесты с женихами. Пуще, чем от мороза или ветра с Заостровья, разрумянится застенчивая бедняжка, на пушистых ресницах блеснет слезинка, когда раздается клич молодецкий:

— Рыжики-и-и…

— Рыжики! — подхватит толпа. — Соли рыжики на пост!

— Промораживай!

Со стыда гори, а целуй принародно суженого-ряженого. Не много не мало, двадцать пять раз без передыху. Парни-охальники счет ведут, кто кого горластей гаркнет. Замешкались невеста-обрученница, зачинай сначала. Кого с горы спустят, не затребовав «рыжиков», кого придержат. Насолили вволю рыжиков — санки вихрем с горы, что обвешана флажками, гирляндами хвои, вечером иллюминирована разноцветными фонариками.

Столы с кипящими самоварами, на тарелках сласти, грудами кулебяки с рыбой, баранки, калачи. Снуют лоточницы. Соломбалец, хвативший чего погорячей чайку, оленьими пимами притопывает, дай ему шире круг:

Сито-решето — то ли не посуда, Марья да Дарья — то ли не жена, Ельник да березник — то ли не дрова, Пироги да шаньги — то ли не еда.

В деревнях масленица — опять «зови гостей со всех волостей».

Под расписной дугой колокольцы. Выездные санки вятские, баские. На праздничной сбруе кисти и бляшки. У околицы — отвод в изгороди нараспашку, и гости, подбодрив коней, как растянут меха гармоник, то по песням, наигрышам, бывало, всяк различит:

— Слышь, слышь-ко, с Уфтюги!

— А эти — с Брусенца!

Дробь копыт, визг полозьев. Голоса гармоник всегда такие разные, потому что в волостях чуть-чуть да варьировались наигрыши, исполнение частушек. Свое… Что ни округа, свой лад! И строй праздника свой!

«Тещины вечерки», допустим в Прикубенье, обставлялись тонко, с обрядом «доедать барана». Главную роль играл тесть. В последнее перед масленой «мясное воскресенье» он гостил у зятя. Каков оказан тестю прием, такова от тещи отдача. Поскупился зятек, не кривись, ежели скуден стол, ни жаркого, ни пива. Жену взял не в своей деревне, плати выкуп: бабам — на чай-сахар, калачи, лампасею, мужикам — на вино.

Не знаю, у нас, кажется, не «доедали барана», с млада мужа выкуп не взыскивали. Чучело масленицы не возили, видимо, обходились в глуши лесной, в малолюдстве без похорон соломенной, наряженной в сарафан куклы.

В других местностях такое было:

Лежи, масленица, до налетья, Пока придет добрая слетья! А на лето мы раскопаем И обратно ее закатаем!

То есть нынешнее веселье обернется радостью — от ядреных зерновых, от льна долгого на нивах.

Можно сказать, объезд дворов с чучелом на масленицы, с местным ли затейником, заменявшим «врунью» и «жируху», являлся встарь вершиной ритуального, из седого язычества перенятого действа. Запрягали клячу поуродливей, чучело ладили — страшила страшилой, отворотясь не насмотришься. На копытах У клячи рваные валенки прилажены, одета в штаны рогожные, так мужик Ой, под тулупом голышом! Сыплет он соленые шутки, скабрезности — плюются бабы, парни хохочут, бегая с увесистой редьчиной. Редька в обряде обязательна: это чтобы Полизуху напугать грядущим постом.

Шествие двигалось в грохоте, шуме неописуемом. Печные заслонки, сковороды гремят. Песни, визг, вопли, пляска, кто во что горазд…

Напоследок чучело разрывали по клочьям, нередко сжигали.

Огонь в завершении масленой недели символизировал поражение зимы с ее тьмой и холодом, победу света и тепла. Напомним: в язычестве и первых веках христианства февраль заключал оборот времен года, открывал путь новолетию.

Проводы масленой — у друга и недруга проси прощенья, кто перед кем согрубил, сердца не сдержал, чтобы наперед зла не замышлять. Душа на год вперед да пребудет чиста. Примиренье скреплялось поцелуями.

Дорогую блиноедку, провожая, повсюду проклинали обманщицей:

А нас масленица подманула, Подманула, лели, подманула… Горьку редьчину подложила, Подложила, лели, подложила. А тая редьчина горче хрену, Горче хрену, лели, горче хрену!

Назавтра, в «чистый понедельник», богобоязненному люду рот полоскать, очищаясь от скоромной пищи, в субботу — «тужилку по масленой» — печь блины, теперь-то на постном масле!..

Февраль — зимы закат.

Лучезарно небо. Молодо темнеют хвоей перелески, сронив навись инея.

Бокогрей чуть теплее просинца, чего довольно, чтобы в тайге молодой лось сложил рога, чтобы в тундре дикие олени с непокрытой головой весне поклонились.

Слоняются по угрюмым хвойникам кукши парами, примеряются к деревьям, где им поселиться по-семейному. Понравилась елка, сразу в крик:

— Крэ-э… крэ!

Ну по ней лазать, с лапы на лапу перелетать, точно с этажа на этаж, ну шастать по ее темным закоулкам.

В лесных деревнях нет — нет и гостят стаи клестов. У нас они любили березу со скворешней. Осыплют ее вершину — алые, оранжево-желтые, зеленые, — вмиг белоствольная расцветет, как разулыбается. Тишины как не бывало. Трели, звонкие выкрики:

— Кле-кле!

— Ци-цик!

И к избе, и давай мох из пазов бревен теребить, щипать кривыми, сложенными крест-накрест клювами…

Красно-алым и зеленым, нипочем им холода, птенцов выводят, были б на елках шишки. Видимо, вся загвоздка — из чего гнезда вить.

Реже перед обозами перепархивают пуночки-подорожники. Звончей стали запевки синиц.

— Скинь — кафтан! Скинь — кафтан! — чудится в задорных голосах.

Есть такие, кто синичьей подсказкой не пренебрегает: что кафтан — они шубу долой.

Голавли, караси, лини с осени в «шубах», как рыбаки называют густую плотную слизь на их чешуе. Она образуется после залегания рыб на отстой. Душно подо льдом, вода обеднела кислородом. Подвигаются рыбьи косяки к устьям рек, ручьев, к родникам — освежиться, стряхнуть зимнюю дрему. На быстрины-перекаты перемещаются голавли, трутся в тесноте — не за горами весна, шубы прочь!

Изгоняя зиму, весну вызывая, пела когда-то детвора:

Ты, Морозко, не серчай, Из деревни убегай — Что за тридевять земель, Что за тридевять морей! Там твое хозяйство, Ждет тебя заброшено, Белым снегом запорошено.

По свидетельству летописей.

1109 год — ночью, в первом часу, 24 февраля под Киевом зимняя гроза со свечением неба («явился столп огненный»), с ослепительным блеском молний и мощными раскатами грома.

1202 год — зима для Киевской земли отметилась редкостными природными явлениями. Например, «бысть в одну из нощей, — гласят летописные строки, — в 5 часу потече и небо все, и бысть червлено», то есть красное. Красный снег, красный кровли строений, будто кровь с неба пролилась наземь, потом сильный, поражавший воображение звездопад (вероятно, метеоритный дождь), — что говорить, картина была впечатляющая.

1204 год — по словам русского летописца, наблюдались ложные солнца: «3 солнца на востоке, 4 на небеси на западе и посреди неба, аки месяц велик».

1413 год — сильные морозы на Руси в течение 27 недель.

1477 год — на исход зимы на Севере пришелся завершающий снегопад (до этого их было всего два на зиму). Реки, болота вымерзли, вызвав гибель рыб и земноводных.

1548 год — с 16 февраля оттепель, Волгу у Казани было опасно пересекать из-за разводий, тонкого льда.

1695 год — северяне терпят страшную нужду. Ни хлеб, ни сено не удались: «…Холмогорский и Важский уезды, и в Чарондской округе, и в Каргопольском уезде, и в Вычегодском уезде, и в Устюгском, и в Тотемском, и в Вологодском, и во всех уездах хлеба не сыпали, великим морозом побило». Люди покидали насиженные места, спасаясь от голодной смерти.

МАРТ — ПОЗИМЬЕ.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ МАРТА.

1 марта — Мучеников Персидских в Мартирополе (IV).

2 марта — Великомученика Феодора Тирона (ок. 306). Священномученика Ермогена, Патриарха Московского и всея России, чудотворца (1612). Праведной Мариамны, сестры апостола Филиппа (I).

3 марта — Святителя Льва, Папы Римского (461). Преподобного Космы Яхромского (1492).

4 марта — Апостолов от 70-ти: Архиппа и Филимона и мученицы равноапостольной Апфии (I). Преподобных Евгения и Макария исповедников, пресвитеров Антиохийских (363).

5 марта — Преподобного Льва, епископа Катанского (ок. 780). Преподобномученика Корнилия Псково-Печерского (1570). Священномученика Садока, епископа Персидского, и с ним 128-ми мучеников (342–344).

6 марта — Святителя Евстафия, архиепископа Антиохийского (337). Козелыцанской иконы Божией Матери (1881).

7 марта — Мучеников Маврикия и 70-ти воинов (ок. 305). Преподобного Афанасия исповедника (821).

8 марта — Священномученика Поликарпа, епископа Смирнского (167). Преподобного Поликарпа Брянского (1620–1621). Иконы Божией Матери Кипрской.

9 марта — Первое (IV) и второе (452) обретение главы Иоанна Предтечи.

10 марта — Святителя Тарасия, архиепископа Константинопольского (806).

11 марта — Преподобного Севастиана Пошехонского (ок. 1500).

12 марта — Преподобного Прокопия Декаполита исповедника (V1I1).

13 марта — Преподобного Василия исповедника (750). Блаженного Николая, Христа ради юродивого, Псковского (1576).

14 марта — Преподобномученицы Евдокии (ок. 160–170). Преподобного Мартирия Зеленецкого (1603).

15 марта — Священномученика Феодота, епископа Киринейского (ок. 326). Святителя Арсения, епископа Тверского (1409). Иконы Божией Матери, именуемой «Державная» (1917).

16 марта — Мучеников Евтропия, Клеоника и Василиска (ок. 308). Волоколамской иконы Божией Матери.

17 марта — Преподобного Герасима, иже на Иордане (475). Преподобного Герасима Вологодского (1178). Благоверного князя Даниила Московского (1303).

18 марта — Мученика Канона Исаврийского (I). Мученика Канона градаря (огородника) (III). Иконы Божией Матери, именуемой «Воспитание».

19 марта — Обретение Честного Креста и гвоздей святою царицею Еленою во Иерусалиме (326). Иконы Божией Матери «Благодатное Небо».

20 марта — Священномучеников, в Херсонесе епископствовавших: Василия, Ефрема, Капитана, Евгения, Еферия, Елпидия и Агафодора (IV). Иконы Божией Матери «Споручница грешных».

21 марта — Преподобных Лазаря (1391) и Афанасия (XV) Мурманских, Олонецких. Иконы Божией Матери «Знамение» Курской (1898).

22 марта — 40 мучеников, в Севастийском озере мучившихся (ок. 320). Святого Кесария, брата святителя Григория Богослова (ок. 369). Праведного Тарасия. Иконы Божией Матери, именуемой «Слово плоть бысть» (1666).

23 марта — Преподобной Анастасии (567–568).

24 марта — Святителя Софрония, Патриарха Иерусалимского (638–644). Святителя Евфимия, архиепископа Новгородского, чудотворца (1458).

25 марта — Преподобного Феофана исповедника, Сигрианского (818). Святителя Григория Двоеслова, Папы Римского (604). Преподобного Симеона Нового Богослова (1021). Лиддской, нерукотворной (на столпе), иконы Божией Матери (I).

26 марта — Перенесение мощей святителя Никифора, Патриарха Константинопольского (846).

27 марта — Преподобного Венедикта (543). Святителя Феогноста, митрополита Киевского и всея России (1353). Благоверного великого князя Ростислава-Михаила (1167). Феодоровской иконы Божией Матери (1613).

28 марта — Священномученика Александра, иерея в Сиде (270–275). Мученика Никандра (ок. 302).

29 марта — Мученика Савина (287). Священномучеников Трофима и Фала, пресвитеров Лаодикийских (ок. 300). Святителя Серапиона, архиепископа Новгородского (1516).

30 марта — Преподобного Алексия, человека Божия (411). Преподобного Макария, игумена Калязинского, чудотворца (1483).

31 марта — Святителя Кирилла, архиепископа Иерусалимского (386).

* * *

Уплотнилась паутина ветвей, гуще, четче тени, отбрасываемые березами. Береста стволов ослепляет, невозможно представить что-нибудь ее светлей. Похоже, роща устремлена вершинами в небесную синь — напиться солнца и добытое передать сугробам. Что ни береза, то родник света. Снег сияет, искрится, сверкает, а тени синие-синие, с лиловым отливом. Мартовские, самые глубокие тени на самых светоносных в году снегах.

Недра чащи по-прежнему нетревожны. Сумрак — в нем отдыхают глаза. Холод — от него на душе неуютно. Начинаешь сомневаться, неужели где-то солнцем залита роща, пряди березовых ветвей поалели, блестят, как под лаком, и ожили тени, привольно стелются, такие зыбкие, такие ласковые? В чащобе комья мерзлой нависи, уцелевшие на елках от ветров-вьюговеев, заледенели, сучья будто в оковах. Здесь только иглопад о весне свидетель. Да вон на мутовке ели переливается, горит розово одинокая блестка.

Шепот в хвойнике: сеются иглы, и взойти посеву — в оврагах бурными потоками, на еловой лапе птичьей хороминкой, у калинового куста колоколенкой ландыша…

Лучилась искра инея вверху и погасла на пригреве.

Ей взамен певучая трель, зачин таежной весны — песенка крохи-королька высоко-высоко с ели.

Старается птаха — клюв тоньше шильца, на темени, словно корона, золотистые перышки. Матеро исполинское дерево, слаб голос, едва ли дано песне достичь подножия громадины. Холод, покой, сквозь сумрак шепоты, скрип ледяных оков.

Ополдень пригревает ровно настолько, чтобы отмякли запахи снега, хвои, чтобы висячий сугроб елки-горюньи солнечного затишья нацедил росинку влаги. Там не менее росинка больше убеждает в наступающих переменах, чем с крыш сосульки, чем лужа под водостоком.

У порога хлопотная страдная пора: вестимо, вешний день весь год кормит, Возрастала потребность заглянуть вперед. Деревенские святцы, живо откликаясь, не пропускали сколь — нибудь важных, зримых признаков пробуждения природы.

«Красными днями снег сгонит — родится хлеб».

«Ранний прилет жаворонков — к ранней весне».

«Лед весенний тонет — на бесхлебье».

«Во время разлива лед на берегах обсох — к тяжкому году».

«Водополь велика — и урожай велик».

«Весной ручьи маловодны — к засухе».

«Птицы вьют гнезда на солнечной стороне — лето будет холодное».

«Поздний расцвет рябины — протяженная осень».

«Весной паутины много — на жаркое лето».

«Много комаров — готовь коробов (под ягоды), много мошек — готовь лукошек (под грибы)».

Э, небось рано забегать из сыпучих сумётов в паровитую грибную теплынь, из продутых вьюгами полей — в листопадные перелески! Как бы заглянуть к первой на ниве борозде?

В любой округе найдется знаток месяцесловов. К нему в избу набивался народ. Вдумчиво дымя махоркой, судили, так и этак примеривались. Мол, «нет подрядчика, чтобы к сроку весну выставлял». «Бывает год — на дню сто погод». Вот-вот, «обнадейчива весна, да и обманчива!» Мнения разделялись, примет-то каждый помнит немало, чьи же точнее?

Помимо общероссийских, единых примет о погоде, видах на урожай, охотничьи и рыбачьи промыслы, в каждой деревне были и свои, местные, имевшие ограниченное распространение. Они брали на учет, образно истолковывали и проталину под окнами, и шум водопольной речки за околицей, даже мух на бревнах избы на пригреве. Как нет двух полей, одинаковых по составу почвы, луговин — по травам, так не могло быть примет, верных на все случаи. Обычно верх оставался за своими, проверенными местным опытом.

Сходились в конце концов мужики на том, что весна сама покажет, когда полоз на колесо менять, на пашню с плугом выезжать.

«Час придет и пору приведет».

«Всякое семя знает свое время».

Притом держи на уме:

«Весной запашку затянешь — зимой ноги протянешь!».

Март для Севера лишь к своему завершению «позимье», первенец весны. «Марток — надевай двое порток» — о нем присказка. «Протальником» назван он устными численниками, но пока земля освободится из-под снега, терпеть и ждать.

Северных крестьян устраивали мартовские холода: «Рано затает — долго не стает». К добру осадки, когда «встоячь собаку снегом заносит». Ветры дули, зиму выдували, и сейчас им честь и место, по праву март прозывался «свистуном». В целом на будущее благоприятный прогноз таков: «Март сухой, апрель сырой, май холодный — год хлебородный». Не спеши весну объявлять, «календарным теплом не угреешься».

В рукописи XVII века из Соловецкого монастыря утверждалось: весна длится с 24 марта по 24 июня, лето укладывается в сроки до 24 сентября, затем осень — до 24 декабря. Каждый сезон включает 91 1/4 суток. Короче говоря без недели весь протальник занимает у нас зима.

* * *

1 марта — новичок.

Помин по летосчислению дедов-прадедов, когда март, возглавляя строй месяцев, открывал гулянья Новогодья.

Из обычаев упомянем древнейший: до середины XV века у нас на Руси к этому празднику выращивали вишни. Дома, в кадках. К миру и ладу, на счастье и благоденствие, дескать, вишня в Новогодье расцветает.

Нежные бутоны и лепестки, набухшие зеленью почки, на ветвях свечи — прелесть, правда? Не перенять ли обычай, как к тому призывают некоторые ревнители старины?

Задуматься — чего хорошего, если современное Новогодье «обращает елки в палки», как высмеивал поэт. Радовались пушистой, наряжали, украшали, а миновала надобность — валяется на помойке хранительница домашнего очага, душа жилища! Это ли урок нравственности детям? Воспримут они проповедь природу любить и беречь? Не знаю, не уверен. Зато наглядные уроки двоедушия, лицемерия им преподают, кто поспорит. Встречи Новогодья обходятся в миллионы деревьев, да притом хвойных, наиболее ценных. Только… Чем лучше — вишни губить? Праздник сегодня в разгар зимы, тогда как в прошлом он падал на середину марта (14-е число по новому стилю). Разница, верно? Не перенесешь вишенку из кадки в сад, как раньше, вероятно, делалось где-нибудь под Киевом, Рязанью, Черниговом.

Нарочитое, из одной моды подражание традиции, которая в минувшие века была полна высокого смысла, не менее противоестественного, чем подмена весны зимою.

Впрочем, к вишням вернемся. В свое время.

Протянем дальше нить месяцесловов. Жившие единственно в народной молве, они поражены потерями: что-то в годы давние забыто, что-то устарело, стерлось от ветхости, искажено в устной передаче. С пробелами сталкиваешься часто, особенно в марте.

2 марта — Федор Тирон и Маремьяна.

Мариамну духовных святцев деревня переиначила в Марьяну: знать, так, для слуха привычней кликали нынешних именинниц. Стужа, тиранит стужа — пустое, зима-то на исходе!

3 марта — день отмечен краткой приметой:

«Весной напахивает — к большой водополи».

4 марта — Архип и Филимон.

Последнего именинника вспоминали разве что ворчуньи-няньки, урезонивая непослушливое дитё: «Ой, неумоя, ой, Филимон-гулемон, задалось тебе варзать! В корчагу с угольями залез — кто просил? Ну-ка, к рукомойнику, ужо я вицу возьму!» Доставалось и детям постарше. Усадят хмель щипать или сметану пахтать. Очень интересно: скреби мутовкой в кринке, когда ребята на улице. Поголовно с санками! «Куда, Филимон, нос тянешь?» — от бабушки окрик. Пальцем еще грозит…

5 марта — катыш.

Стоял, говорят, в численнике, масленице подспорье, советовал ребятне накататься досыта. Вываляешься в снегу, одежонка обледенеет: снимешь в избе штаники — колом стоят.

Отголосок суеверий звучал в народной молве: «На Льва Катанского нельзя смотреть на падающие звезды». Нечаянно взглянул, и что будет? А нельзя, и почему — не допытывайся.

6 марта — Тимофей.

В устных календарях — весновей.

«Как ни злись метелица, все весной повеивает».

Прилучаются бури — вихори, «мартушка крутит вертушку», да «тепло веет, стариков греет»: хворые, самые немощные покидали обжитые за зиму печи и лежанки.

Детвора неужто пропустит солнечный денек, коль «веет теплом, пахнет от него добром»?

Деревенька моя, вижу тебя, вижу: пяток изб среди берез, у амбаров черемухи, гумна за околицей, бани у ключа! Щемит сердце, как напахнет сегодня ветер талой свежестью — взял и убежал бы обратно в страну детства, к тем избам, к следочкам кошки Мурки у крыльца!

Мохнатые, угрюмые окружали деревню леса — суземья. Жались к подворьям пашни, сенокосные угодья. В обход логов с ручьями, через ельники, сосновые раменья петляли дороги на устюгский тракт, на «волость» — к мельнице в устье Светицы, к Киселеву и Чернецову, горбившим кровли по-над Городишной лет по четыреста-пятьсот.

Березняк на Лесных осыпала стая тетеревов. Один черныш забулькал, заворковал: почек краснобровому не клюется, ворожит проталины: рокот вешних вод.

— Ур-р… ур-р-ру-ру, — поплыло над разливами снегов. Грусть в воркующих звуках, вместо радости печаль, — вздыхаешь, сам не зная отчего.

В избе Агрены бухают кроены. Тетка Павла развешивает по изгороди постирушку: домотканую пестрядь, порты, рубахи и половики.

К Овчищам трюхает лошадка, запряженная в розвальни.

Кругом родное — от сосен-вековух у гумна, алых вербушек и синего следа лося вдоль Сиенца до стука ткацкого стана, до визга полозьев саней по льдистой колее. И кажется, это вовек не кончится, как оборвалась на тоскливой ноте песня краснобрового черныша с березы.

Таскаешься под окнами, молишься, запрокидывая вверх голову: «Белая морковка, зимой растешь, пади мне на руки!» Сосульку и полизать можно, и откусить — льдинка приятно холодит во рту, долго не тает…

Снег возле гумен примят, у зайцев ночью опять была сходка. Смотри, косой следы ляпал, ухарь, хвост одуванчиком — на полном скаку повороты, вверх прыжки! Перед зайчихой выставлялся, вон она сидела на задних лапках, передние держа, точно дама для поцелуя.

Горластые сойки-ронжи от кладей соломы исчезли.

Не слышно у деревенских крылечек сорок.

Шмыгая под стрехи, оголтело чирикают воробьи.

Пора сорокам в лес, пора воробьям под стрехи — хлопоты о гнезде, о потомстве для птиц не за горами.

9 марта — Обретение главы Иоанна Крестителя.

В устных календарях — Иванов день, обретенъе.

Шаг весны широк: от пальм Африки до зарослей карликовых деревьев на побережье Ледовитого океана. В знойных тропиках птицы готовятся в путь-дорогу, к этому времени относятся первые подвижки крылатых караванов в сторону северных гнездовий; а среди сопок, на мшистых равнинах — отлеты на юг. Огромные табунились стаи белых куропаток, валом валили, будто живые бураны, низко-низко над снегами, с Большеземельской, Канинской тундре в прилесья, ивняки Мезени, Печоры.

Сейчас в Заполярье — пурга, морозы.

На Севере не зря говорят: «Март — спереди и сзади зима».

Чаешь солнышка, а оно «в сером зипуне». Холод, тусклые дни. Вялость чувствуешь, клонит в дрему…

10 марта — Тарас.

В устных календарях — кумошник.

К весне человек слабеет, особенно в условиях Крайнего Севера. Для моряков, зажатых льдами дрейфующих судов, для поморов, ведущих промысел на островах Арктики, не было злее немочи, чем цинга. Не только здоровье, но и жизнь уносила эта болезнь.

«Не спи на Тараса — бессилье нападет» — в борьбе с нею напрямую относится. В помочь тебе лук, чеснок, квашеная капуста, а и сам не плошай. Двигайся, покинь постелю, больше двигайся! Переняли рыбаки и зверобои от ненцев обычай «айбурдать» — есть сырую парную оленину, мороженую рыбу сырцом — «строганину». В пищу включались жир, мясо морских животных, отчего дразнили поморов «моржеедами»… И отступала прежде неодолимая цинга!

О кумохе речь — считай что о лихорадке.

Во главе с кумохой их двенадцать, хворей-напастей, «сестер иродовых»: лихорадка, лихоманка, трясуха-трясовица, гнетуха-огневица, китюха, желтуха, бледнуха, ломовая, маяльница, знобуха и трепуха. 15 января их «святой Сильвестр гонял за семьдесят семь верст», но кумоха, ишь, где ни есть прячется.

«Знахарь говорит, как город городит» — усмешливо роняли месяцесловы. «На то он и знахарь, чтобы его никто не понял».

К искусству шептуний, колдунов-ведунов наши деревенские, помнится, мало обращались. Во-первых, в окружении тополей в селе Городишне стояла крытая железом земская больница; во-вторых, батюшка нашей Всесвятской церкви славился строгостью, он страху бы напустил: язык отнимется, шептать навек зарекутся!

А деревенским детям днем спать? Помилуйте, за кого их принимаете! Ненастье, ветрило-щеледуй — дома посидим; распогодилось — наши улочки-переулочки, пригорки-скаты и гумна.

У пятистенки, на диво обустроенных поместительных хором бабки Апполинарьи, по-деревенски Понинахи, скворечни выставлены.

На резном балконе парочками — крыло к крылу — жмутся голуби, гулькают, раздувая зобы и переступая красными, как твои озябшие пальцы, лапками.

Голуби к хлебу: небось не у Прохоровичей, не у Агрены поселились…

Зазевался, на гулек глядючи, — ух с тропы! Готово, увяз по пояс. Слезы тут как тут. Так и бабушка тут как тут:

— Что? Прокоп увяз в сугроб?

Вызволит внука из плена, под носом подотрет:

— У кого как, у тебя под носом завсе капельник. Не спуста, неспроста у бабушек слово молвилось.

12 марта — Прокоп перезимный.

В устных календарях — дорогорушитель. «Прокоп увяз в сугроб».

13 марта — Василий.

В устных календарях — капельник и солнечник, дроворуб.

Деревенские святцы отмечали стойкие пригревы, размягчение снега, возрастающую солнечную щедрость. В Замосковье, Поволжье нет-нет и задождит — лужи, ручьи. Закрывались пути перед соляными возами чумаков с Эльтона, Баскунчака, купецкими обозами, потому и день — дорогорушитель.

Для Подвинья, Присухонья Василию тоже красоваться в ряду соседей не солнечником, а капельником, у которого «зима плачет». Ясные дни в марте выпадают не так уж часто.

Если с желоба брызги, день светел, прими предвестья знаменательные.

«День солнечный — к урожаю».

«Длинные сосульки — на долгий лен, на коноплю».

«Василий-капельник капли даст — к доброму году».

Зима плачет, да как бы и тебе не заплакать при бесхлебье, при бескормице: ищи возможность зашибить копейку!

«Мужику не покор, что за поясом топор». Нанимались плотничать на сторону, подряжались на рубку леса и вывозку древесины к сплавным рекам. Световой день увеличивался, и мужики уходили на заработки. Однако и в своем хозяйстве дел, как всегда, невпроворот.

Известно, солнце выше — поленницы ниже. Валили березняк, осинник — в топливо печей, ольху — в овинные каменки. Отборные деревья вырубались на заготовки для саней, телег, особенно на полозья, черемушник — на дуги. У рачительных хозяев непременной принадлежностью усадьбы был станок гнуть полозья и дуги. Дровни, розвальни, выездные сани — полозья, все полозья, и за ними или за дугой соседям, что ли, кланяться? «Готовь сани летом, телегу зимой».

Но самые неотложные дела на току.

Васильев день топил овины, пожалуй, ему приличнее было бы зваться не древорубом, а молотильщиком. Ток гумна, пока молотили цепами, заливался водой По ледку молотить сподручнее. А вдруг слякоть, вдруг распустит? Позор — при хлебе быть без хлеба!

14 марта — Авдотья.

В устных календарях — весновка, плющиха, свистунья. Вытаивает мусор. С крыш потоки, под желобом — ушат. Весновка, замочи подол.

Долго ли женщинам вымочить длинные, до пят, сарафаны. И чего только охальники зубы скалят, свекру-батюшке пожалуюсь!

Снег зернист и влажен. Оседают, плющатся суметы.

Но «Евдокея благоволит, да и насорит». Чего уж, Север, где «и март морозом на нос садится». Крепка на ногах зима, режут слух посвисты шалого ветра в голых кустах.

При всем при том нынешний день — повсеместно веха в движении по годовому кругу.

Сряжалась весна с просинца, с бокогрея сулилась, так приди же, приди…

Приди к нам, весна, Со радостью! Со великою к нам Со милостью! Со рожью зернистою, Со пшеничкой золотистою, С овсом кучерявым, С ячменем усатым, Со просом, со гречею, С калиною-малиною…

Весну «окликали», лето «вызывали»:

Лето, лето, вылазь из подклета, А ты, зима, иди туда — С сугробами высокими, С сосульками морозными, С санями, с подсанками!

Веснянки, величавы, протяжны, пелись хором. В них надежды на перемены к теплу, зиме заклятье — шибче б ей под гору катиться, назад не вертаться постылым холодом.

Принесла весна Золоты ключи, Ай люли-люли, Золоты ключи. Ты замкни, весна, Зиму лютую, Аи люли-люли, Зиму лютую…

Для обширных районов России Авдотья — предмостье сельскохозяйственного года, первая встреча весны. Закономерно ее сопровождал хоровод предсказаний.

«На плющиху погоже — все лето пригоже».

«Авдотья красна — и весна красна».

«Курочка в Евдокеи напьется, овечка на Егорья (6 мая) наестся».

«День Евдокеи красный — на огурцы и грузди».

«Погода ясна — уродится рожь, и пшеница, и травы».

А если солнце «Авдотья смотрит», то есть косо, неприветливо, разгулялась в полях свистунья?

«Весновка ясна и морозна — к недороду».

«Коли на Евдокею холодно, скот кормить лишних две недели».

«Смотри лето по Евдокеи: на Евдокею снег с дождем — к мокрому лету, а мороз и северный ветер — к лету холодному».

«Полдня не будет ветра, а после полудня подует, то первая половина лета будет хорошая, а после от ветра осыплется хлеб…».

Не дадим зерну пропасть, раньше жито выжнем!

«Новичок (молодой месяц) под Евдокею с дождем — быть лету мокрому».

Отвечали деревенские святцы на запросы пастухов и огородников, пахарей и жниц, вооружая надеждами на будущее, отнюдь не безоблачное, в трудах и тревогах.

«Пришли Евдокеи — мужику затеи, соху точить, борону чинить».

Серпам подновлена насечка, упряжь для пахоты готова, займемся остальным, чтобы хоть завтра коня в борозду.

У кого ни кола ни двора, нанимайся, бобыль, в работники. По окончании зимних работ шло рукобитье о новых договорах. Кто условливался батрачить по Петров день, сенокосную страду; кто по Егорья холодного, до зимы. Сдавались в аренду пахотные угодья, сенокосы. Землю — исполу обычно: половину урожая — хозяину угодий за пользование, половину — арендатору. «Ряды на Евдокию» кое-кого устраивали: не паши, не жни, к осени, глядишь, о хлебе нет печали.

В селениях Беломорья, где источник благосостояния семей — зверобойный и рыбацкий промысел, присловие иное: «Пришли Евдокеи — рыбакам новые затеи». Успевай с починкой старых сетей, плети новые. Пора готовиться к мурманской путине. На Мурмане поморы промышляли лучшую рыбу: треску, зубатку.

Здесь, в Поморье, и приметы свои.

«С Евдокеи ворона больно шибко кричит — весна скоро».

«На Евдокею через дорогу перенос снега — весну жди крутую».

«Если на Евдокею вода, то на Егорья вешнего еще будет в реках лед».

С устными календарями перекликались месяцесловы «калик перехожих». Их календарь тесно увязывался с церковными святцами, каждому дню соответствовало краткое или расширенное песнопение.

Кормились калики подаянием, и мало кто не вынесет им пирога, не зазовет откушать, когда заведут под окнами:

Молим вас, святые, к нам ныне приспети, Егда хочем души пением воспети.

Холщовые сумы, рубища, лапти, седина волос, заунывные голоса, древние распевы и не всем понятная речь — производили калики впечатление неизгладимое.

Исполняли они былины, исторические сказанья, в основном же — молитвы, псалмы, стихотворные переложения житий святых. Допустим, ко дню весновки:

Евдокия, в Еллинстве жена блудна бяше, Но, бывши инокиня, добре пострадаше.

Или:

Феодот, Киринейский епископ, за Бога Даже до смерти страда мученья многа.

15 марта — Федот вешний.

Устные численники без промедления уточняли: «Федот, да не тот (будет летний, хлеборобу угодный)». «Снег мужику серебра дороже» — в сроки, опытом определенные. Земля пробуждается, и когда кругом проталины, то снегопады, вьюги не к добру. «На Федота занос — пойдет скот на снос». Поддержка одной из примет Авдотьи: «Снег помело — сарай наголо». Берегись впереди недорода на травы!

От калик перехожих слышала деревня:

Евтропий и Клеоник на кресте распята, Мечом же посекоша Василиска свята.

Надо полагать, ребятишки таращили глазенки, ахали сердобольные старухи: «Господи-Сусе, эки страсти народ сносил, мы-то живем ровно у Христа за пазухой!».

Преподобный Герасим льву повелеваше, Ему, мирно уснувше, и лев конец взяше…

17 марта — преподобный Герасим — апостол Вологодского края.

В устных календарях — грачевник.

«Грач зиму расклевал». «Грач на горе, так и весна на дворе».

С малолетства в деревнях заучивали:

«Грач прилетел — через месяц снег сойдет».

«Грачи сели в гнезда — через три недели на сев».

«Грачи играют — к хорошей погоде; с криком вьются, сядут на гнезда и опять взовьются — погода переменится».

Да мимо нашей деревни махали черные птицы крыльями: лес и безлюдье, пашни точно заплатки, с них не прохарчиться. Торопились вестники весны на полевой простор, к школе на березы, занять гнездами тополя у сельской больнички.

В глубинные слои месяцесловов погружает поверье: «Герасим на Русь грачей ведет, с Руси кикимор выгоняет».

Став союзом разнородных племен, Русь явилась миру страной многоверия и многобожия, что раздробляло его духовные силы, было чревато распадом. Крещение Руси в 988 году сделало решительный приступ к упрочению единства — земли, власти, веры. Землю терзали вражеские нашествия, власть, слабея, шаталась, но вера была неколебима. Велика роль христианства в спасении нравственных начал в кровавое безвременье татаро-монгольского ига. Какие бы ни выпадали испытания: междоусобные войны, мятежи, смуты, — верой, порой единственно ею, терпели поражение духи зла, раздоров, братоубийственных браней.

Язычество далеко не сразу себя исчерпало. И столетия спустя после принятия христианства его носители обитали по глухим углам. На Вологодчине за болотными хлябями, среди таежных дебрей существовали мелкие племена, такие, как тойма, коротай, о которых упоминается в старинных документах. Вероятно, подобные вкрапления имелись у соседей, в Костромской, Ярославской стороне. «Нехристи», «поганые» — порицались церковью приверженцы обычаев предков, упрямо отстаивавших древний уклад и тысячелетнюю обрядность даже с крестом на вороту.

Иеромонах Киевской Глинецкой обители преподобный Герасим пришел на пеку Вологду в 1147 году. Деятельный инок воздвиг храм Пресвятой Троицы и основал вне пределов поселения, за Кайсаровым ручьем, одноименный монастырь, первый Троицкий на Севере. Большинство жителей окрест были язычники, проповедь новой веры часто встречала сопротивление.

Преставился преподобный 17 марта 1178 года. За мирные подвиги на ниве христианского просвещения Герасима нарекли апостолом Вологодского края.

18 марта — Канон.

В устных календарях — огородник.

Ткнуть в снег лопатой, и уже отметился, почтил покровителя овощеводов!

С Канона в сельце Кумзеро Кадниковского уезда брала разбег ежегодная ярмарка.

Стекался, съезжался люд продать подороже, купить подешевле. Посланцы Сямжи, Белозерска, Холмогор, Казани, не говоря о близкой Тимонихе, о Бирякове. Ситцы, одежда, обувь. Косы, плуги, бороны. В рядах теснота, полки ломятся от товаров.

Свое выставлено — опять ряды. Куделя, кружева, холсты, мед, масло льняное. Там деготь, смола, тут связки веревок-ужищ, овечьи шкуры. Бочки, кади, ушаты…

Вон самовары блещут боками: пузатые ведерные и фигуристые, в рюмочку. Жаром горит латунь, словно серебро, блестит никель.

Граммофон пялит раструб:

Когда б имел златые горы И реки, полные вина…

Девицы на выданье, бабы-молодки толкутся у россыпей колечек, сережек, бус, там, где фабричные нитки и платки, где разноцветные красноборские пояса, шелковые ленты.

Парни пробуют кирилловские гармоники: которая голосистей, напевней, чтоб у дроли сердце таяло, чтоб у соперников от зависти волосья шишом.

Мужики — у коновязей, подле лошадей, пригнанных на продажу, возле кулей зерна. Не прикупить ли семенного? Мука-крупчатка в мешках — пудовичках. Спрос не беда:

— Чей помол-то?

— Елецкий! Купишь, почтенный, — не покаешься! — готов у приказчика ответ.

Женщины постарше, домовитые болыпухи, около посуды: ею торгуют прямо с возов.

Глиняная: разлевы — под коровье масло, топушки с рыльцем и прямой ручкой — разогревать его. Латки — мясо тушить, штеники — щи в печь ставить. Корчаги — пиво варить, а пощеляют — угля для самовара сыпать.

Богат выбор деревянной посуды. Ставень — кушанье на стол подать, не боись, не остынет; скопкарь, чаша из древесного наплыва в виде птицы-утицы — квас и пиво разливать; хандейка — пиво-квас пить; ручонка — воду в ней держать.

О бересте, лыке и говорить не приходится: груды зобенок, пестерей, туесов, наберух — под гриб-ягоду лесную, груздь бел, кислу клюкву-журавлйку…

Оборот ярмарки выражался суммой в 100 тысяч рублей, по нему сельцо на озерном берегу смело равнялось с уездными городами в общем-то сельской тогда губернии.

Вот это уважение крестьянскому люду, если в Кумзеро с товарами наезжали аж из Казани!

20 марта — Василий.

В устных календарях — северный капельник.

«Прилетели грачи, стали зиму толчи», «Зима убегает темными ночами». Так, может, приспело время потайки поздравстовать?

Приспело, правда, для нас не без оговорки: «С крыш капает, а за нос цапает».

21 марта — Лазарь и Афанасий, известные преимущественно волостям Олонецкой округи, где службами в церквах чествовали преподобных подвижников веры, местночтимых святых.

Утренники за нос цапают, изморозь опушает березы, а полноте тужить: «Придет солнышко и к нашим окошкам!».

22 марта — сороки, весеннее равноденствие, именины жаворонка.

«День с ночью мерится».

«Жаворонок весну благословил…».

Творцы народных календарей не помышляли противопоставлять себя природе. Духовная жизнь, нравственные устои, труд, человек и природа, по их убеждению, суть нерасторжимое целое. Слагались устные численники людьми, на опыте поколений постигшими, как он дается, хлеб насущный, вдобавок на Севере, где приходилось с топором врубаться в тайгу, жечь ее огнем в надежде заполучить клочок угодья — посеять жито, развести огород, накосить стог сена. Посевы губила стужа, хлеб вымокал от дождей, в засуху выгорала трава… Все-таки месяцесловы ничего другого не проповедовали, кроме любви к отчей земле, ее лесам, водам, если песня прилетной птахи, спутника пахаря, заслуживала праздника!

Наступило весеннее равноденствие — вторая встреча весны.

Молвить на прямоту, «красна весна и голодна». Горечь навевали веснянки-причеты:

Ох, весна-красна Все повытрясла, Из закромов Все повыскребла, Новым веничком Все повымела.

О себе не печаль, перебьемся, с живностью по хлевам как быть? Крышу метали в ясли, коль дом под соломой. «Не научен человек — скотина, не накормлен скот — не животина». Заботы от сна отбивали: «Нет скотины — постель из перины, есть скотина — постель как шило».

Чего уж, «к весне и добрую скотину за хвост поднимают»!

Бывать, к именинникам обратить мольбу?

Ой вы, жаворонки, Жавороночки! Несите здоровье: Первое коровье, Второе овечье, Третье человечье!

На житейских невзгодах не сошелся клином белый свет. Весна в году одна. И жизнь одна — пускай она будет праздником, пускай молодежь потешится, попоют девицы:

Жаворонки, Перепелушки, Птички-ласточки! Прилетите к нам! Весну ясную, Весну красную Принесите нам! На жердочке, На бороздочке, И с сохой, и с бороной, И с кобылой вороной, С пряльцем, с донцем, С кривым веретенцем!

Снег глубок, непогодь — что вы, нет помех хороводам. Избы тесны, найдется крыша за околицей.

У нас на гумнечке немножко: Пятьдесят молодцов, сорок девок…

Балалайки, бубны, тальянки сменяют наигрыши с «Наборной» на «Сборную», со «Сборной» на «Капустку», на «Заиньку». Дробят по гладкому току гумна полусапожки — новокупки, блескучие жениховские калоши на валенках выше колен, ветер поднимает подолы в кружевах, развеваются шитые-расшитые передники.

Сковородник на печи, Ты не много хлопочи! Десяточка два-три Ты блинов напеки. Двое ходят, двое бродят, Двое сойдутся и обоймутся, Обоймутся и поцелуются По старому закону: Четыре на кону, — Но не выщелкать. Целоваться девять раз, Против носу, против глаз, Девяносто один раз.

Закон, старый закон!

Чем нам песенку начать, Чем ее окончить? — Разговорами начнем, Поцелуем кончим.

Ребятишки, непременные участники встречи весны, забравшись куда ни повыше — на изгороди, крыши амбаров, погребов, — голосили в крик:

Весна-красна, Что принесла? Теплое солнышко, Красное летечко…

Прислушайся, в соседней деревне сверстники надрываются:

Весна-красна! На чем пришла? На чем приехала? На жердочке, На бороночке, На овсяном колосочке, На пшеничном пирожочке.

Мамы, бабушки пекли хлебцы, формой сходные с летящими птицами, изюминки вместо глаз. Сороки — праздник деревенского детства. «Жаворонки прилетели, на головку деткам сели». Нет весны без радости! Ребята выставляли «жаворонков» на скирды, с настоящими птичками делились: поклюют, звончей зальются. С дороги, из-за моря, чай, голодные.

Честно признаться, крошки доставались воробьям: жаворонки появляются позднее.

Пекли «жаворонков» и в войну, когда каждая горсть муки была на строгом учете. Кое-где даже в школах в подарок малышам. Изюм заменялся ягодками сушеной черники…

В духовных святцах Сороки — память сорока мучеников, в IV веке страдавших за веру на озере Севастийском. Устные календари о Сороках сказывали: «Зима кончается — весна начинается». «Сорок мучеников — впереди сорок утренников». От зимы нередко всего отличия, что морозам ночью трещать, на восходе крепчать, днем в тени прятаться. «.Сороки — сорок пичуг из заморья на Русь-матушку пробираются»: синька-трясогузка — к ледолому, чайка — на полую воду, зяблик — на зябь, пахоту летошнюю.

Чувствительней перепады ночных и дневных температур, с утра дали поволакивает беспросветная пелена.

23 марта — Анастасия.

«Белая вата плывет куда-то».

Куда, если не в лето, в зной и стрекот кузнечиков с межи! Вчера пахари на УС мотали, мол, ведреная погода благовестит добёр урожай гречи, нынче тонкопряхи смекают, густ-де туман на лен част, волокнист, на коноплю.

25 марта — Григорий и Феофан.

«На Феофана туман — урожай на лен, на коноплю».

Серая морока сутками, и сутками погожая теплынь. В лесных трущобах ослабли ледяные скрепы: глыбы нависи, увлекаемые собственной тяжестью скользят вниз, ломая сухие сучья, выдирая клоками хвою.

Обтаяли дороги, четче обозначаются переходы между избами, от подворий к гумнам, баням.

Весна…

Напомнить, кто ей дедушка? Январь-просинец.

По устным календарям, «март — февралю бокогрею меньшой брат, дню Евдокии-плющихе крестник». Кровное, видите ли, родство, подчеркнутая зависимость младшего от старших.

Наследник января-просинца, сдается, натура лирическая. Его время — поэзия лучистого, насквозь золотого, осиянного солнцем воздуха, серебристых, сбросивших зимнюю кожуру барашков ивняка, влажного дыхания осевших сугробов, трелей жаворонка над проталинами и туманов, туманов… Поэтично отразили перемены деревенские святцы: «На Григорья тропинки чернеют и снег тревожится». Затем снова пробелы. Досада разбирает, словно у тебя отнимают сутки по суткам дни твоей жизни.

Посмотрим, что там дальше.

29 марта — Савин и Трофим.

«Пришли Савин и Трофим — сани покинь, телегу подвинь». Телегу подвинуть не труд, расстаться с полозом — люди осмеют. Не про нас совет, северянину бы из копилки примет выбрать подходящую:

«Тепло — вся весна будет теплой».

Ладно, терпенья наберемся и телеги дождемся!

30 марта — Алексей, человек Божий.

В устных календарях — позимный, солногрей — с гор потоки, из сугроба кувшин пролей.

При пестроте, многослойности численников деревня опиралась на отдельные дни, в приметах поворотные. Для марта их три — 14, 22, 30.

За именами в святцах — реальные деяния святых. Федор Тирон погиб за веру 2 марта 306 года. Излюбленный герой песенных сказаний, «Иерусалима вышнего гражданин», он рисовался виршами калик перехожих богатырем, сродни Илье Муромцу. Двенадцатилетним отроком Федор Тирон уже побеждает вражьи орды. Сине море не препона — вброд перейдет, на булатно копье опираючись; не супостат ему змей огнедышащий — поборет, спасая родну матушку, Федорису Микитишну!..

Преподобный Алексий, названный в месяцесловах человеком Божиим, жил в Риме в V в. Воспитанный в роскоши наследник богатых родителей, он, бросив семью, окунулся в нищету, скитания. Бога взалкал душой смятенной? Восылала совесть жаждой испить чашу мирского горя в чаяньи, что другим меньше из нее достанется? Все люди Божий, перед Богом все равны — кротко принимал Алексий тяготы, выпадавшие на долю христианина. Раб бесправен, христианин был ниже последнего раба, всюду гоним за веру. После долголетнего подвижничества во славу распятого Спасителя Алексий возвратился домой никем не узнан до смертного часа, скончался.

Воспевали стражники хожалые:

Лико его пишут на иконы, Житие Олексиево во книгах. Кто Олексия воспоминает Во всяк день его, света, на молитвах, Тот избавлен будет от вечныя муки, Доставлен в небесное царство…

Приметы в устных численниках диктовались трудовым распорядком, климатическими условиями. В Беломорье, например, солногрей посылал зверобоев к лежбищам тюленей у Канушина мыса Мезенского залива; земледельцам юга страны давал почин пахоты, сева жита; пасечникам — работ на пчельнях.

«Пришел Алексей — выверни оглобли из саней». Для кого-то это было приемлемо, от пинежан, карпогорцев отказ: болота, сырь и грязь, на телеге далеко не уедешь, и летом пользовались санями жители таежных деревень.

Для Руси в целом Алексей позимный — похвала тающим снегам.

«Сверху печет, снизу течет, Алексей с теплом — весь год с добром».

«Каковы ручьи, таковы и поймы (вешний разлив)».

«С гор снеговая вода — на богат укос».

«Сочатся порознь ручейки из сугробов, не расплакались снега разом быть плохим кормам».

Стелются туманы, снег встревожился, знать, приспело талой воде подать голос. «Весне сынок, зиме пасынок», поначалу несмело залопочет ручеек, словно дитя, чей лепет поймет одна мама, затем громче и задорней. Грело бы солнышко, ветры к попутью, скоро дойдет до песен — бурливых веснянок лугов, оврагов и полевых скатов!

Малую ребятню хоть за уши держи, лужи выбродим, на Митин лог сбегаем поглядеть, как у ивы плакучей поток бурлит, пенится.

Влекло таинство, свершающееся на главах. Был снег — стала вода. Живая, текучая: забреди, с ладоней побрызгайся, щепку пусти корабликом.

Крылья за спиной выросли, летишь домой:

— Бабушка, у Прохоровичей перед двором по колено лужа!

Ты сказочно богат. Твои в снегах проталины, твои синие залесья, из-под белых облаков журчанье жаворонков — счастлив этим с целым миром поделиться.

— Бабушка, поперек дороги ручей!

В телегу пересаживаться рано, а санные полозья, если мерзлая колея в шипах, как терка, истончаются, становясь словно лыжи…

Все, затвори двери за позимьем!

Младший брат февраля апрелю передает дело возрождения природы.

Не знаю, возможно, не следовало здесь глубоко вдаваться в древность: как кумоху стерег домовой, как за печку к нашим предкам забирались кикиморы… Но можно ли умолчать о Великом посте, ведь в его обрамлении развертывались действа встреч весны? Говели перед исповедью, колокольный звон к храмам созывал прихожан молитвой очиститься, святым образам поклониться, пред заветной иконой свечу возжечь.

«Пост — не мост, не объедешь», — старики внушали. Молодяшка соглашалась, отвечая шуткой-прибауткой: «Великий пост всем подожмет хвост».

Строги православные обеты дедов-прадедов, по ним горячая пища дозволялась в субботы да воскресенья.

Скоромное — молоко, яйца, животные жиры, мясо — не разрешалось вкушать. За год постничанье охватывало по времени около восьми месяцев. Блюстители чистоты нравов чаю с сахаром не пивали: травка чужая, Бог весть из каких рук, а сахар, у кого хошь спроси, из скотских костей варят! Смена посуды горшков и чашек, черпаков и ложек — перед постом обязательна, чтобы и дух скоромного на стол не попал.

Вволю овощей, пирогов досыта, льняное масло без оглядки: «Не бойся того оста когда в закромах нет пуста, страшен и мясоед, когда в амбаре хлеба нет» Трудоемкие работы, как по найму плотничать, строить избы, шить баржи заготовлять лес на промышленников, — тут пост, разумеется, не голодный.

В семьях обычно готовили на первое крупянку, суп из овсянки и капусты; взварец — луковую похлебку; губницу — из сушеных, соленых грибов. С утра и на второе в обед подавалась «толстая каша» — ржаная мука, заваренная в кипятке. Только с утра шла «повалиха», каша из овсяной, ячменной муки, залитой кипятком. Ели ее, прихлебывая квас с тертой редькой.

Квас, конечно, в пост всегда подавался на стол в первую очередь.

О тюре, хлебной крошенине или размоченных сухарях, надеюсь, наслышаны. А что такое «росщековда»? А «шурик» и «мурик»? Вологодские разносолы! «Росщековда», или «мура», — кусочки хлеба, толченный с солью лук, разболтанные в квасе. «Шурик» — хлебная крошенина в квасе, «мурик» — то же самое, но в воде.

По важному поводу — гости, крестины, другое событие — блюда разнообразились. За счет картошки с уксусом, пареной репы, соленых груздей, рыжиков, огурцов, сусла.

По всему Северу иногда выдается март — «спереди и сзади зима», «сверху печет, а снизу студит».

Морозы, снег хвойным дебрям нипочем: у медведей, говорят, потягушеньки. Зевают бурые космачи: а-а… Один рот и тот надвое дерет! Лапы чешутся прогуляться, назад в берлогу не возвращаться!

Наверное, бурые завидуют родичам в белых шубах. Медведицы с медвежатами покинули подснежные «родильные дома» гористых островов Арктики, скитаются себе по плавучим льдам. Медведи-ушкуи, кто ни берлог, ни семейных обязанностей от веку не знает, прибиваются к побережью океана, в полыньях, разводьях ловят нерп.

Ерники — завьюженные кустарники вдоль рек — оглашаются криками, хлопаньем крыльев: тундряные куропатки загодя ввязались в дележ гнездовий.

Песцы бросили шляться где попало, тянутся в сопки к старым норам. Потребуется — новые откроют, на скатах, заросших ивняком каменных осыпях отыщут уголок поукромнее.

Росомахам искать нечего: они возле детенышей, как на привязи. А ведь зимой не ведали устали бродяги, и сотня верст им — не крюк…

В Заполярье весна налицо.

Кажись, в тайге перемен поменьше.

«С гор вода — рыба со стану». То есть с началом снеготаяния речная, озерная рыба покидает обжитые омута, придонные ухоронки — трогается «со стану». Пустеть бы зимовальным омутам, а плохо тает.

Сухой март не в диковину. Осадков выпадает мало, но гонит солнце снег с полей, оседают сугробы от тепла и туманов.

В деревне с крыш прерывистые ручейки, в лесу с деревьев — росинки. С ветки на ветку пробрызнет, с иглы на иглу капнет и застынет в тени сосулькой.

Рыжеют колючие прутья шиповника. Ничего особого, лисицы линяют. Смотри-ка, где рыжая нашла гребешок — шерстку причесать!

Наступает, наконец, утро, наземь спускается глухарь. Черный в рассветной мгле — на груди перо отливает, будто вороненые латы, — таежный отшельник шагает под соснами, распустив мощные бурые крылья. Подергивая шеей, встопорщивая бороду, чертит он снег концами крыльев, извлекает из горла странное щелканье:

— Т-ток! Т-ток!

У глухарей под клювом бороды черные, у глухарок сивые. С сосен глухарки квохчут, одобряя громогласно:

— Так-ак! Так-ак!

Возит глухарь крыльями, шагает и ведет, ведет по снегу волнистую черту.

Граница времен года. Бывает на Севере по-всякому: в марте дожди, в апреле бураны — след глухаря кладет зиме предел.

Грачи у гнезд, и вот-вот явятся скворцы.

Воистину скворец — народная птичка. Есть тонкие ценители пения скворушек, умеющие разложить его на колена: полукурант, ямщичий свист, ржанье, червякова дудка.

Свищет скворец у тесового домика, весну подгоняет: эй, поторапливайся, прибавь прыти, заждались тебя.

Чего ее подгонять? «Видишь скворца, знай, весна у крыльца!».

По свидетельству летописей.

1195 год — 17 марта в Киевской стороне случилось землетрясение.

1270 год — в разгар весны в Великом Новгороде редкостный снегопад: засыпало дворы с людьми.

1285 год — наводнения: «в немцах вышед море и потопило землю». В Западной Европе стихия унесла жизни 60 тысяч жителей, оказались разрушены 111 каменных храмов, «опричь деревянных».

1442 год — на Руси после жестокой зимы весна выдалась ветреная, с бурями, грозами.

1697 год — с весны на Севере падеж скота. «На Прилуке, — занесено в одну из летописей Великого Устюга, — на конюшенном дворе, лошадей пало сто и больше, такожде и в прочих волостях… И жеребец, что стоял на стойле, зовомый Яблок, пал же, зело был урядством чист и пригож вельми».

АПРЕЛЬ — СНЕГОГОН.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ АПРЕЛЯ.

1 апреля — Мучеников Хрисанфа и Дарий (283). Преподобного Иннокентия Комельского, Вологодского (1521). Праведной Софии, княгини Слуцкой (1612). Иконы Божией Матери, именуемой «Умиление». Смоленской (1103).

2 апреля — Мученицы Фотины (Светланы) самаряныни, ее сыновей мучеников Виктора, нареченного Фотином, и Иосии; мучениц Анатолии, Фото, Фотиды, Параскевы, Кириакии, Домнины и мученика Севастиана (ок. 66). Преподобного Евфросина Синозерского, Новгородского (1612).

3 апреля — Святителя Кирилла, епископа Китайского (1—11). Преподобного Иакова епископа, исповедника (VIII). Святителя Фомы, Патриарха Константинопольского (610).

4 апреля — Священномученика Василия, пресвитера Анкирского (362–363).

5 апреля — Преподобномученика Никона епископа и 199-ти учеников его (251). Преподобного Никона, игумена Киево-Печерского (1088). Праведного Василия Мангазейского (1600).

6 апреля — Предпразднество Благовещения Пресвятой Богородицы. Преподобного Захарии монаха. Преподобного Иакова исповедника (VIII–IX). Мучеников Стефана и Петра Казанских (1552). Иконы Божией Матери, именуемой «Тучная Гора».

7 апрель-благовещение пресвятой БОГОРОДИЦЫ. Преставление святителя Тихона, Патриарха Московского и всея Руси (1925). Преподобного Саввы Нового (1948). Иконы Благовещения Божией Матери (XVI).

8 апреля — Отдание праздника Благовещения Пресвятой Богородицы. Собор Архангела Гавриила.

9 апреля ~ Мученицы Матроны Солунской (HI–IV). Преподобного Иоанна прозорливого, Египетского (ок. 395).

10 апреля — Преподобного Илариона Нового, игумена Пеликитского (ок. 754).

Преподобного Илариона Псковоезерского, Гдовского (1476).

11 апреля — Преподобного Иоанна пустынника (IV). Святителя Евстафия исповедника, епископа Вифинийского (IX).

12 апреля — Преподобного Иоанна Лествичника (649). Святителя Софрония, епископа Иркутского (1771). Святой Еввулы, матери великомученика Пантелеймона (ок. 303). Преподобного Иоанна безмолвника (VI). Преподобного Зосимы, епископа Сиракузского (ок. 662).

13 апреля — Святителя Ионы, митрополита Московского и всея России, чудотворца (1461). Святителя Иннокентия, митрополита Московского (1879).

14 апреля — Преподобной Марии Египетской (522). Преподобного Евфимия архимандрита Суздальского, чудотворца (1404).

15 апреля — Преподобного Тита чудотворца (IX). Мученика Поликарпа (IV).

16 апреля — Преподобного Никиты исповедника, игумена обители Мидикийской (824). Мученицы Феодосии девы (307–308). Иконы Божией Матери «Неувядаемый Цвет».

17 апреля — Преподобного Иосифа песнописца (883). Преподобного Зосимы (ок. 560). Преподобного Зосимы Ворбозомского (ок. 1550).

18 апреля — Мучеников Агафопода диакона, Феодула чтеца и иже с ними (ок. 303).

19 апреля — Святителя Евтихия, архиепископа Константинопольского (582). Мучеников Иеремия и Архилия иерея. Святителя Мефодия, архиепископа Моравского (885).

20 апреля — Мучеников Руфина диакона, Акилины и с ними 200 воинов (ок. 310). Препоподобного Даниила Переяславского (1540).

21 апреля — Апостолов Иродиона, Агава, Асинкрита, Руфа, Флегонта, Ерма и иже с ними (I). Святителя Нифонта, епископа Новгородского (1156).

22 апреля — Мученика Евпсихия (362). Преподобномученика Вадима архимандрита (376).

23 апреля — Мучеников Терентия, Помпия, Африкана, Максима, Зинона, Александра, Феодора и иных 33-х (ок. 249–251).

24 апреля — Священномученика Антипы, епископа Пергама Асийского (ок. 68). Святителя Варсонофия, епископа Тверского (1576).

25 апреля — Преподобного Василия исповедника, епископа Парийского (VIII). Муромской (XII) и Белыничской (XIII) икон Божией Матери.

26 апреля — Священномученика Артемона, пресвитера Лаодикийского (303). Мученика Крискента, из Мир Ликийских.

27 апреля — Святителя Мартина исповедника, Папы Римского (655). Мучеников Антония, Иоанна и Евстафия Литовских (1347). Виленской иконы Божией Матери.

28 апреля — Апостолов от 70-ти Аристарха, Пуда и Трофима (ок. 67). Мучениц Василиссы и Анастасии (ок. 68).

29 апреля — Мучениц Агапии, Ирины и Хионии (304). Ильинско-Черниговской (1658) и Тамбовской (1692) икон Божией Матери.

30 апреля — Преподобного Зосимы, игумена Соловецкого (1478). Обретение мощей преподобного Александра Свирского (1641).

* * *

Весна повторяется, себя не повторяя ни в моховых пустынях тундр и среди скал и льдов Арктики, ни в хвойных недрах глубинной тайги, на порожистых семужьих реках.

С кровель по тесу сползают подтаявшие пласты зимних надувов. Лужами лучится под солнцем лужок… Пора пошутить поморам: «Сивка с горы — бурка на гору»!

Да после пригревов, дождиков стынь, от которой зажимает дыхание. На посадах белые вихри, за околицей круговерть пурги. Стучит заслонка печи, в трубе вой, всхлипы, стекла окон слепнут от снежной налипи… Ау, весна, ты не заблудилась часом?

Ничего, время свое возьмет, «бурка» осилит «сивку» — проталины пугнут сугробы сперва хотя бы с возвышенностей, с холмов и пригорков.

Приметы, точно Гамаюн, птица вещая, подсказывали, чего ждать наперед и петь ли Сирину, изливать ли скорбь Алконосту.

Устные календари земледельческого круга закрепляли взаимосвязь времен года, родственные их отношения, подобно тому как общая кровля объединяла в семейное гнездо беспечное детство, зрелый возраст, мудрую старость. Запас наблюдений за окружающим миром, опыт хозяйствования позволял кровную эту зависимость продлевать до отдельных дней, частей суток.

Предвосхищая грядущее, брали мужики за основу снежный покров:

«Весной снег шершав — к урожаю, гладок — к недороду».

«Рано затаяло — лето мокрое».

«Снег долго лежит грудами — скоту легкий год».

По осадкам и водополице заключали:

«Вода пойдет, пока лед держится, — к плохому году».

«Если первый гром загремит, когда река еще подо льдом, то семги не жди, а если река распарится и загремит гром, то сей год будет сёмга».

«Весной грязь — Бог хлебушка даст».

«Как под копытом мокро, так корова молока убавит».

«Разлив большой — урожай хороший».

«Вода разольется — сена наберется».

«Вода сходит в ясные дни — к погожей жатве».

Подвижки крылатых стай с юга, поведение птиц неизменно привлекали внимание:

«Гуси высоко летят — будет много воды, низко — будет мало».

«Крик дергачей с весны предвещает урожайное лето».

«Вперед закричит перепел — будет много хлеба; вперед закричит дергач — много травы, мало хлеба».

Состояние посевов, ранняя зелень не пропускались:

«Что наперед тронется в рост, озимь или трава, на то и урожай».

«Густое жито всходит — веселит, а редкое детей кормит».

«Береза перед ольхой лист распустит — лето сухое; ольха опередит — мокрое».

С зеленью, впрочем, погодим. У «снегогона», «водопола», «солнечника» народных месяцесловов на плечах не менее трудные заботы: проталины слить в сплошной массив, вскрыть реки, озера, просушить и прогреть нивы для ранней борозды.

«Апрель отмыкает ключи и воды» — сказано. «Ручьи землю будят» — заявлено.

Из далей дальних с голоса пращуров доносится:

— Будь здоров, как вода, и богат, как земля!

Что они, четыре недели? Выше, шире ход солнца, успей поспевать за ним. Круче весне шагается — у хлебороба времени нехватка. Под пологом ночи творятся великие таинства. Почки набухают, вот-вот лопнут. Шишечки ольхи крошат семена, снег от них будто в веснушках. Безмолвие полей, лесов нарушается свистом крыльев над ними.

Утром слышишь: в Магрином бору заворковал витютень, прилетный дикий голубь. Смотришь: вовсе загустели вершины берез, с тугой бересты, отслаиваются прозрачные пленки…

Помню, в избе было не усидеть. Бабушка отлучится — с пойлом к корове Белухе и комолому теленочку, сена задать овцам, — и удернешь на улицу, ищи-свищи.

Пятки поют, как несешься к гумну. Там глину копали, там яма. Лед всплыл синий, пугающе мертвый. Веет из земного нутра холодом. Края ямы в крестиках птичьих следов и как шилом истыканы. Поползень повадился. Наберет клювом глины, порх на осину к дуплу. Синяя птаха — белое брюшко, острый нос, куцый хвост — зауживает отверстие дупла. Ее бы оно пропускало, а чужих никого!

Похилились прясла городьбы после зимней выморозки. На жердине, отливающей шелком-атласом, греется смуглая, нарядом цыганистая бабочка. Складывая крылья, подмигивает: поймай меня, поймай. Хи-итрая: протянул руку — взмыла выше крыши!

За изгородью лес, обомшелые пни со сладкой перезимовавшей брусникой, колодины, трава прогалин, сбитая в войлок, слежавшаяся под снегом. Муравьи облепили кучу хвоинок, хлама, мусора под елкой. Взад-вперед снуют, с пригрева взапуски домой в тень. Дедушка говорит, они так муравьище просушивают и отогревают. Каждый захватывает на припеке чуть-чуть солнца, а муравьев-то бессчетно, и бегают вперегонки — домой изо всех ног, из дому, озябшие, шатко и валко… Чудо, маленькое чудо у тебя на глазах!

Пар дрожит над пригревинами, словно дышит земля. Ее дыхание с привкусом смолы, почек еле внятно, покойное, здоровое, и становится шумным, когда на ветру запарусят елки, закачаются сосны и потянет из глубинных трущоб холодом. Знать, целы сугробы в лесу, точат исподволь снег весенние ручьи.

Меж высохших в солому волотьёв, тонких былинок, тычутся всходы травы-новины. Ростки бледные, ни кровинки в них, жалость к ним испытываешь — хоть плачь.

Хочется плакать, что ты один, никому нет дела до того, как дышит лес, как собою отогревают мураши свой дом, как сладка прошлогодняя брусника у пней и какими слабыми выглядят только-только тронувшиеся в рост травинки.

Возьми и поплачь вместе с лебедями: плывет в лазури серебряный караван, рыдает с радости — путь лег в родные просторы, под крылом леса буреломные, болота, вешние реки, которым тесны берега!..

Наверное, кому-то покажется — здесь разнобой. О метелях начали, и на тебе — на изгороди бабочка, под облаками птичьи стаи, детишки к гумнам бегают босиком. Нет, просто апрелю место в пределах запоздалых вьюг и зазеленевшего перед избами лужка.

Апрельская весна «необлыжная», без обмана верная: установились после длительного перерыва плюсовые среднесуточные температуры.

А положиться на апрель — себе дороже.

Его в непостоянстве не уставала попрекать деревенская молва. «Апрель сипит да дует, бабам тепло сулит, а мужик глядит, что еще будет». «Ни в марте воды, ни в апреле травы».

Дело в родословной снегогона: протальник ему батюшка, январь — просинец дедушка (бокогрей, напомним, бездетен, очевидно, из-за Касьяна Кривого, к крестьянам немилостивого). Апрель маю отец, июню дед.

По дряхлости и удаленности январь внука, слава Богу, не тщится навещать, а внучек-июнь, случается, в апреле гостит. Выдается погода, по-летнему печет, моросят дожди теплые, выпускают раннецветы: мать-и-мачеху — вдоль канав-проселков, гусиный лук на косогорах, лиловую хохлатку — в ольховых куртинах. Дивная медуница, кажется, отсвечивает алым и синим. Волчье лыко пахнет тонко, душисто.

«Березень», «березозол» — издревле звали апрель. Сок белоствольных деревьев шел на квас, пастилу. Северяне занимались выгонкой дегтя, вываривали щелочной порошок — поташ, углекислый калий, заготавливали угли для кузниц. Зола нужна была на щелок, применяемый вместо мыла, использовалась как удобрение под овощи. Так что березу, как и другие лиственные породы, ценили не только за красоту.

В запевку снегогона:

* * *

1 апреля — Дарья.

В устных календарях приговорки к этому дню — грязная пролубница, обломай бережки, ух в прорубь.

Лошади к питью привередливы. Часть их гоняли мимо колодцев на водоемы. Вытаивает сейчас вокруг прорубей скопившийся за зиму навоз, что, на взгляд мужика, заслуживало заметки в численнике. С полей, дорог потоки, вода рек мутнеет, «грязнится». Наконец, скользко. Ухали молодайки в прорубь с ведрами да коромыслом: ой, тону, спасайте!

Кстати, вешняя вода прорубей — «мутница» — являла прорицания на грядущий ледоход. Скажем, жители Соломбалы, архангельской корабельной слободы, загадывали: мутница пошла — через девять дён Северная Двина вскроется. Ну, до этого далеко…

Ближе был деревенским ткачихам к исполнению наказ — «стели кросна, домотканые холстины, по заморозкам». Дородно отбеливались в утренники и днем на солнце пряжа и холст, на весеннем снегу мягчело портно домашней выделки.

Природоведам приметы на размышление:

«Рано затаяло — к большой воде».

«Во что погодой Дарья — обломай бережки, во то будет и Орина — журавлиный лет (1 октября)».

Вот новость! Значит, чем весна аукнет, тем осень отзовется? Прикинь, семь раз примерь, опосля поверь…

2 апреля — Фотиды, Фотиньи позимные, они же Светланы.

Со святцами, хронологической канвой, тесно увязывались устные численники. А по ним пока — позимье.

Старая деревня навряд ли знавала Светлан, Фотиды и Фотиньи пряжу пряли, коров обряжали. Но Фотида, Фотинья в переводе с греческого и есть Светлана. Ведь имена в духовных святцах преимущественно греческого, латинского, еврейского корней.

Может, поэтому сегодня Светланам в годовом круге последние именины, что весна света верховенство уступает весне воды, чтобы той дальше творить преображение?

Северяне зорко наблюдали за еловыми иглопадами. Первый мало значим, второму срок через три-четыре месяца после образования снежного покрова. Зиме конец. Три недели спустя появятся проталины, в полях лужи. «Третья хвоя падает, через три недели и река пойдет» — занесено в деревенские святцы. У прибрежных жителей пристальное внимание обращалось на трясогузок. Дескать, прилетают они, «ледоломки», перед вскрытием рек. Не знаю, часто опаздывают! Охотники-звероловы от себя дополняли, мол, следы птахи на берегу — медведю грамотка, вставай-ка, соня, ужо шубу в берлоге подмочишь.

Бывает, снег едва тронут, зато река вздулась, синеет. Прососы, полыньи. Ступить опасно: «Вешний ледок, что чужой порог — ненадежен».

3 апреля — катаник.

Предел зимним забавам детворы, катанью с гор, крутых берегов на реку. Не изменяет мне память: санки с вечера прятались, наутро будет меньше слез: реви не реви — катаник твою утеху унес! У крыльца натоптано берестяными лаптями: в мокрядь, сырой снег обувать валенки — катаники негоже. Калоши считались праздничной обновой и больше мужской: «Завели калоши парню — женить пора!».

Лапти — лапоточки: «в лес идут — клеточки кладут, из лесу идут — перекладывают».

Просится о них доброе слово. Древнейшая обувь, по крайней мере три тысячи лет служившая простонародью, подкупала дешевизной и легкостью изготовления. Раньше по одному ее виду отличали, откуда ходок. Лапти косого плетения с высоким задником, «вёрзени», изготовленные из ракитной или ивовой коры, носили новгородцы; «липовики», плетенные из липы, — жители средней полосы.

В Присухонье лапти плелись из березовых лык: зимние — на суконную подвертку и шерстяной носок; летние — облегченные. Плелись также и лапти попроще, иначе ступни, без обор, надеваемые на босу ногу. «Оборы» — лыки или бечевки, завязывающиеся крест-накрест на ноге. Женщинам для ухода за скотом плели лыковые полусапожки.

На Руси почитали эту немудреную обутку высоко, ревнители древних уставов завещали хоронить себя исключительно в лаптях. Вывешенный в хлеву, в курятнике лапоть, словно божество, якобы охранял скот и птицу. В лапте вывозили семена огурцов на гряды.

Что до валенок — катаников, они в обиходе где-то с XVII века.

4 апреля — Василий теплый.

В устных календарях — солнечник и парник, еще раз капельник. Вспомнилось детское, деревенское: сидим на припеке, звонко выкликаем:

Солнышко, Колоколышко! Прикатись ко мне На проталинку, На приваленку…

Что ж, свет восторжествовал, черед за победой тепла: «в апреле и под снегом земля преет».

Ну, далеко не всюду. В Неноксе либо Мезени намерзнут с крыш сосульки — |и уже событие.

Напряглись, чтоб пышней распушиться, барашки верб, словно огоньки свечей, теплятся негасимо…

С елок, хвойных колоколен, проблескивая дымчато, порошат семена — крылатки, и тишь, тишь — до звона в ушах!

Весна, везде у нее свой облик, и для всех она своя.

Устные численники хранили мужикам для востребования:

«При восходе солнца на небе красные круги — год обещает плодородие».

«На сходе снега ложится на траву лонской (прошлогодний) тенетник, лягушки заквакают, да замолкнут от возврата холодов — будет помеха урожаю».

5 апреля — Яковы, Захары и Василий Мангазейский.

С первых проталин сороки на стройке. Кому бы с одним гнездом справиться, а белобокие затевают сразу несколько: прочное, с крышей, фундаментом из глины — птенцов пестовать, еще два-три — для отвода завидущих глаз. Гораздые стянуть что плохо лежит, никому не верят, по себе они о других судят. Кто ни едет, ни идет, запускают вертячки вслед бранчливый стрекот. Остается махнуть на них рукой:

— Заладила сорока в день Якова одно про всякого!

В прошлом этот день был знаменателен для северян-землепроходцев, промышленников, основавших в Сибири на реке Таз славимый Русью город, «златокипящую Мангазею» (по племени мангазеев). Через торжища, таможню за его деревянными стенами до 1671 года проходили кипы мехов соболей, черных лисиц, песцов, белок, бобров, тысячами пудов вывозились бивни ископаемых мамонтов, клыки моржей — дорогой «рыбий зуб». Не находилось исстари города без местного святого заступника. Праведного Василия Мангазейского чтили 5 апреля от Холмогор до Устюга, до Тотьмы, по сибирским промысловым становищам.

6 апреля — Предпразднество Благовещения, так называемая Похвала, известная присловьем: «На Похвалу курочка первым яичком похваляется». Хохлатки несутся? Надо отметить! «Коли ночь тепла, весна будет дружная» — надо запомнить.

7 апреля — Благовещение Пресвятой Богородицы.

Большой праздник в честь Пресвятой Богородицы, в строю первых православного чина.

В устных календарях этот день назывался зимобор.

Народные календари, обособлявшие зимобор третьей встречей весны, являли очередной пример срастания доисторической мифологии с новой для своего времени христианской верой. Матерь Божия, закономерно или в силу преемственности, обрела черты древнеславянских Живы, Лады, Девы-Зори. Чтилась как заступница мира сирых, обездоленных. Она дарует свет, повелевает вешними молниями. К ней предки-пахари припадали с мольбой:

Матерь Божия! Гавриил-Архангел! Благовестите, Благоволите, Нас урожаем благословите: Овсом да рожью, Ячменем, пшеницей И всякого жита сторицей!

По вековым преданьям, Гавриил на пахоте с сохой, Дева Мария с лукошком — хлеба сеет…

Свят труд земледельца — вряд ли поэтичнее выразишь сокровенную мысль далеких пращуров!

В третью встречу весны красочные в узорном многоголосье, торжественно величавые песнопения, веснянки и хороводы славили пробуждение природы, радость жизни на земле, обильно политой трудовым потом, суровой, горькой и такой родной, что в горле комок.

По городам и селам велся обычай «отпущения птиц на волю». Покупали на рынках дети и взрослые пташек и растворяли клетки:

Синички-сестрички, Тетки-чечетки, Краснозобые Снегирюшки, Щеглята-молодцы, Воры-воробьи! Вы по воле Полетайте, Вы на вольной Поживите, К нам весну Скорей ведите!

Накануне праздника горожанами посещались тюрьмы для раздачи милостыни заключенным сквозь решетки. И нищенка-побирушка, и царь-государь соблюдали заветы милосердия. Как знать, быть может, неподъемная копейка, медный грош бедняка способны были легче всего достучаться до сердца закоренелого преступника, пробудить душу живу?

В древней Руси перед Благовещеньем держался обычай окуривать можжевельником зимнюю одежду, домашний скарб, сжигать соломенные постели, дабы обезопаситься от тлетворной нечисти, последышей зимы. «Под дымом не сидят», — не топили печей, спать укладывались в холодных горницах, сенях.

Южные, «украинные» местности к Благовещенью разворачивали полевые работы, там справлялся «вдовий тыждень»: пахота, сев на сирот, на вдов (в Поморье вдовьи помочи, естественно, протекали позднее).

Зимобор окружался приметами о весенней страде, о трудовом лете.

Земля… Земля-кормилица, хотелось видеть ее изобильной, щедрой. Лес — полон красного пушного зверя, грибов, ягод; озера, реки — рыбы густо; луга, поскотины — травостой духмян, что коня скрывает. А нива — золотые колосья, а деревня — без бедноты нищей!

Не этими ли, у сердца лелеемыми мечтами порождены некоторые строки месяцесловов?

«В Благовещенье дождь — уродится рожь колосиста, умолотиста».

«Мокрое Благовещенье — на губину, к грибному году».

«Солнышко с утра до вечера — об яровых тужить нечего: благая весть — будет чего поесть».

«В Благовещенье мороз — под кустом овес».

«На крышах снег лежит, в полях лежать ему до Егорья (6 мая)».

«Во что погодой зимобор, во то и Фекла запрядальная (7 октября)».

8 апреля — Отдание праздника Благовещения. Собор Архангела Гавриила.

Благовестником поименован духовными святцами Архангел Гавриил. Устные календари определяют его день несчастливым. «Прясть на Гаврилу — работа не впрок». «Что ни родится на Гаврилу — уродливо, криво». «Из благовестного теляти добро не ждати». «Благовестное яйцо — болтун».

Налицо противоречие с предыдущей датой, одно в них наслаивается на другое: наследие древности, ничего не скажешь, таковы уж крестьянские численники.

Солнце и дождь…

Дождик, дождик, пуще, Дам тебе я гущи.

А бывает и по неделям пурга, ветер валит с ног…

Вечером стояла теплынь, ошалевшие воробьи дрались за пушинки, соломинки — в гнездо волочь; мычали в хлевах коровы, просясь на волю. Утром выгляни-ка в окно — густа изморозная мгла, отяжелели от мохнатого инея деревья.

9 апреля — Матрена.

В устных календарях — настовица, полурепница.

«С Благовещенья впереди сорок заморозков, каленых утренников». Наведывается-таки холод под покровом темноты, жмет стужа сильнее при луне и звездах.

Глубоко промерзают талые пласты за ночь. Бывает, наст выдерживает лошадь, человека и подавно.

Вытаивали остожья, натрушенное с возов сено, солома по обочинам дорог. Вооружившись граблями, впрягшись в салазки, по насту ходили собирать кормину.

Овсянка с куста выпевала с грустинкой в голосе:

— Вези-и… вези-сено-да-не-труси-и-и…

Спасибо, милая, за подсказку, только без тебя знаем, что сейчас и клок сена дорог!

Под пологом хвои, в лесах сугробы, а на холмах, скатах полей черным — черно. Не сегодня-завтра захлопают крыльями, взмывая с проталин, чибисы, каждому знакомые прилетные птицы-настовицы.

Посылала Матрена хозяек в подпол перебирать репу.

Картофель, «чертово яблоко» старины, проник у нас в севооборот с XIX века. По волостям Присухонья репу сеяли даже в лесу, на гарях — участках былых пожарищ. Словом, везде, лишь найдись уголок свободной земли.

С капустой, огурцами, морковью, луком, чесноком репа долго составляла русский овощной стол, употреблялась для начинки выпечных изделий, в качестве гарнира к мясным блюдам, к рыбе. Никто ее, как теперь картофель, не возвышал до «второго хлеба», наоборот — «капуста да репа брюху не крепа».

А ее любили, что ни говори: «Шибу шибком, вырастет дубком, заолешничком». «В землю крошки, из земли лепешки…» Репка, все репка, ядрена и крепка! Девицу, славнуху на выданье, деревня ласково кликала «репушкой»!

В картину движения времен года настовица вносила живописную черточку: «Щука хвостом лед разбивает». Близок ледоход, с ним половодье и нерест рыб. Остряки подтрунивали: «Гола Матрена для всех страшна». О разливах намек, мол, «полую воду никому не унять», «без рук, без ног в гору лезет».

То-то горячи настали денечки у нас в Богоявленской волости и окрест! «От безделья руки виснут, губы киснут»: из 8 тысяч человек населения волости до пахоты в межсезонье 1339 человек занимались местными, 212 — отхожими промыслами (данные 1911 года). Изготовляли резные и расписные прялки, сельскохозяйственный инвентарь, домашнюю утварь. Лес рубили, охотились. Гнали деготь и смолу. Смола нужна, побольше смолы! Исстари в Дмитриеве, Копылове, Бобровском строились лодьи, барки. Подчас на них же земляки плавали до Великого Устюга, Архангельска, к Тотьме, Вологде.

Много северян трудилось на воде, добывая копейку прокормить семьи, вложить ее в хозяйство. Печора, Мезень, Вычегда, озера Белое, Воже, Ладога, потом Мариинская водная система, Северо-Двинский канал требовали в навигацию бурлаков, лоцманов, грузчиков. Конечно, размах не тот, что на Волге, которая одних бурлаков принимала около полумиллиона, пока не были освоены паровые суда. Однако путь через Вологду, по Сухоне, Двине в XVII веке не зря иноземцы считали Великим речным путем Московии.

Прежде Присухонье оглашалось визгом пил, перестуком топоров, горели остры под канами смолы, стояли ряды барж, готовые к спуску на воду.

Горы бревен, плоты над кручами, по берегам речек, изготовленные для плава, а лошади везут и везут сосновые, еловые кряжи.

12 апреля — Иоанн Лествичник.

В устных календарях — остатняя вечеринка или отвально, простины Беломюръя.

Отмечая день преподобного Иоанна Лествичника, пекли из теста лестнички: восходить на небо в жизни загробной, вечной.

Веровали деды-прадеды, что земное бытие наше — дар Божий, потому жив ем, чтобы душа трудилась без урыву. Содей жизнь постоянным творчеством, уда б ни определила тебя судьба.

«Отвально», «простины», обряд проводов рыбацких артелей на Мурман, на есенние промыслы, не обязательно приурочивался к этому дню. Отправляясь рыбаки на путину, смотря по погоде, с Евдокии- плющихи до Вешнего Николы (22 мая).

Девушки отъезжающим парням устраивали «остатнюю вечеринку» — с весельем напоказ, подарками кисетов, наволочек и прочего рукоделья, с тайными слезами в темных сенцах.

«Отвально» собирало в избу родню рыбака. Под божницей горит лампада, тол скатерти накрытого стола загнут в знак доброго возвращения, стоит хлеб с солью.

Коротко «отвально». Речи стариков, звон стаканов, напутствия — и разом молчанье. Наглухо закрываются окна, двери, вьюшки печей, ворота. Каждый (наедине с сокровенными думами, с тревогой на сердце: чего там Бог судит, свидимся еще либо нет?

Поднесла родня рыбаку гостинцы к попутью доброму, помолились, отец с матерью благословили сына иконой, и вот плач, вот жена о пол хлещется.

Выпив напоследок с мужиками чару отвальную, спускается рыбак с крыльца, держа на руках самое малое свое дитя, к саням с поклажей.

Лошадь выводили к проезжей дороге. Снова чокались стаканами, бил промышленник поклоны на четыре стороны, прощаясь с родным посадом. Чего уж, «ловцы рыбные — люди гиблые».

Проводив обоз версты на две, при возвращении ломали женщины ветки: сосен, дома втыкали над воротами, в сенях. О, зеленели хвоей избы Нюхчи, Кеми, Сороки, Карельского берега!

13 апреля — канун пролетья.

Солнце во все небо. Ведреная погода, слепит сияние полей, покатые холмы словно полымем объяты. В низинах безумолчен ропот мутных потоков.

Приспел пролог лета красного, о нем дальше сказ.

14 апреля — Марья.

«Пришла Марья — зажги снега, заиграй овражки».

И свет, и звуки — все схвачено с пронзительной поэтичностью, кратко и емко.

Холодное сердце, черствая душа не создаст вдохновленной строки. Между тем хранились месяцесловы народом, сносившим нужду, тяготы, унижения. Над «подлым сословием», как значилось крестьянство еще в просвещенном ХУШ веке, постоянно тяготели заботы о земле, о хлебе.

«Пустые щи» — значатся в устных численниках.

Напусто-пусты щи, раз капуста кончается, и щец не досыта, раз длится пост, по-деревенски великое говенье.

Его соблюдали истово, вопреки присловью, что «пост — не мост, можно и объехать». Чтобы детям легче его перенести, допускали кое-какие поблажки. На четвертой, Средокрестной, Крестопоклонной неделе Великого поста выпекалось особое печенье в виде крестиков, серпиков, кос и т. д. Детей отправляли поздравлять соседей, родственников. Стихами, понятно:

Тетушка Анна, Садись на окошко В осиново лукошко. Чем хошь поливай, Только крест подавай! Кто не даст креста — Упадет изба!

Брызнут на них водой — смех и визг, ну а за испуг, за стишки на — ка в ручку печенюшку.

Деревенские святцы для других местностей содержали такую радостную весть: «Говенье ломается, на печи Христос обувается». Вместо крестиков пекли блины. Кушая их, приговаривали — «Божьи онучки».

В шестую неделю говенья, Вербную, когда «Лазарь за вербой лазал», дети и взрослые заготовленные пруточки носили освящать в церковь.

«Без вербы — не весна» — поучали земледельческие календари.

К Вербнице, Вербной субботе каждый край Руси, как всегда, поставлял прогнозы.

— На Вербной мороз — яровые хлеба хороши будут, — загадывали новгородцы.

— Если Вербная неделя ведреная, утренники морозные, то яровые будут хорошими, — судили ярославцы заодно с ними.

«Верба распутицу ведет, гонит с реки последний лед» — пожалуй, это нам тоже годилось.

15 апреля — Тит и Поликарп.

«Пустые щи» по старому стилю приходились на 1 апреля, оттого в деревенских святцах: «не обманет и Марья Тита, что завтра молотить позовут: по гумнам на Поликарпов день одна ворона каркает».

Цепы бездействуют. У голытьбы закрома голы: что ушло в уплату податей, недоимок, что приели. В хлевах скот от бескормицы в лежку.

Чего уж, «ворона каркала, каркала да Поликарпов день и накаркала».

Насчет серой и с поглядкой вокруг деревня прохаживалась: «Где вороне не летать, все навоз клевать». «Попалась ворона в сеть, попытаюсь, не станет ли петь». «3аймовать — очи сокольи, а платить — и вороньих нет».

16 апреля — Никита.

В устных календарях этот день — ледокол.

Бурлят, бушуют овраги и ручьи. С мокрым снегом, дождями, под солнцем в теплынь растревожились заносы в хвойных недрах. Взыграли реки: первыми те, что поуже, на подъем полегче, следом — которые шире, могутней. Болота залило: в них кочки, всплывший лед, словно пристань стаям гусей, уток — с дороги отдых дать, зобы зеленью, подснежными ягодами набить.

«Не пройдет на Никиту лед, весь весенний лов на нет сойдет».

17 апреля — Осип песнопевец.

«Цок-цок сверчок, с огорода под шесток…».

А, знаем песнопевца, честь ему и место!

«После Федула бабе стряпать веселее: в горшке пустые щи, зато под печкой сверчок поет».

18 апреля — Федул.

В устных календарях — ветреник.

Возвраты холодов в русле движения весны.

Сушь, мелели лужи, но в одночасье перемена: и снег белит бревна избы, и метель — зги не видать.

С чего «Федул губы надул»? Наверное, кто-то поторопился зимние рамы выставить: «Окна настежь — теплу дорогу застишь».

За Москвой по уму совсем противоположное: «На Федула растворяй оконницу». «Пришел Федул, теплый ветер подул, окна растворил — избу без дров натопил».

19 апреля — Евтихий и Ерема.

Приметам дополнение:

«На Евтихия день тихий — к урожаю ранних яровых».

«Ерема ярится, ветром грозится, хоть не сей ярового, семян не соберешь».

20 апреля — Акулина.

«На Акулину дождь — хороша будет калина, коли плоха яровина».

Утешение, называется!

— Ох, Окуля, что ж ты шьешь не оттуля?

— А я, батюшка, еще пороть буду.

Сразу в слезы мастерица, поперек слова не молви…

Жжет Марья снега без дыма, без пламени, Никита лед колет, Окуля не шьет, не порет, дождями облилась — на дворе по-прежнему предпасхальное время.

В Страстную неделю хозяева запасались кормами для скота, дровами. Хозяйки скоблили, чистили в избах потолки и стены, столы, скамьи, белили печи. Работали тихо, без громких разговоров. Главное, впроголодь.

Как же, пост!

К исповеди и причастию отправились: надето лучшее, что есть в сундуках. О девицах промолчим: в святки на игрищах переодевались не раз за вечер, тут-то им вынь да положь обновы. Волосы распущены по плечам, у полусапожек венский каблук, плывут красавицы, благонравно очи потупив…

С четверга Великого, Чистого, исполняя заветы предков, полагалось умываться «с серебра», бросив в рукомойник серебряную монету или украшение, детишек малых мыть в воде, почерпнутой, пока «ворон воронят не купал». Жилье окуривалось можжевельником с раскаленной сковороды и заготавливались яйца: крашенки и писанки. Помнится, у нас крашенки. Яйца варили с луковой шелухой. Деревенский Север почти не знал расписных пасхальных яиц, часто выточенных из дерева. В искусстве изготовлять писанки изумительного совершенства достигли южные ремесленники.

В Кремле мастера Оружейной палаты писанки отливали из золота, серебра, украшали самоцветами, сканью, финифтью. Ясно, к селянам подобные сокровища не закатывались.

21 апреля — Родион, Агафа и Руфа.

В устных календарях — ледолом, воды ревучие, дорогорушителъ, ледоноска.

«Пришел день Агафы и Руфы — земля рухнет…».

Ну, страхи! Только из-за того, что пропадает санный путь!

Встреча солнца с месяцем. Свидание дневного светила с ночным, дата предкам-пращурам достопамятная, впоследствии полузабытая, несла предзнаменования:

«Встреча в погожий денек — хорошее лето; при тумане, в ненастье — на худо, к лету холодному, дождливому».

По-доброму свиданье обставилось — путь светилам одному на восток, другому на запад. Повздорили — не обернулась бы распря[землетрясением.

«Горденек ясный месяц, и красному солнцу не уступит; задорен рогатый пастух — все звездное стадо перессорит».

Акулину хули и хвали: нужны дожди стронуть из лесу снег, помочь ручьям пробиться через суметы, насытить талицей реки в зачин ледохода и вод ревучих.

Поворотные, всей Руси известные даты годового круга, в зависимости от местных условий, движения времен года пополнялись местными же приметами, обычаями, обрядами.

Бывало, очищаются малые реки, по порожистым речушкам, которые зимой замерзают единственно на участках плесов, тихих заводей, и то лед несет — в Поморье это праздник. Новожены, холостая молодежь на берегу.

Парни, мужики в броднях по пах причаливают льдины, дробят их колунами и зачерпывают саками, сделанными на сети на обручах, зеленовато-синие сверкающие глыбы. Эти глыбы носят в ведрах молодайки и девушки.

Заправлять ледники — рыбу хранить — дело будничное, тяжелое. Превращали его в увеселенье, где выказывали прилюдно рабочую сноровку, ловкость и неутомимость.

Ледоноска — это ли не черточка живая, красочная к характеру поморов?

23 апреля — Терентьев день.

Чему он посвящался, не нашлось концов. Но мне в детстве было на моих «терентьев» смотреть — не насмотреться, слушать их — не наслушаться.

Спозаранок выскочи на крыльцо, и вот они, во — на Лесных по проталине черными клубочками катаются, пять либо шесть. Утренний воздух налит глухим воркованьем: «Ур-р… Ур-ру-ру. Ур-ру-ру!» Брови красные, точно гребешок на точеной головке, крылья распущены, волочатся, хвост с косицам вздернут торчком. То один, то другой черныш с кличем «чуф-фы» подпрыгивает, любо поглядеть!

Оборвалось урчанье, взлетели Терентии на березы. Заяц, косой гуляка, с токовища поднял, затесавшись в чужую компанию? Лиса набежала?

Ужо она возьмется краснобровых дурить:

— Терентий, Терентий, я в городе была.

— Бу-бу, бу-бу, была так была.

— Терентий, Терентий, я указ добыла.

О лукавом лисьем указе от бабушки известно: чтобы им, тетеревам, не с деть по деревам, всё гулять по зеленым лугам.

Кому в корысть указы? Город их пишет деревне, поди ослушайся. Тетерев птицы вольные, а не посмели: с берез сперва урчали, да спустились-таки наземь, на проталины — лови, лиса, хватай, рыжая, простаков!

Терентьев день раньше мужиков сна лишал.

«Взойдет солнце в туманной дымке — к хлебородному году, выкатите что на ладони, — не пришлось бы озими перепахивать, засевать яровыми».

24 апреля — Антипы.

В этот день в Вологде совершается память местночтимых преподобных Евфимия и Харитона Сянжемских.

В устных календарях — полеводы, водополы.

В срок прошли реки, разлив широк, по мнению деревенских святцев, — знак к изобилию.

«Антипы-водополы — подставляй подолы, жита будет некуда сыпать».

Зима бесснежная, сушь, заминки в течении весны, напротив, во пагубу.

«Антип без воды — закрома без хлеба».

«По Антиповой воде о хлебушке гадай: если вода не вскроется, то лето плохое».

Значение воды в устных месяцесловах соответствовало воззрениям крестьянина-пахаря на влагу земную и небесную как на неиссякаемый источник жизни, залог плодородия. «Вода — кровь земли». Вода обладает и силой предсказывать судьбу колоса на ниве, и силой дать человеку здравие духовное и телесное.

Крестьянин, коли хворь одолевала, себя воде вручал, будто последней надежде: «Матушка-вода!.. Обмываешь ты круты берега, желты пески, бел-горюч камень своей быстриной и золотой струей… Обмой ты… все хитки и притки, уроки и призеры, скорби и болезни, щипоты и ломоты, злу худобу; понеси-ка их, матушка быстра река, своей быстриной — золотой струей во чисто поле, на синее море, за топучие грязи, за зыбучие болота, за сосновый лес, за ос новый тын!».

С половода, что «Антипа в овражки топит», у мужиков лесных деревень багры в ходу. Там скатывают с берега бревна, тут разбирают залом — нагромождение еловых, сосновых кряжей, набившихся в затон крутой излуки, застрявших на мелях, камнях перекатов. Когда горизонт воды низок, течение бурно заломы достигали громадной длины.

Ни бревна не оставляли гнить на берегах, в воде топляками! И бревна были — «красный лес», ведь под топор ложился древостой возраста не менее 250 лет.

Во избежание потерь лесопромышленники, помимо молевого сплава, старались транспортировать древесину на бумагоделательные фабрики, лесопилки, в порты плотами, на баржах.

25 апреля — Василий.

В устных календарях — парник.

«.Пришел Василий — выверни оглобли».

В тундре, на Колгуеве, Новой Земле пурга. Боже упаси промысловику покинуть зимовье: насидишься в «куропачьем чуме», то есть зарывшись в снег, пережидая непогодь!

Коль распогодится, растения тундры в «ледовых парничках» идут в рост. Полярное солнце невысокое, свет его, сверканье снега режут глаза, легко подорвать зрение.

У нас, в полосе тайги, если весна запаздывает, наступит распутица — ни колесом, ни полозом. Выверни оглобли и лежи себе на печи, лясы точи.

Погудки ко дню нынешнему из месяцесловов:

«Антип воду льет на поймы, Василий пару земле поддает».

«На Василъя и земля запарится, как старуха в бане».

Коли весна ранняя, торопил Василий мужика. Ну-ка, коня в оглобли да в поле пары пахать! Босая нога не зябнет, землю терпит — пора… «Кто ленив с сохой, тому весь год плохой!».

Северная Русь из самородной руды выплавляла черный металл сотнями тысяч пудов. Варницы Вычегды, Неноксы, Тотьмы добывали соль. Поставлялись на внутренний и внешний рынок меха, дичь, рыба. Но все же важнее подчеркнуть: до освоения черноземов наш край числился в житницах страны. По Ваге, Мологе, Шексне, Кубене, Сухоне, Северной Двине столетиями накапливались местные традиции возделывания зерновых, льна, овощей. Железо и пушнина, куделя и смола — добро, но «только ангелы с неба не просят хлеба!».

Первая борозда — событие сродни празднику.

Из деревни стегает ребятня наперегонки. Может, позволят за ручки плуга подержаться? Предел мечтаний, если усадят верхом на коня, и ты, сжимая в ладошке ременный повод оброти, проедешься по загону, внимая чирканью камушков по лемеху.

Воздух тепел, от сбруи тянет дегтем, от хомута — конским потом. Душист маслянистый, перевернутый плугом отвал, сырой и пряный запах кружит голову.

Сядут пахари «залоговать»: подкрепиться тем, что дети в узелках принесли, коням дать роздых. Кто-нибудь скажет, подмигивая:

— Слабо вам, мужики, зайца позвать.

Мужикам слабо? Надрываются, голосят босоногие:

— Заяц, заяц, выскочи из куста, дай место Михаиле Ивановичу-у-у! Случалось, криком выпугивали косых, кого — кого, а их возле полей хватало.

Календарное разнословье оправданно напоминало о медведе: вылезши из берлоги, бурый космач по кустам шастает.

Устными святцами медведь помянут не раз. Это в сказках, притчах косолапый увалень, недотепа. Обращение к топтуну в угрюмых заколоженных дебрях — по имени-отчеству, с суеверной опаской: «он», «сам». «Медведь — лешему родной брат». «Медведь-думец. В медведе думы много, да вон нейдет». Стадо постиг урон: «не прав медведь, что корову задрал; не права и корова, что за осек пошла». «Худа корова, что за осек зашла, а плох и медведь, что корову не съел».

Стало быть, топтыгину уделялась вотчина в полную собственность, куда без спросу рисково забираться.

У медведя на бору Грибы-ягоды беру, А медведь-то услыхал И за мною побежал.

26 апреля — Артамон.

Чествовался «через дорогу прядыш». «Заяц сед — навидался бед», — сочувствовала крылатая молва. «Заяц не трус — себя бережет».

В численниках без чисел — приметы, существенные для хлебороба:

«Когда леший зайцев нагонит — мышей прогонит».

«Встречаются белые (не успевшие перелинять) зайцы — на возврат снега, холодов».

Как угодно толкуйте, у ушастых именины: зайчихи дали приплод, крошек-«артамошек». Может, зря малюток так назвал, они были известны деревне за «настовиков». Премилые видом, препушистые, зайчата появляются на свет, когда еще снег не сошел.

27 апреля — Мартын.

В устных календарях — лисогон. День посвящен рыжей Лисавете Патрикеевне и птице черной, вещей.

По заслугам: иконы изображали, как ворон Илью Пророка в пустыне снабжал пропитанием.

«Старый ворон мимо не каркнет» — опасливым было к черному отношение. «Ворона каркает к ненастью, ворон — к несчастью».

Нынче у черного торжество: вытаивает падаль, жертвы зимы, гибнут дикие животные в половодье — то-то ему пир-столованье!

А у рыжей беда. По грехам ее пало помраченье, страдает кума куриной слепотой: трои сутки снует, на людей натыкается.

Это и правда, и неправда. Действительно, обзаведясь норами, лисы, погруженные в хлопоты, теряют на какое-то время пугливость. Среди бела дня их видишь подле селений, на пашне, лугах.

«В чистом поле увертыш», Патрикеевна в сказках, пословицах щедро награждена хитростью: «семерых волков обманет» и «от дождя под бороной ухоронится». Ловка, умна, одно темное пятно: «и во сне кур щиплет».

Вне сомнения, апрель — снегогон. Солнечник, он землю парит. Реки, озера вскрывая, водолей «всех напоит».

Ну а если на дворе холод, стынь промозглая?..

Лес виноват: снег осевший, зернистый, пластами лежит под укрытием елок, сосен, едва-едва пропускающих лучи солнца сквозь хвою.

Вся надежда, что «Пуд снег пугнет» — не дождями, то ветреной теплынью!

28 апреля — Пудов день, пасечник.

«У кого медок и маслице, у того праздничек». Приспевают труды: «На святого Пуда доставай пчел из-под спуда».

Будто расступились хвойные теснины, потекла снеговица топить поймы.

Возрос напор вешней воды, бушуют реки: то мост снесет, то обрушит подмытый берег. Дрожат верхушки затопленного ивняка, в пене, реве стремнина тащит вырванные с корнем деревья, обломки каких-то строений…

29 апреля — Ирина.

В устных календарях — рассадница, водоноска, урви берега.

Прорвало затор у Орлецов, шумит ледоход в Никольском устье, судоходном рукаве Северной Двины — Маймаксе. Угрожает подъем воды Архангельску, а на Уделе, в Соломбале, бывало, ребятишки, сколотив плоты, плавают уж по улицам.

Рыбацкое Поморье справляло водоноску. Перед спуском судов на воду пополнялись запасы пресной воды. Мало в ледоноску мокли, теперь нарочно водой окатывали друг друга под смех и шутки. В событии участвовало все селение. Хозяин судна выставлял на радостях вина, угощал и команду — артельщину, и землячкам-водоноскам доставалось, говорят, сластей, орехов, пряников. Веселье целый день — морем ведь поморы жили!

Под Ярославлем на Ирину огородниками исполнялся завет старины: «Сей капусту на рассадниках».

30 апреля — Зосима, Соловецкий чудотворец.

В устных календарях — пчельник.

«Расставляй ульи на пчельнике» — звучало в деревенских святцах.

По преданьям древности, иноки-черноризцы Зосима и Савватий (XV в.) — основатели величайшего в Поморье Соловецкого монастыря — первые, кто упорядочил русское пчеловодство. До них-де занимались дикими пчелами, жившими в лесных дуплах-бортях. На самом деле перелом в пчеловодстве произошел не сразу, в XIV–XV веках, пасеки проникли на Север позднее.

Как ремесла, земледелие обзаводились святыми покровителями, так пасечники от церкви получили «двоицу» — Зосиму-Савватия. «Рой роится — Зосима-Савватий веселится». «Зосима-Савватий цветы пчеле растит, в цвет мед наливает».

Крепить нравственные начала — значило для предков заручиться житейским благополучием. «^ доброй душе и чужая пчела роем прививается». «Подходи к пчеле с кроткими словами, береги пчелу добрыми делами». Зорить пчел, в том числе диких, — в глазах народа кощунство, грех.

Мед — мерило сладости, старому и малому лакомство. «Мужик с медом лапоть съел», — подшучивали незлобиво. Намек давался прозрачный охотникам до чужого добра: «Медведь на улей покусился и едва шкурой отплатился».

По повадкам равняли пчелу и муравья. С поправкой к месту и случаю: «Муравей не по себе ношу тащит, да никто спасибо не скажет, а пчела по искорке, да людям угождает». Впрочем, «муравьище разорить — беду нажить». «Мураши в доме — к благополучию».

Апрель. Что успел, сотворил, дает дорогу маю. Нивы черно лоснятся свежими отвалами пахоты, на разливах лебеди днюют, в вербах гудят шмели, пчелы.

Ты, пчелынька, Пчелка ярая! Ты вылети за море, Ты вынеси ключики, Ключики золотые… Отомкни летечко, Летечко теплое, Летечко теплое, Лето хлебородное!

Можно ставить точку. Но покоя не дает прежнее: были все-таки у деревень свои, без чисел, численники?

Брались у нас наверстывать упущенное. Печатались яркие цветистые листы крестьянского годового круга с приметами о погоде, видах на урожай. Редкая газета выходила без публикаций о датах деревенских святцев.

Внезапно началось, внезапно и оборвалось.

Гороскопы, астрологические календари сельскохозяйственных работ, изложения гаданий на картах и по руке, приемов черной и белой магии, знахарство — что угодно, лишь ни слова о крестьянских месяцесловах.

И были они, да не стоят внимания?

Ладно, впереди две трети годового круга, успеем разобраться, составить мнение.

Определенно нельзя исключить из рассказа о народных календарях Праздник праздников Руси — Пасху, Светлое Христово Воскресение, Великдень.

Устав православия Пасху хронологически обусловливал полнолуниями, днем весеннего равноденствия. Должно ей состояться между 21 марта и 25 апреля (стиль старый). Расчеты пасхалий достаточно сложны, падал праздник преимущественно на второй вешний месяц.

Колокольный благовест, службы в храмах, крестные ходы, «свяченье куличей», христосование — пышно, с непревзойденным великолепием вершилось празднование на всей Руси.

В Москве, граде царствующем, царь дважды на неделе тайно, по ночам — Господу угодней милостыня безымянная — выходил раздавать одежду, обувь и съестное узникам темниц, военнопленным, больным и увечным в богадельнях. То же самое — бояре, купечество, состоятельные горожане и бедняки.

Ворота Кремля настежь, народ потчевали за столами в теремах, нищих — в Золотой Палате, бывалых иноземцев подавлявшей и роскошью, и красотой.

Похристосоваться с царем допускались вне званий и чинов. Государь, жалуя к своей руке, оделял кого крашенками, кого искусно изузоренными писанками — до 37 тысяч за пасхальные дни.

Поздравляли царя, его семью духовенство, начиная с патриарха, подносили хозяину всея Русской земли дары, непременно включавшие хлеб и мед, великоденское яйцо, иконы. Образа подносили и посланцы девяти монастырей, чтимых подобно Соловецкому, Кирилло-Белозерскому. За духовенством являлся кто-нибудь из братьев Строгановых — от лица промышленников, черносошного люда Поморья.

Понятно, деревенская Русь праздновала Пасху поскромнее, да в чем-то ярче, жизнерадостней чинных городов. Повсюду слышались колокольные звоны. В светлую седмицу каждый мог влезть на колокольню и показать свое умение. Дотемна плыл благовест над полями, над лесами.

Крестный ход: липли к «богоносцам» ребятишки, на коленях молились старцы.

Христосованье: непримиримые вороги забывали на сей миг о распрях, целовались в уста троекратно.

— Христос Воскресе.

— Воистину Воскресе!

— Христос Воскресе.

— Воистину Воскресе!

— Христос Воскресе.

— Воистину Воскресе!

Ограничить Пасху религиозными обрядами — отсечь нечто бесценное, чем наполнялась великоденская неделя в сельских углах. Стоит напомнить, что праздник — отнюдь не праздность, а труд души, когда сила сердечная играет, и чем безоглядней ее тратишь, тем выше ей прибыль, тем тебе и народу милей. Сама Пасха с Красной горкой, проводная Фомина неделя с Радоницей опирались в деревенской обрядности на вековые традиции.

Непременны были игры с пасхальным яйцом, качели, ставившиеся, разумеется, где поудобнее. В Беломорье их сооружали и в избах на поветях, и под крышей гумен.

Катать яйца собирались взрослые и дети, мужчины и женщины. Увлекала игра, пусть никто даже не подозревал, что обычай катать яйца, в древности олицетворявший зарождение новой жизни, призыв к пробуждению природы — дань тысячелетиям.

Погода препятствовала устроению праздника, наваливались работы по хозяйству, и до пасхальной недели не было возможности за хороводами встретить весну, тогда обрядовые гулянья переносились на светлую седмицу. В XIX веке городские, сельские гулянья окликанье весны и многое другое из обрядности вообще стало связываться с Пасхой.

«Пасха шире Рождества». «О Пасху перегудки живут, все село обходят» — приняли новое месяцесловы, поименовав Великдень «хороводницей».

Заинька, попляши, Серенький, поскачи! Взялся зайка за бока, Серенький за бока…

На Пинеге, Печоре, как и в других краях, хороводы открывать доверялось девушке, добронравием славимой рукодельнице, пряхе и по скоту обряжухе. Сирота-бесприданница, сарафан из крашенины-домотканины, роду она бедняцкого, зато деревней любима! Богачки в шелках, на венском каблуке полусапожки, встаньте-ка последними… Мир решил, миру не перечат!

Молодежь в забавах, но ведь и у солнца нынче заигрыши, слыхано ли вами? На утренней заре сходился народ на пригорки, дети взбирались на крыши, деревья. «Солнышко-ведрышко, выгляни в окошечко! Солнышко, покажись, красное, снарядись!» — криками, улыбками встречали восход.

Заиграет светило, цветисто безоблачное небо — к лету, хлебами богатому, к счастливым свадьбам.

На Вологодчине, в смежных губерниях семь раз в году варили пиво. К Пасхе сговаривались о складчине: «Пиво — не диво, и мед не хвала, а всему голова, что любовь дорога».

Необходимо сплотиться заединщиной в преддверии страдной поры земледельческого круга. Ведь поддержат крестьянина: «Юрий с росой, Микола с травой, Илья с золотым серпом!» Таково поверье.

Некоторые обычаи, хранимые деревней, вели родословную от доисторических племен: поклонение вербе, горам как колыбели человечества. Красная горка, с которой солнце к лету споро катится, похоже, совмещала несовместимое. С Фомина воскресенья и следующего за ним понедельника — Радоницы одновременно шли свадьбы, а на погостах — поминки-панихиды.

Для равнинной Руси холм — уже гора. Возжигались на Пасху на вершинах холмов костры.

«Сочтемся на бревнах, на Красной веселой горке, — из устных численников присловье, — сочтемся-посчитаемся, золотым венцом повенчаемся».

Играют на посаде свадьбу. А рядом у соседа в горнице стол с яствами, белеет на подоконнике полотенце — «дорожка» для дорогих усопших посетить родимый кров и угоститься, «порадоваться».

Мало столов-скатерок, так еще и бани нарочно топили для покойных предков. Стыл в шайках щелок, мокнул распаренный веник… Радоница, что еще сказать!

Из обрядов, сомкнутых с Пасхой и послепасхальной неделей, было распространено величание молодоженов, «вьюнишные» шествия, сходные с зимними колядками. Чуть свет гурьба певцов будила молодых.

Дома ли хозяин Со хозяюшкою? —

Выводил запевала. Хор подхватывал:

Ой, вьюница! Ой, молодая!

Славя новобрачных, песнопение сулило «три угоды»: соловья на гнезде, пчел белоярых с медом и тесовую кровать — ножки точеные, позолоченные, где на подушке парчовой лежит вьюнец — молодец со обручницей своей. Млада жена плачет, муж утешает: разве силой ее взял, уводом увел?

Ох, перед батюшкой твоим На коленочках стоял… Ой, вьюница! Ой, молодая! Перед матерью твоей Уж я спину гнул. Ой, вьюница! Ой, молодая!

Просили окликалыцики — величальщики за труд хоть по денежке, по копеечке, хоть по чарочке пивца, по стаканчику винца, да сверх того по красному яйцу. Существовал обычай отдарков молодых новой родне, о том тоже пели:

Подойду, подойду, Под Царь-город подойду, Вышибу, вышибу, Копьем стену вышибу! Выкачу, выкачу, С казной бочку выкачу! Подарю, подарю Люту свекру-батюшке! Будь добре, будь добре — Как родимый батюшка!

Складывались песни, очевидно, в годы, когда свежа была память о походах русичей на Царьград: выкатывали нашим предкам бочки с золотой казной, не смущали бы покой Византийской империи.

Обряды, обычаи, как всегда, отличались от уезда к уезду самобытностью. Общим было веселье: «Веселые песни о масленице, а веселей того — о Радонице». «Веселая масленица — беспробудная горе-пьяница, а гульливая Радоница — светлой радости приятельница».

Пролетье, весны середина…

Нет в году месяца, чтобы на порог ступал — снег и стынь, а прощался — распускаются первоцветы, под сосной в бору поднял колпак гриб-сморчок и на ниве готово проклюнуться посеянное пахарем зерно!

По свидетельству летописей.

931 год — «наводнение многое и много зла сотвори» Киевской Руси. 1113 год — во время битвы на реке Салнице сполохи северного сияния до смерти напугали половцев, и они бежали от русских.

1212 год — вследствие неблагоприятной для посевов погоды, гибели урожая на Руси «глад бысть велик, и мясо едаху в великое говенье».

1230 год — с 6 апреля по июль беспрестанные дожди, предвестье недорода и голода.

1238 год — поздняя и маловодная весна. Татаро-монгольские войска, не дойдя до Великого Новгорода ста верст, повернули вспять, не решившись на осаду города. При переправах через реки на пути к Волге они не потерпели никакого урона.

1383 год — на Руси одна из запоздалых весен, кое-где до мая ездили в санях.

1421 год — начавшееся половодье в Великом Новгороде современниками сравнивалось с библейским потопом: «яко же при Ное бысть». Спустя примерно месяц, в мае, здесь разразилась ужасающая гроза, когда «бысть на небе трус велик, взшедше туча… испущала гром и молнии, и дождь прапрудень, и с камением, и с градом».

1534 год — затаяло вскоре после масленицы, реки пошли за две недели до Благовещенья, и тогда же крестьяне взялись за пахоту. Однако впоследствии похолодало, «весна была северна, студени были и озимя не были».

1680 год — 3 апреля, значится в свитке летописца-северянина, «восста страшная и лютая черная туча, с вихрем и градом и снегом, и тем лютым ветром и вихорем многие церкви Божия, шатры и кресты и главы поломало и в поле разносило, и всякое здание и стены церковные тряслися. Людям же, тогда мнившим, яко конец света приде, потому что старым и многолетним такие страшные бурные тучи с лютым трещением никогда в память не бывало. А в путех по дорогам в то время многие люди… умирали от мразу, и лесы той же страшною тучею ломало, и людей з дорог в поля уносило ветром тем лютым. А слышно было про тое страшную тучу от многих иностранных людей, что Московского царства по всем градам и в окрестностных странах та страшная туча стояла того дни до полудни».

1689 год — 30 апреля летописец засвидетельствовал наводнение: «…потопило… великою большою водою на Вологде, на посаде на нижнем… дворы многих людей… А Прилуцкого монастыря в селе Сергиеве мельничный анбар с подошвы весь снесло… И такие великие воды не памятует никто».

МАЙ — ТРАВЕНЬ.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ МАЯ.

1 мая — Святителя Космы исповедника, епископа Халкидонского, и преподобного Авксентия (815–820). Максимовской иконы Божией Матери.

2 мая — Преподобного Иоанна Великопещерника. Святителя Трифона, Патриарха Константинопольского (933). Преподобного Никифора игумена.

3 мая — Преподобного Феодора Трихины. Мученика младенца Гавриила Белостокского (1690). Кипрской иконы Божией Матери (392).

4 мая — Священномученика Ианнуария епископа и с ним мучеников Прокула, Соссия и Фавста диаконов, Дисидерия чтеца, Евтихия и Акутиона (ок. 305).

5 мая — Апостолов Нафанаила, Луки и Климента (I). Перенесение мощей благоверного князя Всеволода, во святом крещении Гавриила, Псковского (1834).

6 мая — Великомученика Георгия Победоносца (303).

7 мая — Мученика Саввы Стратилата и с ним 70-ти воинов (272). Преподобного Саввы Печерского, в Ближних пещерах (XIII). Преподобной Елисаветы чудотворицы (VI–VIII). Молченской иконы Божией Матери (1405).

8 мая — Апостола и евангелиста Марка (63). Преподобного Сильвестра Обнорского (1379). Цареградской иконы Божией Матери (1071).

9 мая — Святителя Стефана, епископа Великопермского (1396).

10 мая — Апостола и Священномученика Симеона, сродника Господня (107). Преподобного Стефана, игумена Печерского, епископа Владимиро — Волынского (1094).

11 мая — Апостолов от 70-ти Иасона и Сосипатра (I). Святителя Кирилла, епископа Туровского (1183).

12 мая — Девяти мучеников Кизических: Феогнида, Руфа, Антипатра, Феостиха, Артемы, Магна, Феодота, Фавмасия и Филимона (III). Преподобного Мёмнона чудотворца.

13мая-Апостола Иакова Заведеева (44). Святителя Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского (1867).

14 мая — Пророка Иеремии (VI в. до Рождества Христова). Благоверной Тамары, царицы Грузинской (1213). Иконы Божией матери «Нечаянная Радость».

15 мая — Святителя Афанасия Великого, архиепископа Александрийского (373). Путивльской иконы Божией Матери (1635). Перенесение мощей благоверных князей Российских Бориса и Глеба, во святом Крещении Романа и Давида (1072 и 1115).

16 мая — Мучеников Тимофея и Мавры (ок. 286). Преподобного Феодосия, игумена Киево-Печерского (1074). Иконы Успения Киево — Печерской Божией Матери (1073).

17 мая — Мученицы Пелагии, девы Тарсийской (ок. 290). Старорусской иконы Божией Матери (1570).

18 мая — Мученицы Ирины (1-11).

19 мая — Праведного Иова Многострадального (ок. 2000–1500 гг. до Рождества Христова). Преподобного Михея Радонежского (1385).

20 мая — Воспоминание явления на небе Креста Господня в Иерусалиме (351). Преподобного Нила Сорского (1508). Любечской иконы Божией Матери (XI).

21 мая — Апостола и евангелиста Иоанна Богослова (98-117). Преподобного Арсения Великого (449–450).

22 мая — Пророка Исайи (VIII в. до Рождества Христова). Перенесение мощей святителя и чудотворца Николая из Мир Ликийских в Бари (1087).

23 мая — Апостола Симона Зилота (I). Киево-Братской иконы Божией Матери (1654).

24 мая — Священномученика Мокия (ок.295). Равноапостольных Мефодия (885) и Кирилла (869), учителей Словенских.

25 мая — Святителя Епифания, епископа Кипрского (403). Прославление Священномученика Ермогена, Патриарха Московского и всея России, чудотворца (1913). Преподобного Дионисия Радонежского (1633).

26 мая — Праведной Гликерии девы, Новгородской (1522). Преподобного Евфимия Иверского (1028) (Груз.). Преподобного Макария Глушицкого (1462). Преподобного Тарасия Глушицкого (1440).

27 мая — Мученика Исидора (251). Ярославской (Печерской) иконы Божией Матери (1823).

28 мая — Преподобного Пахомия Великого (348). Благоверного царевича Димитрия, Угличского и Московского (1591).

29 мая — Преподобного Феодора Освященного (368). Преподобных Кассиана (1537) и Лаврентия (1548) Комельских.

30 мая — Апостола Андроника и святого Иунии (I). Преподобной Евфросинии, в миру Евдокии, великой княгини Московской (1407).

31 мая — Мучеников Феодота Анкирского и мучениц семи дев: Александры, Текусы, Клавдии, Фаины, Евфрасии, Матроны и Иулии (303).

* * *

Стекленеет воздух, освежен прохладой ночи. Поляны, прогалины раздвигаются, тесня хвойный сумрак, будто предстоит им принять в себя что-то огромное, чему нет меры, нет границ. Лужи запоблескивали, точно низинная чащоба вдруг открыла очи. Небо разбавляется блеклой синью, и они синеют, моргнуть не смея, следят, как ширятся прогалины, как квелые былинки тщатся встать на цыпочки — в шершавых листьях капли влаги.

Почки берез прощипнулись, каждая подвыпустила зеленое ушко. Остры, любопытны ушки, доступно им самое тайное, сокровенное: как под корой берез бродят соки и во мраке подземелья барсук голубит детенышей; как прошлогоднюю, истлевшую в труху ветошь прошивают всходы трав и белоснежная кислица узорит мхи, словно вяжет кружева.

Наконец вовсю развиднелось.

Мгновение — и крону сосны осеяла золотая пыль.

Белесой берестой стыдливо зарделась береза.

Дремучая ель, очнувшись, сучья оправила, готова лапы вытянуть по швам…

Солнце, встает солнце!

Лужи пустились расплескивать жаркие пятна бликов по пням-выворотням, серым стволам, клочьям сивых лишайников. Побежали трепетные тени, затеяв беспечную кутерьму.

Песен, песен-то — тишина вдребезги! Прибывает их, полнится птичий хор от минуты к минуте.

Голоса нет, дятел в сук барабанит. Выпь на болоте, макая клюв в воду, исходит бычьим мычаньем, и собачонкой тявкает куропатка, перелетая по кочкам. Журавли кружатся, вприсядку откалывают головокружительные коленца.

И в полях, лугах что ни куст — то щебет и свист, и в лесах что ни веточка — то песенка.

Мокро запоблескивала хвоя: жмурятся елки-вековухи, слеза умиления прошибла, оттого ли что укоротились ночи, солнце слепит лужи, самосильно врост прет трава…

Как не расчувствоваться, ведь уже май!

— Жизнь… жи-и-знь! — чудится издали в восторженных выкриках журавлей.

Но позвольте, свет и солнце — май тут при чем?

Но птичьему хору разве он дал запев, если вспомнить гусельки синиц с тополей в месяц-просинец, звоны королька с хвойных колоколен в почин позимья?

Право, что у мая для весны в доле?

На Севере дальнем он продолжает дело апреля-водолея, снегогона и солнечника. Ведь в начале мая происходит вскрытие Северной Двины у Архангельска, других больших рек, впадающих в Ледовитый океан.

Разливы бывают огромны, иногда разрушительны. Так, в 1811 году уровень воды поднялся на 6 метров, пригороды Архангельска, особенно Соломбала, буквально тонули. 70 лет спустя грозный паводок повторился. У окрестных, ближних к губернскому центру деревень были потери: «унесло водой 57 домов, 163 амбара, 81 мельницу, 1165 мелких построек».

Для лесной, более южной полосы май — это сиреневый дурман волчьего лыка, глазурью облитая желтая калужница, неслышимый звон колокольцев сон-травы, душистая кипень черемух… Всяк убедись, насколько вправе маю зваться травнем-цветнем. «Май — под каждым кустиком рай» — скажи-ка точней и поэтичней устных календарей.

Пробудилась земля, ручьи живой водой ее отпоили, но нивам даст дыхание едино плуг и борона. Апрель гнал снега с полей, пажитей, заливал луга талыми водами, тебе, май, гнать траву скоту под копыто, пашни строчить всходами…

Ясно, ясно, чем славен май — под каждым кустиком рай. Так-то так, да не всегда. Последний весенний месяц отнюдь не чужд крайностей. Жару май поддаст — хоть разденься, а ветры-сиверы подведут пахарей: «Май — коню сена дай, сам на печку полезай». «Май обманет, в лес уйдет». И вообще, — ишь, «захотел ты в мае добра»!

Для нас за обычай, что травень-цветень на елках снегурок лепит, у ручьев утренниками отбирает переливчатые наигрыши.

Судить по устным численникам — «майский мороз не выдавит слез». Напротив, холода во благо. О майском снеге говорили: «Внучок за дедушкой пришел». Он нисколько не в урон. «Снег наземь — тот же назем (навоз)». «Снег поля утучняет».

Холодно, да в меру; сыро, да без затяжного ненастья; тепло, пусть знойно, только чтоб без засухи — колебания погоды не беда, не затягивай они развертывание сезонных работ.

На всех трудно угодить: дожди оживляют озими, хороши для всходов яровых, зато пагубны садам. Легкие заморозки посевам яровых вряд ли вредят, зато бьют на грядах рассаду.

Ладно нам о капусте и яблочках. Хлеб — крестьянская забота. Сейчас «время дорогое — мужику нет покоя». «Весной пролежишь — зимой с сумой побежишь».

Опять из деревенских святцев советы, о будущем догадки:

«Первый гром с запада — к урожаю».

«Хвощ прет — на недород».

«Зерновые выдадутся — травы не изладятся».

«Много выморочек-проплешей на озимях — к грибному году…».

Надежды с тревогами пополам! Что ж, затем хранимы были календари, дедов-прадедов заветное, чтоб держать селян в постоянной готовности противопоставить стихии свою сметку, расчет сил и возможностей, каким обладали хозяйства. Сознавала деревня зависимость от обстоятельств. Погода не в воле людей. Свой путь к власти над природой искали несчетные поколения землепашцев. В общую сокровищницу знаний вносили вклад и русский, и другие народы. Вот наблюдения чувашей, ставшие сто лет назад достоянием читающей публики:

«Если курицы весной рано с насеста сходят, будет плохое лето, а если поздно, то хорошее».

«У вяза много почек — уродится ячмень».

Чем же майские дни отмечены в деревенских святцах?

Традиции первомая, считается, позаимствованы с запада. Смотря какие традиции. В древней Руси на рубеже весны и лета отмечался «гулёный день», отзвук древнего культа цветов, деревьев, поклонения огню.

Впечатляет самобытность, разнообразие обрядов, сопутствовавших ему на Севере. Скажем, в селеньях Лешуконья, Пинеги, Холмогорщины «гулёный день» отмечался на угорах. Приносили самовары, угощались чаем, постряпушками — шаньгами, кулебяками с треской, палтусом, со свежей речной рыбой. К ночи на угорах пылали костры. У соседей архангельских поморов — мужиков Олонецкого края — канун пахотной страды отмечали складчиной вокруг соломенного чучела, которое потом сжигалось.

В городах гулянья-маевки проводились в рощах, на берегах рек. Прихватывали с собой снедь, в почете, например, были печеные яйца. Раскладывались костры, молодежь пела, танцевала под гармони, под балалайки. В Москве XIX века, где «гулёный день» справляли или 1 мая, или в первое воскресенье мая, на этот случай в Петровском парке, в Сокольниках строили балаганы-однодневки.

При найме на завод, фабрику рабочие специально договаривались, будет им 1 мая праздником или полупраздником, когда смена заканчивается с полудня. Администрация предприятий тогда сама устанавливала количество ежегодных выходных: от 76 до 98 (включая воскресенья).

Правительственный закон 1897 года сократил их число до 66, из них 8 православных праздников, отмечавшихся в определенные дни, и 6 двунадесятых переходящих праздников. Если закон отменил празднование Сретенья, Петрова дня, Казанской, ряда других, мог ли уцелеть «гулёный день» старины?

Доставало в прошлом причин, чтобы стирались в памяти народные месяцесловы.

* * *

По ним 1 мая — Кузьма.

В северных календарях — снеток белозерский.

«Кузьма — бесталанна голова», «кузькина мать», «подкузьмить» — трепалось имечко поговорками, пословицами.

Кузьма, указчик устных святцев, освящал работы на приусадебном участке: «Сей морковь и свеклу». «Огород — бабий доход». Высевались и укроп, редис. По тайности от очей завидущих. Опасайся чужих, не то обурочат. «Зависть — что твоя ржавчина, весь урожай съест поедом».

Семена перед посевом вымачивали, спрыскивали речной, родниковой водой, притом родник задабривался денежкой. Ко грядам вывозили семена в лапте, творили заговор для пущей надежности.

Год году рознь. Не на исходе апреля, то в первых числах мая у рыбаков Белого озера горячая пора: лов снетка неводом! Зачин лова определял подход снетка к устьям Ковжи и Кеми, зависевший в свою очередь от таяния льдов. Путина краткая, 7-10 дней.

Навезут, бывало, снетка, в Вологде улицы и то рыбой пахнут.

2 мая — Трифон и Никифор.

В устных календарях — новина.

«Пришел Трифон — кросна вон».

Кросна, ткацкие станы, убери на поветь. «Обетный конец» — трубу портна, полотна домашней выделки, расстели на полосе, чтобы «обновить новину». При этом крестились, поклоны били ткачихи:

— Матушка-весна, одевайся в нову новину, дай нам ржи, дай льну долгого. Значит, на солнышке белить холст — весну одаривать к урожаю, к достатку в доме.

Где строго соблюдались заветы предков, нельзя было в день Трифона и Никифора обзаводиться обновами из одежды: нынче не вам, бабы, — весне честь!

3 мая — Федор.

В устных календарях — окликание родителей.

«На Федора покойники тоскуют по земле». Вестимо, просятся к плугу, бороне из загробного мира о страдну пору с помогой-помочью…

Воображаю, затемно у нас с Быкова и Киселева, Чернецова и Пригорова спешили до восхода солнца поспеть на Мыгру, к белой церкви на погост дети-сироты, люд пожилой, старухи с батожками.

Тихая моя родина, глухомань глубинная, попала в летописи только в 1453 году под названием волости Городишной, хотя земли Присухонья, как владенья Ростово-Суздальской Руси, заселялись издавна, а при помощи государства — с середины XIV века.

Раньше, чтобы храм поставить, место много значило. Мыгра — насыпной холм, круча над водами Городишны. Когда-то высилась здесь крепость: из остатков башен срубили церковь, замененную впоследствии двухэтажной каменной.

Заря румянилась, плач, стенанья оглашали холм.

Хлестались оземь, кресты-голубцы обнимали с рыданьями:

— Родненькие наши батюшки!.. Встаньте, пробудитесь, поглядите на нас, на своих детушек, как мы горе мыкаем на сем белом свете. Без вас-то, наши родненькие, опустел высок терем, заглох широк двор… Не цветно цветут в широком поле цветы лазоревы, не красно растут дубы во дубравушках…

Надрывали сердце женские вопли, мольбы и заклинания.

— Уж ты солнце, солнце ясное! Ты взойди, взойди с полуночи, ты освети светом радостным все могилушки, чтобы нашим покойничкам не во тьме сидеть, не с бедой горевать, не с тоской тосковать! Уж ты месяц, месяц ясный! Ты взойди, взойди с вечера, ты освети светом радостным все могилушки, чтоб нашим покойничкам не крушить во тьме своего сердца ретивого, не скорбеть во тьме по свету белому, не проливать во тьме горючих слез по милым детушкам! Уж ты ветер, ветер буйный! Ты возвей, возвей с полуночи, ты принеси весть радостну нашим покойничкам, что по них ли все детушки изныли во кручинушке, что по них ли все невестушки с гореваньица надсадилися…

4 мая — Януар и Прокл.

Хронологическая канва ткалась деревенскими святцами благодаря заимствованиям прежде всего имен из святцев духовных, с выбором тех, которые чаще встречались среди крестьян, чтобы стать привычными, легко произносимыми. Святых Ианнуария, Прокула, Соссию, Фавста, Дисидерия включали духовные святцы. В деревенском численнике Ианнуарий и Прокул преобразились в Януара, близкого по звучанию к слову «январь», и Прокла.

На Прокла проклинали нечистую силу, обернувшись лицом к западу: не куй ледяные оковы теплу, не окутывай свет ясен тьмою! Таковой мощи заклятье — хватало его на целое лето. Помогало оно и крещеным в страстных трудах, и скоту на подножном корму.

К Януару пометка: «Белая зима прошла, а зеленая еще впереди».

Наверное, редкий знаток дату брался истолковать. Между тем под нею основанием древность славянская. Наши пращуры годовой круг рассекали на лето и зиму, с преимуществом лета, поскольку на него приходились полевые работы. Весну и осень за самостоятельные времена года просто не признали. Так что весна, по их воззрениям, — «зеленая зима».

Пахарей изустная молва ободряла:

«На березе лист в полушку — жди хлеба в кадушку».

5 мая-Лука.

В устных календарях — вешний луков день.

Займитесь, бабоньки, посадкой или хотя бы переберите лук перед выносом на гряды.

Сеянец и лук на перо, во щи молодая крапива — первая зелень к столу.

Все-таки загадочно присловие: «Лук — татарин, как снег сошел, и он тут». Ответ скрыт в далеком прошлом. Бывало, обрушивались на Русь разорительные набеги. Освободились от татаро-монгольского ига — конные орды крымчаков, ногаев продолжали терзать окраины державы. Случалось, до стен Москвы пустота, безлюдье: кто посечен кривыми саблями, кто уведен в полон, на месте сел головни, пепел.

6 мая — Георгий Победоносец.

В устных календарях — Юрий и Егор. Этот день — росенник, скотопас и волчий пастырь, комарник, ленивая сошка.

Победа, полная победа света! «На Егорья заря с зарей сходится» — из края полярной ночи, от поморов весть, что наступают месяцы незакатного солнышка.

Торжество пролетья: «Егор на порог весну приволок». «С Егорья и ленивая сошка в поле». «Егорий храбрый — зиме ворог лютый». Он «зелену траву из-под спуда выгоняет». Он и пахарям щит: «Юрий по полю ходит, хлеб-жито родит».

Попечитель благополучия, достатка: «Юрий да Влас — крестьянскому богатству глаз…».

Праздник, песенной красочностью, величальными обрядами сопоставимый с главнейшими, без преувеличения единственный для земледельческого годового круга:

— Юрий, вставай рано, отмыкай землю, выпускай росу — на теплое лето, на буйное жито, на ядренистое, на колосистое, людям на здоровье!.

По святому житию, великомученик Георгий Победоносец, доблестный военачальник, состоял в личной охране императора Диоклетиана: христианин на службе властителя-язычника. Известный истории жестоким подавлением народных движений, Диоклетиан с трона обрушил гонения на веру в Распятого на Кресте Иисуса Христа. Кровь хлынула потоками, людей топили, тысячами сжигали в храмах.

За публичное изобличение злодейств святой Георгий был брошен в застенок. Угрозы, страшные истязания. Посулы почестей, высоких должностей — отрекись, император готов разделить с тобою престол!

Ничто не могло сломить мужество святого мученика. Его страдания выливались в триумф. С быстротой молнии разносились вести: это Георгий поразил змея-дракона у города Берит, близ гор Ливанских… Сила его веры воскрешает из мертвых… С ним ангел светел… Но мало самому быть стойким — укрепи дух слабых, позови за собою на путь истинный заблуждающихся! И многие язычники под влиянием святого Георгия уверовали в Иисуса Христа, с ними жена Диоклетиана, юная царица Александра, погибшая, как и он, от посечения мечом в 303 году.

Прекрасные песни, поэтичные сказания сложены у народов христианского мира о воине-змееборце, защитнике угнетенных темными силами, небесном покровителе земледелия, скотоводства.

Первый русский храм великомученику Георгию возник в Киеве на Золотых воротах (1051–1054 годы). Иконы — витязь на коне — распространились от княжеских палат до лачуг бедняков.

Со времен великого князя Димитрия Донского всадник с копьем — «ездец», по выражению летописей, — вошел в состав государственного герба Руси. Георгий, поражающий копьем змея, был изображен на груди двуглавого российского орла.

Святой Георгий на коне, будучи гербом Москвы, чеканился на монетах, изображался на печатях.

Екатерина II учредила орден Георгия Победоносца для военного сословия, с изменением статуса награды георгиевскими медалями, крестами отмечался и героизм солдат, унтер-офицеров на поле боя.

Отставной служака в те времена имел большие льготы, привилегии: уходил крепостным — становился вольным с женой и потомством, месяц участия в военных кампаниях приравнивался к году по выслуге лет. Вдовы-купчихи охотно выходили замуж за отставников, кавалеров царских наград: будь и миллионное состояние, по мужу не плати налогов. Ну, а в деревне георгиевскому кавалеру исправник козырял, господин волостной писарь с ним за руку здоровался.

Только сразу усвоим: образ, запечатленный деревенскими календарями, и светлый витязь икон, храмовых росписей мало в чем внешне совпадают. От века к веку само имя по-мужицки переиначивалось — с Георгия на Юрья, с Юрья на Егора.

Жития святых олицетворяют святого Георгия идеальным воином, рыцарем без страха и упрека. На иконах он поражает копьем змея-дракона, вступаясь за беззащитную жертву насилия, спасает жизнь, эту истинную красоту мира. И в устных сказаньях, передававшихся из поколения в поколение, Егорий — ратоборец, вступивший в бой против темных сил. Приданы ему черты сказочного героя, подобного Иванушке, что на сером волке скакал вызволить от Кощея Бессмертного Марью-красу.

Почтили деревенские святцы благовестников весны — грача, жаворонка, пигалицу-настовицу, воздали должное лисе и зайцу, отвели медведю вотчину, — за серым, что ли, черед? «Любо не любо, а на волке своя шуба», — говорилось простецки, с наивной прямотой, да мысль заключена глубокая.

В одном лице скотопас и волчий пастырь: через Егорья проповедовалось право на жизнь всего сущего. Понятно, этим не избавлялись хищники от преследования. Другую, нравственную, цель ставили деревенские святцы — едино высокой человечностью можем мы подняться над природой.

«Все зверье у Юрия под рукой», поэтому выпадает милостивцу на волка садиться, верхом пути-дороги мерить, дабы скорым вмешательством оборонить добро и в наказанье злу разослать волчьи стаи.

Ходили встарь легенды про то, как волк бел, в сиянье святом, пречудном, примчал раз в поместье и барину-пакостнику, гораздому девок портить, горло вырвал.

Качали мужики головами, перемаргивались:

— Волк? Белый?

— Светлый! Не пикнул барин-то…

— Ну дак: «что у волка в зубах, то Егорий дал»!

С Севера пришло присловье: «без скота нет житья». Однако «скотина водится, где хлеб родится».

Хлеб — скот — пахарь… Золотое ковалось кольцо: человек — земля — жизнь!

Снег не сошел, что бывало у нас накануне Егорья, а детвора бегала вокруг изб с конскими и коровьими боталами, шаркунцами, колокольчиками для овец. Подражая Карюхам, комолым и рогатым Красулям, ребятня взбрыкивала — по деревне звон. Снег, холод пугнуть кроме них некому!

Тепло, тогда праздник по полному раскладу, с утра по позднюю ночь.

Молодежь, подростки, приодеты, холщовые сумки через плечо, затемно грудились ватагами.

Егорьевский обход дворов как бы повторял песенно Коляду. Разумеется, если обряд был в ходу, не сошел на нет.

Перед воротами, под окнами кричали обходчики:

Уж мы к дому подходили, Хозяина будили: «Встань, обудися, Умойся, утрися, Егорию помолися!» Егорий, батько храбрый, Макарий преподобный! Спаси нашу скотинку, Всю животинку — В поле и за полем, В лесе и за лесом, За лесом-лесами За крутыми горами! Волку с медведем — Пень да колода, По-за море дорога! Зайцу с лисицей — Горькая осина По самую вершину! Ворону с вороной — Камешек дресвяный! Матушке скотинке, Всей животинке — Травка-муравка, Зелененький лужок Петушок, топчися, Курочка, несися, Хозяюшка, добрися! Дай нам яичко Егорию на свечку, Дай нам на другое За наши труды, За егорьевские. Мы Егорья окликали, Трои лапти изодрали, По бороздкам раскидали.

Спозаранок скутана печь: жар в загнет сгребен, устье заслоном заставлено, труба закрыта. В кути под холстиной «отдыхают» пшеничные пироги, ватрушки, загибеня-тресковик, у загнета скворчит саламата, булькают наваристые щи.

— Андели мои просужие, чем вас и одарить, — засуетится стряпуха. — Ужо сметанки вынесу… Кринку токо верните!

В каждом доме ждут часа желанного.

— Выгоняют… — вбежит мальчонка, запыхавшись. — Мам, выгоняют!

Хоть на обогрев, да потребно скот выпустить из хлевов: истосковался за зиму по волюшке.

Иконами благословляли коров — отчеством Власьевных, лошадей — Юрьевичей. Подносили буренкам хлеб с солью на печной заслонке: запомните чад родного очага, с пастбища возвращайтесь доиться, в лесу не ночуйте. Скормить хлеб, сбереженный от Чистого четверга, значило «запереть волчью пасть замком».

Пестрели улки-проулки яркими сарафанами, передниками, полушалками.

Гомон, топот, мычанье.

Реют с визгом ласточки: прилетели, ведь «Егорий и касатку не обманет!» Взапуски горланят петухи…

Состоялось ли шествие скота на выгон, погода ли помешала — Егорий искони чествовал гуртоправов.

Отношение деревни к ним отличалось двойственностью. Труд скотных пастырей оплачивали щедро, для вологжан, архангельцев пастушество числилось в выгодных отхожих промыслах: работа с Егорья до Покрова давала семье прожиток на год. Общество обеспечивало пастуха одеждой, кожаной обувью, он кормился по дворам: чего пожелает к столу — нет отказа.

Тем не менее свои не шли в пастухи, нанимались пришлые, со стороны.

Обязывался скотопас к зарокам: нельзя стричь волосы, ломать березу и можжевельник, перепоручать кому-либо посох и рожок, зорить птичьи гнезда и тому подобное. Возбранялось ему знаться с выпивкой, носить из лесу на продажу грибы, ягоды, раскладывать костры, кроме положенных мест, и многое другое.

Важнейшее требование на Севере было, чтобы пастух владел «оберегом», «книжкой» — рукописью заклинаний на сохранность стада от падежа, воровства, потрав. Он вознаграждался вдвойне, коль умел совершать «обход»: молча или с нашептываниями оберега замыкать пастбище, в углах его возжигая крошечные костры-теплинки, таская за собой какой-нибудь железный предмет, и тем создавать незримое, неодолимое ограждение перед медведями широколапыми, волками рыскучими, змеями, гадами ползучими. Оберег пастухов Тотемского уезда упоминал монахов, попа с попадьей — словом, тын железный, огненная река перед любым, кто покушается на овечек, на коровушек.

В глуши тайги ограничивались обходом, скот пасся без надзора за осеками, по лесам, болотам. Жители Беломорья, летом промышлявшие рыбу, порой коров прихватывали с собой на тони и становища.

А в Костромской губернии, владей пастух игрой на рожке, ни о каких книжках с него не спрашивалось.

Пастухи охотно подпускали мороку, якобы с лешим у них уговор.

Известно, один ловкач больше по улицам шлялся, чем пас. Стыдили его, усовещали, проныра ухмылялся:

— За меня зайка робит.

Точно, к коровам он выпускал ручного зайца — подпаском, что ли?

Среди пастухов немало было отменных профессионалов, знатоков лечебных трав, болезней скота. Они передавали по наследству ремесло, не всякому доступное и прибыльное.

О Власьевных поведали, затронем Юрьевичей.

Холились кони, чистились на показ, в водоемах их купали, выводили к церкви в сбруе праздничной. После молебна священник кропил лошадей святой водой.

Вечером зазолотится небо, белые пухлые облачка, наплывая к горизонту, румянятся и тают, стихает щебет ласточек, гомон грачей вокруг берез, но с угора звонки переливы девичьих голосов по-прежнему:

Ай за тыном было за тыничком, Дак за зеленой было сосенкой, Дак за серебряной решеточкой, Дак девки мылись, умывалися, Дак белы лебеди снаряжалися…

Да уж снаряжены: в косах ленты, парчовые кокошники в бисере, перламутре, кофты шелковые, сарафаны своетканые!

Дак любого себе выберу, Дак за собой парня выведу Дак за правую за рученьку, Дак за мезинной малой переточек.

Трудно удержаться, мысленно воскликнешь: столько всего — выгон коров на обогрев или поскотину, купанье коней, песенные обходы дворов, в церквах молебны и бой колоколов, за околицей хороводы — и это в один-два дня?

Еще праздничное столованье, гостьба. Да казенка разве ж заперта, у трактира над дверьми, чай, зазывна елова веточка…

Иной чешет в затылке, на чужое гулянье глядючи:

— Выпил бы на Егорья вина косушку, да нет ни полушки.

— Пойдем по росу! — толк его в бок кум-куманек, о празднике тоже безденежен.

Егорьевские росы пользительны: телешом покатайся, нагой в них искупайся, такову получишь с них резвость, побежишь озябши, верхом на коне не сустичь! Роса эта и для скота сытна: «На Егорья роса — не надо овса».

Поди не помешал бы овес, где его токмо взять, в сарае даже сена ни клочка: «Кормов хватает у дурня до Юрья, у разумного до Николы (22 мая)».

Чего там, не сладок исход пролетья. «На Руси два Юрья: один холодный (9 декабря), другой голодный».

Нынешний-то Юрий с мужика спрашивал — что на столе и что в яслях у скота? Того и чаешь, что обругают дурнем и станешь без вины виноват.

В Поморье говаривали, мол, уже с Великого поста «в рыбацком хозяйстве голоду-холоду — амбары стоят, наготы-босоты — грядки ломятся».

Просвет, однако, наметился. Отправлялись поморы на лов «егорьевской» селедки, со вскрытия Северной Двины метали сети на семгу, икряную «закрайку» и «залетку».

Пахарям земель Комелы, Кубены, Присухонья ленивая сошка подавала совет:

«Ясное утро на Егорья — лучше ранний сев; ясный вечер — поздний».

Огородницы Ростова Великого, Подмосковья знали сызмала:

«Сей рассаду на Егорья — будет капусты довольно».

Мещера, болотами богатая, прозывала Егорья комарником: расплод у кровопийц, воздух стоном стонет.

7 мая — Саввы.

Сразу два: «Савва на Савву глядит, тяжелому май-месяцу последнее жито из закромов выгребать велит».

Отсеемся, авось потом как-нибудь перебьемся!

Не в характере мужика-трудяги падать духом. На душе кошки скребут, пошучивал: «Про нашего Савву распустили славу, не пьет-де, не ест, зерном мышей кормит». «Всего у меня вдоволь, чего хочешь — того и просишь! — А дайка, брат, хлеба! Ну хлеб-то давно весь вышел, поди — возьми у Савки в лавке!».

Это верно: нужда вела «к Савке в лавку». Куда деться, шли в наймы поморы «на кабальный промысел», когда за ссуду на прокорм семьи, уплату податей подряжались сдавать добытое заимодавцу на его условиях. «Работа дается трудно, ценится легко».

8 мая — Марк.

В устных календарях — ключник.

Женский мир в хлопотах перед переселением из тесных зимовок, прирубов с печами, в летние неотапливаемые горницы, светелки.

«Небо ярко — бабам в избе жарко». Под звяк ключей отпирались сундуки-укладки, клети. Для просушки, проветривания развешивали одежду, постельное белье, зимние тулупы, полушубки, обувь. Валенок на колу — чем не примета пролетья!

Погоить жилье — первая забота ежедень.

Кто там По избе пляшет, В угол спать ходит?

Да-да, бывало, не подметя избы, спать не улягутся. Чисты полы, ангелы во сон к тебе придут, на сору-мусору не споткнутся.

Пели, говорят, в эти дни дождикам славу, жаль, мотив забыт и слова в веках порастерялись.

«Даст небо дождь, а земля — рожь».

«Малый дождь землю грязнит, большой — очищает».

Марк — рубеж перемен, так как у него ключи от благодатных дождей и к нему «валом валят певчие птахи стаями».

Лужок утром в росе размокрехонек. У гумен оглашенно свистят дрозды. Залесья через Гольцовское поле, через Митин ложок перекликаются: «Ку-ку…» «Ку-ку!».

Отзывались вещуньям месяцесловы:

«Кукушка до Егорья кукует — скот падет».

«На одетый лес кукушка прилетела — доброе лето».

Присухонские низины, поемные емецкие, холмогорские луга залиты, и шире разливы, подпитываемые водой озер, малых рек, вышедшей из берегов Вычегдой.

Гуси, утки, лебеди, гагары и гагарки, чайки-моевки, бурмистры, кайры, гаги — волнами, по воздуху и вплавь продвигаются стаи заселить тундру, побережье, скалистые острова Ледовитого океана. Следом прихлынут кулики: пестреть краю «полуночного солнца» разноцветьем оперения, шуметь многомиллионным разноголосьем птичьих базаров и гнездовий!

Марк — «ключимая весна», то есть близкая к завершению.

9 мая — Стефан Великопермский.

В гордость Северу это имя, с древности почитаемое Русью.

Присухонье, Подвинье в века седые подвергались нападениям лихих соседей: новгородцев и особенно воинственных князьков-феодалов, племен из-за Урала, с Печоры, Камы. Недаром у нас на Городишне стояла крепость, по-старому город. Да в Бобровском, в Брусенце — три города в самом что ни на есть деревенском углу. Разве от хорошей жизни их содержали предки?

Стефан родился в Устюге, предположительно в 1345 году. Измлада преподобного влекло к книгам. Получить образование Стефан ушел в Ростов Великий, принял постриг в Григорие-Богословском монастыре, известном богатой библиотекой, ученостью монахов. Задавшись жизненной целью принести просвещение народам Великой Перми, молодой инок изучал языки и, составив для народа коми (зырян) алфавит, делал переводы Священного Писания. Не с мечом — со словом любви и благодати, с книгами Стефан в 1376 году отправился в земли беспокойные, враждебные Московскому государству. Рискованное предприятие: скольких последователей Стефана постигла насильственная смерть!.. Устюжанин, с детства знакомый с бытом, нравами таежных племен, смог увенчать дело успехом. В лесной языческой стороне появились школы, первые церкви. Степанко-Бог, его добром поминали пермяки столетия спустя. Обширнейшие территории благодаря подвигу святителя Стефана приобщились к христианской культуре.

10 мая — Степан.

В устных календарях — ранопашец.

Курицы, не решаясь покинуть седла-насесты, кудахчут, скворец перед дуплянской встряхивается, ворчит хрипло под нос, будто насморк подхватил: ей-ей, сейчас чихнет.

Холодно, лапти скользят по инею. Горько напахивает чадом печей, от берез — листом, сжавшимся в кулачок — от утренника отбиться. Тонет деревня в тумане, а по дороге брякоток колес, топанье копыт…

Страда, время для мужика горячее: «поел — и со двора». «.Сей хлеб — не спи, будешь жать — не станешь дремать». Все путем, все ладом: «Где оратай плачет (тяжело!), там жнея скачет (с веселья, что хлебушек удался!)».

Небось по уму-разуму наимогутнейшим богатырем былины возвеличали пахаря Микулу Селяниновича: взял и посадил в карман себе самого Илью Муромца вместе с конем!

«Баба Яга, раскорякою нога», «кривоногий растрепал, а зубастый причесал» — коснемся орудий труда земледельца.

Мелькают в былинах, загадках, песнях сохи, тогда как плуги были в ходу у славян с X века, как наиболее пригодные для дернистых, тяжелых почв. При подъеме целины применялись многозубые, многокорпусные рала.

На Севере долго господствовала лесополевая, подсечная система земледелия. Вырубалась в тайге деляна, кусты, деревья огруживали в валы и весной сжигали. Называлось это у нас «катать новинки». Как снизились урожаи, поле- льнище или ржище — забрасывалось, разрабатывалось новое.

Железными плугами и боронами у нас первыми овладели льноводы, кто умел зашибить копейку. Тем не менее я помню, на подволоке, в сарае, пылились деревянная борона — суковатка, ржавый сошник, к сохе оглобли. Добро выбрасывать? Э, места не пролежит, авось пригодится!

Интересно было забраться на чердак, рыться в хламе, перебирать пожелтелые бумаги о платежах на выкуп земли, о налогах-податях, картинки — там казаки на позициях под Перемышлем, тут царь-государь проводит смотр воинству, на гимнастерке — Георгиевский крест…

На улицу-то манило, нету моченьки! Носились гурьбой по щавель, собирать «пистики» — головки хвоща, которые и сырые хрупаешь в удовольствие, а сваренные в котелке на костре — совсем объедение.

Отрада сейчас — темные отметины пахоты, зеленеющие озими, ручьи в обрамлении желтых, блестящих, будто залакированных калужниц.

Бабочки порхают, зазывают их ловить. Птюшка — невеличка в кустах тенькает, как из горстки в горстку пересыпает серебряную мелочь. Золоченые пуговки мать-и-мачехи наводят на дурашливую мысль, что у весны зелен кафтан распахнут. Ни к чему ей пуговки, может, завтра поблекнут, облетят пухом.

«После ключника и дожди теплые» — в численнике указка. «Велик, голенаст, грамоте горазд» — о дождике подсказка. А и верно, грамотей: брызнет-пробрызнет, славно распишет пашни всходами, пожни травой — не налюбоваться. Чего там сулят зеленые письмена?

11 мая — тепляк-здоровяк, березовина.

Снег изник, земля обнажилась. Сказывали раньше, нечисть-де, зимовавшая под наметами-сугробами, выбралась на люди, православным пакостит, вяжется болезнями. От низинных лугов, из глубин хвойника нет — нет и дохнет холодом, сыростью, тленом: аж по спине мурашки.

Зато солнце припекает, ветер-здоровяк обдувает — дивья нам жить!

В березах — движение сока. Напор велик, поранена береста, влага так и сочится. Подсыхая, она краснеет — в крови стволы, аж не по себе, как посмотришь.

«Березовицы на грош — лесу на рубль изведешь».

Знаете, у нас березовым соком мало увлекались.

Ребятня лакомство промышляла… в сосновых борах!

Влезу на горку, Обдеру телку, Мясо брошу, Кожу кину, Сальце съем.

Страсть сколько деревьев нами портилось. Облупишь со ствола кору, под ней плотная, сладкая и сочная «болонь». Ножом, балалаечной струной она снимается в виде лапши. Из лакомств лакомство сосновое «сальце», присыпанное толокном.

Березовицу цедили в посуду, использовали как целебное снадобье. Испить соку — хворь как рукой снимет.

12 мая — Девяти мучеников Кизических. День лечений.

«Девять святых мучеников от девяти недугов, девяти напастей исцеляют».

Отчаливали последние суда на Мурман, развертывался лов: «море — то же поле». Пахотная страда разгоралась…

Сегодня слечь в постель рыбаку, на нивушке оратаю?

Господи, спаси и помилуй, ведь дому разоренье!

Знахари Вашек, Мезени, Лешуконья призывали Данилу на белой кобыле, Бабариху, коя на синем камне на синем море сидит, калену сковороду держит — недуги жечь-палить…

Колдовали над одром хворого, по книжке-рукописи зачитывали заговор древний, от дедов-прадедов, «чтобы не ломало, не томило, не жгло, не знобило, не трясло, не вязало, не слепило, с ног не валило и в мать сыру землю не сводило. Слово мое крепко — крепче железа! Ржа ест железо, а мое слово и ржа не ест. Заперто мое слово на семьдесят семь замков, замки запечатаны, ключи в окиян-море брошены, кит-рыбой проглочены…».

14 мая — Яков.

«Солнце встает — выдается лето сухо и ведрено; облачный восход — на дождливый сенокос».

«Теплый вечер, звездная ночь — к урожаю».

Старики за погодой следили, молодежь подтрунивала: «У нашей бабки на все догадки. Смотрит-примечает, ничего не пропускает — примет немного, а на воз не скласть».

В доме достаток, верила в прошлом деревня, зависит и от движения сока берез и распускания почек, от урочного спада половодья, нереста рыбы, расцвета растений, прилета птиц и от солнечных восходов и закатов. Судьбу зерна в земле предрекают раскаты грома в небесах и лягушка на пруду. Забегая вперед, скажем, что, по поверьям предков, ни один месяц годового круга не обладал столь широким набором поворотных дат, как май: 6, 14, 15, 22, 27 и 28 — примите во внимание.

Время, силы мужика отдавались посевной.

Паши, паши… А сей с оглядкой! Предостерегали устные численники: «Раннее яровое сей, когда вода сольет, а позднее — когда цвет калины в кругу». «Кукушка кукует — льны сей». И так далее, и тому подобное, постоянно в сопряжении, в теснейшей связи полевых работ с течением весны, с окружающей средой.

Кратко о зерновых культурах Севера, вообще России.

«Тот и хорош, у кого рожь». Россия раньше сосредоточивала более половины ее мирового производства. Отличие в том, что Архангельская, Вологодская губернии, помимо озимой, занимались яровой рожью. Упорство, трудолюбие достойно вознаграждались: коми, русские, вепсы, карелы брали урожай до 150 пудов (24,6 ц) в пересчете на гектар. Ведь в Приполярье, в нынешнем окраинном Нечерноземье!

Из пшениц охотно возделывалась красная. Душисты, вкусны выпекали из нее пироги и витушки, поел бы сегодня! Заметим, северяне первенство отдавали зерну местной селекции. Вдоль Онеги, Цильмы, в очагах выдающейся крестьянской культуры, с XIX века возделывали сорт необычайно скороспелый, урожайный, который, попав в Канаду, послужил основой знаменитых американских пшениц.

Ячмень к началу XX века составлял более половины сбора зерновых в Архангельской губернии. Наивысшей урожайности ячменя по стране добились вологжане. В 1913 году из России на экспорт вывезли 239,5 млн. пудов ячменя.

В этом же, 1913 году Россия вывезла 39,5 млн. пудов ржи, 203,1 млн. пудов пшеницы, около 100 млн. пудов различной муки, гороха, кукурузы, бобов, фасоли, овса.

Примерно сто лет назад наша страна держала мировое первенство по производству овса, с 80-х годов XIX века уступив его Северной Америке. В Архангельской губернии овес не везде высеивался по суровости климатических условий.

14 мая — Еремей.

В устных календарях — яремник.

«Вёдро на Еремеев день — хороша будет хлебная уборка; ненастье — всю зиму будешь его помнить да маяться».

«Рожь говорит: сей меня в золу, да в пору, а овес — сей меня в грязь, а я буду князь, хоть в воду — да в пору».

«На первую майскую росу бросай горсть яровины на полосу».

Княжили бы ячмень и пшеница, рожь и овес, пору выбирал крестьянин, сам себе агроном, поэтому «яремников», «запрягальников» в устном календаре несколько.

Вспомним, слепцы, калики перехожие пели, что архангел Гавриил на ниве с сохой, с ним Богородица с сетевом.

Заповедь, от века нерушимая: женщинам из злаков должно сеять яровые, мужчинам — едино озимую рожь.

В таежной глуши, людных посадах городов, соблюдавших заветы старины, нынче встреча весны под именем «маевки» (1 мая по старому, 14 мая по новому стилю).

15 мая — Борис и Глеб, Афанас.

В устных календарях — барышник, соловьиный день.

Под общей крышей соловьи и торгашество, трезвый расчет? Жизнь, ничего не скажешь. Нужно было уметь крестьянину продавать без убытка, покупать без изъяна и наклада. Старались на барыш-день заключить хоть маленькую, но выгодную сделку — целый год будешь с барышом!

Присловья содержались тут взаимоисключающие: «Борис и Глеб сеют хлеб"» и «Не отсеялся до Бориса — с Бориса сам боронися». То есть иссякают благоприятные сроки. Между прочим, это не про нас. У нас посевная страда позднее начинается и позднее заканчивается. Нам ближе: «Не отсеялся до Афанаса — не поешь хлеба до Спаса». Крестьянские Спасы в августе, значит, затянешь с яровыми, долго не видать на столе свежего хлеба!

Кого устные святцы переводили на крестьянское положение, кому доверялось самое святое, коль «земля на зернышке стоит»?

Известно, что великий князь Владимир — Креститель Руси распределял города, княжеские уделы между подраставшими двенадцатью сыновьями. Так, старшему Святополку досталась Пинская земля, Ярославу — Новгород, Борису — Ростов Великий, Глебу — Муром. Похоронив отца, Святополк приступил осуществлять кровавый умысел — уничтожить братьев, прибрать к рукам всю власть. Первыми жертвами пали младшие, Глеб и Борис. Заранее предупрежденные, они не подняли меча из опасений вызвать междоусобицу, ибо мир, покой страны ценили выше своего бренного бытия.

Ярослав, подоспевший из Новгорода, разгромил войско братоубийцы, занял Киев. Святополк бежал за рубеж.

Это событие возбудило умы современников. Святополка заклеймили прозвищем Окаянный, братья-страстотерпцы вскоре были причислены к лику святых, первых святых от плоти народов российских. В Киеве их мощи, прославленные чудотворениями, принял пятиглавый храм.

Праздник благоверных Бориса и Глеба, свидетельствует история, пришелся на день, когда в древности разыгрывалось действо в честь всходов, ростков на нивах, юной древесной поросли.

Наверное, от древних обычаев и поверий и пошло почитание голосистого, народом любимого глашатая весны — соловья. Скажи после этого, что трудовой пот, заливавший глаза, отрешал крестьянина от радостей общения с природой!

Тонкие, поэтичные приметы связаны с пернатым певцом ольховых куртин, перелесков с травой по пояс.

«Соловей запел — конец водополи».

«Запоет соловей на другой день после Еремея — будешь с хлебцем».

«Соловей неумолчно поет ночью — к вёдру».

Пусть ледяной ветер бьется, мокрого снега сыпанет из лохматой тучи — соловушке нипочем. На час бы утихла заваруха, пуще гремит и щелкает.

«Поют соловьи перед Маврой — весна зацветет дружно».

16 мая — Феодосии Печерский — отец русского монашества.

В устных календарях — Мавра и Макавей. В этот день — зеленые щи, молочница и макосей.

Лишь в весну раннюю у нас скот покидал хлевы на Юрья. Пастьбу начинали по состоянию поскотин: «Свежая травка — молоку прибавка». «Не обездоль корову едой, будет удой».

На Севере этот день далеко не всюду молочница, куда вернее — зеленые щи. Крапива, щавель в горшок, «щи — хоть во рту полощи», а горячо и ладно. Хлебали, приговаривая: «Мавруша, покушай, Маковей, поговей».

Сев мака — можно мимо пройти?

Церкви, монастыри и миряне отмечали день преподобного Феодосия Печерского, подвижника, при крещении Руси заложившего основы русского иноческого жития.

Есть повод сообщить количество монастырских насельников. К 1913 году Архангельская епархия числила 162 монаха, 58 послушников, 149 монахинь и 161 послушницу; Вологодская соответственно — 192 и 93, 75 и 334; в стенах костромских монастырей жили ПО монахов и 214 послушников, 251 монахиня и 1518 послушниц; в ярославских — 202 инока, 10 послушников, 247 инокинь, 1496 послушниц и т. д. Соразмерить эти цифры хотя бы с хозяйственной деятельностью таких монастырей, как Соловецкий, Кирилло-Белозерский, Ипатьевский, Валаамский, напросится вывод, что и для иноков-черноризцев Егорьев день, Степан-ранопашец или Еремей-яремник были издревле не звук пустой.

17 мая — Пелагея.

«Пришла Пелагея — огородницам наставница».

«Что за порядок — огород без грядок?» Улучи часок-уповодок, потрудись лопатой. Редька уже «пять яств: редечка триха да редечка ломтиха, редечка с маслом, редечка с квасом да редечка так!».

18 мая — Ирина.

В устных календарях — рассадница.

Брюкву-галанку, свеклу, редьку сеешь, в парник рассаду переносишь, сотвори, бабонька, ограждение супротив дурной травы и прожорливой нечисти. Всех делов: поставь наземь щелявый горшок, на него уложи стебель крапивы. Не доли, сорняк, мои гряды, подавись крапивой, тварь прыгучая и ползучая!

Спокон веков помогало, будь благонадежна.

Поливать вволю, повыдергивать мокрицу, навозной жижей, золой подкормить, обирать гусениц, — ой, неуж спина переломится? Не опалил рассаду иней, куры-дуры ее не выскребли — готовь бочки под огурчики, под капусточку, в подполье — уголок, ссыпать редьку впрок. Урожай на диво, соседкам на зависть, главное, почитай, даром — чего он стоит, пропащий-то щелявый горшок?

Одна неувязка: время на огородные дела выкроить сложно. Работа накладывалась на работу.

Паши, борони, новинки катай и о сенокосе радей. «На Ирину худая трава с пашни вон» — пускались палы выжечь лонишную траву. От кустарников покосы расчищались, заливные луга — от сора, хлама, притащенного половодьем.

19 мая — Иов и Денис.

В устных календарях — огуречник, горшечник, горошник и росенник.

Важным источником доходов были кустарные промыслы. Допустим, в деревне Залесье близ Кубенского озера что ни изба — печи громадные, кухни, полати просторные. Гнездо вековечных гончаров. Им, так же как и мастерам-горшечникам из деревень под Тоймой, Устюгом, в месяцесловах указано: глину копай.

«На Дениса сеять бел-горох не ленися». «Денис — росенник, на росенника большая роса — огурцам большой род». «Ясный день на Дениса — к урожаю огурцов».

«Горох да репа — животу не крепа», а «редька добра, коли рыбы нет», но горох выращивали на шаньги, кисели, похлебки-гороховицы.

О рыбе упомянуто, вероятно, потому, что к 20 мая в части местностей приурочивали в озерах тони, первые после нереста щук, плотвы.

«Чудак рыбак: рыбу ловит, а сам не ест». Себе что поплоше, лучшее на продажу. Сидя за постной ушицей, ловцы знай похваливали: «Рыбка-плотичка — осетру сестричка». Попадись осетр в сети, мимо котла уплыл бы, к перекупщикам.

21 мая — Иоанн Богослов.

В устных календарях — Иван золотой, пшеничник.

«Загоняй кобылу и паши под пшеницу».

Сокровищница коллективного разума, опора верных решений, народные численники сполна делились накопленным опытом хозяйствования на земле. «Паши мелко, сей редко: редкий сев к частому в сусек не ходит» — совет о яровых хлебах из века в век. Тем не менее смотри, готова ли пашня принять зерно? «В поле не давай дуракам воли…» «Совет глупцу, что зеркало слепцу…» Что если эту полосу под пар занять? Заклеверить? «Хлеб по хлебу сеять — не молотить, не веять!».

22 мая — Никола-с-теплом, Никола Вешний.

Цветут черника, незабудка, белым-бела черемуха, стало быть, сажай картошку.

«Пришел бы Никола, а тепло будет» — новый достигнут рубеж весны. «Не хвались на Юрьев день посевом — хвались на Николин день травой». Тепло-то тепло, только по ночам зябко: «От Николы осталось двенадцать утренников, коли не весной, так после Семен-дня (14 сентября)».

Зелен, благодатен май, но больше мужику по душе, когда посевы мочит: «На Николу дождь — будет жито и рожь».

Страда полевая, плуг дает земле дыхание. Дивны запахи свежевспаханных полос, сливаются с ароматом черемух и запышневшей травы, обнаженных песчаных берегов, где на камнях сохнет тина.

До нового урожая — месяцы тяжкого труда: «С Николы вешнего крепись, хоть разопнись, а с Николы зимнего — живи, не тужи!».

Голодный, травной — весной Никола, сытый, холодный, — естественно, Никола зимой. Два отсчета времени. Настолько великие, что иностранцы, в прошлом посещавшие Русь по делам дипломатии, торговли, уезжали с уверенностью: здесь ставят Николая, епископа Мир Ликийских, превыше кого бы то ни было. Народная молва гласила: «Проси Николу — он Спасу скажет».

Из обычаев, сомкнутых с этой датой, напомним исполняемый неукоснительно: оделять милостыней странников, убогих, нищую братию. «Не накорми в Николин день голодного — сам наголодаешься». Хотя на вешнего, голодного Николу не до разносолу, поделись последним: «Прохожий — человек Божий».

На суше и на море хранит Никола, пастырь светлейший. Он невинно осужденных от тюрьмы и казни спасает, люду честному защита и опора.

Мне в Шенкурске об иконе кисти богомаза-самоучки рассказывали: на ней святитель в епископских ризах пособлял мужику поставить опрокинувшуюся на грязной дороге телегу. Было, было и такое: «Никола мужику воз поднимает».

Никола Вешний — знаменательная веха в Поморье. Зверобои заканчивали «весновальный промысел». Например, в 1910 году архангельскими охотниками было добыто 22 986 нерп, морских зайцев, гренландских тюленей, лысунов и т. д. Выручили зверобои 93 722 рубля. Впрочем, с хозяевами, снабжавшими их боеприпасами, продовольствием, одеждою.

23 мая — Симон Зилот.

«На Симона Зилота мать сыра земля именинница».

«Кормилица», «родимая», «Божья ладонь» — все сокровенные помыслы крестьянина были о ниве-пажити. «Кого мать сыра земля полюбит, тот голоден не будет». Однако «за труд и пот земля прирождает». «Не столько роса с неба, сколько пот с лица», пашню к плодородию готовит.

Грех робить? А без хлеба бедовать? «Кто досевает пшеницу на Симона Зилота, у того она выйдет как золото» — закрепился в устных численниках перелом умонастроений.

Травознаи, крадучись, ходили по лесам, пожням, болотам. Им наказ: «собирай коренья на зелья».

Симон Зилот содействовал искателям сокровищ, «кладовщикам». Добро прятали в войны и нашествия, от соблазна подальше, сбирая средства на крупные траты, про черный день и на старость. Бедняк норовил зарыть медные пятаки, веря, что денежка и на том свете пригодится. Может, с Зилотом связывалось поверье, мол, весной «просушиваются клады» и горят над ними блуждающие огоньки? Народная мудрость не поощряла охотников разжиться в одночасье за чужой счет: «Клад добудешь, да домой не будешь!» «На что клад, коль в семье лад?» «Толк да лад, тут и клад». Словом, от добра добра не ищут.

24 мая — Мефодий и Кирилл — учителя Словенские, Мокий.

В устных календарях — день мокрый.

«В день Мокия мокро — все лето таково».

«Коли туманно, багряный восход солнца, днем дождь — к мокрому, грозному лету».

Что бы ни предрекали приметы, пусть помочит не сегодня, так завтра: «Дождь в мае хлеба подымает», «Весенний дождь лишним не бывает».

Выбежать на улицу, босиком проскакать по луже — ничего больше мальчишкам для счастья не надо.

Дождик, дождик, лей На меня и на людей! Уж ты дождем-дождем Поливай ковшом…

Азбука-кириллица служит нам вот уже более тысячи лет. На ее основе построена письменность многих народов.

В последние годы день памяти двух братьев выливается в праздник культуры, дружбы и единения славянства.

25 мая — Епифан в красном кафтане.

Схлынули талые воды. Подсыхают лужи, обрамляясь сочной пушистой зеленью. Где ручьи бурлили, потоком разливается трава.

Погрозили «черемуховые холода» и попятились перед «рябиновым теплом».

Ночью грохотала гроза, в дребезжащие от нахлестов дождя и ветра стекла окон заглядывали молнии, гром сотрясал избу и лило, хлестало с желоба…

Небо на восходе побагровело от края и до края, солнце взошло неправдоподобно огромное, тоже багровое…

Ну, быть впереди суше и зною!

«Коли на Епифана утро в красном кафтане — к пожарному лету».

26 мая — Лукерья.

В этот день в Вологде совершается память преподобных Макария и Тарасия Глушицких.

В устных календарях — комарница.

Жарко и влажно. Вечером из избы не выйти: мошкара, комарье…

Ну, «за комаром не с топором, за мухой не с обухом»!

Сев зерновых, посадка картофеля, починка поврежденных в водополь мостов и переправ, работы в саду — недосуг отвлекаться.

Тягостно скоту с непривычки. Обороняются кони, хлещут хвостами и вдруг примутся кататься по земле.

Готово у мужика усмешливое словцо: «И комар лошадь свалит».

27 мая — Сидоры.

В устных календарях — сиверы.

Предупреждали деревенские святцы:

«На Сидора сиверко — лето холодное».

Ободряли:

«Пройдут Сидоры, отойдут и сиверы, и ты, стриж, домой летишь».

Желательно прекращение холодов, в которые на пашню выезжали с рукавицами про запас. А ветры с Поморья, «сиверы», вероятны, напустят еще стынь утренников.

Как ни странно, запоздалые весны скорее кончаются. Правило не без исключения, но оправдывается сплошь и рядом.

В березах, как на флейте наигрывает, заливается желто-золотая иволга, реют под облаками стрижи, алая, будто в малиновом соку выкупалась, чечевица примостилась на ольхе и насвистывает: «Что ты видел? Что ты видел?».

Как не увидеть, что наступила «ключимая весна», в глазах рябит от высыпавших везде и всюду одуванчиков.

Заполярью никакой Сидор не страшен, если у песцов в норах детеныши, оленуха-важенка, сбросив рога, пасет новорожденных своих «пыжиков»…

28 мая — Пахом.

В устных календарях — бокогрей, зеленый шум.

Тени прозрачно-зеленые, с ив несет пух.

«На Похожа тепло — все лето теплое».

«Пришел Пахом — запахло теплом».

Зачем скромничать? С головой в теплынь окунаешься, безумолчен зеленый прибой лесов, рощ, и коростели кричат на лугах вперегонки, и дни раздвинулись: ложимся — светло, встаем — светло.

29 мая — Федор.

В этот день совершается память святых угодников Вологодских преподобных Кассиана и Лаврентия Комельских.

В устных календарях — житник.

Самый северный злак, жито-ячмень, положено сеять на свежем навозе, в новолуние, избегая работать при западном и юго-западном ветрах. Шел ячмень на крупы, муку, из которой выпекался воспетый колядками хлеб-ярушничек. «Жито» и «жить» — слова одного корня, спокон веков ячменю на хлебных нивах широка полоса.

31 мая — Федот и мучениц семь дев.

В устных календарях — овсяник.

Приличествовали дате приложения не только об овсе: «Семь дев сеют лен». «Сеют лен у семи Олен».

Ах, про Олен в святцах ни звука? Не шибко ладно, зато складно!

Сады в цвету. Лес набирает листву, узорится мягкой хвоей.

У весны, согласно месяцесловам, три долга, три завета: тьму зимнюю одолеть — март с нею справляется; снег согнать, землю пробудить — апрель поля парит, живой водой отпаивает; зелень привести достается маю — он «лес наряжает, лето в гости ожидает».

Обнове рощ радуется крылатая молва: «Придет Федот, дубовый лист развернет». «Коли на дубу макушка с опушкой, будешь мерять овес кадушкой» — воодушевляли пахарей устные численники. «На дубу лист в пятак — яровому быть так».

Выше, гуще озимь, сочна и шелковиста. Гроздья ягод завязывает смородина. Обозначились всходами поля ранних яровых. «Федот — земля взялась за род» — подбивался итог травня-цветня.

Север, Русь деревенская!

Пашня — с мужиками, бабами бок о бок архангел-благовестник Гавриил за сохой, Пречистая Богоматерь с лукошком-сетевом. По косогору, раззолоченному купальницей, Юрий вешний дозорит стадо в травах, в душистых метелях отцветающих черемух. Огород — старец Иов пособляет огурцы выносить на гряды. Под окошком избы Микола Угодник в рубище, в берестяных лапоточках стучится за милостыней…

А лес, хвойный сумрак, там леший ухает под пучеокого филина; в избушке на курьих ножках Баба Яга печь топит, дожидаючись, не появится ли мальчонка-баловник, без спросу убежавший от бабушки с дедушкой; у речной излуки русалки волосья чешут, смехом заходятся бесстыдницы, все-то голышом…

Май, он всегда короток. «Рада бы весна вековать вековушкой, но прокукует кукушкой, соловьем зальется — к лету за пазуху уберется».

Ступал май на порог — пылили пыльцой жгутики-сережки осин; июнь май сменяет — шиповник в розовых бутонах, источает медовый аромат мохнатая кашка.

Странной и страстной песней привечает май таежный отшельник глухарь, а провожает, забившись на линьку в темень хвойных урочищ.

Одни тетерева-полевики на зорях урчат неугомонно, вальдшнеп в синих сумерках облетает лесные овраги, окрайки сырых луговин, и по-прежнему в болотах ликует журавль:

— Жи-изнь! Жизнь!

Зовет об эту пору благоуханье черемух, плеск перекатов позоревать с удочкой у залетного плеса. Сидишь, слушаешь птичьи хоры, и крепнет чувство близости, кровного родства со всем, что есть на твоей земле, от города, где живешь, до последней травинки, по которой ползет муравей.

По свидетельству летописей.

979 год — ветры, ужасные грозы на Руси, причинившие «много пакости».

1091 год — в Киевской земле, словно в предвестье небывалого урожая, «круг на небеси явился велик». «Огненный змей, спустившийся в час дня мая месяца… со стороны солнца на землю», повествуют древние грамоты, ознаменова разгул стихий: «Стонала земля, все слышима». Несмотря «на умножение плодов всяческих», людей и скот постиг мор.

1127 год — на Северо-Западе Руси до 13 мая лежал на полях снег.

1280 год — под Москвой и Тверью смерчи, ураганы. Вихрями поднимало воздух постройки. «Многих людей изби гром», — дополнил показания очевидец!

1383 год — затяжные холода. Даже в центральных волостях Руси санный путь сохранялся четыре недели после Благовещенья (до середины мая).

1420 год — суровая весна, сырое холодное лето.

1525 год — на Руси засуха, охватившая конец весны и лето: «и мгла бысть велика 4 недели, солнца и луны не видеть, и земля горела, и дымове велики… Не родися никакое жито, ни обилие, ни сено».

1621 год — высокий подъем воды в Северной Двине. От ледохода пострадал острог в Холмогорах: «стены и башни подмыло».

1679 год — до конца мая холода длительного отзимка. На пахоту выезжали по снегу.

1723 год — затяжной ледоход, заторы под В. Устюгом. Сильное наводнение: в городе затопило стрелецкие слободы, в мае по улицам ездили на карбасах.

ИЮНЬ — ХЛЕБОРОСТ.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ ИЮНЯ.

1 июня — Благоверного великого князя Димитрия Донского (1389). Преподобного Корнилия, игумена Палеостровского, Олонецкого (ок. 420). Благоверного князя Иоанна Угличского, в иночестве Игнатия, Вологодского (1523). Преподобного Корнилия, чудотворца Комельского (1537).

2 июня — Мучеников Фалалея, Александра и Астерия (ок. 284). Обретение мощей святителя Алексия, митрополита Московского, всея России чудотворца (1431).

3 июня — Владимирской иконы Божией Матери (празднество установлено в память спасения Москвы от нашествия крымского хана Махмет — Гирея в 1521 г.). Равноапостольных царя Константина (337) и матери его царицы Елены (327).

4 июня — Мученика Василиска (ок. 308).

5 июня — Преподобного Михаила исповедника, епископа Синадского (821). Обретение мощей святителя Леонтия, епископа Ростовского (1164). Собор Ростово — Ярославских святых.

6 июня — Преподобного Симеона столпника на Дивной горе (596). Преподобного Никиты, столпника Переяславльского (1186).

7 июня — Третье обретение главы Предтечи и Крестителя Господня Иоанна (ок. 850). Священномученика Ферапонта, епископа Кипрского (IV).

8 июня — Апостолов от 70-ти Карпа и Алфея (I). Мученика Георгия Нового (1515).

9 июня — Преподобного Ферапонта Белоезерского, Можайского (1426). Мученицы Феодоры девы и Дидима воина (304). Праведного Иоанна Русского, исповедника (1730).

10 июня — Преподобного Никиты исповедника, епископа Халкидонского (IX). Священномученика Евтихия, епископа Мелитинского (I). Святителя Игнатия, епископа Ростовского (1288). Никейской (304) и Чухломской (Галической) (1350) икон Божией Матери.

11 июня — Мученицы Феодосии девы, Тирской (307–308). Блаженного Иоанна, Христа ради юродивого, Устюжского (1494). Иконы Божией Матери, именуемой «Споручница грешных».

12 июня — Преподобного Исаакия исповедника, игумена обители Далматской (383).

13 июня — Апостола от 70-ти Ерма (I). Иконы Божией Матери «Нерушимая Стена» (1049).

14 июня — Мучеников Иустина Философа и другого Иустина и с ними Хари-тона, Хариты, Евилиста, Иеракса, Пеона и Валериана (166). Преподобного Дионисия, игумена Глушицкого (1437).

15 июня — Святителя Никифора исповедника, Патриарха Константинопольского (828). Киево-Братской иконы Божией Матери (1654).

16 июня — Мучеников Лукиллиана, Клавдия, Ипатия, Павла, Дионисия и Павлы девы (270–275). Сретение иконы преподобного Димитрия Прилуцкого, Вологодского чудотворца (1503).

17 июня — Святителя Митрофана, Патриарха Константинопольского (325–326).

18 июня — Священномученика Дорофея, епископа Тирского (ок. 362). Перенесение мощей блаженного Игоря, великого князя Черниговского и Киевского (1150). Игоревской иконы Божией Матери (1147).

19 июня — Преподобного Илариона Нового (845). Святителя Ионы, епископа Великопермского (1470). Пименовской иконы Божией Матери.

20 июня — Священномученика Феодота Анкирского (303).

21 июня — Великомученика Феодора Стратилата (319). Святителя Феодора, епископа Суздальского (1023). Ярославской (XIII) и Урюпинской (1821) икон Божией Матери.

22 июня — Святителя Кирилла, архиепископа Александрийского (444). Преподобного Кирилла, игумена Белоезерского (1427). Мучениц Феклы, Марфы и Марии в Персии (346). Преподобного Александра, игумена Куштского (1439). Святого Кирилла Вельского (Важского).

23 июня — Священномученика Тимофея, епископа Прусского (IV). Обретение мощей святителя Василия, епископа Рязанского (1609). Собор Рязанских святых. Святителя Иоанна, митрополита Тобольского (1715). Собор Сибирских святых.

24 июня — Апостолов Варфоломея и Варнавы (I). Иконы Божией Матери, именуемой «Достойно есть» («Милующая»).

25 июня — Преподобного Онуфрия Великого (IV). Преподобного Петра Афонского (734). Преподобных Вассиана и Ионы Пертоминских, Соловецких (1561). Преподобных Онуфрия и Авксентия Перцевских, Вологодских (XV–XVI). Преподобного Стефана Озерского, Комельского (1542).

26 июня — Мученицы Анилины (293). Преподобных Андроника (1395) и Саввы (XV) Московских.

27 июня — Пророка Елисея (IX в. до Рождества Христова). Благоверного князя Мстислава, во святом Крещении Георгия, Храброго, Новгородского (1180).

28 июня — Пророка Амоса (VIII в. до Рождества Христова). Святителя Ионы, митрополита Московского, всея России чудотворца (1461). Мучеников Вита, Модеста и Крискентии питательницы (ок. 303). Блаженного Августина (430).

29 июня — Тихона, епископа Амафунтского (425). Преподобного Тихона Луховского, Костромского чудотворца (1503).

30 июня — Мучеников Мануила, Савела и Исмаила (362).

* * *

«Лето крестьянину мать и отец». И горожане считались с тем, что «лету дважды не бывать».

Широкий пояс огородов, пастбищ, посевов охватывал, скажем, средневековую Москву. Иностранцев поражал деревенский ее простор, обилие садов, наряду с близостью дубрав, боров-рамений, лугового раздолья, сообщавших русской столице облик самобытной живописности. Исполинский, в золотом шеломе столп Ивана Великого, кирпичные башни и стены Кремля, белокаменное узорочье Китай-города, богатые палаты, расписанные цветисто, изукрашенные резьбой терема, и всюду храмы, на улицах липы, сосны, вязы, лужайки прямо у домов, вдоль берегов Москвы-реки, и звоны колоколен, и разноголосица петухов, мычанье коров.

Или — Вологда. За заставами простирались выгоны, льнища, лесные угодья, где собирали рыжик, малину. У быков Красного моста рыбак выбирал сети поспеть на торжище с язями и щуками, в Духовом монастыре били к ранней заутрене, пел во Фрязинове рожок, стучали на Подлесной пастушьи барабанки: городским улицам, по которым прогонят скот, долго-долго пахнуть молоком, хлевным духом…

«Лето-припасиха» — с молвы дедов-прадедов в устный численник осело. «Что летом ногой приволочишь, то зимой губами приберешь».

Сперва, конечно, посади и посей, а то будет нечего припасать. Посевная продлевалась почти до середины нынешнего июня, посадка овощей и дольше.

Главное, чем устойчиво, крепко хозяйство — сенокос и жатва, подъем паров, сев озимых, уборка и расстил льна, — приходится на лето. Повышена цена времени: «Часом опоздаешь — годом не наверстаешь».

«Не земля родит — год».

Какой год считать благоприятным, легким, какой тяжелым?

«Худо лето, коли солнца нету».

«Не моли лета долгого, моли теплого».

«Зеленый год» — два слова, встарь наводившие ужас. В начале ХУП века похолодание, обрушившееся на Европу, горем, бедствиями отразилось на Руси. От затяжных стуж-отзимков, лютого ненастья не успевала выколоситься даже рожь, посевы зелеными уходили под снег.

«Дождливое лето хуже осени».

Вместе с тем пагубен и палящий зной.

«.Сухмень — в поле колос скорбит».

Крестьянин готов был поступиться «зеленой страдой» на лугах, лишь вознаградила бы его труды «хлебная страда».

«Когда сено гнило, тогда в сусеке мило».

«Сено черно, так каша бела».

К погоде вперед на лето примеривались с декабрьского почина зимы, с январских стуж и февральских метелей.

Природа нема и никогда не молчит. Она говорит с нами блеском звезд ополночь и утренней росой, раскатами грома и шорохом муравьев по опавшим иглам соснового бора, только нам бы постичь ее язык! Встарь этому Способствовали устные численники-месяцесловы, как азбука, по которой учились проникать в смысл вьюг зимой, дождей летом, вешних половодий и осенних листопадов.

Перволетье. Белые ночи. Нежная, ярчайшая в году зелень трав, деревьев, посевов.

С вешней поры утвердишься, что ничего нет благоуханней растущей травы. Только теперь не луговой, где солнцепек путает запахи, но лесной — прогалин, полян, где густота нависи оберегает еще черемухи в цвету; мох влажен, столбы солнечного света, пропущенного сквозь кроны, рябят танцами золотых мошек, и хвойные лапы елей украшены свежими побегами. Чуть проклюнувшиеся иглы мягки, чешуя завязей шишек рдяна, желта осыпь пыльцы, и эта мягкость, светлая зелень так отвечают лепету необмятой листвы, ее плеску, синей сумеречности. Листва струит тонкий-тонкий аромат, который невмочь перебить волглым струям от мхов, трухлявых колодин, сухим, горячим запахам муравьищ, солнечных лужаек. Так, тьме ночи не дано погасить одинокий огонек избы спящей деревни; так, вою и стону метели не справиться с поддужным колокольчиком ямщика, чей звон залетел к тебе, пробился из дальнего-дальнего детства… Трава! Пробилась и в лесу, растет, пышнеет!

Волнуют всходы ранних яровых. Ячмень, пшеница, овес — что ни полоса, то и особый оттенок зелени, нежный в своей беззащитности пушок. Кто смеет его тронуть и погладить, то это бегучие тени облаков.

«Хлеборост» назван июнь устными святцами, он постарается оправдать звание.

А пушицы, травы, называемой иначе заячьи лапки, вдруг столько объявилось, что пади сырых логов словно снегом покрыты. Белые кисти шелковисты, чисты. Вот бы окунуть их все разом в яркие краски июньских рассветов да закатов, да расцветить пожни, берега озер — то-то красота будет! И на пресницах деревенских модниц, на балконах изб нет таких колеров!

Что ж, того и ждать, раз июнь именовался раньше «разноцветом». За ним право распускать герани и ромашки, духмяный лабазник и алые, розовые гвоздики, голубую синюху и лиловые луговые васильки…

Светлейший месяц светлейшего времени года, всем богат июнь.

А вспомнишь деревенские святцы, поневоле убавится пылу: «Богат июнь, у апреля-дедушки подбирает крошки». «Июнь — в закрома дунь. Поищи, нет ли где жита, по углам забыто. Собери с полу соринки, сделаем по хлебцу поминки». «Отец с сыном, май с июнем, ходят под окнами, побираются».

Ловлю себя на мысли: может, прибеднялись мужики? В русском, знаете, характере на себя наклепать, прикинуться, будто из-за угла мешком пришиблен. С бедняка, вестимо, взятки гладки, с дурня и вовсе спросу нет.

Север, в сущности, не испытал оков крепостничества. Земля долго оставалась общинной собственностью. Было до середины XIX века — расчисти от леса, кустарников новину и владей. Накосил сена, сметал стог — твое. Вспахал, засеял, выросло — твое, хоть репа, хоть лен. Суровы климатические условия, все же приложи руки, земля разве обманет! Реже недороды на важских, двинских, сухонских подзолах, суглинках, чем на южных, подверженных засухам черноземах или в пшеничном Поволжье.

Правда, с годами и на Севере резче проступала чересполосица. Жители старых деревень у нас от нехватки пахотных земель еле-еле сводили концы с концами, тогда как у соседей, в Брусной, под Брусенцем, амбары ломились от зерна.

Не всем известно, что Россия и продавала, и закупала хлеб. Допустим, в 1913 году страна завезла, преимущественно из Германии, ржи более 12 миллионов пудов, пшеницы — почти 1,4 миллиона пудов…

Ладно, «в июне есть нечего, так жить весело: цветы цветут, соловьи поют».

«Май — под каждым кустиком рай», а июнь — «каждый кустик ночевать пустит».

Чего уж, хоть ночуй в поле, столько всего наваливалось: посевную кончай и навоз под пар вывози, открывай прополку, за огородом следи и начинай косьбу.

«Поводит июнь на работу, отобьет от песен охоту» — в деревенских святцах заявлено.

Ей-ей, прибеднялись, лукавили! При переходе от весны к лету Русь пашенную, сельскую как раз настигала урочным накатом песенная, игровая стихия, тем более широкая, что народная обрядность, гулянья молодежи по временам подверстывались к религиозным праздникам.

С весной прощанье, его кое-где отмечали еще с Николы Вешнего, когда сады в цвету, кукушки без умолку кукуют, коровы с утра до вечера на выгоне, кони по ночам пасутся на свежей траве, по колено в росах.

Обряд совершался за околицей в лесу. Сломленную ветку цветущей черемухи девушки убирали лоскутьем, лентами, вешали на нее крестики нательные, куковали кукушечкой.

— А не покумиться ли, сударушки?

— Покумимся — полюбимся!

Сквозь душистую зелень листьев целовались кума с кумой в знак сердечного расположения, отныне они все едино что крестные сестры.

Венец древнего действа — вечером на реке, после угощенья, у костра, игр и песен, когда самая отчаянная кумушка-голубушка, раздевшись, окунала «кукушку» в воду на глубине, на быстрой струе, под пенье обрядовое, под щелканье соловьев и звон боталов стада.

Кстати, «крестины кукушки» чаще проводились после Николы травного, вообще обрядовость кочевала по праздникам в зависимости от того, где что уцелело, что воспринято исстари.

В Вознесенье обычай стряпать обетное печенье — «лесенку», «Божью окутку», «Христовы лапотки» — соблюдался почти повсеместно.

«Лапотки», «онучки» — без них как можно? По поверьям деревень, Спас, сын Божий, от Воскресенья до Вознесенья Русь обходит, а земля-то обширна, а обутка-то лыковая, не ноская, надобна ей перенова.

У «лесенок» оттого семь перекладин-ступенек, что Христу восходить-возноситься на семь небес. К тому же «лесенка» — ржи помога:

Расти трава к лесу, Рожь — к овину…

Вознесенье праздновали чаще в мае, Святую Троицу, Духов день обыкновенно в июне.

«Зеленые святки», березе именины! «Березынька скрипела, всех девушек кликала», наказывая в рощи, в луга идти, обещая сама согнуться, в веночки завиться:

Лиственный мой венок, Лиственный дорогой! Ой, я старость не хочу, Старость в ногах затопчу, Лиственный мой венок, Лиственный дорогой! Ой, пойдем, лада, в темный лес! Ой, пойдем, лада, в темный лес! Лиственный мой венок, Лиственный дорогой!

Березка завита, ею, разубранной лентами, цветным лоскутьем, венками, обносили нивы и покосы. Присоединялись к шествию мужчины, замужние женщины, парни и детвора.

Возвращаясь в деревню, хвалились песенницы:

Где девушки шли, Там рожь густа, Где бабы шли, Там вымокла, Где мужики шли, Там повыросла, Где парни шли, Там повылегла…

Очевидно, участники хода ни сном ни духом не ведали, что воздается ими Ладе — светлокудрой богине весны, любви, сердечного согласия, — чье земное воплощение и есть береза.

Поскольку «зеленые святки» объединяла седьмая неделя после Пасхи, с зенитом празднества в четверг, они именовались Семиком.

Семик честной, Семик ладужный, Послал за винцом, на нем семь одежд, Все шелковые, полушелковые, Семику да Семичихе — яичко! Семик баню продает, Семичиха не дает, Стряпала, стряпала, В тесто ложку спрятала!

Как повалят ватаги по улице — шуму, гаму… Ой, святых вон выноси! В ржавые ведра колотят, скачут оравой… Подать им, что ли, пироги и яичко, авось отступятся? Знамо дело, на пир-братчину съестное гоношат.

Ой, Семик-то Миколы-бобыля дочерь! Вырядилась парнем, в рвани и отрепьях, а Семичиха — чей-то мальчонка в юбке. Бывать, и мне к ним пристать, коль ноги в пляс просятся?

Везде Семик, как празднество встречи лета, обставлялся разнообразно. Где ряженые колобродили, шли смотрины невест в хороводах или «хоронили Кострому»; где, по реке пуская венки, гадали о замужестве или опять «кумились с кукушкой» и подружка с подружкой.

Разница в том, что вместо ветки черемухи убиралась лентами цветущая орхидея кукушкины слезки.

Кума с кумой Покумимся! Чтобы нам весь год Не браниться. Побранимся — Грешны будем, Кукушечке Тошно станет!

Полно-ка, неуж утерпите, из-за ребят на вечеринах-посиделках не поссоритесь — из глаз слезы и пресница под лавку? Велика ли невестам порука — во сыром бору ряба кукушечка!

Напоследок, в «русальное заговенье», снова подросток, ряженный девицей, девушка, переодетая мужчиной. Личины-маски. Пляски, хороводы. «Конь» — чучело, в которое влезали двое парней, а ездец-мальчонка потешал народ.

Действа перволетья в отличие от зимних Святок, масленицы на Севере изначально претерпели утраты. В Вологодчине, скажем, Семик праздновался девушками, скромно на лужках околиц, на траве и звался поляной.

Разнообразные были обряды, летние игрища русичей. Так, на 4 июня (по старому стилю) приходился праздник Яриле, в честь юной листвы деревьев; 24 июня праздновали солнцеворот и Купалу, шли моленья «девам жизни», поклонение огню и воде; с 12 июля проходила неделя сбора жертв Перуну; 24 июля — зачин жатвы; 7 августа — праздник урожая и т. д.

Верования предков основывались на общечеловеческих ценностях, итожили культуру общения с природой, заключали в себе высокую поэзию. С течением времени празднества слились с новыми, в обычаях и повериях крестьян сохранив все лучшее, отвечающее народному характеру, вековым понятиям о добре, красоте, духовности.

Долгом почиталось в деревнях к Троице украшать избы молодой березовой листвой. Как на Пасху храмы преображались, так теперь наделялись зеленым убранством, цветами.

Первый богомолец Руси, царь-государь, к обедне являлся с «веником», то есть с букетом, вечерню служили — «на листу лежал» (на ковре слуги вносили ворох древесной листвы и пук полевых цветов).

Патриарх ступал в собор со своим листом. По окончании обедни листва смешивалась, ею и травами застилали царское место. Государь молился на коленях, а придворные умилялись — «лежит на листу».

«Заря», «зорька» — цветы. Существовал обычай обметать ими могилы родителей, дабы дорогим усопшим «прочистить глаза».

Молебны, крестные ходы бывали в полях. Благочестиво молитвы пели, под хоругвями творили крестные знаменья.

Минует праздник, в Неноксе либо Мезени парусные шхуны, лодьи берут курс от родных берегов к становищам Новой Земли, до Груманта-Шпицберге-на, на Вайгач или поближе, куда зовет судьба.

По меньшей мере на год промышленники прощались с семьями.

«На Груманте каша сладка, да мачта прядка», — встарь сказывалось. «У грумана (зимовщика) житье, как Маланьино шитье: шей да пори!».

Манили высокие широты богатствами, неизведанностью. Лежбища моржей, тюленей. Киты и нарвалы, белые медведи, гаги с их драгоценным пухом… Арктика! Вся Арктика — золотое дно!

Но лишь за пять навигаций в середине ХУШ века у берегов Шпицбергена было отмечено сорок кораблекрушений. Ледовые плавания продолжались, к концу ХУШ века в водах Шпицбергена действовало 270 поморских судов. Многие артельщики благополучно зимовали десятки раз.

«Море — горе, а без него — вдвое». На острова Заполярья, в бухты Ледовитого океана отправлялись крестьяне Ваги, Пинеги: «Не с поля ждем — с моря…

Велик праздник Святой Троицы, Пятидесятницы. Учение о Святой Троице искони находило глубоких истолкователей. Преподобный Сергий Радонежский основал почитаемый на Руси Свято-Троицкий монастырь под Москвой в 1339–1342 годах.

Великий иконописец Андрей Рублев посвятил преподобному Сергию Радонежскому икону «Живоначальная Троица» в память и похвалу учителю от ученика.

Бог един в трех лицах: Бог-Отец, Вседержитель, Бог-Сын, Спаситель Иисус Христос и Дух Святый. Невозможно разумом постичь равенство чисел — один и три. Как выразить зримо идею бесконечности Святого Духа, его безначальности и жертвенной любви во спасение мира?

Преподобный Андрей Рублев изобразил трех прекрасных ангелов. Средний из ангелов олицетворяет образ Бога-Отца, Вседержителя. Бог-Отец благословляет Сына во спасение человечества. Левый ангел олицетворяет Бога-Сына, Иисуса Христа. Спасителю предстоит, приняв облик человеческий, подвигом страданий на Кресте искупить грехи людские. Правый ангел олицетворяет Святого Духа животворящего.

«Воззрением на Святую Троицу да побеждается страх ненавистной розни мира сего!» В «Живоначальной Троице» преподобного Андрея Рублева — призыв к единению народа ради мира, покоя и благоденствия Отечества.

Любовь и единство святы, — заповеди предков отринем, чего будем стоить?

Итак, продолжим обзор устных календарей.

* * *

1 июня — Иван Долгий.

В этот день совершается память благоверного князя Ивана Угличского, в иночестве Игнатия Вологодского и преподобного Корнилия, чудотворца Комельского.

Не потому ли он «долгий», что дождей мужику-пахарю шибко чаялось?

И тонок, и долог, а сядет — в траве не видать!

Припускает дождик, со вчерашними лужами «на кулачки бьется».

Вот и ладно: «Идет дождь — несет рожь».

Между тем, по приметам, два дня кряду льет — быть сухому месяцу.

2 июня — Фалалей.

В устных календарях — тепловей, огуречник, огородное прясло.

«Нынче не с одного неба, из-под земли тепло идет».

Посмеивались в деревне: «Где огурцы, там пьяницы». «Огурец в рот, да огурцом в лоб». Однако с приметами советовались с зимы, с ранней весны: сеять, не сеять? «Большие сосульки с крыш — к огуречному году». «Лягушки громко и дружно квакают — огурцов наквакают».

Кто промешкал с починкой изгородей, от месяцесловов подсказка: «Фалалей — прясла вей».

Поля и луга вопрошают:

Криво-лукаво, Куда побежало?

Городьба отвечает:

Зелено-кудряво, Тебя стерегчи!

«Кол можжевеловый, жердь осиновая, прясла еловые — до веку изгороди сносу нет».

Поправлять городьбу, осеки поскотин тем не менее требовалось ежегодно: тянулись они верстами. Работа артельная нашла отражение и в численниках, и в быту. Кадниковцы, например, производили ее натощак: «Чтобы зверь скота не трогал».

3 июня — О лены и Константины с поговоркой: «Олене — льны, огурцы — Константину». «Длинные льны — Оленины косы».

Сеяли, сеяли, Девки лен, лен. Сеявши говорили: «Уродись, мой льнищё, И долог и тонок! Золотое коренье, Серебряное семя!»

«Сам наг, рубашка в пазушке», лен составлял источник твердых доходов. Песенка же — лыко мимо строки. По старопрежним заветам, сев льна — дело мужское. В семя подкладывались женщинами печеные яйца. На полосе их подкидывали вверх: расти лен выше лесин!

Позвольте выдать секрет: по городищенской округе, так как с землей дело обстояло туго, леса окрест за казной, немало льна сеяли воровски, украдкой. На «новинках», таежной целине, по росчистям, подальше от глаз урядника и лесных объездчиков. Пни, коренье, зато почва обильно удобрена золой сожженного древостоя: добрый вымахивал долгунец, хорошую давали за него цену! «Лен с ярью не ладит», и делянки с годами забрасывались. На прежних льнищах любила куститься земляника — чудо-ягода деревенского детства, к утехе медведей поляны густели малиной и плодоносили подолгу.

Помню, помню те земляничники, те малинники, бегал в них по ягоды с берестяным туеском…

«У кого лен, тот силен». Россия владела более чем половиной мирового его производства. Превосходное волокно получали крестьяне Вологодчины, Тверской, Псковский, Олонецкой, некоторых других северных, среднерусских губерний, семена высокого качества — псковичи.

К XX веку внимание к «северному шелку» ослабло. Лен проигрывал в конкуренции с хлопком. Все-таки в 1913 году Россия экспортировала 16 миллионов 664 тысячи пудов необработанного льна и 2 миллиона пудов кудели.

В нашей Богоявленской волости лен подразделялся на «сухонский», отправляемый в цеха Красавинской фабрики под Великий Устюг, и «брусенецкий», целевым назначением поступавший в Кострому, Ярославль. Чье волокно лучше, трудно судить, но в Костроме вырабатывался батист, что, конечно, о многом говорит.

Лен посеяли, с овсом надо кончать. Правда, злак неприхотливый, «сквозь лапоть прорастет». Дожди, слякоть севу не помеха, и сушь терпима: «За бороной пыль — будет блин»!

4 июня — Василиск.

В устных календарях — васильку именины, праздник ловцов певчих птиц.

«На Василиска не паши, не сей» — мол, напрет сорняков, намаешься с прополкой. Чем обусловлен запрет, концы оборваны в устных календарях. А васильки… «Была бы рожь — васильки будут»!

Нивам хлебным на сутки передышка. Пошли в рост травы. Поди, к самому Беломорью подхлестнул зеленый их разлив, уже там на ивах прощипывается клейкий лист, и под полуночным солнцем без устали щебечет «соловейка», неподражаемый варакушка. На груди ярчайшая синь, василька синей, перья в хвосте точно пламя — хорош собою певец Заполярья, моховых тундр с кустарниками по берегам рек!

У нас найдись ольховый перелесок, крапивная глухомань, овраг с сырью стоячих луж, как подлинный соловей, заходится свистами, дробью, щелканьем. Серенький, невзрачный опереньем, он будто в шапке-невидимке: не скоро отыщешь взглядом.

Певчий дрозд, напротив, у всех на виду с верхней ершистой мутовки ели громко, голосисто зазывает:

— Чай-пить… Чай-пить! С сахаром, с сахаром… Приходи-и… приходи-и… Выпьем! Выпьем!

Пеночки, зяблики, камышевки, овсянки, иволги — птичьих песен море разливанное.

Деревенские^вятцы застолбили Василиска как почесть птицеловам. Только опять нет ясности, в знак чего дата. Прекращай ловлю, что ли? Ведь птицы садятся на гнезда.

У жаворонка во ржи из былинок лукошко. Иволга плетет висячий гамак — птенцов нянчить. Крикуны-дятлята под защитой дупла. Малиновка-пересмешка теребит для колыбельки тончайшие волокна мха, травы и, словно для красоты, из пленок бересты пускает со дна его бороду. Пеночки ставят покатые шалашики на полянах…

— Чай-пить! — свищет дрозд. — Чай пьем! С сахаром!

Гнездо-то у него действительно похоже на чашу, изнутри гладко-гладко отштукатурено: наливай, капля не сякнет. Одна закавыка, что чаша занята, в ней пять-шесть голубых, неба голубее, яиц…

Раньше много птиц держали в клетках, в частности, в трактирах — щеглов, синиц, снегирей, зябликов, соловьев, — достигая в их выкормке, содержании большого совершенства.

5 июня — Михайло и Левон.

В устных календарях конопляник и огородник.

Вологжане возделывали коноплю: «Посеешь крошечку, вырастет с лутошечку» (то есть в липовый куст, кору с которого обдирали на веревки для лаптей). К калине присматривались: «цвет в круги — будет конопли долги».

Левон-огородник широко чествовался в Ростове Великом и по волостям, вывозившим на продажу лук, капусту, огурцы. Впрочем, в каждой губернии находились кудесники, мастера-овощеводы. На Вологодчине это никольчане-луковники, по соседству с ними, по реке Унже, костромичи с прозвищем «фараоны». Выставлял Левон-огородник рубеж: запоздал с высадкой рассады, упущенное не наверстать!

Прохладны ночи перволетья, трава лужков ледяная: выскочи утром — пятки обжигает.

7 июня — Ферапонт, третье обретение главы Иоанна Предтечи.

В устных календарях — медвяные росы.

У Ферапонта двойственное толкование. «Сильные росы — на урожай». С другой стороны, «от Ферапонтовской росы и трава ржавеет», вредна она скоту, если дюже студеная.

Огородницы у гряд возились: «Дай, Боже, час добрый, чтоб капуста принималась и в головки складывалась». Мужики вострили глаз на рябину: поздний расцвет — долгая осень; обильный цвет — на налив овса, ко льну долгому; мало цвету — овсы не зададутся, хоть пересевай.

Оводы-пауты донимают, это женкам-огородницам весть:

«К урожаю огурцов!».

Пахарям знаменье:

«Появился слепень — полно сеять ячмень!».

До синего василька во ржи — венки девчонкам плести — ждать и ждать, мало ли что были ему именины, зато другими цветами, травами перволетье не изобижено. Рябина, жимолость, калина — прибыло хлопот шмелям-медуницам, пчелы с крыльев сбиваются. В болотах белокрыльник, вдоль канав незабудки, под тенью лесов ландыши, брызги цветущей земляники на опушках…

«Травы и коренья целебные клали под Иванову росу» — лекарям-самоучкам поручение. Для кого и что запасти, знахарей учить — только портить. Им-то уж ведомо, как помочь от хворей. Болезни пользовать — пустое, ты человека лечи! Кого ободришь словом, кого припугнешь… Кому в питье корешки, кому на шею ладанку с заговором…

8 июня — Карп.

Нес он весть удильщикам юга: у карпов-де жор, клюют отменно.

На Городишне, помню, клев был прекрасный. Кому только с удочками ходить, ведь взрослым вечно недосуг? Занятие ребятишкам — крючки да удочки. Наловишь пескарей, и то бабушка похвалит.

Сплав прошел, вода спадает — в прибрежных деревнях, допустим, по Кубене, Уфтюге, ставили заколы-езы. Сообща, по жребию езами пользовались, считай, до ледостава, промышляя язей, щук, лещей, голавлей вершами (ивовыми плетенками), другими поставушками.

На водоемах дальнего Севера нерест, рыбьи пляски. Возле затопленных кустов заливы словно кипят, где плотва икру мечет, ершики скачут, как играют в чехарду, и озорует полосатое окунье.

9 июня — Федора.

В этот день совершается память преподобного Ферапонта Белозерского и Можайского. Ферапонтов монастырь — неотъемлемая часть Северной Фиваиды — свято сохранил росписи великого иконописца Дионисия.

В устных календарях день сей — домовница.

«На Федора не выноси из избы сору». Полы мести, Боже упаси: веник празднует Федорины именины!

Но где сама Федора? Ну-ка, что скажет у дверей батожок?

Высший полицейский чин, кого у себя видала деревня, — пристав, его благородие, серебряные погоны. И так же звали батожок на крылечке: к двери «сторож» приставлен — заходи свой и чужой, домашние близко отлучились; в скобу вставлен — не жди, лясы у соседей точат!

А что такое «белые хоромы, красные подпоры»? Кто «в воде купался, сухим остался»?

10 июня — Никита и Евтихий тихий.

В устных календарях — гусятник.

Сперва о последнем. Заключал Евтихий прорицанье:

«Тихий день — ждут урожая».

Хотя балагурили, мол, «как гусь шею не вытягивай, лебедем не бывать», — лапчатых деревня жаловала. Потеснились устные святцы в день Никиты напомнить, что, может, приспел срок гусынь сажать наседками, под кур-хохлаток подкладывать яйца гусей? Пасясь где попало, до осени птица на воле. В посевы забредет, скостим провинность: «Одним гусем поля не вытопчешь».

Зато пух, перо, мясо. «Гусей перебьем — все дыры заткнем»!

Привычка стоять на одной лапке, поджимая другую, отразилась в поговорке: «Спроси у гуся, не зябнут ли ноги?».

Эге, спроси, коли подойти было боязно: зашипят, погонятся — успевай улепетывать. Кого в детстве гусь не щипал, тот и горя не видал.

О домашних пока довольно, скажем о диких гусях. Весенний пролет, бывало, принимал в небо России несчетно гогочущих стай. Оседали по таежным озерам, речкам и в глухих заводях, но гуще, плотнее — в тундре, на островах Заполярья. Гуменники, черные казарки, пискульки, белолобые, серые — всем находилось место в тихих водах, в безлюдье, а под полуночным солнцем и подавно.

Крики гусей-казар зимовщики Груманта, Земли Франца-Иосифа воспринимали как весть из далеких селений Пинеги, Печоры, от неба милой стороны…

11 июня — Федосья.

В устных календарях — колосяница, рыскунья.

Луга, вчера раззолоченные лютиками, порозовели, столько над травой поднялось раковых шеек.

Случается, похолодает, и шмели ночуют в цветках гравилата; мошки, жучки греться забираются в шарики купальницы.

Все равно, «пришла Федосья — во ржи колосья»!

Солнце, солнце, Выблесни в оконце, Дай овсу рост, До небес пороет, Матушка-рожь, Встань стеною сплошь!

Что-то такое пели детишки, пробегая мимо пашен, где зеленели яровые, колосилась рожь.

«Не будет за полем — не будет и на поле», — увязывали северяне в единство плодородие лесов и зерновых нив. Не будет урожая грибов да ягод — не будет и хлеба.

С сосен, елок пыльца тучами, от нее желты лужи.

Морошка, брусника набирают цвет, по болотам, на лесосеках, мхах боров слоисто колышутся запахи меда, смолы и муравьищ. К пням льнут опята, прячутся в траве подберезовики, и того смотри полезет белый гриб…

Благодать, если стеной суземья-хвойники на пути ветров со студеного моря-океана!

А там, на холодных морях, что?

Пока налаживается погода на лето, часты бури-вихори: громоздятся пенные валы, мечут по волнам карбас, точно щепку. Скрипит суденышко, рыскает, худо слушаясь руля. Даже солидные корабли шквальными порывами валяет с борта на борт, сбивает с курса.

Что ж, справедливо моряки нарекали этот день рыскуньей.

Зверобойный, пушной промыслы, рыболовство Мурмана, Шпицбергена, Новой Земли в прошлом переживали полосы упадка и расцвета. Поморье неизменно хранило славу корабельной стороны. Лишь парусный флот в первое десятилетие XX века насчитывал до 450 единиц общей грузоподъемностью 20 тыс. тонн. На парусниках, например, в Норвегию вывозилось ржаной и белой муки, круп на полмиллиона рублей, поставлялось в порты Белого моря норвежской рыбы до 1 200 000 пудов ежегодно.

В самом деле, отчего было поморам не закрепить в устных численниках в ряду других еще одну собственную дату.

С древности устоялось: «Федосья всех понедельников стоит». Числили ее по разряду самых злосчастных дней года. Суеверие бросало тень на последующие сутки: «За Федосьей Исаакий, выползает из нор гад всякий».

12 июня — Исаакий.

В устных календарях — змеевник.

С тепла, с пригреву оживились ужи, гадюки и, скопляясь, якобы «идут поездом на змеиную свадьбу».

Выше упоминалось: имена при крещении младенцы получали по церковному календарю. Это не значит, будто имя точь-в-точь совпадало хронологически со святцами: Петр I родился 12 июня, имя же ему дали в честь апостола Петра, празднуемого по новому стилю в июле. День тезоименинного святого назывался днем Ангела. Празднуя день рождения, Петр I заложил в 1710 году церковь. Ее, деревянную, впоследствии сменил первостепенный собор столицы Российской империи — каменный, всесветно известный Исакиевский.

Для огородников Исаакий — фасоль, бобы на гряды. «Бобы не грибы — не посеяв, не взойдут». Садили их с приговорами:

Уродись, бобы, Велики и круты, В поле густы, На столе вкусны!

13 июня — Еремей.

В устных календарях — распрягальник.

«Севу край, коня распрягай», «опусти сетево, покинь севалку».

Предлагая оптимальные сроки сезонных работ, деревенские календари не ратовали за безоглядное их исполнение. Строг был расчет на хозяйственную сметку, на опыт. Вот и растягивалась пахотная, посевная страда с апреля до середины июня.

Сегодня пахоту заканчивают к середине мая. Забыт опыт дедов-прадедов, которые, сея, учитывали господствующие ветры и фазы луны, не обходили вниманием грача на гнезде и в цвету калину. Пренебрегаем мы прадедовским наследством, возомнив, что ничего нет проще, чем растить хлеб, разводить скот…

Перволетье. «Рожь говорит: колошусь! А мужик: не нагляжусь!».

По увереньям погодоведов старины, «лето зиму строит». Множились наблюдения, далеко вперед деревня загадывала:

— Лето бурное — зима с метелями.

— Лето сухое, жаркое — зима малоснежная, морозная.

— Хлебород — к суровой зиме.

«Повесь сетево» — повесили. Коня, однако, помедли распрягать — впереди обработка паров. «Пашня с огрехами — кафтан с прорехами». Под озимь раз по шесть полосы пропахивались, глубоко, усердно, чтобы нива приняла зерно. А еще ремонт дорог, мостов. Гатили болота — чего-чего, болот избыток! На дому работа: полозья, дуги гнуть, починять телеги. Готовь под назем навозницу, под снопы — крюковатку, для поездок на люди — тарантас или дроги.

Спозаранок хозяин подворья на ногах. В пять утра завтрак. Часов в десять обед и отдых. В четыре дня паужна. Часов в десять вечера ужин.

Два слова о скоромном столе крестьянина. Щи, жаркое — мясо потребляли умеренно. Не то что горожане: жителями Вологды, например, в год потреблялось в среднем по 107 килограммов мяса на человека. Предпочтение говядине, баранине. Встарь телятину избегали: вредная-де для здоровья, запретная снедь.

Из пирогов на стол подавались мясники, черевники (с мясом, ливером), расстегаи, политые сметаной в смеси с овсянкой. К каше-повалухе ставили молоко, пресное либо кислое.

Ну-ка, о «голомудке» кто слыхал? Белые грибы, а чаще рыжики, отваривают в разбавленном водою молоке, затем в похлебку бьют яйца и размешивают… Вкус — за уши, бывало, от блюда не оттянешь!

В целом разносолами не увлекались: «Добрые жернова все мелют».

К пище относились серьезно, да за столом не без шуток с хозяйкой, особливо в гостях:

— Поднесешь винца, дак прибудет ума у молодца; как дашь пива — наделаю дива, а как дашь воды, дак натворю беды!

Воды? Пей-ка квасок!

Помыслы хлебороба, естественно, сосредоточены на грядущем урожае. Озимь колосится — не смыло бы цвет ливнями, не развеяло бы ветром. Яровые слабы, путем не укоренились — помочит, это им на пользу…

14 июня — Дионисий Глушицкий, Устин и Харитон.

«Красное утро на Устина — красный налив ржи. Рожь красно открасуется».

«Дождливый и пасмурный Устинов день — к урожаю яри».

«Харитон вытягивает лен».

«Устин тянет вверх коноплю…».

Поди, угоди с погодой!

Так всегда: одним бы посевам сушь и тепло, другим — не худо, если б дождик.

В XIV–XV веках за озером Кубанским располагалось удельное Бохтюгское княжество, с центром предположительно в селе Архангельском. Обычно им правил наследник престола Ростово-Суздальской земли. Бохтюгские князья покровительствовали монашеству. С их поддержкой окрепли обители: Семигородняя пустынь, Глушицкий монастырь. Игумен последней, преподобный Дионисий, был вдохновенным свыше иконописцем. Преподобным Дионисием Глушицким были написаны многие чудотворные иконы Вологодчины — с древности почитаемые святыни. Память преподобного Дионисия чтили на Руси, наипаче в Вологодчине, в селеньях по речкам Бохтюге и Глушице, по Кубене и Сухоне.

15 июня — Никифор.

В устных календарях — летний лапотник.

Отойдут, бывало, срочные работы, мужики в лес — «драть лыко». С исподу золотисто-желтая, «соковая» береста легко отслаивается. Нет в ней прочности осеннего лыка, на летнюю же обутку вполне годится. Делали заготовки на туеса, пестери, корзины-малёнки, на чехлы для лопаток — точить косу, солоницы и прочие вещи домашней надобности. Срубленные березы пролысивались для просушки на дрова.

Нарядные и легкие, летние лапотки вспоминаются, когда вижу в моем заветном уголке под соснами редчайшую на Севере орхидею — венерин башмачок, за изящество, дивную прелесть кое-где прозванную «царь-цветом». В самом деле, губчатый ее лепесток похож на туфельку. По мне, пожалуй, больше на лапоток.

Как рожь колос выметала, висят в лесу лапоточки…

Примеряй, кому по лапке, кому по ножке!

16 июня — Лукьян.

В этот день совершался крестный ход из Вологды в Спасо-Прилуцкий монастырь в память Сретения иконы преподобного Димитрия Прилуцкого, Вологодского чудотворца (после победы русского войска под Казанью).

В устных календарях этот день — ветреник.

Поворотная дата земледельческого годового круга.

«Тянет ветер с полудня — яровому хороший рост».

«Гроза — на косьбе жди сеногноев».

«Сиверок на Лукьяна — ржи дождем заливает».

17 июня — Митрофан.

В устных календарях — красный сарафан.

«В канун Митрофана не ложись спать рано» — продли наблюдения за ветрами.

Почтенен возрастом Митрофан: сарафан, сарафанец — ниже колен рубаха, — еще в XVI веке считался мужской одеждой.

Наряден Митрофан, так это в знак зорь, ярких, пылающих, и лугового цветистого разнотравья. Сено готовит июнь. Душистое, медовое сено — под стрекот кузнечиков и птичьи, круглыми сутками не смолкающие распевы.

Бабки охают: ветра-де ноне не токмо к погодам, к мору людскому, на падеж скота. Поплелись старые с батожками за околицу. Небось примутся окликать, заклинать: «Ветер-Ветрило! Из семерых братьев Ветровичей старшой брат! Ты не дуй-ка, не плюй дождем со гнилого угла, не гони трясавиц-огневиц из неруси на Русь!.. Ты подуй-ка, из семерых братьев старшой, теплой теплым, ты пролей-ка, Ветер-Ветрило, на рожь-матушку, на яровину-яровую, на поле, на луга дожди теплые, к поре, ко времечку! Ты сослужи-ка, буйный, службу мужикам-пахарям на радость, малым ребятам на утеху, старикам со старухами на прокормление, а тебе, буйному, над семерыми братьями набольшому старшому, на славу!».

18 июня — Дорофей.

Каков ветер, откуда дует, ясен ли рассвет, полагалось следить уже с ранней зорьки. Вестимо, «на Дорофея утро вечера мудренее». Приметы прежние: солнышко взойдет, красно играючи, — на добрый налив ржи; тучами обложено всполье лазурное — ко льну долгому.

19 июня — Ларион.

«Пришел Ларион — дурную траву с поля вон».

День не меркнет. Почва сыта влагой. Теплынь… Опрокинулся сорняк душить посевы!

«Полоть — руки колоть, а не полоть — хлеба не молоть» — в месяцесловы вставлено. «Подтыкай, девки, бабы, хоботьё (подолы) — начинай в яровом полотьё».

Да и «лен любит поклон»].

Дело немудрящее — на поле поклоны бить, подключали к делу детвору. Ладони в царапинах, солнцем затылок печет. Конца нет полосе, но рядом другие мальчишки, девчонки, и бабушка школит:

— Старайся, Марийка тебя опередила. Дергай, а то сорняк без хлеба оставит.

Нам эти речи — в одно ухо влетело, в другое вылетело. Нашли гнездо мышей — сбежались кучей. Ну-у, пустое! Взялись травой швыряться. Получили нагоняй и растеклись по загонам.

Дома ночью долго будет мерещиться сурепка и осот, не даст уснуть боль в натруженных, исколотых руках…

Главный хлеб Севера — рожь. Если «земля на зернышке стоит», то для нас это зернышко ржаное. «Не тужи о ржи, только мешок держи» — шутливо ободряли деревенские святцы, прихваливая матушку-кормилицу за стойкость к непогодам, за урожаи в ответ на крестьянский труд. «Пшеничное тельце дряблое, ржаное — сбойчатое (крепкое)».

С середины июня грузнеет колос, озимый клин исподволь меняет расцветку с зелено-сизой на желтую.

20 июня — Федот.

В устных календарях — налив.

«Федот тепло дает — в рожь золото ведет».

Погожая ясень сейчас впрямь всего дороже. «Федот на дождь поведет — к тощему наливу».

Посевную отстрадали, трава к пастьбе не доспела — в деревнях «междупарье». К этому времени и приурочивались обрядовые гулянья, Семик. Но в таежной глубинке отнюдь не истово соблюдались обряды Семика, «крестин кукушки», — многое-многое отходило в область преданий. Кроме Святой Троицы, Духова дня, запомнились девятая (Всесвятская) и десятая послепасхальные недели. В воскресенье девятой недели — в духовных святцах праздник Всех Святых, в Земле Российской просиявших. О нем помнили, так как в честь него была освящена наша приходская церковь. Хоть на месте белокаменного храма — груды битого кирпича, ветер с холма разносил красную пыль, а церковь Богоявленья в Городишне, лишенная крестов и куполов, была обращена в клуб, как и встарь, празднично одетые толпы запруживали село.

Особенность междупарья былых лет — «бученье». В громадные кади-бучила закладывались рубахи, исподки, рабочая одежда и заливалась щелоком. Разогретыми на костре камнями щелок доводился до кипения. Полоскать простиранные вещи к рекам, прудам, озерам отвозили на телегах.

Слышно и день и два, как на берегах водоемов бьют вальки.

Развешают одежду для просушки, отбелки на солнце по изгородям — расцветала ярко деревня!

В сенокос станет не до постирушек. Возле иного подворья плескалось на ветру по сотне и больше смен белья: убедись, прохожий, сколь прилежна к тканью и рукоделью женская половина дома.

Верхняя выходная и праздничная одежа, разумеется, избегала бучил. В ясную погоду ее проветривали, просушивали, выбивая пыль, а если и стирали, то с мылом.

Каждая женщина тогда обязывалась обычаями иметь наряды собственного ткачества, своеручно вышитые, украшенные кружевами, отдельно для покоса, отдельно для зажинок и жатвы, включая исподнее, сарафаны, передники, головные уборы.

А модницы, почему о них ни словечка? Где видано, чтобы они переводились?

Ах, тоненькая, высокая моя, Фигурная, мизирная моя, Пришпахтирная, натуральненькая! Ты, как золото, катаешься, Скатен жемчуг рассыпаешься…

Алый сарафан, розовая кофта, зеленый передник, желтый полушалок, на шее янтари, в ушах бисерные подвески — что вы, «пришпахтирилась», звенит в ответ припевка-частушка:

Молодцы наши хороши, На ногах носят калоши. Есть такие чистяки — По колено сюртуки, В руках-то тросточки, Курят папиросочки.

Слыхано о деревенских франтах, что носили штаны красного и желтого кумача, картузы с лаковыми козырьками-кондырями, рубаху в петухах подпоясывали ткаными, цветисто-пестрыми поясами. С кистями, длиннее длинного пояс — молодец холост, девки, не зевайте!

21 июня — Федор Стратилат.

В устных календарях этот день угрозами богат — навозница и колодезник.

Куют в лугах, на клеверищах, межах полей кузнечики, а ты гляди, чего они наковали: счастье ай недолю?

«Взошли хлеба — не дивись, налились хлеба — не хвались, хлеб на току — про урожай толкуй».

«Не хвались травой, хвались сеном»…

Обложные дожди, с неба гром пророчат худое — в покос сеногной, в жатву сырь и холода.

Обряжухи стряпали обед из двенадцати блюд: все месяцы сыты, с ними и мы год наперед.

Подошел срок заправлять удобрениями паровой клин:

«Возвращай земле долг — будет толк». «В поле свезешь, так и с поля привезешь».

«Клади навоз густо, в амбаре не будет пусто». У земледельцев Беломорья была такая мера: кучу от кучи (воз от воза) располагали на расстоянии не большем, чем длина коня.

Честно говоря, прополка скучна, девчоночье занятие. Зато навозница — до драк у ребятишек раздоры, лошадь бы захватить.

Свою, понимаете? Свою, не чью-то!

Детская память хранила, у кого каких обобществили коней, коров при организации колхоза. Пашни и пожни, обозначенные номерами в районе на картах, мы знали по именам тех, кто их освоил среди леса или бросил первое зерно, сделал первый прокос: Олешечкина дерюга, Степин лог.

Помню до сих пор смиренного работящего Бурка — с нашего подворья взят; помню крутобокую Синюху с ее жеребенком-стригунком — принадлежала Митьке Ехремкову. А у его брата, Ивана Ефремовича, был конь Рыжко.

Очищались артельные дворы и хлевы колхозников. Использовать навоз на приусадебных участках запрещалось. Лозунг был: «Удобрения — на поля!».

От коровника лошадь пускаешь шагом, с полосы порожняком мчишь — колеса тарахтят, телега подпрыгивает.

Закрыть глаза — и вижу дороги детства и юности, рытвины и колдобины через Синеец или Брызгаловские, лужи-ляги Большого поля перед Шишкиным…

Искони Федор летний наделялся правом покровительства мастерам рыть колодцы. Вологжане-колодезники широко странствовали по губерниям. Умельцы докопаться до «жилы», до «дудки», где вода «чиста и пьяна», сруб спустить долговечный, — уши развесь, они за словом в карман не полезут! С их похвальбы пошло-полетело усмешливое: «На словах, как по маслу, а на деле, как в Вологде». Правда, байка довершала: «На деле, как в Вологде — свое знают». Кто довершил, помолчим для ясности.

Колодцы с поклонливым журавлем; колодцы с воротом, с колесом, когда сруб венчает тесовая, на четыре ската кровля, с резными подзорами, а то сверху петухом из жести изукрашена — правда, любо посмотреть?

Звон ведер, как набат женских сходок. Махорочный чад, ржанье коней у водопойных колод, степенные мужицкие беседы. Скольким деревням колодцы служили источником новостей, центром, где составлялось общественное мнение!

В нутряную глубь и темь сужается сруб, бревна осклизлые, внизу на донце синь неба с пушинкой белого облака. Черпни бадьей, июньской лазури зачерпнешь. Может, звезду? Глубок колодец: говорят, и днем в нем отражаются звезды…

На перевале месяц-хлеборост. Навоз вывезен — запаши. Поднялось «не сеяно, не полото зеленое золото» — точи косы.

22 июня — Кирилл и Марфа.

В устных календарях — рассадница.

Крайние сроки выноса огурцов на гряды и сева репы.

В храмах к этому дню приурочивались службы преподобному Кириллу, основателю Кирилло-Белозерского монастыря, преподобному Александру Куштскому и святому Кириллу Вельскому (Важскому).

Деревенские святцы советовали: «В цвету трава — косить пора».

Отец за косу, и сын к косе. Мать за грабли, и дочь за грабли. Коса и грабли почти игрушечные, так и работнички от горшка два вершка! «Учи дитя, пока поперек лавки ложится, лежит вдоль лавки — учить поздно».

Лето осложняло обязанности крестьянских детей. Помогать в поле, на лугу — это само собой. Пригон коней с утра, вечером коров и овец — тоже за ними.

Повторю, что стада в глуши выпускались за осеки без пастухов. Отправят мальчишку с пожни пораньше, и торопись искать буренок. Комары, мошкара: коровы от них забивались в крепи, в чащобу. Жуть разберет очутиться среди бурелома, сивых мхов. Напрягаешь слух: авось послышится бряканье ботал? А случись припоздниться, голос выпи с болота примешь за вопли лешего, хруст сучьев под собственной ногой за медвежьи шаги.

Нашел — паслись у Гольцовского болота, на гарях Магрина бора, — радостно машешь вицей:

— Ксы-ксы домой!

Чем бы я на склоне лет своих не поступился, чтоб вновь услышать переборы колоколов-ботал в моих родных лесах, чтобы вернуть на пожни пестроту сарафанов, платков, мельканье грабель, шарканье кос, еще раз увидеть горбатые кровли изб, гумна, овины, изгороди и стога, стога там, где теперь непролазны ивняки, заросли серой ольхи, смята трава лежками лосей, дерн изрыт кабанами…

А нынешние сутки знаменательны: «На Кириллу отдает земля солнышку всю свою силу». Стало быть, по воззрениям предков, белые ночи и хлеборост, охваченные буйным цветеньем травы и картошка, требующая окучивания, и в гнездах писк птенцов, и жаркий стрекот кузнечиков — не что иное, как земной дар светиле небесному.

Все встанет на свои места, если вспомнить, что сегодня летнее солнцестояние — точка отсчета, ежегодно выверявшаяся в древности. С нею и зимним солнцестоянием сопрягались даты годового круга.

Письменные календари способны отставать, и это подтверждалось неоднократно, устные же, земледельческие, благодаря сверке по солнцестояниям были гораздо точнее.

Народные месяцесловы постоянно пополнялись. «С Кириллина дня что солнышко даст, то у мужика в амбаре» — признали-таки они верховенство Солнца над Землей.

23 июня — Тимофеевы знаменья.

«Блазнит», как раньше судачили. Земля стонет, в очертаниях облаков, в тенях леса чудятся странные передвижения: то ли кони огненные скачут от зари, то ли, в траве прячась, полчища мышей к полю крадутся… Дымы встают, мигают огни бегучие… Господи, разум омрачается, дух мятется! Минуйте нас, зловещие мороки!

24 июня — Варфоломей и Варнава.

25 июня — Петр.

В Вологде совершается память преподобных Онуфрия и Авксентия Перцевских, Вологодских и преподобного Стефана Озерского, Комельского.

В устных календарях день солнцеворот — поворот, запоздалый капустник.

Последняя рассада на гряды: «Не будь голенаста, вырасти пузаста, не будь пустой, расти тугой».

Для полива было таскать воду — обуза к обузе, когда на реку тянет купаться, в лес по грибы, по землянику. Ага, зреет «красный катышок, зеленый черешок»!

«Солнце пошло на зиму, лето на жару» — в XVI–XVII веках в московском Кремле было принято доступаться по сему поводу к царю. Челом бил звонарный староста Успенского собора. «Отселе, государь, — докладывал, — день умаляется, ночь прибавляется». Огорчительно: ну-ка, в зачин лета солнышко на зиму показывает. Докладчика запирали на двадцать четыре часа в темницу. Земля вращается, а звонарь расплачивайся?

26 июня — Акулина.

В устных календарях — гречишница, мирские каши.

«Убил Бог лето мухами». Массовый расплод мошкары, оводов, слепней. «Муха во щи — подарок» — теперь уж не пошутишь.

Зной донял, липнет тварь кровожадная: коровы задрав хвосты носятся, лезут в воду, в хлевах ищут покоя, наедаются плохо, сбавляют удои. «С Акулины и до половины июля скот от жары и овода бесится, строчит».

Гуртоправам надо применять пастьбу ночью, днем на буграх, обдуваемых ветром.

В волостях у Белого озера, близ Кириллова успешно вводили в севооборот крупяные культуры. «Сей гречиху, когда рожь хороша» — на примету равнялись. Теплолюбива неженка, к почвам взыскательна: «Осударыня-гречиха ходит боярыней, а как хватит морозу, веди на калечий двор». «Не ровна гречиха, не ровна и земля: в иную и воз бросишь, да после зерна не соберешь».

Ну а на столе «осударыня»… «Горе наше гречневая каша — есть не можется, оставить жаль»! «Сладка гречневая каша, что твой липец-мед»!

Между прочим на Акулину варивали «мирскую кашу» — потчевать нищих. Народная нравственность ставила обычай в добровольный долг деревенского люда и горожан: «От тюрьмы да от сумы никто не отрекайся». «И церкви не строй, а сиротство прикрой да нищету устрой». «Нищета прочнее богатства».

27 июня — Елисей.

В устных календарях — гречкосей, поварки.

«Холь гречиху до посева да сохни до покоса» — нужен за капризой неотступный призор. «Сей рожь, а греча не печа», в крайнем случае без нее обойдешься. Только «знают и дьячихи, что кутья из гречихи»!

Устные календари, стремясь освятить трудовые будни, хозяйственные заботы, живописали состояние природы, соответствие жизни деревень с окружающей средой. Вместе с тем они отражали внутренний мир земледельца, труд души, особенности национального характера, сказывавшиеся в устойчивости обрядов, обычаев, быта.

Поварки как общинный праздник соблюдались на Ваге, Вели, во многих-многих волостях Поморья. Пиво варили деревни поочередно, угощенье готовилось женским миром. Наверное, поварки способствовали единению, добрососедству, если бывали не меньше трех раз в году: на Елисея, в Петровки и Ильин день.

28 июня — Амос и Медост — скотный заступник.

«Придет пророк Амос — пойдет в рост овес». Крестьянство Прионежья, Карелии, почитая Медоста, заказывали молебны от мора, падежа скота.

29 июня- Тихон.

«На Тихона солнце идет тише, певчие птицы затихают».

Угомон голосистым пернатым, по деревням же, случалось, там и тут гармони, праздничная сутолока. В чем дело! Да навозница, все она «паровые поля утучняет»!

Работа грязная, тяжелая, и, чтобы покончить с нею дружной заединщиной, встарь сбивались мирские помочи. Очищали хлевы, дворы подряд, обедать садились часто общим застольем. Постная «рощековда», «шурик» с «муриком» под шутки-прибаутки сходили за изысканные яства.

Все же что значит — «солнце идет тише»?

Приставишь козырьком ладонь к глазам, засмотришься в высь лазурную. Привидится, будто впрямь солнце неподвижно, слегка притененное белой тучкой. Может, оттого оно кажется застывшим, что наплывают от горизонта облака чередой, и день бесконечен, и в дрему клонит стрекот кузнечиков, баюкающий лепет деревенских крон?

30 июня — Мануил, добавлявший загадочности, мол, «солнце засиживается».

Ну и ну, шло себе, катилось жаркое, притомилось, село отдохнуть и на небе засиделось?

Ладно, не будем томить: сопоставимо с январем, скорость движения Земли по орбите снижается к концу июня на 3600 километров в час. Заблуждались наши пращуры, полагая Землю центром Вселенной, кто, однако, объяснит, каким образом они исчислили, подметили, что Солнце-то «засиживается»? Это ли не свидетельство значимости народного солнечного календаря?

Истек июнь — внук апреля, августу дедушка.

В лесах и полях, под землей в норах и на воде, везде детский сад. Птенцы, зверята — писк и всплески крыльев, пока не окрепших для дальних полетов, топоток лапок, пока что слабых для буреломных троп.

Встарь бывала эта пора страдным временем для «помытчиков». Только Двинской уезд снаряжал их до 80 человек — на Мурман, Тиман, к гнездовьям соколов кречетов. Обязывались помытчики изымать соколят и вживе-вздраве доставлять в Москву, для царской охоты с ловчими птицами. Селятся кречеты на каменных кручах, скалах морских побережий, высоко на деревьях. Опасен был труд помытчиков, тяжел путь из Заполярья в столицу! Стоили кречеты очень дорого, за усердие в охотничьих подвигах государь жаловал им на лапки драгоценные кольца, бубенчики червонного золота, а помытчики-двиняне не раз челобитничали о льготах в их опасном и изнурительном промысле…

Истек июнь, истек, если шиповник роняет розовые лепестки, омута выстланы лаковыми листьями кувшинок — одолень-травой славян-русичей.

Чудный цветок, краса тихих заводей, пошептать бы над ним древний заговор: «Одолень-трава! Одолей мне злых людей, лихо бы на нас не думали, скверного не мыслили. Отгони ты чародея, ябедника. Одолень-трава! Одолей мне горы высокие, долы низкие, озера синие, берега крутые, пеньки и колоды».

Как знать, что ждет впереди?

Первенец лета звался раньше изоком, от слова «изок» — кузнечик.

Известен он был червенем, то есть красным.

На Руси красный цвет считался победоносным: под стягами червлеными, блистая строем копий, отправлялись рати преграждать дорогу ворогам-супостатам, биться за отчую землю, где над рожью жаворонки, на березе-имениннице венки и каждый колос в поле потом полит.

Июнь-изок, почин лету, сколько на тебя выпадало войн и кровопролитий!

Сколько ворогов к Руси подступало, все она вынесла, выстояла, и жива — с орлами под облаками, с белыми кувшинками в заводях, древней-древней одолень-травой…

По свидетельству летописей.

1060 год — необычайное лето в Киевской Руси: было и холодно и засушливо.

1127 год — по две ночи и четыре дня летела поденка, густо покрыв землю и воды.

1178 год — с 3 июня до конца года в Западной Европе шли дожди.

1223 год — год битвы с монголами на Калке. Трагическое поражение русичей совпало с ужасной засухой: боры и болота горели, птицам, по словам летописи, не можно было летать в дыму и мгле, разбивались они оземь насмерть. Целую неделю наблюдалась комета на западе и четыре дня на восточной стороне неба.

1304 год — 23 июня сильнейшая буря в волостях Ростова Великого (к ним относился Устюг с уездом) причинила громадный ущерб.

1405 год — нашествие «белого червя», как поименовали вредителя летописцы. Он плодился во множестве три лета подряд. Голод, эпидемии на Руси и в ряде европейских стран.

1477 год — с пятницы на субботу 13 июня в Москве и окрест резкое похолодание. Лужи покрылись льдом, мороз побил огородные овощи, всходы хлебных нив.

1523 год — 7 июня в Великом Новгороде «пала туча снегу велика. Да лежал снег четыре дня». Повальные болезни скота, домашней птицы.

1541 год — запоздалое вскрытие рек. Северная Двина освободилась ото льда только в июне.

1627 год — «земля тряслась». Землетрясение затронуло волости Подвинья.

1676 год — начало лета на Севере сопровождалось лютыми ветрами, бурями. Лили непрерывные дожди.

1683 год — исключительно благоприятная погода, позволившая дважды цвести садам. Было взято два урожая земляники, малины.

1686 год — вокруг Вологды теплая весна, пахали с 28 апреля. Затем смена погоды. 9 июня разразилась буря. В селе Говорове шатры с церквей снесло, у городского храма Николы на извести главы с крестом обломило. Холода простояли до Петрова заговенья.

ИЮЛЬ — СЕНОСТАВ.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ ИЮЛЯ.

1 июля — Мучеников Леонтия, Ипатия и Феодула (70–79). Боголюбской иконы Божией Матери (1157).

2 июля — Апостола Иуды, брата Господня (ок. 80). Святителя Иова, Патриарха Московского и всея Руси (1607), Преподобного Варлаама Важского, Шенкурского (1462). Мученика Зосимы (II).

3 июля — Священномученика Мефодия, епископа Патарского (312). Благоверного князя Глеба Владимирского (сына святого Андрея Боголюбского) (1175). Моденской иконы Божией Матери.

4 июля — Мученика Иулиана Тарсийского (ок. 305). Преподобных Иулия пресвитера и Иулиана диакона (V).

5 июля — Священномучеников Евсевия, епископа Самосатского (380). Мучеников Галактиона и Иулиании.

6 июля — Владимирской иконы Божией Матери (празднество установлено в память спасения Москвы от нашествия хана Ахмата в 1480 г.). Собор Владимирских святых. Праведного Артемия Веркольского (1545). Псково-Печерской, именуемой «Умиление» (1524), и Заоникиевской (1588) икон Божией Матери.

7 июля — рождество честного славного пророка, Предтечи и КрестителяГгосподня Иоанна.

8 июля — Благоверного князя Петра, в иночестве Давида, и княгини Февронии, в иночестве Евфросинии, Муромских чудотворцев (1228).

9 июля — Тихвинской иконы Божией Матери (1383). Преподобного Давида Солунского (ок. 540).

10 июля — Преподобного Сампсона странноприимца (ок. 530).

11 июля — Перенесение мощей мучеников бессребреников и чудотворцев Кира и Иоанна (412). Преподобных Сергия и Германа, Валаамских чудотворцев (ок. 1353). Иконы Божией Матери, именуемой «Троеручица» (VIII).

12 июля — Славных и всехвальных первоверховных апостолов Петра и Павла (67). Касперовской иконы Божией Матери (1853–1855).

13 июля — Собор славных и всехвальных 12-ти апостолов: Петра, Андрея, брата его, Иакова Заведеева, Иоанна, брата его, Филиппа, Варфоломея, Иакова Алфеева, Иуды Иаковля, или Фаддея, Симона Зилота и Матфея.

14 июля — Бессребреников Космы и Дамиана, в Риме пострадавших (284). Преподобного Никодима Святогорца (1809).

15 июля — Положение честной ризы Пресвятой Богородицы во Влахерне (V).

16 июля — Перенесение мощей святителя Филиппа, митрополита Московского, всея России чудотворца (1682). Благоверных князей Василия и Константина Ярославских (XIII). Святителя Василия, епископа Рязанского (1295). Преподобного Иоанна и Лонгина Яренгских (1544–1545).

17 июля — Святителя Андрея, архиепископа Критского (712). Преподобной Марфы, матери Симеона Дивногорца (551). Преподобного Андрея Рублева, иконописца (XV). Благоверного великого князя Андрея Боголюбского (1174). Галатской иконы Божией Матери.

18 июля — Преподобного Афанасия Афонского (1000). Обретение честных мощей преподобного Сергия, игумена Радонежского (1422). Преподобномученицы великой княгини Елисаветы и инокини Варвары (1918).

19 июля — Собор Радонежских святых. Богородско-Уфимской иконы Божией Матери (1621).

20 июля — Преподобного Акакия, о котором повествуется в Лествице (VI). Влахернской иконы Божией Матери.

21 июля — Явление иконы Пресвятой Богородицы во граде Казани (1579). Праведного Прокопия, Христа ради юродивого, Устюжского чудотворца (1303). Знамение от иконы Божией Матери Благовещения во граде Устюге (1290).

22 июля — Священномученика Панкратия, епископа Тавроменийского (I). Священномученика Кирилла, епископа Гортинского (III–IV).

23 июля — Положение честной ризы Господа нашего Иисуса Христа в Москве (1625). Преподобного Антония Печерского, Киевского, начальника всех русских монахов (1073).

24 июля — Равноапостольной Ольги, великой княгини Российской, во святом Крещении Елены (969).

25 июля — Мучеников Прокла и Илария (II). Иконы Божией Матери «Троеручица» (VIII).

26 июля — Память святых отцов шести Вселенских соборов. Собор Архангела Гавриила. Преподобного Стефана Савваита (794).

27 июля — Апостола от 70-ти Акилы (I). Преподобного Онисима чудотворца (IV).

28 июля — Мучеников Кирика и Иулитты (ок. 305). Равноапостольного великого князя Владимира, во святом Крещении Василия (1015).

29 июля — Священномученика Афиногена епископа и десяти учеников его (ок. 311). Чирской (Псковской) иконы Божией Матери (1420).

30 июля — Великомученицы Марины (Маргариты) (IV). Перенесение мощей преподобного Лазаря Галисийского. Преподобного Иринарха Соловецкого (1628). Святогорской иконы Божией Матери (1569).

31 июля — Мученика Емелиана (363).

* * *

Липы вчера выделялись чернотой стволов, сучьев, густой зеленью листвы. Сегодня окинуты они светлым сквозным кружевом, обдают медом и гудят, гудят: по пчелке на цветок.

Духота. Веет из полей ржи хлебным духом, от леса гарью. С заката до утра хвойные недра точат благоуханный ручеек: распустилась орхидея любка, ночная красавица. На восходе ручеек иссякает, и мхи, трава, деревья, как после дождя, в обильной росе. Днем снова сушь и зной…

Текучи, подвижны границы времен года, не то что месяцев. Редко, лишь случайно совпадают показания численников с календарем природы. Но июль водворился, окреп, если в прохладе тенистых оврагов смородина-княжица румянит кисти ягод, на соснах-подростках юные побеги, будто свечи, под хвойной нависью распустилась любка, от ржи сытный дух, словно горячий, прямо из печи, каравай разломан пополам.

Цветы, цветы: в пересохших мхах под красными соснами, на глади омутов, среди хлебов. На лугах-покосах, вдаль тележных проселков, на межах. Белые, голубые, алые, желтые, синие, лиловые. Зонтиками и шарами, колокольчиками и султанами, розетками и звездочками. То в одиночку, то пестрым ковром…

Замотылял прочь красавец махаон. Где ему узорчатыми крыльями щеголять, выставляться, когда кругом цветов сила несметная!

Одни шмели невозмутимы: копошатся на доннике, на пушистых зонтах дягиля в меховых, с золотым позументом шубах. Да кузнечики в горячих, сомлевших травах пиликаньем словно добавляют жары.

Июню подвластна светлынь, июлю — зной.

Лося допекло: ух, в омут! Фыркает, ворочается, рога над водой, точно коряга.

Медведица пригнала к перекату двойню своих головастых баловников. Первого — цоп за шиворот, окунает и полощет. Второй на камень взобрался, хнычет, со страху напрудил — от раскаленного камня аж парок валит. Не реви, плакса, ай ты в шубе не сопрел?

Перед ручьем лужа — кабан принимал грязевую ванну…

Кто чем от жары спасается. У канюка птенцы, покрытые плотным пухом, будто в свитерах, и старые птицы в гнездо носят ветви берез: подсыхая, листья чуть-чуть да дают прохлады, как пол избы, который обрызган холодной водой.

Сам канюк над хвойным безбрежьем, полевыми просторами кружит, жалобно стенает:

— Пи-ить… пи-ить…

Наслушаешься его — в горле запершит.

Липкая истома то и дело разряжается грозами. Вздыбится на горизонте нечто громадное, заморгает синими проблесками, сперва беззвучно, потом с утробным ворчаньем. Поначалу бурая, разлохмаченная по краям, наплывает туча, едва не задевая вершин дальнего залесья, но чем ближе, тем ползет выше, все выше к зениту, словно нужно ей перевалить через какое-то незримое препятствие. «Перевала» — так у нас о ней говорили.

Сызмала в деревнях усваивалось:

«Глухой гром — к тихому дождю, гулкий — к ливню».

«Гремит продолжительно — на долгое ненастье».

«Гром беспрерывен — будет град».

«Резкий короткий гром — к вёдру».

В избе сгустилась сумеречность. Стекла окон окропило с порывом ветра и пошло, пошло сыпать на крышу.

Слух свыкнется с шумом, почудится, что дождь шепчет, как молитву творит — ко благу земли, истосковавшейся по влаге, о колосьях на ниве, об алом кипрее у нашего гумна…

Отвалит перевала, прополоскав чисто-начисто березы, без лейки наполивав огородные гряды, и вот солнце, вот «коромысло над землей повисло». Смекай, коли есть желание:

«Полога и низка радуга — к мокропогодью».

«Радуга крута и высока — на вёдро».

«Грозник», «макушка лета», «прибериха» — июль народных месяцесловов. Запросам деревень он соответствовал, когда был на сырость повадлив в строгую меру. Это июньский дождь — мужику рожь, июльское же обложное ненастье — помеха наливу зерна яровых хлебов, порча садовых плодов, задержка сенокоса, «зеленой страды».

«Сбил июль у мужика спесь, некогда на полати лезть»: работ невпроворот. «Плясала бы баба, да макушка лета настала».

Наследовал июль у июня, сын у батюшки, и трудовые будни, и гулянья. Кочевавшие по числам, девятая и десятая послепасхальные недели приходились порой на середину лета.

Девятую, или Всесвятскую, знавали в древности за Ярилину неделю. Деревенские святцы старины как раз завершали июнь Молодым Ярилой. Где-то этот праздник был позабыт, где-то, как в Поволжье, протекал озорно, гульливо еще в XIX веке. «Ярилу целый год ждут» — обнаруживается в глубинных слоях устных календарей. Силен и собой пригож богатырь. Шутка ли, явится — солнце в небе засиживается, поди, на его красу глядючи?

Удал, ухватист, веками разъезжал Ярила по Руси, оседлав белого коня: на кудрях венок, во левой руке пучок ржи, во правой палица. Взмах рожью — нивы тучнеют, хлеба колосятся; палицей — грозы гремят, орошают землю дожди благодатные. Куда конь ступит, шелкова трава стелется со цветами лазоревыми. Кинет взор Ярила на встречного молодца, тот без пива пьян, яр-хмель кружит голову; на деву-юницу — в румянец ее бросает, сердечушко трепещется…

«На Ярилу торг, на торгу — толк». Задарма товар спусти, токмо б винцом разжиться:

Заинька, по сеничкам гуляй-таки, гуляй, Серенький, по новым разгуливай-гуляй.

Представления скоморохов, гусельников, кулачные бои стенка на стенку, хороводы, пиры-братчины…

Ярилины игрища только столетиями позднее сомкнулись со Всесвятской неделей, раньше они вклинивались в Петровский пост.

Венец молодежных игрищ — обряд очищения полей, лугов от русалок, которых изображали девушки, полночью в одних рубашонках ходившие под окнами изб. Вдруг крик:

— Гони русалок!

С визгом девы врассыпную, вдогон им парни.

Луна светит, на травах блещет искрами роса, соловей, почуяв скорый рассвет, дробит и щелкает в повитой туманом низине, — скажите, разве не западет в память на всю жизнь такая ночь? Знай, молодец, за кем бежать, кого настичь у стога свежесметанного сена, кому сказать слова заветные о любови вечной…

Но споткнулся белый конь, уронил удалого ездока.

Несчетно причин, почему в прошлом веке стиралась, мельчала бытовая древняя обрядность перед тем как сойти на нет, — столько всего объединялось в натиске на основы жизни деревни, во вмешательстве в ее лад и строй.

С амвонов проповедь: крестьянин — хрестьянин — христианин… От врачей земских больниц, от разъезжих землемеров речи: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». «Освобождение человека без власти над природой — все равно что освобождение крестьян без земли!» «Поклонение идолам? Помилуйте, вопиющая отсталость и дикость!..».

Свои, однодеревенцы, пообтершись в городах, приезжали на побывку и потешались: «Эх, жуки навозные. Я отстою смену у станка, в трактир завалюсь, мне машина музыку играет, половые кланяются: «Чего изволите?» Изволю в буден день, чего о празднике у вас на столе не бывает!».

Споткнулся белый конь, насмерть зашибся седок.

До нашего времени уцелела примета:

«Ярила яровые ярит».

* * *

1 июля — Федул.

«Пришел Федул, во двор заглянул — пора серпы зубрить, к жнитву готовиться загодя».

Все путем, все к месту, ведь месяц-грозник траву укладывает в стога и не за горами первые снопы на полосе.

Главное, однако, зеленая страда. Чуть брезжит, народ уж в лугах. «До солнца пройти три прокоса — не находишься босо». То есть жить тебе в достатке, лапти сбросишь, сапоги обуешь!

Перед зачином работы навостри звонкую косу — аршинницу:

Коси, коса, гладко, Люби, коса, лопатку.

«Краса лета — середка цвета». Опадет роса, распалится солнце, выкатившись над лесом, и медовой сладостью шибают просыхающие травы. Что ни взмах косы, врассыпную стреляют кузнечики, спешат убраться подальше мотыльки, жужжат, запутавшись в кошенине, шмели.

2 июля — Зосима-Савватий, двоица свята.

Знойное приволье — пчелам раздолье. Когда и брать им взяток, до краев — всклень — наливать соты, когда и призвать на ульи святое покровительство, коли не сейчас?

«Пчела Зосиме-Савватию молебен поет» — в месяцесловах сказано. «У кого пчелы, тому жить весело» — указано.

3 июля — Мефодий.

В устных календарях — перепелятник, тенетник.

Паучья паутина, сети-тенета — экая мелочь, и ее не обошли вниманием деревенские природознаи. Потому что, к поведению мизгирей (пауков) присматриваясь, строили о погоде наметки, виды на грибной урожай.

Что до перепелов, много находилось охотников их послушать в летние вечера. Умерится зной, погаснут белые лилии, чьи лепестки, сжавшись в комок, стеблями увлекутся под воду, как из полей зачастят невидимки: «подь-полоть! подь-полоть!» Немало было и мастеров крыть перепелов сетями. «Коли над озимью носится тенетник (паутина) — будет лов перепелов» — с их слов в устные святцы попало.

Полевую курочку-крошку, из пристрастия к чудному ее голосу, раньше держали в клетках — от изб до кремлевских палат. Не знаю, в чем очарование этих удивительно громких выкриков, но прибавь к ним облитые золотом и багрецом заката березы на взгорке, запах пыли прогретой тележной колеи, сонное жужжанье жуков в проулке, где прошло с поскотины стадо, тишь деревенскую — и будешь ими покорен навсегда.

Нынче мокропогодье — вестник тяжелой уборки трав и трудной жатвы.

«На Мефодия дождь — до бабьего лета дождь».

Ничего, приноравливались: «В дождь коси, в вёдро греби».

Пережидать затяжные дожди — для того и ладились на удаленных пожнях шалаши, землянки, балаганы. В них же и ночевали, отдыхали. Случалось, сенокосные станы давали начало хуторам, починкам. Домовито устраивались мужики с Пинеги: станы из рубленных в лапу изб, амбаров впрямь составляли как бы временные поселения. Правда, пинежанам приходилось иногда к покосам добираться за десятки верст вплавь на лодках.

Ступень по ступени выше поднимается лето. Низались даты устными численниками, точно бусы.

4 июля — Ульян.

5 июля — Ульяна.

Низались бусинки и нанизывались: «Ульян Ульяну кличет».

Куда? Наверное, на луга — сено ранних укосов в стога метать.

Или на реку? Жара несносная: пополоскаться в прохладной водице — самая благодать!

Может, по травку — о судьбе гадать; по корешки — поворожить и напустить ворогу-корыстнику в кости сухоту, в сердце кручину?

6 июля — Артемий Веркольский и Аграфена.

В устных календарях — купальница, лютые коренья.

Коренья названы лютыми, потому что бывает от них как польза, так и вред.

С покоса идешь, приверни в поле: «На Аграфену гречиха мала — овсу пороет».

Огородникам наказ: «Репу досевай». Вот о чем напоминать не требовалось: «На Аграфену и старики закупываются».

Богат Север водоемами, но бывает — на берегу деревня, да в реку ни ногой. Скажем, близ Онежского озера бурливы ручьи, реки, где плещется форель, куда заплывает лосось метать по осени икру. На архангельском, мурманском Севере тоже нерестилища семги, кумжи, пускает круги серебряный хариус. Чиста вода, подпитываемая родниками-студенцами, подземными ключами, среди лета ледяная, на стремнинах, перекатах зимою открытая морозам и не знакомая со льдом.

Молодежь хотя бы из ведра окатывалась. Девушки на венках гадали: «Суженый, ряженый, плыви по течению, где моя судьба».

В борах-раменьях Пинеги, суземах за Плесецкой гадали на вениках: стоя к избе спиной, бросали его через голову на крышу. Веник тайком прятался под подушку — приснись, кто мне люб!

Купанье в реках совмещалось с баней или заменялось ею целиком:

Войду в ельник, Трясу березник: И жарко, И ярко, И хочется!

Венки, веники к Аграфене особенные, обетные. На венок рвали дюжину-две цветов покрасивей и подушистей, непременно с иван-да-марьей; на веник — с деревьев по ветви, к березе — калину, к можжевельнику — смородину, черемуху, с елки лапку, а связка дополнительно украшалась цветами. Вообще было принято запасать веники на год вперед, конечно, березовые: после обеда в лес за ними специально съездив, нагружали целые телеги.

Понятно, «веник в бане государь»!

Без преувеличения, на Севере в купальницу русская баня была именинницей. У курной, топившейся по-черному, в идеале — сруб осиновый, чтобы угара меньше; потолок, лавки, ушаты, шайки — липовые. Плеснуть на каменку — медовый будет пар.

Обряжалась баня преимущественно стариками. Вытопив, ее следовало помыть, обливая стены водой, пропарить, поддавая на каменку, и проветрить. Приготовить легкий пар потребно умение не меньшее, чем ту же каменку — очаг из дикого камня сложить. От худого пара уши щиплет, туман в бане оконце застит. Камни шипят — не будет проку, а брызнешь и раздастся хлопок — добро, в самый раз. Поддавали, заметим, и квасом, и настоем целебных и ароматных трав: мяты, душицы, зверобоя, тимьяна.

На Аграфену, во исполнение древних заветов, пол бани устилали хвоей, травой, цветами. Парились, хлестались: раз по себе и раз по матице, бревну, поддерживающему потолок: «будь я здоров, как эта матица».

Мылись с усердием, девки наипаче старательно: «Мойся белее, будешь милее». До красоты домоешься, неуж вам невдомек?

«Пар костей не ломит, души вон не гонит». Иная бабуся то-то похваляется: «Утресь меня зеленушка уползал, уерзал и спать уклал». Стой-ка, постой, почему баня утром, а не вечером? Обетная, какая раз в году. С утра баня, днем или вечером — в реке у молодежи купальня.

Ну а «веничный пар» во всяки дни ценился, и жалко разве «зеленушек», коли полон воз их привезли!

Стояли бани веками, только не везде: мылись и в печах по некоторым волостям Севера.

В целом даты устных численников несли печать местных условий, быта, преданий старины. В уездах Вологодчины, например, кое-где собирали нищих на мирское угощение — до 300, говорят, человек за столы.

Северяне 6 июля чествуют своего земляка святого Артемия из деревни Веркола на Пинеге.

Этому событию без малого 500 лет.

Отец с сыном трудились на своей полосе: сев озимой ржи не за горами. Вспахано — заборони!

Тучи громоздились, бурые, лохматые. Солнце померкло. Домой бы под крышу? Да нет, нельзя время терять! Гремело ближе и ближе. «Ангелы разговаривают» — так, кажись, судачат в деревне? Порою небо словно растворялось до дна сверканьем молний.

Не покинул родимую ниву крестьянский сын Артем и был поражен огненной стрелой, пал маленький хлебороб, почитай, рядом с бороной…

Пинега! Сколько странствовал по Поморью, равной тебе нету реки: неповторимо живописны алебастровые кручи твоих берегов, чиста вода кипящих перекатов, раздольны луга поймы, осанисты вековые избы и, как песнь песней дереву, твои шатровые храмы, колокольни. За околицами, на межах полей кресты: похилившиеся, иструхшие и свежеотесанные, в потеках смолы, они в лентах, образках, расшитых полотенцах, наивном детском рукоделье, — не в память ли и о двенадцатилетнем мальчике давней, седой старины?

7 июля — Рождество Иоанна Крестителя.

В устных календарях — Иван-день — купаленка, колосок, праздник росы. Иван добрый, любовный, цветной, чистоплотный.

На Иван-день — ивановская сельдь Беломорья.

Водой, росами омовенье — на вызов дождей плодоносных. Огней возжиганье — к теплу животворящему, к погожей ясени.

Бывало, полыхало огней на холмах, по берегам рек, озер. И песни, и пляски из края в край, вокруг костров хороводы…

Коль «зеленые святки» славили на пажитях всходы, буйство листвы, кинутых в рост трав, то Ярила, Иван Купала — могущество природы, зримо заявлявшее о себе хлебным колосом, завязью плодов в садах, лесной ягодой, грибами.

Быть в ладу с окружающим миром, плотское естество свое ощущать продолжением его, радоваться тому, что на пасеках пчелы гудят, что зерно спеет и цветное разнотравье в стога просится… Э, чего там искать предлог, раз душа жаждет праздника, сознаешь ты слияние с тем, без чего жизнь не жизнь, маята беспросветная!

Ночью нонесь — чуете? — дерева по лесу ходят, гостятся друг у дружки, со зверьем, птицей ведут беседы-разговоры.

Беги по «петров крест», траву волшебную, от нечистой силы оберег; рви белую кувшинку, одолень-траву чудную — кому дороги предстоят дальние, она охранит и пути верные выправит…

Хозяйки мыли квашонки и сельницы с нашептываньем, пироги бы, караваи пеклись пышные и сытные…

Девицы в избы стучали, с порога кланялись:

— Приехала купаленка на семидесяти тележеньках, привезла купаленка добра и здоровья, богатства и почести! Умойте ради праздничка!

Ах, они, лукавые, ах, хитрюги: «умыть в купаленку» — значило одарить на шейку ожерельем, сережкой в ушко…

Обычай деревень из-под Кириллова, Кадникова, может, его кто-то помнит?

Ночью купальской папоротник распускает огнисто-красные цветы. Девок, парней в лесу!

— Ау-у… ау!

Стал очевидцем чуда — горячо, до березки в изголовье полюбит зазнобушка. Богатства чаешь — клад откроется, злата-серебра доверху насыпано.

«Зелейщики» тайком совершали вылазки в болота, чащобы за травами, кореньем. Разувшись, раздевшись, телешом в ночи, украдкой, не иначе! Сбор «корений на зелья» приравнивался исстари к тяжким преступлениям.

Отзвук суеверий, приписывавших травам злые, сверхъестественные свойства, закреплен в слове «отрава». Знахари, бабки-ворожейки были не прочь подурачить простоту, сбывая страждущим ли исцеления, охочим ли разбогатеть за здорово живешь разрыв-траву и колун, нечуй-ветер, адамову голову и плакун-траву.

У кого разрыв-трава, тому замки и запоры нипочем: прикоснись — рассыплются, греби из хором, из амбара чего хочешь!

Нечуй ветром завладел — станут покорны тебе и воды тихие, и бури-вихори.

Чернобыль-трава в руках — прибавится детинушке силы-мочи, здравия несокрушимого…

Если без секретов, то нечуй-ветер — обыденная кошачья лапка, в борах-беломошниках топчешь это внешне неказистое, словно бы плюшевое растеньице на каждом шагу. Чернобыль — не что иное, как разновидность полыни, не ходи далеко, по пустырям густы ее заросли. Адамовой головой иногда именовали корневища орхидеи башмачника. Редкое растение, цветет дивно, распускаясь через 15–17 лет после прорастания, однако тоже трава как трава.

Несомненно, многие травознаи были искусными врачевателями. Что-то из секретов — как впрок заготовлять целебное сырье, чем пользовать больных — они унесли о собой. Хотя поныне множество лекарств изготавливается на коре, стеблях, цветах, корневищах растений, чьи целебные свойства, возможно, открыты мучениками, кого заживо жгли на Козьем болоте за Москвой, увечили батогами у стен приказа тайных дел, на Красной площади у позорного столба.

Обрядность Купалы, прошедшая испытания тысячелетий, утеснялась еще потому, что Иван-день деревенских календарей — святыня религиозная, Рождество Пророка и Предтечи Иоанна Крестителя.

Наивно полагать, что Русь всерьез исповедовала тогда веру, скажем, в Ярилу. Из обрядов со временем исчез их языческий смысл, игрища, выражая какие-то оттенки национального характера, соответствовали тяге людей к творчеству, к общению. Всех вовлекали они в потехи, бесшабашное веселье: город — гуляй и город, селенье — на улицу все от мала до велика.

Кто не пойдет на купальню, Тот будет пень-колода! А кто пойдет на купальню, Тот будет бел-береза!

По росе кувыркаться, в реку ночью нырять, жечь костры, прыгать через огонь: выкажи удаль, в хороводах — стать и голосок! Прошел огонь и воду — очистился перед порой страдной, покосом, жатвой. Костры раскладывались и около полей:

Чье жито лучше всех? Наше жито лучше всех! Колосисто, ядренисто: Ядро с ведро, колос с бревно!

Близость зеленых святок к Ярилиной неделе, а той — к Купале, впоследствии — к Петровке способствовала их взаимопроникновению, заимствованиям песенного склада, слиянию празднества с празднеством.

Отчетливы слои седой, почти дохристианской древности в песнопеньях о трех змеях, сжигаемых на купальском костре, о трех ведьмах: одна «закон разлучает», ворог семейного лада, вторая коров портит, «закликает», третья посевы губит, «залом ломает».

Вы катитесь, ведьмы, За мхи, за болота, За гнилые колоды, Где люди не бают, Собаки не лают, Куры не поют, — Там вам и место!

Из крестьянских примет устные святцы застолбили:

«На Иванову ночь звездно — будет много грибов».

«Сильная роса на куполу — к урожаю огурцов».

«До обеда дождь — в сусек, после обеда — из сусека».

Конечно, вредит сырость яровым в цвету, сдерживает сенокос.

Э, за всех не говори! Пинежане-хлеборобы рассуждали по-иному:

— Ивановские дожди лучше золотой горы.

Где присловье родилось, там и годилось.

Последние купальские костры отгорели у нас очень давно. Погасли огни, будто в заповедной старине.

Жаль, отошло в предания и то, что Иван добрый, любовный бывал «хлебным», определяя сроки сева особой озимой ржи — «ивановской». Весьма, говорят, прибыльна была. К осени, слыхал, скот на нее выгоняли, скашивали отросшую зелень на подкормку. Растения мощно кустились, через год одаривал щедрым урожаем. Где эта рожь, не знаю. Уж не легенда ли она?

Не зная, зачем берешься не за свое? Правильно, чего уж у нас своего, кто лишился единственного в мире уголка — с голосистыми жаворонками над полями дедов-прадедов и самых светлых рек беспечного детства! Но с нами боль утрат. Мучаемся, как страдает увечный ветеран от боли в ноге, потерянной в боях под Тихвином или на Курской огненной дуге. Нет — нет да подскажет она: почитали северяне жаворонка «вещевременником» — пахоту, вишь, возвещал; в избах имелась «отряхальная чаша» — хлеб над нею резать, раз грех на пол и кроху посеять… Простите, вне даты всплыло. Может, еще потому, что занятость деревень мешала развернуться купаленке. В Беломорье, например, достигали нерестилищ косяки крупнейшей сельди — тоже «ивановской». Горячи, азартны дни путины: бывало что и выкроят рыбаки, то в бане помыться и праздничную обедню отстоять.

8 июля — Петр и Феврония.

В средневековье в списках, богато расцвеченных буквицами, заставками, рисунками, и в устной передаче широко распространялась «Повесть о Петре и Февронии». Отвлекаясь от сказочных мотивов, сущность ее сводилась к тому, как деревенскую девушку, мудрую врачею и рукодельницу, полюбил князь Муромский и взял за себя.

Много претерпела простолюдинка от придворной знати — клевету, изгнание с мужем из родного города, пока благодаря собственно личным достоинствам, нравственной чистоте и знаменьям свыше обрела всеобщее признание.

Божья благодать осеняет домашний очаг, святы совет и любовь в семье. Превыше всего духовность, чистота помыслов и поступков, отнюдь не боярская либо княжеская родословная. Прожили Петр и Феврония в любви до кончины в один день, в один миг. Не удалось разлучить их даже при погребении: все равно оказывались вместе, в одном гробу. Саму смерть победила любовь!

Кстати, по старопрежней молве Петр и Феврония — любви счастливый день. «Милые бранятся, только тешатся». Помиритесь те, кто в ссоре!

Обронили устные численники пометку: «Впереди сорок жарких дней».

Утрачена дата, знаменательная в прошлом. Свое потерял — обивай чужие пороги, проси взаймы. Получили от соседей Валентинов день католического календаря, широко пропагандируемый средствами массовой информации.

«Впереди сорок жарких дней» — может, хоть это не забудем, беспамятные?

9 июля — Давид и Тихвинская ягодница.

В устных календарях — земляничник, огурцам накат, медосбор.

Устные календари приобщали к нуждам крестьянским и святых подвижников веры, и праздники в целом. Как сейчас — чествование иконы Божией Матери, известной с XIV века Тихвинской чудотворной.

С июньского Тихона птички затихают. Первыми те, кто начинал веснянки, снегам побудку: королек с ели, скворец от тесового терема на березе. Но дрозды свищут, зяблики звончато дробят, нет — нет и соловей из оврага выкатит в повитый утренней мглою лог хрустальные колеса.

Щелкает соловей, рассыпается руладами, темные омута отслаивают прозрачный пар, небо розовеет. Солнце встало? Встало, чтобы отразиться зеркалом плеса, будто нырнуть в его воды тихие, покойные…

Надо же, позади Купала, а солнце все купается!

К зениту лето: картофель набрал цвет, огурцы круглят бока, зелены, сочны перья лука.

Воздух пронизан неумолчным гулом пчел. Щедр взяток с лип, с разнотравья. Застигнут сумерки — сборщицы меда ночуют вне ульев, прямо на цветах, за версты и версты от пасеки.

Землянике, усладе ребятишек, пора воздать должное.

Жаль, мало удавалось побегать по именинницу, рано брали на пожню:

— За грабли подержишься, и ладно, вперед наука, узнаешь, где у коров молоко.

Парит. Зной нестерпим.

Воробьи в пыли купаются. Паук взялся сматывать ловчую сеть.

Печет и печет. Вроде запогремливало? Столько накошено, вдруг замочит?

10 июля — Самсон.

В устных календарях — сеногной.

«На Самсона дождь — семь недель тож».

Или по-другому:

«На Самсона дождь — через семь недель дождь».

Тех же щей, да пожиже влей!

Волей-неволей прими приметы на замету. В купальские дни месяцесловы предупреждали: «До Ивана поп дождя не умолит, после Ивана баба фартуком нагонит».

Мокрядь. С севера низкие тучи.

Поразведрит на часок-уповодок, кошенина для просушки сгребалась в рыхлые валы, их постоянно ворошили. Остожья ладились из суковатых жердин-стожаров. Стога метали тонкие, продуваемые, зароды подпирали с боков кольями, чтобы сено не слеживалось пластами. Сверху от дождей стога защищались пластинами еловой коры. Как ни многодельно, скот пустить в зиму без кормов — спаси, Господи, и помилуй!

11 июля — Герман.

В этот день Православная церковь совершает память преподобных Сергия и Германа, Валаамских чудотворцев.

Отмечен в устных численниках указанием: «Герману до Петрова дня через порог шагнуть».

Завтра край Петрову посту, который длится от 2 до 5 недель, смотря по тому, на какое число придется Пасха. Он бывал накладен деревням, втянутым в тяжелые труды. С росщековды, шурика и мурика поорудуй-ка косой-аршинни-цей — взмолишься: «Герман, не споткнись о порог!».

Отложить покос, что ли? А пахоту под ярь на следующий год, под озимое к осени разве отложишь?

Овес выметывает метелки, усами ощетинился ячмень. Посевы льна в цвету — голубень небу ровня.

С болота трубные голоса: кличут журавли, что морошка янтарным соком налилась…

12 июля — Апостолы Петр и Павел.

В устных календарях Петров день — разговенье, зеленый покос, мирская свеча, рыболов.

Веха движения по годовому кругу. «Петр и Павел полчаса сбавил» — ночь растет, поток света слабеет. «Петр и Павел жару прибавил» — зной достигает вершины. Реки мелеют: «К Петрову дню вода в реках умеженится». «Не кукуется кукушке за Петров день». Позади у птиц песенки; поглощают время хлопоты о птенцах: «Соловей поет до Петрова дня».

По поведению пернатых складывались в российских численниках прорицанья:

«Перепелка перед Петровым днем протяжно кричит — осень будет долгая».

«Кукушка перестала куковать за неделю до Петрова дня, зима ляжет за неделю или две до Рождественского заговенья; если же кукушка кукует неделю иди две после Петрова дня, зима уляжется чрез столько же времени после заговенья на Филиппов пост (Филиппов, или Рождественский, пост с 28 ноября по сочельник, 6 января)».

«Соловьи после Петрова дня пели дня три-четыре или больше, зима начнется после Покрова (14 октября) спустя три-четыре и больше недель».

Макушка лета — и об осени, о зиме печали?

Все путем, все ладом: июль августу батюшка, сентябрю дед. Срок ему наследникам порадеть. «С Петрова дня зарницы хлеб зарят», готовя колос к серпу. «Пришел Петрок, сорвал листок», сквозит березовое мелколесье, оголились нижние сучья.

Святые апостолы Петр и Павел проповедовали учение Иисуса Христа и приняли мученическую смерть за христианскую веру в 67 году.

В устных календарях чаще упоминается апостол Петр.

Простолюдин, рыбак, Петр слыл, как и Никола угодник, крестьянским покровителем: «У мужика то и праздник, что Петров день».

На Севере, впрочем, Петров день широко отмечали не повсеместно. Ограничивались посещением приходских церквей, взносами в пользу клира масла, яиц, сметаны.

Рыбаки, чтя апостола Петра, скидывались на «мирскую свечу» в храм, после молебна разговлялись артельно столом-скатертью.

Это быль, а у поселян Ваги долго держалась легенда, якобы к ним на луг зелен, на крут бережок выбегал олень — апостольский дар крещеным. Прямиком к кострам, православные, прямо к котлам!

На Печоре празднество звалось горкой. Молодым — игры, песни до утренних петухов, пожилым — обетная каша, обязательно за рекой, в помин по почившим предкам.

Петров день был зачином постоянных хороводов, исстари желанен молодежи городов и сел без различия.

Адам Олеарий, будучи посланником Голштинии, посетил русскую столицу XVI века и занес в записки: «У всех русских и москвитян справляется около сего праздника странное игрище. Хотя они строго и безвыходно держат жен своих в домах, так что весьма редко пускают в церковь или в гости, но в некоторые праздники разрешают женам и дочерям своим ходить на приятные луга: там они качаются на круглых качелях, поют особенные песни и, схватясь одна с другою руками, водят круги или пляшут с рукоплесканьем и притопывают ногами…».

Так, именно так: ставились качели. «Как ни сторонись, девка, а на петровских качелях с пареньком покачаешься». «Петровы качели — девичье веселье». Сбившись ватагами, парни-холостяки обходили округу. Скажем, молодцы из Балдаковской навещали Агафоновскую.

Суконные пиджаки внакидку, кумачные рубахи навыпуск, кисти поясов ниже колен, сапоги начищены, картузы сбиты на ухо. Знай наших!

Балдаковска-то деревня Стоит на глинушке, Ребята молоды-премолоды, У всех по милушке.

До Кадникова их небось слышно. Пусть девчата Агафоновской не заносятся! Они-то ждут, глазыньки проглядели, а виду нельзя показывать. Завела одна бойкая вострушка с усмешечкой:

Балдаковские идут, Мы запрем воротца, Отыграют, отпоют, У дядина колодца.

Вот как? Гармонист рванул меха, парни грянули:

Агафоновски девицы Из соломы, из кострицы, Восемь сажен поперек, Никто замуж не берет.

Часами не смолкала припевочная распря — к общему, конечно, удовольствию — и удалялась за околицу. У девчат веточки — гармониста оборонять от комаров.

Молодежи воля. Старшие устраняли ее от хмельных застолий. Без надзора гуляй ночь напролет и «карауль солнышко». На утренней зорьке играет оно радужными красками, неповторимо, цветисто.

Березку завивали, венки по течению пускали, словно в «зеленые святки»…

Если на Конона-огородника, Никифора-лапотника собирались съезды, ярмарки, Петр-Павел ими отмечался еще шире. Назовем для примера торжок становища Кегор Мурманского берега, века с XVI привлекавший купцов, ремесленников, промысловиков. «Ветреные люди», по выражению северян, приплывали сюда с попутным ветром. Приезжали на собаках, оленях. Собирались не только поморы, но и саамы, карелы, коми, норвежцы, шведы, англичане.

Было что поморам выставить: ворвань, рыба, шкуры моржей, тюленей, меха.

Бойкие, говорят, шли купли-продажи!

Рыбаками в Петров день повсеместно заключались сделки со скупщиками уловов осенней путины.

В Петров день нанимались батраками к предстоящей жатве, покидали деревню искать долю на чужой стороне.

Поморы победнее, у кого не было шняк и карбасов, снастей, уезжали на Мурман — ловить треску удами; нанимались покрученниками к богатым поморам-судовладельцам промышлять зверя на Матку — остров Новая Земля.

Петровка, она «голодовка». «Утешили бабу петровские жары — старый хлеб поели, и новины нет».

Нужда не тетка, отправит и на Матку!

Знаменательный день сопровождал рой присловий. О выгоде сеностава, когда трава заматереет: «С Петрова дня — красное лето, зеленый покос». О лучших сроках вспашки паров и сева озимых: «До Петрова дня взорать, до Ильина дня заборонить, до Спаса (14 августа) посеять».

Дед сентября, внук мая на дворе. Месяцы — одна семья, споровляют меж собой по-родственному, без дележки. Июль сентябрю готовя задел, бруснит с березок сухой лист.

А май не позабыт?

13 июля — Двенадцать апостолов.

«Двенадцать апостолов весну кличут, вернуться просят».

Весна красна, Ты когда, весна, прошла? Ты когда, весна, проехала? На кого, весна, покинула Своих детушек, Малолетушек?

Слить прошлое, настоящее и будущее в единое, имя которому вечность, — задача, настойчиво решавшаяся деревенскими святцами.

В нашем углу покосы располагались по «мысам», «наволокам», по реке Городишне, по Сельменге, Сараду, Полюгу, Куерме и по лесам на «чищеньях», старых гарях.

Стлали ребятишкам в сарае либо на повети. Послышится внезапно: тарахтят мимо амбаров телеги. С походным скарбом, с косами, граблями, вилами опрокинулся «на дали» — лесные глубинные пожни — народ с Быкова, Лопатина, Пригорова, Бора. С Киселева вечор проехали — под гармонь, под песни.

От хором денисовских мелодичный звяк — косу отбивают.

Чирикнул и под стреху шмыгнул воробей. Сорока скок-поскок по тесинам кроли.

Вздохнула в хлеву корова.

Силишься одолеть дрему, но звуки летнего рассвета отрадно успокаивают, сморит тебя сладчайший сон…

Проснешься — в избе пусто, деревня будто вымерла. Никого под березами, кроме бабки-пестуньи у дома Прохоровичей с годовалым Венькой на руках.

Ой, соня, что наделал: сено под деревней выставлено, в Кленовках загребают, туда одному мне дорогу не найти, кисни вот в одиночку!

14 июля — Кузьма и Демьян.

В устных календарях — летние кузьминки.

«Кузьма и Демьян пришли — на покос пошли». Ступайте, мужи святы, сено сгребать, стога метать, поспеете на «ссыпчину» — женский, девичий праздник!

В лугах на костре варилась общая каша.

Оплакали весну-красну, не вернулась в обрат, с «Вознесенья за летом замужем», да жизнь продолжается. Ну-ка, доченьки, песню, ну-ка, в хоровод!

Лели мое, Лели! Два братца родные Да сено косили. Лели мое, Лели! Сестрица Аленушка Обед выносила, Лели мое, лели! Творог и сметану И молочную кашу.

Песню курских крестьянок я здесь привел, но по духу, по сути она целиком соотносима с обычаями, укладом северных деревень.

15 июля — сырная Богородица.

За Петровским постом вволю творога, по-нашенски сыра, скопился в погребе за предыдущие недели. Вынутые из печи пироги смазывали маслом: с корочки ручейки! «Барашка в лоб» — и скворчало у загнета жаркое. «Маленько озерко, а дна не видать» — к чаю крынка топленого молока…

Как и обошлись бы без тебя, Богородица сырная? Работа на лугах легка разве тем, кто ее не пробовал. Труд, изматывающий труд, от него кости ломит в глазах темно.

Успевай, покуда вёдро! В росе вымокнув, озябнешь по дороге на пожню. Там машешь, машешь косой, станет она скоро каменной. Солнце распеклось, оводы-пауты достают сквозь одежду до крови. В ряду поставлен, другие тебе наступают на пятки. Смахнуть пот с лица успеешь ли, когда точишь косу.

Сгребать, носить сено в копны — новая морока. Сыплется за ворот сухая колючая пыль, тело саднит и зудит. Пальцы ног опрели, хромаешь…

Нет, на постной пище кому экое напряжение снести? Слава Богу, пришла Богородица сырная!

В нашей округе употреблялись косы-стойки. Рядом, за Сухоной, тотьмичи до конца прошлого века ставили сено только горбушами, косами, изогнутыми в виде большого серпа. «Не косит, траву скребет» — сказано о горбуше. Работа «внаклонку» — пояснице надсада, но горбуша удобнее стойки на кочковатых, засоренных кустарником угодьях.

Пожни подразделялись на заливные (пойменные), луговые и боровые, дубровные, суходольные, болотные — и везде травостою лечь в стог определи время. «Одна пора в году сено косить». «Перестоялась трава — не сено, а труха». Допустим, сверялись с лабазником: расцвел — бери почин страды. В травке-погремке стучат семечки — все бросай и коси!

Сено по деревням знавалось «сладкое» и «кислое», «легкое» и «тяжелое». Вдвое оно питательней ранних укосов, только ежегодно убирать траву на одних площадях в одни сроки, смотри, покаешься. Обеднеет луговина. Учись беречь угодья. Лучшие из них заливные, в поймах вдоль рек: давали по 200–300 пудов с десятины, притом сена кормного, с бобовыми, со злаковыми, как чина, мышиный горошек, лисохвост, ежа, пырей.

Богатые угодья наперечет, в районах развитого животноводства до десятой доли пашен выделяли для сеяных трав: клевера, тимофеевки, вико — овсяной смеси. Когда их косить? И тут выбери пору. Убранный в цвету клевер, например, просыхая, осыпает листья, нежные побеги, толстые же будылья скоту не по зубам, и труды твои прахом.

Сухмень. Рожь ветром колышет, ходит по ней зыбь, стрижи в обесцвеченном зноем небе визжат, и пахнет вянущей травой. Кажется, свежим сеном пропахли и облака, белые, словно лебяжий пух, и пыльные кусты проселков, и в деревне избы. Звуки — треск кузнечиков, гуд пчел, лепет березы над колодцем неотделимы от картин страдной сенокосной поры.

16 июля — Мокий и Демид.

В устных календарях — маков день.

«Мокий с Демидом в поле стоят, навстречу Марфе вышли».

Позвольте, Мокий-то под окошками, сочно зелен, огнисто ал — глаз не отвести!

Чуть-чуть переиначили имя деревенские святцы, законно занял место в них маков день.

Выращивался мак в палисадниках для красы-басы, на грядах ради семян — посыпать стряпню, калачи, сдобу. Маковое масло употреблялось как разбавитель красок иконописцами и в других целях.

17 июля — Марфа и Андрей.

В устных календарях — наливы.

Крестьянин, с головой поглощенный сенокосом, не выпускал из поля зрения хлебные нивы. «На Марфу овес в кафтане, а на грече и рубашки нет» — радовала весть южные уезды. «На Андрея озими в наливах, а батюшка овес до половины не дорос» — заметка волостям северным.

18 июля — Афанасий, месяцев праздник.

Колдовское есть что-то в луне, когда багровая, огромная, всплывая над лесом, льет мерцающий свет на росные травы, стелет поперек дорог непроницаемо черные тени. Диск меняет расцветку, то уходит за облака, то выныривает, отчего создается впечатление, что луна перемещается, будто бегает.

Счастья мужицкого провозвестье: «.Месяц на восходе играет — к хорошему урожаю».

19 июля — Сисой светел…

20 июля — Фома.

Привлечены присловья месяцесловов калик перехожих заполнить пустоты календаря земледельческого.

Уход за молодняком скота, за домашней птицей, сад и огород — пропуск за пропуском в деревенских святцах, облагораживавших людей труда и всякий труд на пользу, на потребу людям.

К знойному перевалу лето: отмели Беломорья раскалены, сохнут на песке выброшенные прибоем водоросли.

Прогрелись сбежистые бурные речки, и, бывало, мальчишек, девчонок бродило в чистейших водах — галдеж их заглушал писклявый гомон куликов.

«Ловцы жемчуга» — не правда ли, романтично?

Забава вместе с приработком.

Сокровища северных рек блистали на окладах икон, шитье облачений церковнослужителей, женских головных уборах.

Ясно, всерьез промыслом, кстати, всем доступным, занимались взрослые, совмещая его нередко с рыболовством. По закону, добытчик волен был распоряжаться добытым, продавать ли жемчуг на месте, отправлять ли зарубежным скупщикам, но об отменных по красоте и величине экземплярах — крупнее воробьиного яйца — обязывался извещать начальство. От века к веку скудели перлами реки, тем не менее только крестьяне села Варзуга (Терский берег Кольского полуострова) выручали за жемчуг около 10–12 тысяч рублей за лето. Для сравнения: в те же десятые годы XX века фунт лососевой икры стоил 15–20 копеек…

Как сегодня, так и сто лет назад, гремели грозы, а то застаивалось сырое ненастье, чтобы сосновые раменья дохнули вдруг грибной прелью, послали в боры-беломошники горожан и деревенских:

— Красняк пошел! Первый слой!

Массивный, словно из красной меди отлит, «красняк» в отличие от «синяка» еловых болотистых низин растет по сухим боровикам. Оба рыжики, да разница — отведай, и сам поймешь.

Заготовка знатного гриба когда-то служила важной статьей дохода жителей города Каргополя, таких волостей, как Шальская, Павловская, Полуборская, Печниковская, Ошевенская, отчасти других. Первосортный рыжик, малоразмерный «носок», который засоливался целиком, скупщиками принимался по цене от 7 до 10 копеек за фунт в сыром виде, от 10 до 30 копеек — в соленом. Семейство до осенних холодов зарабатывало по 30–50, при урожае до 100 рублей, чего хватало на уплату налогов, пополнение хозяйственного инвентаря, покупку обнов из одежды, обуви.

Белый гриб пинали — поганка, в наберуху — единственно боровой рыжик: на него спрос в модных трактирах, ресторациях Москвы, Питера, за границей в Париже.

Грибной сезон еще впереди, а и теперь вынеси на рынок свежепросольный красняк — боровик — с руками оторвут!

Увы, о раковинах — перламутровках и жемчужницах, о дорогом каргопольском, о нашем вологодском боровом рыжике глухо в устных календарях. Подозреваю, утрачены меткие присловья.

21 июля — Летняя Казанская, Прокопьев день.

В устных календарях день этот — жнец.

«Черника поспела, думай о ржи». Встарь, пока деды-прадеды возделывали рожь ивановскую, возможно, выступал Прокофий (Прокопий) у нас жатвенником — с суслонами на полосе.

«Лес богат, не то что наш брат». Вызрело черники, за морошкой поспела голубика, по ручьям — видимо-невидимо красной смородины, а все еще рожь на серп не доспела, потерпим малость.

По всей Руси праздновалось явление иконы Пресвятой Богородицы в Казани. День этот держал особый чин в Великом Устюге: торжественными службами чествовали праведного Прокопия, Христа ради юродивого (1303 год), Знамение от иконы Благовещение Божией Матери, чудесами прославленную с 1290 года. Бою колоколов вторил шум торговых рядов: без ярмарки разве ж праздник?

На острове Колгуеве с Прокопия шли горячие деньки: отлов линных гусей. Птица линяет, теряя «рулевые перья» из хвоста, взлететь не может — хоть голыми рукам бери. Гусей загоняли в сети. Интересно, сколько скоплялось там дичи, если 50–60 промысловиков, слобожан-мезенцев, за сезон добывали до 100 тысяч голов и птицы не убывало? Гусаки и гусыни — при выводках, в сети брали бессемейных яловиков, их ощипывали, потрошили и тушки засоливали в бочки. С Колгуева вывозился гусиный и утиный пух — 70-100 пудов ежегодно, около 50 пудов мелкого пера. В Архангельске, на его окраинах, в Соломбале и Кузнечихе, продавали мезенцы гусей по 6–7 копеек за тушку.

Бедняцкая была пища, что вы хотите…

Было так в середине XIX века.

22 июля — Панкрат и Кирилл.

С заполярного острова перенесемся на огородные гряды: «Панкрат и Кирилла, святые отцы, пробуют первые огурцы».

Снимали пробу Панкрат с Кириллом: ах, добрая закуска пропадает. Сюда б да винца косушку, его ить и монахи приемлют…

Сидим! Хорошо сидим! И сутки просидели сиднем, в деревенских календарях, гляньте, следующий день пропал, следа не осталось.

24 июля — Офимья и Ольга.

В устных календарях — стожарница и сеногнойка.

Стожары — созвездие северного неба, Плеяды, ярче, блистальней сияющие с потемнением ночей.

Стожар, как известно, — длинный кол, обычно суковатый. Ряд стожаров составляли основу, куда стожилось, складывалось сено на подмости из хвороста, старых жердей (для проветривания снизу, чтобы кладь не плесневела в сырую погоду).

Мужики сплошь и рядом на стороне: в лесу смолу, деготь гонят, уголье жгут, в Уломе торф копают. Куда без копейки? Лето в году одно! Сейчас копейку не зашибешь, будешь опосля локти кусать.

Не бабье дело затыкать остожья — ставить стожары, надрываясь с ребятишками на сенокосе. Но куда податься?

Были у нас Офимьи-стожарницы, честь им и место в деревенских святцах!

А в духовных святцах — почесть Великой княгине Ольге, поименованной мудрейшей, равноапостольной.

Сказания о правительнице Киевской Руси, сурово, коварно покаравшей племя древлян за убийство мужа, — украшение древних летописей. В соборах и храмах величают ее, «яко зарю утреннюю, в земле нашей воссиявшую и свет веры православные народу своему провестившую». В 957 году святая Ольга приняла крещение в Константинополе, первая христианка киевского княжеского дома.

Возрастает разность дневных и ночных температур, бывают и утренники: легкий, матовый иней оседает в ложбинах, не поднимается к буграм суходолов. На покос прихватывай грабли с утра. В закоулках скошенная трава скорее преет, чем сохнет, приходится ее выносить на открытые ветру и солнцу места.

25 июля — Прокл.

В устных календарях — большие росы.

«На Прокла поле от росы промокло». «Росой лес умывается, с ночкой прощается».

Тронь березу-подростка — окатит, как из лейки. Желтый лист сорвется, мол, на-ка медальку, что рано встаешь, косу берешь!

26 июля — Степан Савваит.

К нему приложение долгожданное: «Степан Савваит ржице-матушке к земле клониться велит».

Мужику рожь поклон отвешивает: повершай-де с зеленой страдой, на очереди страда хлебная, коли колос погрузнел, июль изготовился к передаче дел августу — травкой белозором, расцветшей на лугу, спелой ягодой в саду, кубышками мака под окошками.

28 июля — Кирик и Улита, Владимир — Красное Солнышко.

«Улита едет, когда-то будет»? Досада на тихонь нерасторопных, которым «семи собакам воды не разлить»?

О Кирике говорили: не в пору он дождь льет.

«На Владимира солнышко красно играет».

Великий просветитель и креститель Руси святой Владимир, внук великой княгини Ольги, прошел жизненный путь от идолопоклонства к истинному познанию Бога. Словами любви к Богу святая Ольга посеяла спасительные зерна в сердце своего любимого внука.

Святой Владимир принял Крещение в Херсонесе в 988 году. И тогда же состоялось Крещение всей Руси — всего русского народа от Причерноморья до Великого Новгорода. Тем самым Русь на равных христианской державой влилась в семью европейских народов.

29 июля — Финоген.

В устных календарях — волотки на бородки, зажинки.

О погоде множились прикидки, так как «лето под гору катится», об отлете «пташки задумываются». «Придет Финоген с теплом да со светом, управишься загодя со жнитвою. Финоген с дождем — копногной, хлеб в снопах прорастет. Финогеев день к Илье Пророку навстречу идет — жнитво солнышком блюдет».

Ох, «молись солнышку, дал бы вёдрышка»: с сеном не управились, жатва стучится в ворота!

На лугах Поморья все еще «щука ныряет, весь лес валяет, горы ставит» — о косе загадка. Точно, образно сказано.

Горы сена надобны, чтоб снабдить скотинку-животинку, черно-пестрых холмогорок, карих вятских лошадок кормами на зиму долгую.

Бывало, по деревне весть:

— Дедушка Панкрат к себе на бороду кличет.

Ничего такого. «Борода» — окончание страды. «На бороду», то есть помочь соседу завершить сеноуборку, сходились без повторных приглашений. Принято, заведено, храни обычай доброй старины. А зажинки — то-то праздник!

Сноп-первенец с полосы нарядно, по обычаю, одетая хозяйка дома проносила гордо серединой села. Водружался сноп в красный угол избы под образа. Стоять ему — с солонкой с солью, со свечой — до самых дожинок.

Уборка хлебов велась раздельным способом. Не дошла рожь, дозреет в снопах, поставленных суслонами. Десять снопов ставили вместе и сверху снопом прикрывали — вот и суслон.

Преображалась округа: луг — и стога, нива — и суслоны. Поле с полем перекликались:

Пора же, мати, жито жати, Ох, и колосок налился, Пора же, мати, дочку дати, Ох, и голосок сменился.

Русь работящая — Русь песенная…

30 июля — Марина и Лазарь.

В устных календарях — зори с пазорями.

Солнце закатилось. Высыпают звезды. Тлеет золотистая, в легком румянце, заря. Внезапно с запада окоем высвечивается голубыми вспышками. Отблеск дальних гроз в народе и прозывался «пазорями».

Сколько времени уделял небу крестьянин, весь в земных заботах! На Ивана Купалу «солнце трижды останавливается». «Месяцев праздник«- 18 июля, «солнце красно светит» — 29 июля.

И наконец, «зори с пазорями». Смотри, внимай, ничего не пропускай!

31 июля — Емельян.

В устных календарях — воробьиные ночи.

Стой-постой, вдруг память изменила? Негде свериться, не у кого справиться. Нет полного списка народных устных календарей, иметь их мужикам вовек было отказано. И были ль святцы деревенские, докажи тем, кто им не верит!

С грозами приходит, с грозами уходит июль.

Гроза впотьмах, говорили: «воробьиная ночь». Дескать, испугавшись нарастающего треска, слепящих молний, воробушки в своих ухоронках копошатся, потом летят незнаемо куда.

Утром, помнится, стога сена курились на пригреве, лужок за погребом белел катышками дождевиков, блестели лужи, маня по ним, теплым до щекотки, проскакать босиком.

Благодать: не поливать гряды, не позовут раньше обеда сгребать сено.

Айда в Магрин бор!

Увесисты молодые подосиновики, крепыши на толстых ножках. Ко мхам жмутся маслята: «Был ребенком — пеленался в пеленки, стал стар старичок, надел воротничок». Подберезовики скромные, лесные ребятишки — на исподе шляпок рыжие веснушки.

Может, навестить Городишну? Вода прибыла после грозы, вдоль берега глинистая муть. Кишмя кишат пескари, мулявы-гольяны, уклеи, ельцы. Только удочку закинь, будут клевать на голый крючок!

…Иду лугом, подпираюсь палочкой: не лишним мне сделался батожок-посошок. Простор здесь, поля, покосы — не городищенским чета река шире и глубже, чем в детстве, да что-то не прикипаю к ним душой.

Пасется стадо коров вдоль берега Кубены. У пастуха через плечо орущий модные песенки транзистор, и я еле-еле различаю с песчаной отмели тонкий мелодичный говор куликов.

А, кулики-сороки? С дальнего Севера прилетели, весточка, что лето тронулось к осени, точно годы мои — к зиме.

Взмывают, будто из-под ног, чибисы, восклицают над головой:

— Чьи вы? Чьи вы?

Не знаю. В самом деле, не знаю, чьи мы, — от деревни отстали, к городу не пристали.

Иду, устало опираясь посошком, и странная мысль меня осеняет: вдруг выведет тропка узкая к суслонам на загонах-пажитях, к проголосным песням, какие забыты, к наивной вере, что если не у меня, у этих полей и лугов еще все-все впереди?

По свидетельству летописей.

979 год — на Руси такие ветры с вихрем, страшные грозы, что об этом счел нужным упомянуть летописец.

1003 год — лето, благоприятное «на умножение плодов земных», то есть выдалось исключительным урожаем.

1017 год — в Киеве огнем уничтожено множество церквей. Причина распространения пожара, видимо, сухая погода.

1224 год — «страх и ужас на всех»: зной, сушь, горят болота-торфяники.

1301 год — 26 июля на Ростовскую землю обрушилась буря, в городе Ростове Великом четыре церкви с основания свергло, у жилых зданий ломало кровли.

1340 год — засуха. В городах Руси пожары. Великий Новгород охватило пламенем, возник ветер ураганной силы. Огонь был столь «лют и велик», что «по воде хожаху»: мнилось — настал конец света.

1355 год — засуха. По летописи Устюжской, «около солнца черно, и само солнце аки кроваво, и мгла стояла с пол лета».

1407 год — дожди, наводнения, гибель лесов от вредителей-насекомых. Оттого что пострадали хвойные породы, вымерла белка на больших пространствах.

1436 год — «студено да и мокро, и никакое жито не родилось».

1484 год — рожь около Москвы вызрела в июне, на Севере приступили жать с 12 июля. Урожай был собран неслыханно щедр.

1670 год — волости Присухонья, Поморья в бедственном положении. Погиб от «великих жаров хлеб в полях ржаной и яровой и всякие овощи. И земля от засухи солнечной тоже горела во многих местах на глубину аршин и больше».

1682 год — в Великом Устюге и окрест в июле выпадал снег «с лишком 7 вершков», то есть глубиною более 30 сантиметров.

АВГУСТ-СЕРПЕНЬ.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ АВГУСТА.

1 августа — Преподобной Макрины, сестры святителя Василия Великого (380), обретение мощей преподобного Серафима, Саровского чудотворца (1903).

2 августа — Пророка Илии (IX в. до Рождества Христова). Галичской (1350) и Абалацкой («Знамение») (1637) икон Божией Матери.

3 августа — Пророка Иезекииля (VI в. до Рождества Христова). Преподобного Симеона, Христа ради юродивого, и Иоанна, спостника его (ок. 590).

4 августа — Мироносицы равноапостольной Марии Магдалины (I). Преставление преподобного Корнилия Переяславского (1693).

5 августа — Почаевской иконы Божией Матери (1675). Мучеников Трофима, Феофила и с ними 13-ти мучеников (284–305). Иконы Божией Матери, именуемой «Всех скорбящих Радость» (1888).

6 августа — Мучеников благоверных князей Бориса и Глеба, во святом Крещении Романа и Давида (1015).

7 августа — Успение праведной Анны, матери Пресвятой Богородицы. Преподобного Макария, Желтоводского, Унженского (1444).

8 августа — Преподобномученицы Параскевы (138–161).

9 августа — Великомученика и целителя Пантелеймона (305). Блаженного Николая Кочанова, Христа ради юродивого, Новгородского (1392).

10 августа — Смоленской иконы Божией Матери, именуемой «Одигитрия» (Путеводительница). Апостолов от 70-ти Прохора, Никанора, Тимона и Пармена диаконов (I). Святителя Питирима, епископа Тамбовского (1698). Собор Тамбовских святых. Гребневской (1380), Костромской (1672) и «Умиление» Серафимо-Дивеевской (1885) икон Божией Матери.

11 августа — Мученика Калинника (II1-IV). Рождество Святителя Николая чудотворца Мир Ликийских.

12 августа — Апостолов от 70-ти Силы, Силуана, Крискента, Епенета и Андроника (I). Мученика Иоанна Воина (IV). Обретение мощей преподобного Германа Соловецкого (1484).

13 августа — Предпразднество происхождения честных древ Животворящего Креста Господня. Священномученика Вениамина, митрополита Петроградского и Гдовского, и иже с ним убиенных Священномученика архимандрита Сергия и мучеников Юрия и Иоанна (1922). Праведного Евдокима Каппадокиянина (IX).

14 августа — Происхождение (изнесение) честных древ Животворящего Креста Господня. Празднество Всемилостивому Спасу и Пресвятой Богородице (1164). Семи мучеников Маккавеев (166 г. до Рождества Христова). Начало Успенского поста.

15 августа — Перенесение из Иерусалима в Константинополь мощей первомученика архидиакона Стефана (ок. 428). Блаженного Василия Спасо-Кубенского (XV). Блаженного Василия, Христа ради юродивого, Московского чудотворца (1557).

16 августа — Преподобного Антония Римлянина, Новгородского чудотворца (1147).

17 августа — Семи отроков, иже во Ефесе: Максимилиана, Иамвлиха, Мартиниана, Иоанна, Дионисия, Ексакустодиана (Константина) и Антонина (ок. 250). Преподобномученицы Евдокии (362–364).

18 августа — Предпразднество Преображения Господня. Мученика Евсигния (362).

19 августа — Преображение Господа Бога и Спаса Нашего Иисуса Христа.

20 августа — Попразднество Преображения Господня. Преподобного Пимена Многоболезненного, Печерского, в Ближних пещерах (1110). Мучеников Марина и Астерия (260). Обретение мощей святителя Митрофана, епископа Воронежского (1832).

21 августа — Перенесение мощей преподобных Зосимы и Савватия, Соловецких (1566). Второе перенесение мощей преподобных Зосимы, Савватия и Германа Соловецких (1992). Святителя Мирона чудотворца, епископа Критского (ок. 350). Толгской иконы Божией Матери (1314).

22 августа — Апостола Матфия (ок. 63). Собор Соловецких святых.

23 августа — Мучеников Римских: архидиакона Лаврентия, Сикста папы, Феликиссима и Агапита диаконов, Романа (258).

24 августа — Преподобномучеников Феодора и Василия Печерских, в Ближних пещерах (1098).

25 августа — Мучеников Фотия и Аникиты и многих с ними (305–306).

26 августа — Отдание праздника Преображения Господня. Перенесение мощей преподобного Максима Исповедника (662). Святителя Тихона, епископа Воронежского, Задонского чудотворца (1783). Минской (1500) «Умягчение злых сердец» («Семистрельная») (1830) и именуемой «Страстная» (1641) икон Божией Матери.

27 августа — Предпразднество Успения Пресвятой Богородицы. Пророка Михея (из 12-ти пророков) (VIII в. до Рождества Христова). Перенесение мощей преподобного Феодосия Печерского (1091).

28 августа — Успение Пресвятой Владычицы Нашей Богородицы и Приснодевы Марии. Иконы Софии, Премудрости Божией (Новгородской).

29 августа — Попразднество Успения. Перенесение из Едессы в Константинополь Нерукотворного Образа Господа Иисуса Христа (944). Феодоровской иконы Божией Матери (1239).

30 августа — Мученика Мирона пресвитера (250). Свенской (Печерской) иконы Божией Матери (1288).

31 августа — Мучеников Флора и Лавра (II).

* * *

Сама отрада родниковой свежести — воздух и терпкий аромат подсохших на корню метельчатых трав.

Трубят с болот журавли. Из ольшаника, подражая стуку росы по листьям, тенькает пеночка. Пищат синицы — в желтых жакетах, черных галстучках задиры, с утра пораньше щечки напудрены.

— Пень-пень, тара-pax! — хвастаются. Мол, им по пню ударить — пень вдребезги. Как же, жди: клюв меньше подсолнечного семечка, в самый раз таким пни крушить.

Сыграв зарю, журавли умолкли. Не слыхать синиц, видно, убрались куда ни есть кочующей семейной стайкой. Оборвалось теньканье пеночек.

Тишь. Не по себе мне, даже шум моих шагов чужд утреннему покою леса, курчавым белым мхам под соснами, зеленым пышным — под елками, таежными патриархами в сивых бородах лишайников, свисающих с нижних сучьев.

Проскочила через тропу белка, взметнулась на осину. Потаращилась на меня, поглазела с высоты и давай пугать: скалит оранжевые зубки, ворчит, урчит, коготками по суку скребет. Вот я тебе… вот я! Удирай, пока цел. У-ух, возьмусь трепать — полетят клочки по закоулочкам?

Ты что? Грибов жалко? Краса ненаглядная — уши с кисточками, по локоть красные перчатки, хвост пушист, — да выбирай из корзины любой. К твоим лапкам выложу, прелестница, самый ядреный боровик, смени гнев на милость, умоляю…

— Цок! Цок! — сердито цокнула. Хватит-де подлизываться, и, дергая хвостом от негодования, юркнула в листву.

Иду, подпираюсь палочкой. Провожать меня взялась зарянка. Перепархивает от елки к елке, восклицая вполголоса:

— Уик-ти-тик… уик-тик-тик…

У нее черные смышленые глазенки, оранжево-красная грудь. По мне, зарянка — крылатое воплощение августа, пути его от черной вызревшей черемухи к багрецу осин. Июль-ягодник как раз дарует спелую черемуху, прежде чем августу уступить место.

С наплыва грязи в ложбине поднялись крупные и нарядные бабочки — тополевые ленточницы. Как и раньше, в июле, роем взмывают капустницы-белянки.

На росчисти, где когда-то рубили дрова, стеной густой малинник. К траве никнут побеги, отяжелевшие от ягод и росы.

Зарянка отстала: ягодами полакомиться, да?

От опушки смотрю, как вдали бронзовеет лен, как рожь, чуть колыхнет ее ветром, бьет поклоны, молит о солнечной благодати и ясных днях…

Полно, матушка, не кручинься, август только-только ступил на порог!

Но позади сорвался сухой желтый лист, в падении задевая сучья, и поблазнилось под робкий щемящий шелест; кто-то украдкой скользнул из глубин леса.

Лето, ты это? Погоди, продлись, лето, — сено у нас недокошено и урожай в поле!

Нравом обычно мягок, август наследует лучшее: от июня — светлынь, от июля — щедрое тепло. Выпадало ему и наверстывать то, в чем предшественники не преуспели. Допекала жаркая сушь — август умерял зной; сырым, промозглым выдалось лето — после затяжного ненастья выравнивается погода, позволяя окрепнуть колосу.

Случается, холод пригрозит, пошлет снежную крупу барабанить по зелени…

Что ж, август сентябрю отец, октябрю дедушка — поимейте в виду!

Деревенские святцы нарекли канун осени «жнивенем», «густарем», «соберихой-припасихой». Густо дел просилось к работящим рукам. «Мужику отдохнуть некогда: косить, возить, пахать и сеять, а бабам и в августе праздник». Естественно, кто бы спорил: «В августе баба хребет в поле гнет, да житье ей мед: дни короче, да дольше ночи, ломота в спине, да разносол на столе».

Северянкам вдвойне весело, поскольку «леноростом» почитался август: «И жнет баба, и мнет баба, а все на льны оглядывается». «Ленорост припасает бабе холст», выручкой же от продажи кудели, пряжи, тканья была вольна распоряжаться хозяйка дома. Продавали урожай и прямо с поля — льносоломкой.

Все-таки, о чем ни толкуй, жатвой велики эти недели.

Нива сосредоточивала народные помыслы. С молитвы — «хлеб наш насущный даждь нам днесь» — было первое обращение к Образам и пахаря, и царя-государя, и нищего.

Не зря сказано: «Без хлеба — смерть», «Земля на зернышке стоит»].

Народ бывалый, поколесивший по белу свету, судачил с подковырками:

— Не дорог виноград терский, дорог хлеб деревенский: не много укусишь, полон рот нажуешь.

— Русский ни с мечом, ни с калачом шутить не любит.

— Ел бы богач деньги, кабы убогий хлебом не кормил.

За любой из пословиц — а их приведешь без счету — видятся люди. Солдат, счастливо вернувшийся с войны. Батрак, ломивший работу на чужом поле… Знает он, знает, отчего беден. Оттого, что две семьи кормит: свою и чужую!

Земледелец платил налоги, подати, продавал излишки, чем и обеспечивал годовым пропитанием четыре души. Понятно, помимо собственной семьи. Да хлеб не лен, зерно приберегали: «в амбаре места не пролежит». «Запас кармана не дерет».

Поле определяло в прошлом строй хозяйствования. От земли и труда на ней зависело, каковы у мужика хоромы, сколько скота на подворье, одежды в сундуках-укладках, посуды в висячих залавках, здоровы ли, крепки дети на полатях. Сам себе агроном, ветеринар и селекционер, крестьянин обязан быть домоводом. Добытый ремеслами, на отходничестве или заработанный на продаже излишков мяса, молока рубль не скупились вкладывать в хозяйство. Зажиточный крестьянин мог позволить себе раскошелиться, прикупить веялку либо сепаратор. На 1910 год в хозяйствах Вологодской губернии насчитывалось более 4000 веялок.

Конечно, деньги вкладывали в хозяйство, если это вложение обещало отдачу. Прикидывали, высчитывали. Сортовые-то семена годятся в наши условия? Удойному скоту надо сена вволю, муки на заболтку пойла. В мочливый, неурожайный год пуд сена в цене подскакивал до рубля, какую-никакую коровенку б сохранить для малых ребят, лошадей лишались…

Бывало, чего не бывало!

Деревня, можно сказать, — особый мир. Веками выстраданный уклад; нравственные нормы, превыше всего ставившие людей труда; традиции, праздники и поверья, питаемые глубинными корнями, — свое, ничего заемного. На чужое не зарились, своим делились: деревенские, в сущности земледельческие, праздники исстари становились и городскими, мораль — общерусской.

Природу, землю деревня боготворила. Чего стоил хотя бы обряд покаяния накануне церковной исповеди, когда крестьянка в слезах, на коленях у поля просила прощения:

Что рвала я твою грудушку Сохою острою, разрывчатой, Что не катом я укатывала, Не урядливым гребешком чесывала, Рвала грудушку боронышкою тяжелою, Со железными зубьями ржавыми. Прости, матушка, Прости, грешную, кормилушка, Ради Спас-Христа Честной Матери, Все Святыя Богородицы.

Землю боготворили, перед хлебом преклонялись. Еще бы, «хлеб — всему голова»! «Хлеб на стол, так и стол — престол, а хлеба ни куска, то и стол — доска».

На Севере, подчеркнем, важнейший злак — рожь. «Матушка рожь кормит всех сплошь».

Она распочинает уборочную страду, первой идет в закрома.

По календарному краснословью, «рожь две недели зеленится, две колосится, две отцветает, две наливает, две недели хозяину поклоны бьет, жать себя просит. Торопись, говорит, не то зерно уплывет».

После заката смолистый жар хвои, кисловатый запах муравьищ исходил от леса. Волны лесных и полевых дуновений переслаивались с волглой прохладой, наплывавшей из Митина лога: вечера словно бы дышали. И было это дыхание здоровое, покойное, как у крепко поработавшего существа, и сдавалось, не будет конца сумеркам. Синим-синим сумеркам, плавно, при ясном, долго не темнеющем небе переливавшимся в ночь.

Ночи августа доверены стрекоту зеленых кузнечиков, звездам и зарницам. Бессонный стрекот певуч, звезды робки. Чуть что, одна за другой скатываются: видно, укрыться в темных хвойниках, на полосах под суслонами. Чем ночь темней, тем ярче вспышки зарниц, обильней звездопад. Не убывает, однако, звезд, крупных, блистающих одиночно, и мелких, рассеянных в пыль.

Утром, едва обогреет, воздух чуток, как никогда. Напружинясь под ветром, лопнет паутинка — переймешь; упившись сластью, мохнатый шмель покинет цветок чертополоха, загудит, полетит — далеко проводишь его слухом.

Зной ополдень навалится — жарче, томительней июльского.

Хотелось бы знать, чем время календарного «слетья» отмечали деревенские устные святцы?

А в них наш жнивень, кажется, тем занят, что с порога готовится передавать дела, не успев их принять как следует.

* * *

1 августа — Мокриды.

В устных календарях — указчицы осени.

«Смотри осень по Мокриде: Мокрида мокра — и осень мокра». «Дождь с утра — не жди добра: будет вся осень мокра». «Вёдро на Мокриду — осень сухая». В самом деле, обидно: заладили — осень, осень… Хорошо, есть в приметах добавка:

«Коли на Мокриды дождь, на следующий год уродится рожь». Итогом подсказка, что к приметам примеряйся, ум, однако, не теряй: «На поле Мокриды, а ты свое смекай».

2 августа — Пророк Илия.

В устных календарях — Ильин день, громобой, обжинки, сухой и мокрый, морковник, богатые соты, бараний рог.

«На Илью до обеда лето, после обеда осень» — без промедления строго предупреждали устные численники. Или еще строже: «Илья лето кончает».

Свет на ущербе: «Илья Пророк два часа уволок». Утренники холодны, «камень прозябает». Часты ненастья. «До Ильина дня под кустом сушит, а после Ильина дня и на кусте не сохнет». «До Ильина дня сено сметать, пуд меду в него накласть».

«Дождь слепой, — гласили деревенские святцы. — Ему говорят: «Иди, куда тебя просят». А он пошел, где сено косят. Ему говорят: «Иди, где ждут». А он пошел, где жнут».

Москва, Великий Новгород, словом, большие города Руси имели по два храма в честь ветхозаветного пророка Илии. Илья признавался держателем молний, низвергателем дождей. По небу раскатывает он, громобой, и колесо с его колесницы — солнце красное, и конь у Ильи «не прост»:

У добра коня жемчужный хвост, А гривушка позолоченная, В очах его камень-маргарит, Из уст его огонь-пламень горит.

А почему возводилось по два храма в честь Ильи? Народ почитал Илью сухого и Илью мокрого.

Совершались крестные ходы, причем в процессиях участвовал и царь: молились Илье мокрому — о ниспослании дождя, сухому — о вёдре, погожей жатве.

Наверное, вологжане больше молились Илье сухому — дождевицы гнилые у нас на закате лета за обычай.

Сжата полоса, часть стеблей завивали, украшая цветным лоскутьем, лентами: «Вот тебе, Илья, соломенная борода, на прок (в будущий год) уроди нам хлеба города».

Световой день убыл, рабочий — прибывает. Ночь долга, и, как на Украине говорили, «конь наедается, кацап (батрак) просыпается». В глубине России и на Севере в ходу была другая молва: «Илья Пророк три часа приволок». Встань чуть свет, ужинай при лучине: неспроста август прозывали каторгой!

Осложнялся труд гуртоправа. «До Ильи пасет батожок, а с Ильи пастушок». Удобные выгоны стравлены, у коров «ход большой»: «До Ильи сами домой идут, после Ильи и к ночи в лесу остаются». Деревенская община выставляла пастуху в подмогу мальчика-подпастыря.

Усердней хозяйками соблюдался «козик», обычай по кругу кормить пастуха. Повкусней ему подкладывали куски:

— Голубчик, мою-то комолую не забывай. Соседская Пеструха ее забижает, пропадина рогатая. Даве села доить мою молочную — вымя сухое, не наедается бедная…

Пастьба и труднее, и проще, поскольку зной спадает, меньше докучливого гнуса. «Комары перестают кусаться», «слепни пропадают» — из месяцесловов приметы к Ильину дню.

Но дозорь стадо в оба. Волчата подросли, стариков вынуждая шире бродяжить. Медведь не прочь наложить лапу на буренок.

У поморов, бывало, свои хлопоты: лосось из Белого моря идет на нерестилища Северной Двины, Пинеги, Емцы. В воду снасти: поплавни, ставные тайники, мережи, невода! «Ильинская» — всем семгам семга. Рыбины тянут до полутора пудов и больше. Мясо розовое, сочное, в посоле жиром истекает… Тронулась рыба, лови хоть в центре Архангельска, напротив Гостиного двора, хоть у Поморского рынка — плывет в самые рыбные ряды!

Илья — бараний рог — в прошлом большой праздник. Вологодчина, весь Север славились складчинами. Пиво варили, угощались убоиной: «На Пророка Илью баранью голову на стол».

«Дивья тому, у кого Илья в дому». Веселей гулянье, коли оправдалось чаемое: «Петров день — с колоском, Илья — с колобком». «Знать бабу по наряду, что на Ильин день с пирогом».

Потек на мельницы хлеб-новина. По своим качествам выше оценивался сыромолот — зерно, подсохшее в суслонах под солнцем.

Урожайность зависела, пожалуй, не меньше от «сортности» нивы, чем сортности злаков. Например, до 70-х годов XIX века пахари коми обеспечивали приполярную округу собственным хлебом. Рожь высевалась на подсеках глубоко в лесу. Длинные летние дни, богатая золой, отдохнувшая почва: урожай снимали сам — сорок — даже не верится!

Голос пасечников отражен месяцесловами: «Богат, как ильинский сот».

Что там подрезка сотов, к празднику жаркое, наваристые щи: в крестьянских календарях не обошли, что Ильин день — морковник, что «ильинская соломка — деревенская перинка».

До Ильи где-нибудь на Унже, на Монзе с гряд морковку не трогали, пускай подрастает. Сейчас, пожалуйста, грызи, малышня, на здоровье. Утеха ребятне и поваляться, побаловаться на пышной постели, набитой свежей соломой. Как она шуршала, пахла солнцем и полем!

«К Ильину дню заборанивай пар» — делясь опытом, наказывали численники. «Илья — срок косьбы…» Ну а ежели погода работать препятствовала? Час нынче дорог, да на луг, на полосу ни ногой. «Не мечи на Илью копны — небесным огнем пожжет». «Не коси — сено от молний сгорит…».

«Ильин день без гроз не стоит» — не просто слепое преклонение перед безудержной стихией, могущей погубить урожай. Это прежде всего готовность русского православного человека вынести все, полагаясь на Волю Божию.

И неробкий путник ощущает беззащитность, настигнутый стихией непогоды вдали от крова. Сухой треск грозовых разрядов, слитый в сплошной грохот, слепящие высверки молний. Ветром опрокидывает стога; хлеб, даже низкорослый ячмень, укладывает в лёжку. Хуже того в лесу, когда земля, опутанная корневищами, дрожит, колеблется — так порывы вихря расшатали деревья; и вокруг мрак, внезапный среди бела дня, и сыплет, лепит в лицо сбитую листву, и ломает сучья, сухостой. Хлынет ливень, докончит начатое ветром, прибьет колосья к земле, погноит порушенные стога… Поджигало, не раз палило молниями сено, вспыхивал хлеб на полосах, несжатый либо сложенный в суслоны! Прямой разор мужиков постигал, коли не дождь — град накроет поля…

Заметим, что с обликом грозного Пророка народная фантазия совмещала также образ былинного Ильи Муромца. У Ильи Пророка в упряжке четверня крылатых лошадей, у Ильи Муромца — шестерня, а если и один под седлом конь, то богатырский. Над родниками, ключами, почитаемыми населением, ставились часовенки во имя Пророка Илии: вода из-под земли бьет, куда конь его ступил копытом.

У нас, по-видимому, не бывало ильинских родников. Ключи, ручьи со сладкой водой, безразлично, около деревень, в тайге ли суземной, на покосах ли, разумеется, обустраивались. Мал ключик — спускали сруб накапливать влагу, ставили скамью для отдыха, на сучьях вешались берестяные черпаки-поилки. В пекучий зной студена вода — зубы ломит. Напьешься и умоешься, присядешь, освободив плечи от лямок пестеря.

Непременно откуда и возьмется черноглазая, с оранжевой грудкой пичуга.

— Уик-тик-тик! — зашмыгает с ветки на ветку, потряхивая хвостиком. А, спутница моя лесная? В сторожихи, гляжу, нанялась?

— Уик-тик-тик!

Полно, успокойся! Воды в колодце не убыло, цел ключик — отмыкать запоры к сокровищам хвойным. А сокровищ этих не счесть; смородина в нависи ягод, роса на траве драгоценней перлов, воздух хмельней вина, и простая вода меду слаще…

«В Ильин день с утра облачно — сев должен быть ранний и ожидай хорошего урожая; облачно в полдень — средний сев; а вечером облачно — сев поздний и урожай плохой».

«Коли к Ильину дню рожь убрана, то новый посев оканчивается до Флора и Лавра (31 августа), а коли рожь поспевает позже, то и сев позже, до Семена-дня (14 сентября)».

3 августа — Семен юродивый.

Вологодчина Симеона и Иоанна Устюгских, Христа ради юродивых, наипаче почитала. Отречься от земных соблазнов, нагу пророчествовать, меж дворов босу скитаючись…

Изустная молва на Семена ничем не откликнулась, кроме пометки, что день-де несчастливый.

4 августа — Марья.

В устных календарях Марьи добрый день — ягодница.

«Коли гроза — сена будет за глаза».

«На Марью сильные росы — льны будут серы и косы».

Женский день, «в поле не работают», не везде, однако, старине следовали.

Все-таки выкрой, Марьюшка, времечко: «в лес иду — пусто, из лесу — густо»!

Малина, ароматнейшая поленика, называемая еще княженикой, смородина…

Нет, не выкроить минуты. Ну-ка, что там в деревенских-то святцах?

5 августа — Трофим.

В устных календарях — бессонник.

Разворотливым хозяевам день короток. «Идет работа — спать неохота». «Долго спать — с долгом встать». Опять же роса вчерась худое пророчила…

Разве в дни страдные до ягодок, работ невпроворот и заботы от сна отбивают!

Между тем в обычаях древности было от 5 до 12 августа справлять «калинники-малинники». Выпало из быта празднество. Уборочная, душу крестьянина веселил хлеб в снопах.

6 августа — Летний Борис-Глеб.

«Борис и Глеб — поспел хлеб». С севом получилась задержка, июнь с июлем выдались холодны, мочливы, вносилась поправка: «дозревает хлеб».

Жать, жать пора! Рожь и в помол, и на озимый сев надобна.

Серпы в руки… Пора, пора!

Землю боготворили, перед хлебом благоговели, только ведь сенокосные, пахотные угодья крестьянину на правах собственности встарь не принадлежали.

Земля Божья — было принято. Наместником Бога на земле государь — установлено. Едино государь, помазанник Божий, волен в жизни и достоянии подданных.

«До Бога высоко, до царя далеко» — на Севере, в волостях, не испытывавших уз крепостной зависимости, землей распоряжалась община, мир. Важнейшие дела миром обсуждались на сходах. Потерявшие землю бобыли, «неработь», лишались права голоса. Мир, общество в волостях обеспечивали сбор податей, налогов, выделяли рекрутов для службы в армии. Мир решал, содержать ли церковь, быть ли училищу для детей. Миром делили землю по душам (с женского пола налоги не взимались, значит, в определении величины угодий в расчет женщин обычно не принимали). На семейном наделе крестьянин поступал по собственному разумению, мог обрабатывать его своими силами, сдавать в пользование соседу, в аренду. Нельзя выйти из общины самовольно. Повинности за тебя миру нести, что ли? М. В. Ломоносов стал профессором, чинами, признанием удостоен, — земляки продолжали вносить за него платежи.

Мир связывал, тяготил. И мир, общество, чувство локтя помогали найти выход из трудных положений.

Взаимовыручка на жатве была в порядке вещей: у нас — помочи, на юге — толока. Прихворнули хозяева, а рожь не ждет…

Вырос в поле дом, Полон дом добром, Стены позолочены. Ходит дом ходуном На столбе золотом!

За участие в помочах не велось платы. Позор — предложить хозяину своим помощникам деньги.

Из последних на полосе стеблей сплетался венок, несли его жнеюшки, «дочери-перепелочки», «невестки-лебедки»:

Хозяин, хозяин, Запрягай конечка, Расписной возочек, Встречай наш веночек.

В избе, испросив пожаловать за венок, певуньи заливались звончей звонкого:

Дома-то, дома — Напечено пирогов, Наварено каши… Жницы молодые, Серпы золотые! Дожали, дожали, Каравая почали, Толокна отведали! Хлебушко, расти, Времечко, лети До новой весны, До нового лета, До нового хлеба!

Для первых недель августа (по старому стилю еще длится июль) характерны грозы. Настолько мощные, что скот в Ильин день стоял в хлевах, за 6 августа водилось кое-где прозвище «паликопны». Пылали, видать, снопы, до обмолота убранные в скирды-копны, скот гибнул на пастбищах.

Из духовных стихов, распеваемых слепцами, паломниками и составившими самостоятельный бесписьменный календарь, узнавали слушатели:

Святая Анна и Евпраксия, Алимпиада — игуменья В лепоте, Райской красоте Приемлют услаждения…

7 августа — Анна и Макарий.

В устных календарях — зимоуказница, холодные утренники.

Нижегородской ярмарке именины, и тих-скромен праздник бродячей нищеты, калик перехожих.

Пасеки пахнут медом, в облете запоздалые рои. Яблони клонят долу ветви под грузом румяных плодов, в варенье просится крыжовник, соком налит.

Готов к копке ранний картофель, поздний — осыпает цвет. С гряд натягивает запашисто укропом, огурцами. Сидит репа — «сама клубочком, хвост под себя». Завивает кочаны капуста — «шаровита, кудревата, на макушке плешь, на здоровье съешь»…

Зима? Зачем, осень минуя, пророчить седую чародейку в «месяц-густоед», «щедрый разносол»?

Не одним днем живы, людям от плуга, от серпа и забегать вперед думами, предвидеть грядущее всходов на ниве и себя в избе.

«Припасает к Анне зима холодные утренники». Траву тронула серебристая осыпь инея — значит, зима ожидается ранняя, нравом крутая.

Бывало, встарь на угорах, у берегов рек горели костры: кашицей-ссыпчи-ной, квасом с редькой отмечали свой день псалмопевцы, сказители былин под перезвон гуслей-самогудок. Они выступали, позволю догадку, и носителями народного эпоса, и сами складывали вирши.

Поэтам место разве что среди голи перекатной — дело привычное, стариной освященное.

Бурлил в Нижнем Новгороде вселенский торг. Ежедневно павильоны вбирали тысяч полтораста посетителей. На зерно, нефть, машины, лен, древесину, кустарные изделия, ткани и прочее заключались сделки, умопомрачительные по суммам. Нижегородская ярмарка — именинница, и нечего больше добавить!

Распространившись на Руси еще в XVI веке, ярмарки завоевали признание в губернских, уездных центрах, проникли они и на село.

Тряси мошной, торгуйся, если наметил чем-то обзавестись: на ярмарке мужик — и купец, и продавец, желаньям нет препятствий.

В рядах прилавков, под навесами, на возах и земле на холстинах чего-чего не выложено, не выставлено! Сбруя, хомуты. Малина и черника в корзинах и россыпью. Разлевы с топленым маслом. Кипы овчинных шкур. Косы, серпы…

Цыгане водят лошадей, начищенных, как сапог урядника. Орут зазывалы, перекрывая гомон толп:

— К самовару, почтенные! Чай не пить — откуль силам быть?

— Лампасея, задарма лампасея… Как куснешь, разом уснешь, как вскочишь, ишшо захочешь!

— Гармошка никольска: сама поет — дролям спать не дает!

— Папиросы, табак с турецкой девицей, в супружестве бо-о-льшой баловницей!

Потекли с ярмарок, сельских торжков миткали, кумач. Покупной ситец, дешевая «затрапеза» фабрики купца Затрапезного вынудили вручную расшитые, кружевцем изукрашенные наряды, передаваемые от бабок внучкам, убраться поглубже в сундуки. Деревянную борону-суковатку, соху теснили железный «зиг-заг» и плуг…

Вернется мужик домой и, разуваясь у порога, перед женой охает:

— Ну, ярмонка, ох, народу-у! Все наши жеребят потеряли!

— А ты?

— Что я? Что я? Я по дороге потерял!

8 августа — Ермолай, Ермил и Параскева.

На мельницах, ветрянках и водяных, толчеях, крупорушках спешный ремонт, плотины забраны и копят воду перед большими помолами. Но о мельниках потерялось в веках календарное краснословье, как были они «шумом сыты». О том вон у реки сооружении, с колесом, запрудой, о котором помолвка: «Не жнет, не молотит, только денежки колотит!».

Пробел в календарях, что август — смотрины пополнения, не переводился бы род крылатых и четвероногих насельников мира мхов и хвои, скал и вод.

Бывало, миллионы лебедей, гусей, уток, чаек, гагар вспоит, вскормит побережье Ледовитого океана, острова Соловецкие. Новая Земля, Колгуев — прими их всех, край полуденного солнца!

Льды в темных пятнах моржей, тюленей. Пускают фонтаны киты. Меж разводий бродяжат белые медведи.

Тундра: дикий олень чистит окостеневшие рога о куст ивняка, резвятся оленята, у норы молодой песец лает на сову…

Не углубились деревенские святцы столь далеко за Полярный круг, не затронули они птичьих базаров, стад белух, лежбищ морского зверя. Пропустили и сбившихся в табуны скворцов на лугах, звонкий щебет ласточек, чириканье воробьев в деревнях…

Смотрины днем и смотрины ночью: медведица водит свою семейку в овсы, первые облеты лесов делают филины, покинувшие гнездо, вдали от нор шастают лисята без родительской опеки.

Беда, мнут овсы медведи. Горе горькое, если год плодлив на мышей: от них — не от медведя — ружьем не оборонишься!

Про мужицких захребетников могли бы обмолвиться месяцесловы? Чего нет, того нет.

9 августа — Целитель Пантелеймон и Никола Кочанский.

В устных календарях — капустные щи.

Добро свежих щей похлебать, если к ним ломоть хлеба-новины!

Устные святцы в стремлении оживить время, воспеть родную природу, естественно, поэтизировали земледельца. Всегда с крестьянином, постоянно поддерживали они его нравственно, без устали внушали мысли о значимости хлеборобского труда, не имеющего себе равных для судеб Отечества по изначальной своей сути.

Кто работает на земле — тот настоящий хозяин. «Где хозяин пройдет, там хлеб растет». «Хозяйский глаз зорок — не надо и сорок». «Дом вести — не бородой трясти». Тысячи метких изречений ходили в народе.

Ужо срок приспеет, опять в гости к мужику пожалуют солнышко красное, дробен дождичек, ясен месяц в его терем златоверхий, за тыном серебряным — избенку, соломой крытую…

Николаю Кочанскому, как похвале капустным щам, сопутствовал Пантелеймон целитель.

Сказать, северяне-де жили для собственного здоровья, пуще глаза его берегли, пожалуй, поклеп на предков возвести. В Крещенье в прорубь нырять, на Егорья по росе кататься, с Ильина дня не купаться: отнюдь не все строго соблюдали эти заветы. Появятся весной первые лужи, ребятишки босиком по улицам бегали. Мужики в бане парились — от жары борода трещала.

Обращаться к врачам совестились: «На леченом коне неделю ездят». «Та душа не жива, что по лекарям пошла». Знахарь, бабка-шептунья не спасенье: «Лечит, да в могилу мечет».

Травки, корешки — вот особ статья: «И собака знает, что трава помогает». Дикий хмель-княжок, Божьи ручки, Машины пуговки, вдовец, ладанка, кудлатый звон, перепой, кукушки — вологжанами применялось в лечебных целях около 90 растений. Памятуя великомученика Пантелеймона, сушили чернику, малину, черемуху — ягодку отборную. Тоже от хворобы помога.

10 августа — Прохоры и Пармены.

В устных календарях — менялы.

Слабость наша: у соседа ломоть в руке толще!

Ломоть — так, к слову, сами понимаете.

Осуждала деревня охочих до мены: мол, обмен обману сродни. «Кто меняет, дурака в придачу получает». «Меняй сто рублей, ни копейки не останется».

Подбирая черточку по черточке, чтобы дать понятие о национальном характере, устные святцы скорее выпячивали отрицательные его стороны, пагубные слабости, чем их скрывали, лакируя до неузнаваемости.

«На Прохоры-Пармены не затевай никакой мены».

Ну, разве единожды в год деревенских Трофимов одолевала от забот бессонница, разве только сегодня крепись Прохор с Парменом, чтоб не сменять шило на мыло? Лошадьми и то менялись — «ухо в ухо».

— Махнем не глядя?

Шапка шмяк оземь, глаза от азарта горят.

Потому ходила побасенка: «Менять — не переменять, а как ехать, то нанять».

К выгоде извернуться в слове, поступиться убеждениями? «Поменять веру — поменять и совесть» — на века припечатано.

11 августа — Калинник.

В бору дятел кует — на болоте с квелых березок грошики сыплются…

Калину бы до красна калить, клюкве подрумянивать бока — Калинник норовит в поля. Весной не изошли студеные утренники, опасайся, навестят яровой клин, огородные гряды.

«Пронеси, Господи, калинники, мороком (сырым туманом), а не морозом», — умоляли северяне, у кого в августовские холода не раз пропадал урожай.

Белесым паром клубятся утром низины. Спускаешься, бывало, от Пригорова к Быковской мельнице и видишь: церковь на холме будто ввысь плывет, туманом поднята. Голубое небо, золото лучей встающего солнца — и светлый храм, купол подобен шлему богатыря-витязя…

Туманы задавали работы командам судов Сухоны, бурлацким артелям. Горизонт воды понизился, неисчислимо обнажилось перекатов, мелей каменных гряд: Скородум, Ржаник, Коровий брод, Кривляка, Борона, Вилы, Мутовка, Опоки…

Опоки! Заслышав рев порогов, бледнел бурлак, купец крестился: нечистое место. Черти нарочно в русло камней нашвыряли. Чур нас, чур вражья сила! Три церкви стояло в Опоках: у начала переката, в середине и в конце порогов.

Течение дикое. Валуны. Крутые повороты. В щепы разносило струги и ладьи, гибнул работный люд, топило товары.

Перекат длиною версты на полторы. Высота береговой кручи саженей сорок, и место высокое смешно звалось — Пуп Земли.

Даже в XX веке, с полной победой над бурлаками пароходов, случалось, машины были бессильны противиться напору Опок: впрягались в лямки по 50-100 местных жителей провести суда через перекат.

А туман в Опоках? Пронеси, Господи!

На Северной Двине, когда река обмелеет и сузится фарватер, пассажирские двухпалубные колесники, буксиры переждать мглу притулялись к берегу на отстой. Рвали ночь тревожные гудки. Кто-то сел на мель? Днище распорол о камни-огрудки и взывает о помощи?

С августовских туманов обильней рост «губины», гриба лесного.

И на Пинеге, Вели, Сухоне, Ваге хватало сосняков-беломошников, где при урожае заготовляли бочки борового рыжика, деликатесной для горожан, заурядной для селян снеди.

К грибам бы ножки, да ножки шагают по другим дорожкам!

«Удаленький, горбатенький, все поле обскакал» — ну-ка, о чем речь? И самый недогадливый смекнет — о серпе.

Поле вдалось в ельник. Под кустом тени висит зыбка. Плачем заходится дитя, жнее от серпа не оторваться. Сноп, еще сноп. Пот выедает глаза. Или слезы? Ветер раскачал куст. Сноп, еще и еще сноп… До чего стародавняя картина!

Я-то знал черемуху: она качала мою колыбель, зеленым-зелена кудрявая нянюшка.

Поле наше, семейное. Стоял лес, дедушка Алексей с моей мамой и бабушкой свели его топорами. Что сгодилось из деревьев на дрова, что на бревна — заложить амбар, остальное огрудили и сожгли. Тяжко было пни корчевать, тяжко драть плугом целину: соленым потом досталась нива.

Среди поля и по окрайкам могуче вздымались исполины-сосны: стволы в коре, как в броне, у подножия будто гранитом облицованы. Литые медные сучья держали тучи хвои. Шумели сосны, шумели, — может, мне творили колыбельную?

Тесно трактору развернуться, бросили поле пахать, занялись полосы лиственной молодью.

Был я как-то в родном углу. Поискал черемуху и не нашел. Место забылось за давностью лет? Нянька состарилась, заглушил ее подрост?

12 августа — Сила, Силуян и Иван Воин.

Солдат-отставник, нацепив медали, ставил свечку к образу святого Иоанна Воина. Истово, по порученью честного мира, молились старухи, промышлявшие ворожбой. Ишь, Иван-то тайные кражи раскрывает, от воров бережет. Ивану Воину почет, а и ворожейкам на сей день почестей, подношений не бедно перепадало.

Деревня черпала в своих календарях.

«Святой Сила прибавит мужику силы».

«Сила хлеб силит».

Сила, ох, надобна силушка страду превозмочь!

Паши-борони, жни и коси, сей и опять борони…

«Помирать собрался, а рожь сей!».

От опыта крестьянского уведомление: «На Силу и рожь пьяна».

Перестоялась, к земле долит тяжелый колос, просит: жните, зерно уплывет…

Как где, а у нас по волости день строился примерно так. Сыро с ночного дождя либо росы, давай-ка за косы. Пожни, луга свалены, окашивались межи, заполоски, приречные крутые склоны, гуменники. Косой работать несподручно, траву жали серпами — вынесут к деревне, вялят на поветях. Зимой охапке сена будешь рад, знаемо, что «запас беды не чинит».

Разведрило. Ветер и солнце. Наскоро перекусив, торопились к полям.

На загоне вставай спиной к ветру: против ветра жать — в высоких стеблях путаться, да на жгучем солнцепеке, в духоте.

Горсть по горсти — готов сноп. «На поле ногайском, на рубеже татарском стояли столбы точеные, головки золоченые, теперь лежат люди побиты, у них головы обриты». Снопы, вповалку снопы.

Чтоб солома, колос не отсырели, составь снопы в суслоны. «Девять братчиков под одной шапочкой», — но принято было ставить в суслоны и больше снопов, покрывая их сверху тоже снопом, как зонтиком от дождей.

Обед, если нива — постать не близко, жнецам приносили дети: в кринке, обложенной паклей, горячая картошка, еще узелок, в нем пара-другая огурцов, лук с гряд, в туесках квас и молоко.

— Промялись, мужики? — спросит отец сыновей. Молчат, набычась, вихрастые наследники.

— Чего уж, в ногах правды нет: садитесь, поснедаем.

Они промялись, они умнут и ополовинят, чего там матке с батькой бабушка приготовила.

Пообедали, и сразу за серпы — до паужны, часов в пять вечера. А потом снова жни, ставь суслоны, пока не осмеркнется…

Погодите, лен пропустили!

«Мужик кормит, баба одевает». Мужские руки, известно, до льна не доходчивы. Порой на его уборку дня не выдавалось свободного. Бабы, девки, успевайте: ваша печаль, где силу взять и час урвать!

Вытеребленный лен горсть по горсти укладывали на березовую тонкую вицу крест — на — крест. Вица с крученой петлей на вершинке служила опояской. Снопы в мокропогодье развешивали на козлах для дозревания семян.

Затем вези снопы к гумну. С овинов после досушки, иногда прямо горячие, их расстилали по «долони», глиняному полу гумна, для сколачивания головок. Намолоченное семя с трухой-«коглиной» — в вороха, тресту опять в вязки и на телегу.

Скорей, скорей льняную соломку на пожни под августовские росы.

Суслоны, лен на вешалах и в расстиле… Любо! «Что летом уродится, все сгодится…» Любо, любо!

Со стогов сена канюки сторожат добычу, полохливо трещат дрозды, кочуя из перелеска в перелесок…

На проселке вмятины медвежьих когтистых лап. Душа тает, улыбнешься: экая орясина, шуба дорогая, чего же, толстопятый, бродишь босиком? Лаптями б обзавелся, что ли?

Время-времечко: сев и жатва, с утра трава в инее, к вечеру дождь, на загонах суслоны и близ овсяного поля медвежий след.

Вспахать вспахано, вопрос — чем сеять, коли июнь по хлебу справил поминки? Малоземельных мужиков Присухонья поддерживали хлебные магазины. Под замком хранился закладываемый крестьянами запас. С мирского приговора зерно изымали, кому голодную нужду одолеть, кому войти в Силин день с севалкой на груди.

13 августа — Евдокимово заговенье, пролог крестьянских Спасов.

Скоромное долой со стола, наступает Успенский пост.

14 августа — Первый Спас медовый, лакомка, Спас-на-воде.

В устных календарях — проводы лета, осени встреча, Макавей.

Удлинились ночи, земля остывает. «Со Спаса — холодные росы». «У Спаса всего в запасе: и дождь, и вёдро, и серопогодье».

«Спас — всему час». Час воде светлеть, в небе летать визгливым стрижам, ласточкам-касаткам, вставать в хороводы сыроежкам-говорушкам…

С рубежом движения природы по годовому кругу смыкались в устных календарях советы по хозяйству.

«Готовь гумна и овины».

«В дождь не сей рожь».

«Зреет малина и первые ягоды крупные — хорош ранний сев: первые ягоды мелки — урожайнее сев средний и поздний».

«На тычинке городок, в нем семьсот воевод» — подсыхают кубышки мака. Убирай скорей, на дворе-то Макавей] Бывало, маковым семенем осыпали избу в оберег от злых духов. Ну, а «не уродился мак, пробудем и так». «Семь лет маку не родило, а голоду не было».

У пчел оскудел взяток. Детям лакомка, «Первый Спас соты заламывает (и бабьи грехи замаливает!)».

Собственно, избирателен был этот праздник.

Купали коней, стада с поскотины — в знак проводов лета, встречи осени.

По преданьям, в этот день святили воду, колодцы. Купались совместно женщины и мужчины. Позднее обряд в память годовщины Крещения Руси при великом киевском князе Владимире забылся.

«Успенский пост не голодный». Муки намолото, овощей с огорода, из лесу съестных даров вдосталь. На столе «чиличники» — пироги с грибами, черничники, загибени с начинкой из рыбы, мелко порезанной брюквы. Гороховые, овсяные кисели на постном масле…

Поди, на молодежи лишь и сказывались ограничения: косо посматривали старшие на гулянки-вечерины.

«Грех о празднике робить». Первый Спас имел отличие в «сиротских и вдовьих помочах»: пахали и сеяли озимое на тех, кого обделила судьба, кому нужно подставить плечо.

Ты — за себя, Мы — за тебя, А Христов Спас За всех нас!

Заповедь древности: «На вдовий двор хоть щепку кинь». «Собором черта поборем» — верили. Жизнь убеждала: «С миру по нитке — голому рубаха». Наставляя, как человеку держаться в обществе, деревенские святцы заботились о духовном здоровье народа. С опорой на обычаи заединщины — радости торжеств и перед лицом горя, людской беды. В ряде общин велось выделять вдовам, сиротам угодья, которые обрабатывались всем миром, сообща.

15 августа — Степан и Василий.

В устных календарях — сеновал и диво московское.

Православная церковь с XVI века поминает в этот день нищего, достославного Василия Блаженного, Христа ради юродивого. Святой Василий Блаженный широко прославился на Руси подвигом юродства. И в летний зной, и в лютый мороз он ходил по Москве почти нагим и босым, обличал бесстрашно всюду творимую неправду. Пред его рубищам и веригами Иван Грозный смирялся, бояре заискивали. Погребен чудотворец под спудом московского собора Покрова-на-Рву. Храм этот известен как собор Василия Блаженного. Истинное диво — творение зодчих Бармы и Постника. Всяк, кто бывал на Красной площади, в этом убедился.

Ясно, намек кончать сенокос. Проверь запас кормов, укрой понадежней к осенней слякоти. То-то белели паруса карбасов по Северной Двине, то-то сплавлялось плотов, весельных лодок с сеном по Пинеге, Печоре! Там, откуда сложно вывезти сено, на дальних пожнях, строились сараи-сеновалы. Под крышей корма всего сохраннее.

Любил я, признаюсь, лесные сеновалы. Расступятся елки, осины, засветлеет яркой зеленью росчисть, шаг-два по покосу — и внезапно тишина, безумолчные шорохи взорвутся грохотом: глухари! Обожают они попастись на нежной отаве — самые травоядные птицы тайги, самые пугливые.

Грибов высыпало — красные на белоснежных пеньках подосиновики, черные, с осенним загаром крепыши обабки, розовые волнухи…

Березы уж крошат блеклый лист, рядом стылым туманом повит ручей, а дверь сеновала отворишь — теплом тебя опахнет, солнечным летним разнотравьем. Душа постигнет: удаленный, может, на десятки верст покос — продолжение полей, лугов, как бревенчатый сарай — часть подворья.

Не представить крестьянскую усадьбу без двора. А двор без сена? Скажем, в 1912 году Вологодчина сняла его с 780 тысяч десятин покосов 75 миллионов 558 тысяч пудов. Десятина, знаете, больше гектара. Обойди-ка ее не раз с косой-стойкой, с граблями! Каждый клочок сена, прежде чем оказаться на сеновале или в стогу, тоже не раз прошел через крестьянские руки.

Мужики со своими численниками согласовывали: каков Степан-сеновал, таковому быть сентябрю.

16 августа — Антоны.

В устных календарях — вихревеи.

Их погодой октябрь стоит и в целом грядущая зима. Крутые ветра — к крутой зиме, южный ветер с вихрями — к снежной.

17 августа — Авдотья и семь отроков.

В устных календарях — малиновка, кривые огурцы, сеногной.

Деревне мало было обозначить именины малине, задели огород. Кривобок пошел огурчик, плети желтеют, — Север, куда денешься.

Раньше скошенная трава на граблях сохла, а сейчас — сено в зародах сгорается, плесневеет, коли сметано впопыхах, абы как. Вестимо, «поспешишь — людей насмешишь». Делать нечего, разваливали заплесневелые стога, досушивали сено в валах, заново переметывали — от пыли не продохнуть…

О ноябре малиновке доверялось расхожее предсказание: погожа — канун зимы выдастся пригожим, дождлива, пасмурна — наступит ноябрь серый, снежный.

18 августа — Евстигней.

В устных календарях — житник.

На широте Вологды поспевал к серпу ячмень. Жни жито и смекай: чем по погоде житник отметится, тем декабрь отзовется. Само хозяйствование делало крестьян стихийными естествоиспытателями. «Мужик сер, да ум у него не волк съел» — навряд столь простодушны были деды-прадеды, чтобы по погоде одних суток строить далеко идущие прогнозы.

Августовские «погодоуказчики» — глубинный пласт устных календарей. В язычестве, возможно, на них приходились службы жрецов о благоприятной осени, о доброй зиме. Пустое, впрочем, занятие — гадать. Гораздо существеннее, что за поиском закономерностей в явлениях природы стоят у деревень тысячелетия.

С издержками, неудачами накапливался положительный опыт, дававший власть над землей — пахать, сеять, растить хлеб, разводить скот.

Загадочен, поэтичен обряд заклинания полей на Евстигнея. Повторяли его из года в год, ранней зорькой обращаясь к востоку и западу, югу и северу:

— Мати, сырая земля! Уйми ты всякую гадину… Поглоти ты нечистую силу в бездны… утоли ты все ветры полуденные со ненастью, уйми ты ветры полуночные со тучами, содержи морозы со метелями.

Доймет иногда тоска, улетел бы к Степину логу, к Олешечкиной дерюге, пал на колени: «Мати, сыра земля! Уйми ты всякую гадину… поглоти нечистую силу в бездны!».

Сил нет, тянет покаяться перед землей предков в жизни прошлой — не моей ли виной и заблуждениями обезлюдел, заглох родной угол, и у березы подле крылечка испросить успокоения…

19 августа — Преображение Господне, Второй Спас яблочный, Спас-на-горе.

В устных календарях — вторая встреча осени, осенины.

Среди дивных чудес, явленных Спасителем, особое место занимает преславное Его Преображение. Он явил его перед тремя своими учениками: Петром, Иаковом и Иоанном, вместе с которыми взошел помолиться на гору Фавор, в окрестностях Иерусалима. Лик Его источал неземной Божественный свет, а одежды стали белы, как снег. По сторонам от Христа встали пророки Моисей и Илия, жившие много веков прежде. И глас самого Бога Отца раздался тогда с небес: «Сей есть Сын мой возлюбленный, о Нам же благоволих. Того послушайте!» Слова эти — через святых апостолов — назидательно были обращены ко всем людям.

В этот день под сводами храма — грудами для освящения плоды, ягоды, с огорода овощи. В полях молебны, крестные ходы. За церковной оградой ряды столов со снедью — прихожанам соборно отпраздновать Преображение Господне.

В сельской Новгородчине закат солнца провожали песнопеньями, пережившими столетья.

На Пинеге, по Присухонью после молебна принимались скопом стручить горох.

Ох, горох мой, горох, Зеленый мой горох, Со виклиною горох, Со гороховиной горох.

Смех, шутки и песни, песни!

Станемте, робята, шаньги пекчи. Честным-то господам — всем по шанешке, Молодым-то молодцам — шаньги с маслицем, Красным-то девицам — с медом, с сахаром, Старым-то старушкам — со пресным молоком.

Спас-на-горе — базары, торжки.

Осенины — зарубка на память, что лето к ущербу.

«С Преображенья погода преображается».

«Пришел второй Спас — бери рукавицы про запас».

Первую встречу осени связывали с откачкой меда, вторую — со съемом садовых плодов. Когда ешь первое яблочко, «что надумано — сбудется, что сбудется — не минуется». В глуши таежной не садили садов, не о чем и загадывать?

На жнивье обветрились суслоны, время возить рожь к гумнам.

— Чего малого не видать? — спросит отец, обуваясь у порога.

— На полатях небось, — ответит мать.

— Да нет его…

Неожиданно мимо окон перестук копыт.

— Выслуживается постреленок, — рассмеется отец. — Не иначе, спал с обротью под подушкой.

На лошадях работа желанна, уборка снопов всего желанней.

Паутину несет, поседели овсы, зарыжела пшеница. Тарахтят телеги, движутся, колыхаясь, к деревне возы. Снопы сухи, колос шелестит. Похрапывает конь, гужи скрипят. На верху воза едва видна русая головенка — счастлив парень, достиг, что ему хлеб доверили.

Из-за хвойной стены, от гарей, буреломов смутное, хрупкое:

— Ау-у… — Ау…

20 августа — Пимен и Марина.

К ним байка улыбчивая: «Пимены-Марины — не ищи в лесу малины, девки лес пройдут, дочиста оберут».

Для кого ягодку заберегать? Для медведя? В Коробицыне он, черная немочь, корову поцапал. Васька Гришкин шел с Городишны, медведица на елку загнала. Страху натерпелся мужик: жмется к лесине, а зверина под деревом пышкает…

Запорошил в лужи желтый лист. Где и берется: лес зелен, изумрудны и шелковисто мягки скошенные луга.

— Пинь-пинь, — по-синичьи звенят зяблики. Наверняка, из бойкой пестро-цветной оравы найдется такой, кто брызнет раскатистым серебром.

Бедолага с весны холостяк, дело под осень, ему все о гнезде грезится…

Вчера возле муравьища кичливо выставлялись мухоморы алыми в белую крапинку зонтами, сегодня от спесивцев одно крошево. Дерн ископычен, лось наследил. Ну вкус у великана — собирать ядовитые поганки!

Может показаться, певучим холостяком, лосем-грибознаем предвзято затираем духовные святцы. Ничуть, раз роль их в святцах деревенских обычно служебная — обозначить отсутствующее число заимствованным именем.

Так, после Пимена и Марины — день памяти Емелиана исповедника, преподобного Григория, иконописца Печерского. На Соловках бой колоколов, служба в честь перенесения святых мощей преподобных Зосимы и Савватия за стены обители.

В месяцесловы попало единственно имя святителя Мирона, епископа Критского (IV в.), взятое во множественном числе.

21 августа — Мироны.

В устных календарях — ветрогоны. «Пыль по дорогам гонят, по красному лету стонут». Ломается погода с вихревеев, с ветрогонов. За ночь, смотришь, от инея почернеет ботва картофеля.

Ничего, лету дважды не бывать, в срок холодок не вредит.

«Ранние иней — к урожаю будущего года».

«При северном ветре посеешь, рожь уродится крепче и крупнее».

22 августа — Апостол Матфей.

В устных календарях — Матвей.

Апостола и евангелиста Матфея глубоко почитали. Свято на божнице за образами в избах грамотеев хранился Новый Завет, оклад книги обтянут кожей, текст, бывать, рукописный. Ужо страдная пора порасступится, по вечерам при лучине зазвучит в избе вечное, вещее: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы, и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить…».

23 августа — Лаврентий.

Одолевали деревенских насущные заботы: какова осень выстоит?

Хмурился охотник, глядя на елочку-сухостоину, — сучья унизаны опятами. Белка грибы сушит — знать, еловой и сосновой шишки недород, пушной сезон пропадет, если пустится кочевать зверек в более кормные угодья. Но веселей на сердце от рясных рябин: ягоды гроздьями грузными — следующая осень даст большой выход куницы.

Советовали рыбакам устные святцы:

— На Лаврентия смотри в полдень воду- коли тиха, не волнуется, лодки стоят спокойно, осень будет тихая и зима безвьюжная.

Дай-то Бог: добрая погода — добрые уловы!

24 августа — Василий.

Он «овцам шерсть дает». Зимнюю, учтите.

Наделял август отары зимней шерстью, отнимал стрижкой летнюю: до холодов руно отрастет. Пристал внук к бабке:

— Ты чего делаешь?

Ножницы щелк-щелк, и ему вихры окорнали. «Ступеньками», ровно верту-чему барашку!

Верхом на палочке поскакал пострел хвастаться: картуз был в аккурат, ишь, стал велик, на нос лезет.

25 августа — Никита.

26 августа — Максим.

27 августа — Михей.

В устных календарях — тиховей.

Продли наблюдения за ветрами.

«Михеев день с бабьим летом бурей-ветром перекликается».

«На Михея тиховей — к ведреной осени, на Михея буря — к ненастному сентябрю». Перемены в быту деревень:

«Михей Успенский пост кончает, навстречу осеннему мясоеду идет».

Отдавались, говорят, почести каменщикам, строителям храмов, крепостей и теремов. Величественный ансамбль Соловков, Гостиный двор Архангельска, Кирилло-Белозерская твердыня, София Вологды, Прилуки, — каменных дел мастерам да не обладать собственным праздником!

С колокольни Спасо-Каменного монастыря, чудом возникшего на крошечном островке Кубенского озера каких-то полвека назад, охватывал взгляд три десятка белых церквей, стены и злачёные кресты нескольких монастырей.

28 августа — Успение Пресвятой Богородицы, Большая Пречистая.

В устных календарях — досевки, дожинки и засидки.

Перед Успением Богородицы к ней чудесным образом на облаках, носимых ангелами, слетелись апостолы и вознесли свечи. Но свет их был поглощен сиянием, в котором явился Спаситель, чтобы принять душу своей Пречистой матери. Апостолы погребли ее в Гефсиманском саду, но гроб ее оказался пуст. Они поняли, что Пресвятая Дева взошла на Небо, и воскликнули: «Пресвятая Дева, помоги нам». Вслед за ними и все люди на Руси непрестанно обращаются к ней с теми же словами и получают покровительство. «Богородице Дево, радуйся, благодатная Мария, Господь с тобою. Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила ecu душ наших. Пресвятая Богородица, спаси нас!».

Успение Пресвятой Богородицы — великий праздник Святого Православия, завершения Успенского поста. Образа Богородичного чина — народом любимейшие.

Работы по хозяйству справлены. «До Успенья пахать — лишнюю копну нажать». Пары, как правило, вспаханы. А коли так — «Пречистая засевает». С севом озимых вышла заминка, погода подвела — досевки справляли позднее. С уборкой ржи всяко повершено. Значит, пора праздновать дожинки. Чем не повод для застолий? Тем более что посту конец, «молодому бабьему лету» запев. У молодежи с Успенья в избах вечерины, хороводы, у женщин первые засидки с рукодельем, пресницами.

«С Успенья солнце засыпается», — в устных численниках сказано.

«Молодое бабье лето ведряное — жди ненастья на старое», — подсказано.

К Успенью в Белое море был наплыв косяков самой жирной сельди, на нерестилища таких рек, как Печора, Поной, ход лосося высшего разбора. Север поставлял ежегодно «царь-рыбы», «семушки» до 65 тысяч пудов, судя по тому, насколько удачно протекал промысел. Ценилась семга дорого, около 10 рублей 20 копеек — пуд и выше, в зависимости от насыщенности рынка.

Успенье — на Летнем берегу, в Кеми, Сороке, прочих поморских селеньях ожидали добытчиков с Мурмана домой.

Волновались женщины, службы в церквах выстаивали. «Ветер дразня», побьют домашний флюгер поленом: бездельник, давай мужьям попутье!

При подмоге крестьян, преимущественно Кемского и Онежского уездов, Мурман в год давал до 525–445 тысяч пудов трески, пикши, палтуса, зубатки, сайры. За уловами труд, неимоверный по тяжести, поистине героический.

Если в лавки сел, посадов, уездных городков Поморья завозили виноград, ананасы, лимоны, был на фрукты спрос. В хороводах девицы-поморянки красовались в шелках, парче, сережки золотые, бусы янтарные, головные уборы блещут жемчугами — откуда-то это бралось, верно?

Поморам обязаны Мурман, острова Арктики тем, что остались в составе России.

Все-таки не стоит тешить гордыню. В русских водах вели промысел норвежцы, бельгийцы, немцы, англичане. Пароходы, траулеры против лодий, беспалубных ёл, весельных карбасов, парусных шняк: Архангельск, случалось, вдвое-втрое больше закупал рыбы у иностранцев, чем у своих поморов.

Помянули близкое, вспомним стародавнее. В веках славился молочный скот Подвинья. С Успеньева дня Холмогоры снаряжали «поход» — перегон коров в Москву (позднее и в Питер). Отборных бычков, «царских» годовичков, везли на телегах, в пешем сопровождении у каждого четыре удоистые пеструхи. По году бычки выпаивались исключительно молоком, не в дороге ж им переходить на сено?

Кроме Успенского, в XX веке осуществлялись «походы»: Покровский — осенью, Рождественский — зимой, Пасочный — о Пасхе, Никольский — весной. Ежегодно и на рынки вывозился лучший скот, земство било тревогу: падает породность холмогорок по причине таких изъятий.

29 августа — Третий Спас, хлебный, Спас-на-полотне.

В устных календарях — третья встреча осени.

Иконы Спасителя Иисуса Христа были чуть ли не в каждой избе, под божницей горела негасимая лампада в посты, по праздникам. Спас Нерукотворный, шитый шелком по бархату, в перлах и злате, сиял на знамени российского воинства. С ним сражались на льду Чудского озера, на поле Куликовом — везде, где мечом и щитом решалась судьба Святой Руси, ее грядущее.

К Третьему Спасу пеклись в избах пироги-пряжоники.

Мать насеяла мучицы, растворяет квашню, дочка тут как тут — сосет пальчик, глаза по луковице. Смотрит, слушает:

Возьму пыльно, Сделаю жидко, После брошу на пламень — Будет как камень.

— Ма, когда на пламень?

— Завтра, донюшка, с утречка.

— Разбудишь?

— Сама вставай.

Не проспит помощница — косичка в мышиный хвостик!

Мать месит тесто, и ей уделит на колобок, на пышку, витую витушку.

Протопилась печь, под пора подмести, ради дочки с присказкой:

Поле маленько, Распахано гладенько Не сохой, не бороной, А козлиной бородой.

В церковь пойдут — «святить каравай»- мать и дочь, обе. Впереди отца с дедушкой понесет малышка свою пышку, румяную, коровьим маслицем помазанную.

С уборкой ржи да надо повершить! На радостях жнеи катались, кувыркались по стерне:

Жнивка, жнивка, Отдай мою силку: На пест, на молотило, На кривое веретено!

Дожинки — прекрасный предлог для помочей. С желанием участвовала в них молодежь. Иногда на такие дожинки оставляли нарочито пошире поле.

Последний с полосы сноп, дожиночный именинник, нес в деревню принаряженный мальчуган. Жней встречали у околицы парни и под визг, притворное негодование окатывали из ведер водой. С порога избы жнеи враспев возглашали:

Жали-пожали, Три пряди нажали, Первая прядь — на еду, Вторая прядь — на семена, Третья прядь — про запас.

Понятно к хозяевам-хлебосолам всяк был охоч прийти: мол, у кого, девки, бабы, и попляшем, досыта попоем, если не у Петрова «на бороде»?

Обряды жатвы не описать, не перечислить.

31 августа — Флор и Лавр.

В устных календарях — лошадники.

«Тяглу мужицкому» от века щедрая ласка и забота: «Конь — пахарю крылья». «Конь не выдаст — смерть не возьмет» — от рубак, в битвах возмужавших, перенято и закреплено устными календарями.

Жак Маржерет, француз, командовавший сотней телохранителей Бориса Годунова, затем Лжедмитрия I, показывал в своих «Записках»: «Местные лошади… обычно маленькие и хорошие, прежде всего те, что из Вологды и ее окрестностей… За двадцать рублей можно приобрести весьма красивую и хорошую татарскую или местную лошадь, которая послужит больше, чем аргамак — турецкая лошадь, которая будет стоить пятьдесят, шестьдесят и сто рублей». Поясним о ценах: в XVII веке служилые низших чинов дворяне получали 4–5 рублей годового содержания, так что вологодскую верховую лошадь опрометчиво отнести к дешевым.

Накануне первой мировой войны Архангельская губерния насчитывала около 53 600 лошадей и 7500 жеребят, Вологодчина соответственно — 252 000 и 46 000.

«Мужик без лошади, что дом без потолка». Падеж в конюшне, по лошади выли, будто над покойником: «На кого ты нас, кормилец, покинул? Намыкаемся мы горюшка, насидимся без хлебушка… Кто нам пашенку распашет? Кто полосыньку взборонит?».

Конь был как бы член семьи. От постоянного с ним общения откладывались приметы о погоде: «Лошадь храпит — к ненастью, фыркает — к дождю; зимой ложится — к теплу».

Наши пращуры коня воспевали и возвеличивали.

Конь борзой сказок, былин — помощник, опора героя в подвигах, в добрых свершениях. «Бур и космат… грива на леву сторону до сырой земли… За реку он броду не спрашивает, которая река цела верста пятисотная, он скачет с берега на берег…».

Резвость, красота коня ценились пахарем, но выше — рабочая выносливость, неприхотливость к корму, кроткий нрав.

Держали у нас местных лошадей, кто побогаче или промышлял извозом, приобретали вятских, владимирских и т. д.

В Поморье пользовались распространением мезенки, зырянки — выносливы и покладисты. На улучшение породы немало сил и средств положил князь-воевода В.В.Голицын, будучи здесь в ссылке десятки лет. Бывший правитель государства при царевне Софье, сестре Петра I, он выписывал коней из центра России, долго северяне поминали его добром.

Если у архангельцев было меньше коней, чем у вологжан, то следует прибавить домашних оленей. Для транспортных целей их содержали в стойлах, как на Мурмане, в приморских становищах, — постоянно под рукой упряжка из 3–5 голов.

Сколько этих животных принимали равнины тундры, велики разночтения. Видимо, не менее полумиллиона. Стада преследовал падеж: в 1911 году потери от сибирской язвы составили 100 тысяч голов. Оленеводством занимались также коми. Русские выплачивали ненцам за выпас в тундре «покопытные деньги» — в XIX веке 3–4 копейки в год с оленя.

Может, не стоило приплетать олешков к Флору-Лавру, боюсь, однако, подходящего случая больше не изладится.

Август, пограничье времен года. Шиповник по зеленые завязки соком налит. Бередят душу курлыканьем журавли. Взлетают птицы с поля разом, выстраиваются в вышине треугольником: к отлету сборы, молодняк овладевает походным строем…

Осень, осень!

По лесным прогалинам, тенистым берегам рек лиловеет короставник, горят пижмы, везде в цвету луговые васильки, подмаренник…

Лето, лето!

Говорят, в августе «лето вприпрыжку бежит». Куда? С кем на свидание?

На лугах вымокает лен, издали на зелени отчетливы серые дорожки. Наверное, по ним, как по половикам, в деревни ступает новое время года.

По свидетельству летописей.

1070 год — на Руси засуха погубила зерновые, жать было нечего.

1127 год — ранние заморозки повели к потере яровых хлебов.

1228 год — с 18 августа по 19 декабря выпадали холодные дожди. Полоса ненастья охватила всю Новгородскую землю, поселенья по Северной Двине.

1309 год — нашествие грызунов: «Пришла мышь и поела рожь, и овес, и пшеницу, и всякое жито».

1363 год — страшная засуха. Голод и мор. В Белоозере, например, в живых не осталось ни одного человека.

1601 год — в конце лета ударил мороз на зеленые, не вызревшие в холодное слякотное лето хлеба. Голод продолжался несколько лет подряд. Погибло только в столице Руси более ста тысяч как москвичей, так и пришлого, искавшего спасенья народа.

1678 год — 30 августа в Великом Устюге гроза длилась более трех часов — с градом, с ужаснувшими летописца раскатами грома. Затем туча как бы расступилась и «явись огненное знамение». Это свечение неба длилось около часа.

СЕНТЯБРЬ — ХМУРЕНЬ.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ СЕНТЯБРЯ.

1 сентября — Мученика Андрея Стратилата и с ним 2593 мучеников (284–305). Донской иконы Божией Матери (празднество установлено в память избавления Москвы от татар в 1591 г.). Святителя Питирима, епископа Великопермского (1456).

2 сентября — Пророка Самуила (XI в. до Рождества Христова).

3 сентября — Апостола от 70-ти Фаддея (ок. 44). Преподобного Аврамия Смоленского (XIII).

4 сентября — Мучеников Агафоника, Зотика, Феофрепия (Боголепа), Акиндина, Севериана и прочих (305–311). Священномученика Афанасия епископа (270–275). Грузинской иконы Божией Матери (1650).

5 сентября — Отдание праздника Успения Пресвятой Богородицы. Мученика Луппа (ок. 306).

6 сентября — Священномученика Евтихия, ученика апостола Иоанна Богослова (I). Перенесение мощей Святителя Петра, митрополита Московского, всея России чудотворца (1479). Преподобного Арсения Комельского (1550). Петровской иконы Божией Матери (ок. 1306).

7 сентября — Перенесение мощей апостола Варфоломея (VI). Апостола от 70-ти Тита, епископа Критского (I).

8 сентября — Сретение Владимирской иконы Божией Матери (празднество установлено в память спасения Москвы от нашествия Тамерлана в 1395 г.). Мучеников Адриана и Наталии (305–311). Псково-Печерской иконы Божией Матери, именуемой «Умиление» (1524).

9 сентября — Преподобного Пимена Великого (ок. 450).

10 сентября — Обретение мощей преподобного Иова Почаевского (1659). Собор преподобных отцев Киево-Печерских. Праведной Анны пророчицы, встретившей Господа Иисуса Христа в храме Иерусалимском (I).

11 сентября — Усекновение главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.

12 сентября — Перенесение мощей благоверного князя Александра Невского (1724). Обретение мощей благоверного князя Даниила Московского (1652). Преподобного Александра Свирского (1533). Святителей Сербских.

13 сентября — Положение честного пояса Пресвятой Богородицы (395–408). Священномученика Киприана, епископа Карфагенского (258).

14 сентября — Преподобного Симеона Столпника (459) и матери его Марфы (ок. 428). Начало церковного новолетия — индикта. Собор Пресвятой Богородицы в Миасинской обители (864).

15 сентября — Мученика Маманта, отца его Феодота и матери Руфины (III). Калужской иконы Божией Матери (1771).

16 сентября — Мучеников Домны девы и Евфимия (302). Преподобного Феоктиста, спостника Евфимия Великого (467).

17 сентября — Священномученика Вавилы, епископа Великой Антиохии (251). Пророка Боговидца Моисея (1531 г. до Рождества Христова). Обретение мощей святителя Иоасафа, епископа Белгородского (1911). Иконы Божией Матери, именуемой «Неопалимая Купина» (1680).

18 сентября — Пророка Захарии и праведной Елисаветы, родителей святого Иоанна Предтечи (I).

19 сентября — Воспоминание чуда Архистратига Михаила, бывшего в Хонех (Колоссах) (IV). Киево-Братской и Арапетской икон Божией Матери (1654).

20 сентября — Предпразднество Рождества Пресвятой Богородицы. Преподобного Луки (после 975). Святителя Иоанна, архиепископа Новгородского (1186).

21 сентября — Рождество Пресвятой Владычицы Нашей Богородицы и Приснодевы Марии. Иконы Софии, Премудрости Божией (Киевской).

22 сентября — Попразднество Рождества Пресвятой Богородицы. Праведных Богоотец Иокима и Анны.

23 сентября — Святителей Петра и Павла, епископов Никейских (IX). Преподобного князя Андрея, в иночестве Иоасафа, Спасокубенского (1453).

24 сентября — Преподобной Феодоры Александрийской (474–491). Перенесение мощей преподобных Сергия и Германа, Валаамских чудотворцев.

25 сентября — Отдание праздника Рождества Пресвятой Богородицы. Священномученика Автонома, епископа Италийского (313).

26 сентября — Память обновления (освящения) храма Воскресения Христова в Иерусалиме (Воскресение словущее) (335). Предпразднество Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. Священномученика Корнилия сотника (I).

27 сентября — Воздвижение Честног и Животворящего Креста Господня. Преставление святителя Иоанна Златоуста (407). Леснинской иконы Божией Матери (1683).

28 сентября — Попразднество Воздвижения. Великомученика Никиты (ок. 372). Новоникитской иконы Божией Матери (372).

29 сентября — Великомученицы Евфимии всехвальной (304). Иконы Божией Матери, именуемой «Призри на смирение» (1420).

30 сентября — Мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии (ок. 137). Цареградской (1071) и Макаръевской (1442) икон Божией Матери.

* * *

Сияет озеро. Слепит солнечная рябь приплеска. Волны ластятся к камням, невесть каким образом нарождаясь: вода точно стеклом накрыта, хоть бы морщинка. Покою не мешают ни ласточки, с игривым щебетом рея в вышине, ни звон сверчков из зарослей донника, над которым шмели басовито жужжат, ни лепет осин, слышимый от леса…

Завечерело. Луч заката скользнул вверх по мутовкам елей, приласкал березы, отчего они порозовели, смущаясь, и нехотя меркнет. Повиты мглой мох, колодник, хвоя, а березам — белеть и белеть. Как будто двери приоткрылись в потайную глубь леса, а через нее — в быль осени, к красным рябинам, к синему снегу в бороздах полей.

Быть снегу, скоро быть голым рощам и росстанному говору птичьих караванов из-под хмурых туч!

Путь с полуденного зноя, с жужжанья шмелей и ласточьего щебета к стуже, голодному вою волков в заполье и синице-попрошайке под окошком — правит осень долог путь. Сквозь темнеющие ночи, грязь бездорожья, шорох льдин на реках и холод, холод…

Полноте тужить: осенью «сиверко, да сытно»!

Растворю я квашонку на донышке, Я покрою квашонку черным соболем, Опояшу квашонку ясным золотом; Я поставлю квашонку на столбичке. Ты взойди, моя квашонка, с краями ровна, С краями ровна и полным-полна!

«Корми — как земля кормит; учи — как земля учит; люби — как земля любит» — вспоминается древнее, вечное.

Учились у земли и поклонялись ей. Столетиями учились, чтобы узнавать по августовским тиховеям о грядущей круговерти вьюг и скрипе снега под санным полозом; по январским облакам гадать о волнах хлебов, колыханье грузных колосьев, горячем стрекоте кузнечиков с межи.

Присущее устным календарям сопряжение прошлого с настоящим, дня сегодняшнего с завтрашним, конечно, характерно и для осенних примет. По деревьям высчитывай, загадывай:

«Много желудей на дубах — к теплой зиме, плодородному лету».

«Ива рано покрылась инеем — будет протяжная весна».

Поведение насекомых, птиц, дикого зверя прими во внимание:

«Много тенетника — осень суха и долга».

«Комары поздней осенью — мягкая зима».

«У пчел плотно залеплен леток ульев — на зимние стужи».

«Грачи улетают рано — скоро снег, высоко летят — на зиму сурову, многоснежну».

«Мыши вьют гнезда во льну — быть большим снегам».

«Волки рано сбились в стаи — зима морозна».

И грязь, и ранние снегопады заключают в себе прогнозы:

«Первый снег — сорок дён до зимы».

«Увей — хлебу злодей (то есть на местах, оказавшихся под заносами-сугробами, озими хуже сохранятся)».

«Если осенью грязь и мокрота велики, лошадиное копыто заливается водою, то выпавший снег сразу упрочивает зимний путь».

Сентябрь — «ревун», по погоде слезлив и ветрен; «хмурень» — за протяжные ненастья. Дождик отныне «мелко сеется, да долго тянется». «Считай осень по шапкам, по лаптям» — не обут, не одет выскочи-ка с подворья.

Воздержимся все-таки на осень наговаривать. Так, как она — с размахом, поражающей воображение пышностью, — не справляет новоселье ни одно время года. Сколько бы ни было золота в земных недрах, разве достанет его убрать, изукрасить хотя бы вон тот строй берез, что загляделся в пруд с пригорка? Где столько взять алмазов на ожерелья, какие сверкают, переливаются в паучьих тенетах?

Богата красками осень молодая. Вполне их оценить можно, побывав, к примеру, в вязовом урочище Темный Мыс вблизи Вологды.

Громадные стволы, узловатые сучья, кипящая на ветру листва. Невольно закрадывается мысль: неужели здешняя скудная почва способна пестовать столь величавых гигантов? Рядом они, крона к кроне, но один вяз желтый, второй бурый, меж ними пурпурный. Есть лиловые, красные, есть коричневые, есть черные. Пестроцветьем листва вязов горит, полыхает за все леса осенью.

Не знаю, правомочно ли, но я, пожалуй, сравнил бы осенние вязы с апрельскими напевами скворцов. Вестник весны, скворушка — заядлый пересмешник: в его песне и визг тележной немазаной оси, и перекличка куликов, и колена зарянок, горихвосток, свисты дроздов — свалены в кучу звуки весны деревенской. А слушаешь — не наслушаешься. Знаешь, они сбудутся: кулики на песчаной отмели, дрозд в елках и телега на проселке. Сбудутся и все цвета листопада, какими их показывают вязы, если только уже не сбылись…

Солнце, сушь.

Погонит ветер пыль по дороге, посыплет с берез золото, с осин ярую медь. Похоже, рощи, перелески откупаются, рады последний грош ребром поставить за погожее тепло.

Недели солнца, небесной голубизны.

Да, засентябрило вдруг. Мотаются деревья, словно веники метут небеса. Метут, туч серых не выметут. Затмился белый свет, припустил дождь-косохлёст со снегом пополам.

Новосел осени, чего вы хотите — внук июля, но леденю — ноябрю дедушка!

Попробуем и мы вкратце затронуть связь поколений, почитание родства, как оно преломлялось бытом деревень, составляя важный пласт народной нравственности. Уравновешивать, сочетать запросы детства и юности, зрелых лет и старости было тем более необходимо, что семейная кровля объединяла людей разных возрастов. Родовые гнезда, те, что сохранились в заповедниках деревянного зодчества, удивляют громадностью, и все были заселены плотно.

«Свой своему поневоле брат» — родство не ограничивали стены изб. Сваты, сватьи, крестные, божатки, шуровья, девери, золовки, свояки и свояченицы, двоюродники, троюродники… Вестимо, «русский без родства не живет»! Связи по родству и свойству пронизывали встарь деревни и волости.

Семья, прежде всего семья. Уклад ее крепился повиновением главе, «большаку», патриарху рода. Без благословения стариков взрослые, сами люди семейные, не смели отделиться. По кончине отца хозяйство передавалось первому сыну. В том случае, если власть не примет вдова, «большуха»: ей тогда не прекословь. «Старших и в Орде чтут».

Дети — сердце любого дома.

Бездетность приравнивалась к каре от небес: «У кого нет детей, тот в грехе живет».

Высокая рождаемость обусловливала высокий прирост населения. В 1892 году Вологодчина насчитывала свыше 1 миллиона 300 тысяч человек, спустя двадцать лет — на 400 тысяч человек больше.

«Дочерьми люди красуются, сыновьями в почете живут», — из крылатой молвы того времени. «Сын да дочь — день да ночь, и сутки полны».

Посмотрите на детскую мебель, игрушки, перенесенные из северных изб в музеи. Куклы, глиняные свистульки, деревянные кони. Стульчики: сиделки, стоялки, ходилки. Крошечные саночки и повозочки на колесах… Сколько в них любви, нежности! Позавидуешь, право, мы возрастали уже в гораздо большей суровости. Мы, кто последние помним многодетные деревни.

С младых ногтей в детях утверждали человеческое достоинство. У нас возбранялось наказывать ребенка на глазах его сверстников за шалости, проказы, извинительные, впрочем, в детском возрасте.

Дитя в люльке, пели над ним колыбельную:

Спи, соколок, Да на полоске пахарек, баю… Во зеленых лугах косец Да на реченьке ловец, Во темном лесу стрелец, баю…

«Сынок-сосунок, через год — стригун, через два — бегун, через три — игрун, а затем в хомут».

Рано погружали крестьянских детей в заботы семьи, в труд — через подражание отцу-матери, через игры, развлечения.

Брали деды и бабки с собой по грибы, ягоды, трясти сети на рыбалке. А в лесу леший, а в омутах водяной… Не убегай далеко! Не качай лодку!.. Открывался впечатлительной душе дивный сказочный мир, исполненный поэзии, красоты, добра, будь лишь человеком, не обижай слабых — птенчика в гнезде, малька, попавшего в мотню невода. Отпусти… Погоди, малек большой рыбой к тебе в сети дастся! Что ни день — а в детстве они длинные, — обогащалось дитя от общения с природой, со старшими.

Вот мальчишку в ночное берут, после Николы Вешнего пасти коней…

Вот ему доверили крутить гончарный круг или под надзором отца настораживать ловчие снасти на пушного зверя…

Вот девочка бежит с подойницей в хлев…

Постепенно дети становились подручниками взрослых. Вместе с тем «дети — на руках сети», «малы — спать не дают, вырастут — сам не уснешь».

С родителей никто не слагал обязанностей по воспитанию потомства, равно с детей — спрос за себя, собственные поступки. «В худом сыне и отец не волен: его крести, а он — пусти».

Наследовать хозяйство, ремесла, промыслы — для этого необходим прочно усвоенный круг знаний, трудовых навыков. Рос наследник, круг расширялся, простираясь от хлебной нивы, пажити до отцовского карбаса в море, до становищ Северного Ледовитого океана, Новой Земли.

Робеешь подступиться к парусу, к веслам — куда уплывешь? Что за таежник, коли в трех соснах заблудился и по ровному снегу лыжи спотыкаются? Характером жидок, ловчишь, норовя плечо подставить вершинке, люди-то берутся под комель, — навряд тебе сповидать рыбный Мурман в артельной корабельщине, ходить в дальние волока зимними обозами, где все за одного и один за всех!

Трудовое воспитание в семьях подкреплялось сельским миром: в некоторых общинах мальчикам-подросткам выделяли угодья уже с 12 лет (соответственно снижая наделы мужчинам старше 50 лет). Парнишке обладать землей — чем не опора возмужания? Мир судил по личностям, с кем имеет дело, и по родству: «Каковы батьки-матки, таковы и детки». «Яблоко от яблони недалеко катится». Словом, родители создавали предпосылки общественного мнения, молву деревенскую, в какой жить детям и внукам.

Молодость — рассвет, старость — закат. Уважение к пожилым было неколебимо. Пройти мимо, не поздороваться со стариком — не то что унизить седины, это тебе бесчестие. О внимании же к юному поколению свидетельствуют устные месяцесловы праздниками и буднями.

«Молодой работает, старый ум дает» — долг дедов и бабок передавать накопленный опыт.

«Чем старее, тем правее, чем моложе, тем дороже». Сталкивать интересы разных поколений избегай.

Уступай молодым дорогу. «С молодости ворона не летала по поднебесью, в старости не полетит» — способствуй нетерпению молодых испытать силы. С пути бы кто не сбился, но всяк себя пробуй. «Молод, да водит волость», ведь «ум бороды не ждет». Однако направляй, раньше бы времени в заботах юность не старилась: «Два века не изживешь, две молодости не перейдешь».

Семейный лад, дружество с соседями отвечали потребностям души, самого характера труженика-пахаря…

Наводить глянец, лакировать прошлое бессмысленно. Можно долго перечислять скот, земли и покосы, которыми владело северное крестьянство, но из этого не следует, что мужик у нас серебро греб лопатой, жил припеваючи. И зачем прятать глаза на семейные свары и ссоры, драки на межах, когда за клочок земли бились смертным боем?..

Но существовали, от поколения к поколению обогащались идеалы трудолюбия, добрососедства, согласия, проповедовавшиеся народной моралью и, увы, не всегда совпадавшие с реальной действительностью.

Общеизвестно, в деревнях процветала круговая порука. Полицейские чины наперечет, батожок в дверной скобе заменял замок. Сельский мир, с голоса в первую голову стариков, немало чего покрывал из проделок, явных проступков нечистых на руку односельчан: «не выноси сор из избы». Разберемся без мундиров со светлыми пуговицами.

Раз простили, два покрыли. «Паршивая овца все стадо портит» — неисправимых пьяниц, лодырей, охотников поживиться за чужой счет, заводил драк изгоняли прочь. Как по приговору общества, так и крестьянскими судами. Они имели право высылки на сторону. В 1912 году ссыльных по крестьянским приговорам насчитывалось в Вологодчине около 700. По уголовной статистике, обоими, Вологодским и Великоустюгским, окружными судами губернии подверглись наказаниям за год 1279 крестьян из 1361 всех осужденных. Как-никак уровень нравственности в цифровом выражении.

На дворе, заметим, внук жаркого июля.

Чем он себя заявляет, интересно посмотреть и заодно лишний раз провериться, были ль, не были ль у деревни свои бесписьменные численники.

* * *

1 сентября — Андрей и Фекла. Вологде именины.

В устных календарях — тепляк и свекольница.

С одной стороны, «тепляк держится, ушедшему лету кланяется», с другой — «на Феклу копай свеклу». Гласило присловье календарное: «Батюшка юг пустил ветер на овес-долгорост». Противоречие на противоречии: июль-дедушка навестил новосела осени, а тот гостить зазывает ноябрь? Берегись похолоданий, берись-ка, Фекла, за лопату, рисково мешкать с уборкой огородов…

Раньше Вологда праздновала первое о ней упоминание в древних грамотах, будто именины. Связывалось событие с подвигом преподобного Герасима, первого вологодского святого угодника. Как раз 1 сентября 1147 года (по новому стилю) он из Киева «приде к Вологде реке еще до начала града Вологды, на великий лес, на средний посад… Ленивыя площади Малого торжку».

Благовест звонниц, крестный ход от Софии к Спасо-Герасимовскому храму, чудотворным мощам именитого инока. Кипели народом улицы: сбылось предсказание преподобного Герасима, что здесь «должно быти граду велику и в нем святым церквам воздвигнутися»].

Толчея в торговых рядах, у ярмарочных балаганов. Чинные гулянья публики по набережной и бульварам под духовой оркестр. Лодки с гармониками, балалайками на реке… Ну, чем не именины, какие раз в году?

Исчез обычай. С ним прежние названия улиц, площадей, живописных уголков ровесницы Москвы: Подлесная, Калашная, Кайсаровка, Ехаловы Кузнецы, Рощенье, Числиха, Зеленый лужок.

2 сентября — Самойлин день.

«Самойло Пророк сам о мужике молится». Сам, вот что неоценимо.

Важно заручиться святой помогой во сохранность зерна в колосе, на благополучные дожинки с теплыми ветрами с полуденной стороны.

Дозвольте, в Поморье, наоборот, жёнки просят северный ветер: дуй в паруса, возвращая мужиков с Мурмана домой!

«Припади-ко, ветерка, у нас лодка неходка» — женщины, девушки вечером ходили от дома к дому. Становясь в простенок между окнами, чтобы не было видно из избы, измененными голосами, оставаясь неузнанными, тянули они нараспев: «Подайте-ткось на поветерь, хозяюшка». Через оконце в сенях, куда выкладывалось подаяние нищим, их, словно святочных колядовщиков, одаривали шаньгами, пирогами, кулебяками, рыбой.

Мальчишки «просили на поветерь» днем и, получая за старанье пряники, орехи, калачи, лазали на колокольни, крыши: не видно ли на взморье парусов?

— Плывут… Наши! Бона чайки-чабары над ними вьются!

Со всех ног к причалу — стучать в мачту, кричать заветное «чабанье»:

Чаб, чаб, чаб, Чабары летят, Матушки-лодейки Ча-ба-нят!

3 сентября — Фаддей и Василиса.

В устных календарях — льняница.

«Фаддей ясен — четыре недели вёдро выстоит».

С прогнозом бок о бок поговорка: «Всяк Фаддей своим счастьем владей». Привалила удача — используй случай. Счастье, оно доля, часть общего, жизнь же такова — на всех счастья не хватает. Больше, однако, звучало наставлений о стойкости перед невзгодами. «Не радуйся нашедши, не плачь потерявши», — про нас ли легкое счастье? «Наверняка только обухом бьют, да и то промах живет» — крепись, коли удач мало выпадает. На случай надейся и сам не плошай.

Спутница Фаддея по деревенским святцам, Василиса, была памятна подсказкой: «Баба Василиса, со льнами торопися, готовься к потрепушкам, к супрядкам».

Эва, торопися, лен-то на стлищах! С поля жнеи возвращаются, привернут на луговину. Мнут тресту: снимать? Подождать? Под росами и дождем, на ветру и солнцепеке стебли делаются хрупкими, костра свободно отделяется от волокна.

Мастерицы водить льны различали лен глухой, ростун — волокно длинное, но жесткое; плаун — с коротким, мягким, тонким волокном; текучку — прозевай, семя вытечет.

По приемам первичной обработки льны разделялись на «стланцы» и «моченцы». Последний способ состоял в том, что лен вместо расстила под росы погружали в воду прудов, озер, рек. Добротность волокна тогда зависела от качества воды, мягкая она или жесткая, известковая.

Загадок, поговорок про лен сложено — не счесть. Приведем одну: «Били меня, колотили меня, во все чины производили, на престол с царем посадили». Снимать лен со стлищ, на овинах сушить, в мялках мять, волокно трепать, очесывать — не скоро попадет куделя на пресницу, с пресницы ниткой в кросна.

А без исподнего, холщовых порток, чай, и царь на трон не сядет!

4 сентября — Агафон.

В устных календарях — гуменник.

Кому воля наставала, это малой детворе. Старшие ребята в школе, и перед избами лужки, в кустах шалаши — все наше. Некому турнуть: эй, мелюзга, рёвы, под ногами не путайтесь! На качелях покачаемся, за Митиной избой гусей в пруду подразним. В «ергу», может, сыграть?

Ерга, не ерга, Баран, не баран! Серая овца на полатях спала, Семерых принесла.

— Олово ли медь? — вопрошает атаман Виталька.

— О-оло-во-о… — заранее куксится маленький Валя Денисовский.

— Три щелкушки в голову!

Поссоримся и помиримся. Кабыть, у Егора Драчева на гумне горох молотят? Сбегаем? Засверкали пятки — через Лесные, мимо вековых сосен на ближний хутор.

Нагребем горошку в карманы, по дороге домой и съедим добычу.

Сейчас куда? Айда к овинам! С пустыми руками не след являться: в огородах запасаемся брюквой, картошкой.

Овинный дух, дух горячего зерна, соломы, кисловатого дыма. Чад, который сладок и приятен.

Спускаться в подлаз к каменке, откуда пышет жаром, ступени лестницы в копоти, по бревнам сруба мельтешат багровые отсветы огня — жуть, сердчишко екает.

Овины для досушки снопов перед молотьбой обслуживались стариками. Пока брюква, картошка печется, чего-чего не пораскажут деды внукам: про то, что Петр Великий лаптей не умел заплести, о солдатчине и войнах, об овиннике и лешем.

Ну-ка — чуете? — леший нонесь к гумнам повадился. Сторожить его потребно в вывернутом наизнанку полушубке и с кочергой…

— Эдак он, некошной, эдак доступается… — возьмет дед и поскребет ногтем по перилам лестницы. Поскребет да ухнет:

— Го-го-го-о!

Волосы дыбом, ребятня опрометью наверх из овина.

У изб спохватимся: а наши брюквы-печёнки?

5 сентября — Луп.

В устных календарях — брусничник.

«Брусника поспела — овес дошел» — примета северян. Убереги яровые: у порога утренники-студенцы.

Но год ягодистый, и когда раньше, когда позже, к болотам, на вырубки, к борам-ягельникам сходились, съезжались с четырех сторон. О подобных встречах через гонцов условливались заранее.

Сосенки подсадистые, кора в нашлепках лишайников, хвоя тусклая, рыжая. Мхи белесы, лаково блестящи листья брусничника. А ягод — не выносить! Загромыхает крыльями черный глухарь, закокает, срываясь в полет тетерка, пустится ковылять насмерть перепуганный свистом парней, ойканьем девок куцый зайчишка, не расклонятся сборщики. Особо, впрочем, не жадничали. Пуда два-три сгоношишь, и ладно.

Чавкает под ногами влага. Пахнет мхами, болотной сыростью, багульником. Трепещут осины, приодевшись в багрянец. Горсточка по горсточке наполняются кузова.

Перед выходом с болота — расстанный костер. На прутиках пекутся грибы. Гармонист растянул меха тальянки, подзадоривает:

Ваше поле колосисто, Наше колосистее. Ваши девки голосисты, Наши голосистее.

Попоет молодежь, старушки обменяются новостями о своих хворях, молодайки — о детворе малой.

Брусничник — передышка. С овинной копоти, с жары на загонах, постатях денек провести в лесу — все равно, что в ручей с живой водой окунуться. Дома ягоду рассыпали на простынях-постилахах тонким слоем. Подсохнет — ее провеивали на ветру, относившем мусор, или катали, сделав наклонной столешницу:

Бегут, бегут рябчики По липовому мосту; Увидали море, Бросились в море.

Впрок на зиму бруснику замачивали в туесах, бочках, парили в печи.

6 сентября — Евтихий.

В Вологде совершается память преподобного Арсения Комелъского.

Подпора соседу. «На Лупа мороз лупит овес». «Хорошо, коли Евтихий тихий, а то не удержишь льняное семя на корню: до чиста вылупится».

Осыпается зерно, плывет льняное семя: промедление с уборкой выливается в потери.

Погода не в нашей власти. С ознобных утренников часты дожди, в солнечную ясень по утрам тяжелы росы. Пока обветриваются поля, час-другой свободен. До той поры бывал свободен, пока весть от избы к избе взбудоражит всю деревню:

— На Брызгаловских губины — косой коси!

— То-то вчера с Киселева проехали с бочками…

— В Кленовки, наверное. Ванька Ехремков говорит: груздей — мостами под елками, белым-бело.

7 сентября — Тит и Варфоломеевы засевки.

В устных календарях — замолотки, грибовар.

Деревенские святцы многолики по принадлежности к различным по климату регионам. Где-то вправе были сказать: «Пришел Варфоломей — жито на зиму сей». Где-то рожь, яровое молотили и грибами запасались. У нас грибы, по местному «губину», на соленья не отваривали, только отмачивали в двух-трех водах. «Тит последний гриб растит» — известное присловье.

Проснешься, бывало, и, глаза не продрав, за дверь. Волоком волочишь из сеней корзину по полу:

— Тяжелая!

— Покинь, пуп сорвешь, — сердится бабушка и деревянной лопатой сажает в печь пироги.

Мама успела вовденок — волнух наломать. Нам дивья, губина рядом: в березняке у гумна, по старым льнищам, у Гольцовского поля, в Магрином бору.

Как из злаков на Севере первый — рожь, из рыб — треска, так из грибов — вовденка.

Не семенем садилась, Так уродилась — В великой сочельник, В Петров понедельник, Хлебу замена, Грибам перемена.

Непередаваем аромат скользких, холодных и белых, как льдинки, груздей, шерстисты на ощупь розовые волнухи. Чудо хороши литые подосиновики с их тугими ножками, ярко-красными шляпками: гладишь, ласкаешь — каждый расцеловал бы! Намусорил ось хвоинок, желтых листьев, но без них что-то пропадет в очарованье, которое исходит от корзины с грибами. Листок — и за ним кружево теней, улыбчивые белоствольные березняки, треньканье синиц, сухой на тропе песок с ямкой-купальней рябчика…

Радостью дарили родные угодья; до того дороги были «свои» грибные, ягодные места, что накануне венца в Кишкине либо Слободе убивалась невеста, слезно плакала:

Вы подите, подруженьки, В лес по губки, по ягодки, Вы ходите, подруженьки, По моей-то тропиночке, Вы ступайте, подруженьки, Во мои следочки-то, Не давайте, подруженьки, Зарастать им муравой травой, Заполаскивать дождичку. Не ломайте, подруженьки, Моея-то березушки, Моея-то березушка И без ветра шатается, Без дождя уливается, По земле расстилается.

Ягоды на столе — подспорье, грибы — снедь. У Прохоровичей старая Павла Михайловна искусна была в соленьях, с ее груздями, право, ум съешь!

Обидно, на груздь урожай не во всяк год. Брали у нас грибы-крошки, «носок» да «вершок», «блюдцами» не брезговали и пропускали разве что «попову шляпу» — грузди-переростки.

Не ленись запасать «свининку из-под кустика». «Толстый слой» и, главное, последний…

Знаете, опять не каждое лыко в строку. Гриборост иногда иссякал раньше Тита, иногда лишь в пору листопада. Обычно на сентябрь падали основные заготовки изысканнейшего каргопольского рыжика. С молодых боров-беломошников, с пожен в сосновом мелколесье, выпасов-поскотин брали ядреного красика до 50 тысяч пудов (в соленом виде) только в одном Каргополье! А Тарнога? Красноборск? Тойма?

Ну да, «грибы грибами, а молотьба за плечами»!

Сухо, солнечно молодое бабье лето (по приметам, кстати, знак к погожей осени), у рачительных хозяев не сжат единственно овес.

Неприхотливый злак, слов не жалея, воспевали устные календари. В прибыль занять им полосу. Как фуражное зерно он на высоте. «Не кнутом погоняют коня, а мешком», — резон давала молва. «Не соберешь овес — наглотаешься слез». До соломы и то охоч молочный скот, в запаре — свиньи.

Овсяная мука, крупы не сходили с крестьянского стола. Никаких ухищрений с готовкой: «Скорое кушанье толокно — замеси да в рот понеси!» На крупе-заспе, на толокне были холодные и горячие, будничные и праздничные, порядком забытые блюда вроде «саламаты», «дежня». Саламату, густо замешенное толокно или заспу с салом, со свиными шкварками, подавали горячей на помочах и особо уважаемым гостям. Дежень — толокно-сухомес, политое сверху сметаной с толченой ягодой: малиной, земляникой, черникой, — чаще готовили летом. Из овсяной муки готовили кашу и блины, кисели. «Не подбивай клин под овсяный блин: поджарится, сам отвалится!» — ели да пошучивали.

8 сентября — Андреян и Наталья.

В устных календарях — толоконник и овсянница.

Хозяйка, в этот день собирая на стол, приговаривала:

— Ондреян толокно месил, Наталья блины пекла.

Думается, нужды нет пояснять, откуда имена.

Снопы желательно с полей убрать до осеннего ненастья: не приведи Господь, зерно под дождями прорастет, станет портиться.

9 сентября — Пимены и Анфисы.

10 сентября — Савва.

В устных календарях — скирдник.

Легло в численники: «Двое Пименов с Анфисой об руку стоят, к Савве-скирднику навстречу вышли».

«Савва скирды справит, на ум наставит», — отзывалась деревня. Окладка снопов на сохранение до молотьбы — работа у людей на глазах. Высота, объем, аккуратность клади ясно говорили, как семья в поле порадела, чем повершает труды. «У хорошего хозяина копна со скирдой спорит, а у лежебоки скирдешка с копешку», — осуждали сивобородые старики. Им могли возразить: «В хорошие люди попасть — не скирдешку скласть». Мало ли почему не задался на ниве урожай, низки у гумна клади?

11 сентября — Усекновение главы Пророка Иоанна Предтечи. Пост.

Духовными святцами полагался однодневный пост — в память Усекновения главы Пророка Иоанна Предтечи. В храмах совершаются богослужения: «Величаем тя, Крестителю Иоанне, и почитаем ecu честныя твоея главы усекновение».

В устных календарях — полеток, полетовщик.

«На Ивана постного — долгий пирог, репный праздник».

Деревенские святцы сохранили:

— Оно так: с постного Ивана не выходи в поле без кафтана.

— Вестимо, Иван Предтеча гонит птицу за море далече.

Отлет летних певуний предки объясняли без лукавого мудрствования: «Птичка холодной воды хлебнула, оттого за море тянется». Найдется откуда напиться перед дорожкой — из луж, на речке с камушка, росой из тарелки белого, точно фарфорового, груздя.

Полеток «птичек в дорогу сряжает», об огородной страде, о хлопотах в поле наказы наказывает:

— На Ивана постного собирай коренья рослые. — С Ивана последнее стлище на льны. Исстари Русь проводила прощание с летом.

В веках утерян древний обряд. Сохранился запрет в руки брать что-либо круглое. Хлеб пекли не караваем, а «долгим пирогом»…

День нынче «осени отец крестный», потому что по старому стилю приходился на 29 августа, предваряя календарную осень. Полеток же — расчеты с наемными работниками после завершения сенокоса и жатвы, вместе с тем расчет за лен, скупавшийся без вымочки — трестой.

Шевелилась в кармане копейка, про которую высказывались: «Безного, да ходко». На базары ходко, на торжки: «Красно лето работой, а Иван-поле-ток — красными товарами да бабьими приглядами». «На Иванов торг мужик идет, а баба зорится».

Разложат завлекательно приказчики ситец, атлас, кумачи, развесят бусы, — оттащи молодок от прилавков! Полусапожки на пуговках, калоши блескучие; нитки белые и черные — кружево плести; нитки разноцветные для вышивок крестом и гладью; пакеты с красками — красить пряжу. А платки, кашемировые шали, отрезы сукна?

Скребли мужья в затылках:

— Курицу — не накормить, бабу — не нарядить.

— Эх, на дворе морозит, а денежки тают. Вот те осень!

Неделя едва минула, как ребятишки высматривали паруса с колоколен, на пристанях Поморья сызнова людно: сборы к «подосёнке». Отчалят завтра лодьи, ёлы, карбасы промышлять сетями, ярусами до Воздвиженья.

Сезон у поморов складывался из «вешны», длившейся с марта по Петров день, когда на продажу заготовляли сухую и вяленую треску; «летни» — до Успенья, — поставлявшей в Архангельск соленую рыбу; теперешней путины — все уловы для себя на зиму; из «осенни», — от Покрова до Дмитриева дня или Филипповок, — рыба в мороженом виде отправлялась в Питер; наконец, из «зимни» — на торги Шунгинской ярмарки все добытое.

Оживало, говорят, Белое море с Ивана постного: паруса, паруса, паруса!..

Затрудняюсь сказать, пригубляли ли вологжане во имя праздника, вот другого запрета держались строго. До Ивана постного появиться на репище… Ой, стыда не оберешься! Мужик, баба, парень, девка попались с репкой — разденут, одежду обмотают вокруг головы и голышом прогонят вдоль деревни под хохот и насмешки.

Называлось — «срамное наказанье», тогда как осени отец крестный — «репным праздником».

Отличалась Вологодчина обычаями, не правда ли? Не убавить, не прибавить: когда-то нравами мы славились, лучше б о некоторых обычаях не вспоминать!

12 сентября — день Александра Невского.

«О войне легко слышать, тяжело ее видеть», — передавала молва выстраданное. «Война кровь любит».

Людей ратного труда, защитников Отечества искони окружал почет, имена многих-многих в святцах духовных, ибо оборона Родины и веры в веках свята.

«О светло светлая и у красно украшенная земля Русская, — читаем мы в «Слове о погибели Русской земли», написанной в ХШ в., -многими красотами дивишь ты: озерами многими, дивишь ты реками и источниками местночтимыми, горами крутыми, холмами высокими, дубравами частыми, полями дивными, зверьми различными, птицами бесчисленными, городами великими, селами дивными, садами обильными… И всего ты исполнена, земля Русская!..».

Битвы, сражения — кровью, ранами предков оплачены поля и леса, в небе лебеди и березка у крылечка.

Разгром шведов на Неве, немецких рыцарей на Чудском озере, карающий отпор Литве — и князь Александр Ярославович стяжал на Руси славу великого полководца, стал надеждой страны на мир и покой.

«Не в силе Бог, а в правде» — это им сказано.

Заступник Руси выступал против шведов, немцев, литовцев не потому, что они инаковерные иноземцы, а затем, чтобы защитить Родину. Сыном хана Батыя себя нарек, так как согласие между народами вечно, вражда преходяща.

Скончался князь по пути из Золотой Орды. Мудрый политик и дипломат, он сумел защитить в Сарае русские рати от присоединения их к татаро-монгольскому войску, которое готовилось совершить грабительский поход в Переднюю Азию. Желанный мир вез великий полководец, мир, отвечавший духу народа-труженика.

В былинах крестьянство олицетворялось с Микулой Селяниновичем, воинство — с Ильей Муромцем. Тем самым предлагалось чаемое соотношение сил между ними. Помните? Велик богатырь Илеюшка, Микула — мужик помогутней: в карман армяка посадил богатыря — с конем!

На иконах святой Александр Невский, канонизированный в 1380 году, изображался монахом-черноризцем, так как перед смертью принял иночество. С XVIII века великого князя Александра Невского обычно пишут воином в броне, златой кольчуге, с мечом, подобно архангелу, небесному воителю.

Меч опущен, являя собой символ оружия обороны, ведь сказано: «Поднявший меч от меча и погибнет!».

Святые мощи благоверного князя 12 сентября 1724 года перенесены из города Владимира в новую столицу России, в Александра-Невскую церковь для всеобщего поклонения. В 1790 году святые мощи русского полководца еще раз перенесены — в Свято-Троицкий собор Александро-Невской Лавры. Спустя почти полтора века они очутились взаперти в подвале музея атеизма и религии (бывший Казанский собор). В 1987 году святые мощи вновь перенесли в Александро-Невскую Лавру. Да обретут они вечный покой!

Осень. Пахли поля хлебом, разгоряченными солнцем суслонами, — теперь повеяло дымком пастушечьих костров. Тихо в соснах среди нивы, где на днях щебетали тысячные стаи ласточек, отдыхавших привалом на перелете. Весной стоек был нежный аромат растущей травы, юной древесной зелени, теперь горек настой увядших листьев, сохнущей травы.

У деревьев смотрины. Осины как медью окованы, блекло-желты черемухи, в звонком золоте березняки.

И зелень, ласкающая взор, зелень всходов озимых, шелковая отава покосов!

Нет небес лазурней и выше, рощ цветистей, нарядней, чем в молодом, погожем сентябре.

Шагаешь просекой, шуршат под ногами палые листья, споря росписями с желтыми, алыми, бледно-синими, лиловыми сыроежками, красными коврижками подосиновиков. И вдруг замрешь будто вкопанный.

— Кур-р… кур-лы… — прорвалось сквозь заслон деревьев, растревожило слух.

13 сентября — Куприян.

За святым Александром Невским поставлен, исполняет веленье осени: «Журавли собираются на болотине уговор держать, каким путем-дорогою на теплые воды лететь».

— Кур-р… ку-ур-р… — ни с чем не сравнимы голоса журавлей, странные, берущие за сердце трубные кличи.

Время объединения журавлей в стаи. С болот, полей слышно гортанное, звучное разноголосье. Время копки картофеля…

На грядах кучи ботвы, узлы с клубнями и душистые теплинки. Не для обогрева костры, поверьте. Кто не видал на стогах канюков, не слышал осеннего говора журавлей, не познал вкус картошки-печенки из золы куприяновского костра… Поверьте, обделила того судьба!

Ни дня, похожего один на другой, в деревенских святцах, каждый чем-нибудь да наделен, как и жизнь единственная на сем свете.

В песню попала беседа внучки с бабушкой:

Бабушка, бабушка, завтра что? Душечка Катюшечка, супрядки. Бабушка, бабушка, прясть-то что? Дитятко Катюшечка, Старым-то старухам Сухое коноплё, Молодым молодушкам Сизый лен. Красным-то девушкам Мятый шелк, Молодицам-щеголихам Конский хвост!

14 сентября — православное новолетие, Семен и Марфа.

В устных календарях старого бабьего лета почин, Семеновы осенины, Маргаритинская ярмарка.

Этот день — летопроводец, клюковница и супрядки.

Русская православная церковь в незыблемость традиций этот день (по старому стилю 1 сентября) поныне признает отсчетом Новолетий, то есть праздником Нового года.

На Семен-день шумели свадебные застолья, веселые новоселья.

Издревле справлялся обряд «пострига», посвящения в воинство и крестьянство детей, достигших возраста 3–4 лет. Служился молебен, герою торжества выстригали на голове пучок волос — «гуменце» и сажали на коня. Отныне твоя жизнь да принадлежит родной земле! Коня под уздцы при объезде двора вел крестный отец, у стремени шла божатушка со святым Образом.

Ударит сполох — враг на рубежах! — посадские, селяне опоясывались мечом, брались за боевую рогатину. Бессмертной да пребудет в грядущих поколениях память о доблести дружин, мужестве народных ополчений Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского. Бывало, защитить родное гнездо на стены города поднимались с отцами, мужьями женщины, дети. Оборона Смоленска, Троице-Сергиевой Лавры, Устюжны Железнопольской — тому свидетельства из смутного времени Руси.

Схватили враги ратника при вылазке из крепости, взывал он:

— Брат, убей!

Пели стрелы с башни — русские в плен не сдаются! Горела ранней весной 1611 года Москва («Литва жжет!»), и матери, прижимая к груди младенцев, бросались в бушующее пламя, предпочитая смерть унижению чести…

После «пострига» воспитание мальчика от женской передавалось в руки мужской половины дома, к отцу, к дядьям. Малый приучался владеть луком — сперва игрушечным, саблей — тоже детской, носить латы — жестяные. Подросши, отрок мог участвовать в походах; ловок, смышлен — и в сраженьях, оруженосцем при взрослых воинах.

Естественно, речь здесь о семьях профессиональных военных, составлявших костяк вооруженных сил Руси. Дольше всего «постриг» просуществовал в служилой казачьей среде, где «на коня сажали» еще в XIX веке.

Семен-день в прошлом — день взносов податей в казну, оброка землевладельцам (кроме того, подати платили на Троицу, Рождество}.

Трудом хлебороба, городского ремесленника, купца и промышленника крепла держава. В XVI–XVII веках, допустим, налоги состояли из «дани», денег «казначеевых, дьячих и подьячих», «ямских и полонячьих», взносов на артиллерию и порох, на строительство городов, крепостей — боюсь, всего не перечислить. «Везде деньги нать, а где взять?».

Обременительны бывали и оброки, налагаемые помещиками.

Процветало, скажем, в XVIII веке имение Межаковых, что в селе Никольском близ Кубенского озера. Дворец господ состоял из сорока комнат. Зеркальный танцевальный зал, гостиные, библиотека на три тысячи томов. Роскошный парк с множеством прудов. Конный завод, фермы породистого скота. В оранжерее виноград, ананасы.

Владелец поместья, Александр Межаков, строил винокуренные заводы, пускал деньги в рост. Принадлежало ему крепостных далеко за тысячу душ.

Скончал барин жизнь под пулями крестьян — темное это было дело…

Граница молодого и старого бабьего лета несла прорицания:

«Гуси садятся, скворцы еще не отлетели — осень протяжная и сухая».

«Сухая осень, коли на Семен-день сухо».

«На Семеновы осенины много тенетника — к осени долгой и ясной, к суровой зиме».

Наказы в деревенские святцы включались:

«Семен-день: до обеда сей-паши, после обеда на пахаря вальком маши».

«На постатъ с головней ходят».

Не знаю, окуривали ли у нас головней поля от нечистой силы, а уходить на постать чуть свет, жать при луне доводилось.

Гуси на отросшие озими садятся. У дуплянок свищут скворцы. По стерне скачут всадники, трубят в медные рога — чего там, осенины. Праздник псовых охотников и ягодницам призыв:

— По клюкву… Бабы, по клюкву: Марфа пришла! Вечерами раньше вздувай огонь, собирай, мужья, женам кросна. Начались супрядки, у молодежи беседы — вечерины с прялками. Парни нагрянут — взыграй гармонь. Работа и веселье…

Ну-ну, хвали девок! Иная сунет под куделю простень — веретено с навитой на нем пряжей — и целый вечер пропляшет-пропоет. Не то возьмутся скопом мух хоронить…

Сперва поймай жужжалку-то. Изба трясется, ловят, передниками машут! Не попалась муха, таракана в гробик из репы, из морковины, и айда на улицу — закапывать, с визгом, хохотом.

Дома, спросят мастерицу: сколь напряла?

— Да во, маменька, простень, и другой почала.

— Ой, просужая, похлебай молочка, завтра будить не станем.

Честно говоря, кто на супрядках веселился, а кто и в одиночестве страдал. Мил сердечный друг не в Белом море на промыслах? Может, в Ярославле — в трактире половым? Или в Архангельск уплыл со свежепросольной семгой? Там — начало Маргаритинской ярмарки, длящейся до октября. Чем только ни торговали: пиломатериалами, пушниной, льном, каргопольским рыжиком, дичью, якорями, такелажем для судов и рыбой, рыбой…

Горюнься в одиночестве девушка:

Прялица валится, На беседничка жалится. Нету, нет у меня беседничка, Нет великого весельица…

15 сентября — Федот и Руфина.

«Поскотины стынут» — поясняли численники. «На Федота и Руфину не выгоняй со двора скотину: выгонишь — беду наживешь».

Глубже в осень уходили деревни. Уходили в духовитом дыме над овинами, под переборы цепов на гумнах, мычанье коров, в иней, холод до полудня тоскующих по хлевам. Пусты с утра улки и проулки. Не заиграет рожок, не простучит пастушья барабанка.

Позвольте, что тут такого? «Баба при коровке, девка при морковке», — пошучивали балагуры. Дескать, все путем!

Бабье лето, молодое и старое, которому длиться одну-две недели, загружало крестьянок — не продохнуть. Меньше скот пасется — удовольствуй его кормом, питьем. Огород и хмельник, обработка льна — все рук требует.

Ярмарки: завтра Кумзерская, потом Устьрецкая, Богословская, Шевденицкая — на тебе весь дом, если муж в отъезде.

От распорядительности хозяйки в полной мере зависело тепло, уют родного очага, благополучие семьи. «Что жена в переднике наносит, того мужу на возу не навозить». «Хозяйкой дом стоит» — нет преувеличения.

16 сентября — Домна.

В устных календарях — домовница.

«На Домну, бабы, прибирай всякую рухлядь по дому». Не сегодня-завтра переселяться из летней горницы в зимовку. Бучили белье, проветривали добро из сундуков и укладок.

Бабоньки, будет ли вам полегче?

17 сентября — Вавила.

В устных календарях — праздные вилы.

Веник, случалось, праздновал в уголке, сегодня вилам черед. Зеленая страда — они сено в стога метали без устали, хлебная страда — на скирду снопы поднимали. Не грех до большой молотьбы отдохнуть, найдется им впереди служба — в ометы складывать солому.

Праздны вилы, празден и серп: жатва в основном позади.

Обратимся к губернским отчетам. Вологодские земледельцы в 1912 году сняли 14 миллионов 251 тысячу пудов ржи, 4 миллиона 632 с половиной тысячи пудов ячменя, 12 миллионов 709 с половиной тысяч пудов овса, 784 тысячи пудов пшеницы, почти 501 тысячу пудов гороха.

Вологжане заботились о подъеме урожайности, переходе на многопольный севооборот. В уездах увеличились площади под картофелем. Больше сеяли клевера, тимофеевки, вики, хотя ряд волостей из-за малоземелья и забыл, как возделывать травы на полях…

Слов нет, прекрасна осенью тайга, моховая глушь темных чащоб, клен с краю поженки, пускающий по ветру лапчатые листья, в туманной рани стук рогов лосей на поединках, порожистые реки, где в фонтанах брызг плывут лососи.

Но, откроюсь, мне ближе прелесть сельских окраин, их лугов, поскотин, их полей: в равной степени они принадлежат как животворным силам природы, так и труду человека.

Отдай лесу хотя бы вон то поле, убери с угора часовенку, копну сена с пожни — невосполнимы будут потери!

И это — правда.

Тысячи людей уходили, бывало, из деревень искать долю в городах, на промыслах. Труд на земле меньше и меньше себя оправдывал…

И это не выкинешь за ворота!

18 сентября — Захарий и Елизавета.

Обычай посвящал день гаданьям. По кому на картах раскидывали у цыганок-сербиянок, у деревенских ворожеек? По тем томились, кто не дома: бывать, на Матке, бывать, в Питере, как холмогорцы, верхолазом-кровельщиком.

19 сентября — Михаило.

В устных календарях Михайловские морозы — чуды.

Завернут от Поморья, с океанского ледника, ветры: холод, отава гниет на корню. Почва с дождей разжижла, вязнут коровы, паси стада по буграм.

Подстывает — заперепархивали «белые мухи», лужи подернул ледок.

В духовных святцах — Воспоминание чуда Архистратига Михаила бывшего в Хонех, в деревенских — чуды соответственно.

Что за «чуды», если погода «сентябрит»?

Вернее выразиться — «октябрит». Как ни прикинь, еще положено хранить новоселу осени тепло, беречься слякоти. Нахлынет зной, мигом забудутся иней, просохнут за день-два дороги.

Пора чудная, золотая. Исподволь с деревьев лист течет, жарко раскалило не то что калину и рябину — в бору кустики толокнянки нестерпимо алы, розетки земляники красны, будто вынуты из горна. Посмотришь — и отводи взгляд, обожжешься!

Кружит, порхает лист, на месяцы вперед ворожит.

«Осиновые листья ложатся вверх лицом — к студеной зиме; изнанкой кверху — к теплой; наполовину изнанкой, наполовину лицом — зима ожидается умеренная».

С Печоры от народа коми прибавка старинная:

«Коли на Михаила-чудо тепло, осень будет протяжна, а коли холодно — коротка и холодна».

20 сентября — Лука.

В устных календарях — луков день.

На базарах спрос на лук, «овощ от семи недуг».

«Луком торговать — мочалом подпоясываться», — подтрунивала деревня. Между тем устные календари луку, его уборке посвящали нарочитые даты. Не без барыша луком занимались под Ростовом Великим на Ярославльщине, под Белозерском, близ водоемов, где ил-сапропель — великолепное грядам удобрение. Лук для собственных нужд, сеянец и репчатый, разводили везде. Излишки, и немалые, с Унжи Костромской, из Никольского уезда Вологодской губернии отправлялись вплоть до Заполярья.

«Голо, голо, а луковку во щи надо!» — говорили в шутку и всерьез. «Лук да баня все правят» — есть за луком целебная сила.

В короб не скласть загадок. «Сидит тупка в семи юбках, кто ни взглянет, всяк плачет». «Мех на меху, солдат наверху» — значит, зеленые перья прямы, как штык. Догадался? От бабушки в поощрение из печурки печонка: «Вот тебе луковка попова, облуплена — готова, знай, почитай, а умру — поминай».

21 сентября — Рождество Пресвятой Богородицы.

В устных календарях — Богородицкая, Малая Пречистая, а также поднесеньев день.

Рождеством Богородицы была возвещена радость всей Вселенной. В этот день началось великое дело нашего спасения. То, что невозможно для людей, возможно Всемогущему Богу. По Его Благой Воле, Праведная Анна зачала от своего мужа Иоакима и родила дочь, наименованную Марией, что по-древнееврейски означает Божья Благодать. Так в мир пришла Та, которой предначертано быть Матерью Божией. Через нее в мир пришел Богочеловек.

Рождество Пресвятой Богородицы в деревенских святцах — Малая Пречистая.

Выявляя разницу между календарями, не будем искать в пращурах вольнодумцев, холодных к вере, к церкви. Переплетения, связи и взаимовлияние — все было гораздо сложней.

На трудовые гроши строились храмы, лучшие здания на лучшем месте. В поверьях «стол — Божья ладонь».

Поток времени много чего снес, вымыл из сельского быта.

Когда-то Богородицкую, как вторые осенины, сопровождали обряды женщин у воды.

Терялись и обычаи «поднесеньева дня»: приезд к молодоженам кровной и богоданной, со стороны мужа и жены, родни. Откушав за праздничным «семиблюдным» столом, гости осматривали постройки, скот в хлевах, хлебные клади и закрома, сбрую, инвентарь. Молодая показывала, молодой потчевал пивом, подносил ендову с поклоном: «Лей, лей, кубышка! Поливай, кубышка! Пейте, гости, пейте, хозяйского добришка не жалейте!».

В Богородицкую гости жданные и нежданные на порог. Подлетят в тарантасах, в избу ввалятся. В заслонку стучат, стол шатают с намеком:

— Ваш товар, наш купец!

Свадебным неделям давал раздолье старопрежний сентябрь. Тарахтят подводы мимо, сокрушались матери: «Охти-хти, гороховики: солоны, велики, а с рук нейдут!».

Сердились девы, засидевшись в невестах, что парни в чужие деревни сватов засылают: «На Двиннице девки по телице, а на Моле и того боле». В самом деле, на кого зарятся? Ой, пошел жених: «Под носом выросло, а в голове не засеяно». Невдомек полоротым, о чем гласит старина: «Бери хоть курицу, да на своей улице!».

22 сентября — Аким и Анна.

В устных календарях — осеннее равноденствие.

«Равноденствие? Разве это про нас?» — усомнятся Анны и Акимы Поморья и, знаете, будут правы в своем недоверии.

Сравнялась ночь с отступающим днем, к высокоширотным же островам Арктики, к Мурману подкрадывается тьма — на долгие месяцы накрыть льды и скалы. Солнышко, летом незакатное, ходит низко и укорачивает путь.

Ничего, поморам теперь справляться о времени, как всем людям.

Бывало, хочешь в открытом море узнать, утро или ночь, сверяйся с компасом. Солнце от «полуночника», северо-востока, пошло на восток, значит, шесть утра: рыбаки, подъем! К «обеднику» — югу подкатилось светило — девять часов, садись обедать. В три часа дня солнце на «шелонике», юго-западе, пора подкрепиться паужной. В девять вечера, когда солнце на «побережнике», северо-западе, станем ужинать. К северу оно склонилось, время ополночь — ложись спать.

Четырежды в сутки ели, тресковый жир пили как воду, работали по 12 часов _ во были крепыши наши поморы! Славно по компасу-то жить!

Обидно, день ничем не отмечен деревенскими святцами. Наверное, что-нибудь из присловья — краснословья было, только память не сберегла.

23 сентября — Петры и Павлы.

В этот день совершается память преподобного князя Андрея, в иночестве Иосифа, Спасокубенского.

В устных календарях — рябинники.

Острили северяне: «В нашем краю, ровно в раю, — луку да рябины не приешь и половины».

Запасать гроздья отряжались ребятишки с наказом: сучья не ломайте, ягод птицам оставьте.

Зимой, когда рябина «прозябла — провяла, сахару понабрала», достанут ее с повети, повеет в избе золотой осенью от одного запаха оттаявших ягод!

24 сентября — Федора.

В устных календарях Федорины вечерки — конец бабьего лета.

Скот пасут по стерне полей. Выгода, особенно от овец: очистят от сорняков загоны, любо-дорого, как прополют.

«Не всякое лето до Федоры дотянет» — холодают ночи. Круто ломается погода, сырь развозит меж избами тропки.

«Осенние Федоры подол подтыкают (от грязи), а зимние Федоры платком рыло закрывают (от холода)».

Дождь — морос, дождь — бусенец…

«Весной что рекой прольет — капли не видать, осенью ситом просеет — хоть ведром черпай».

Федоре, однако, воздано от численников: «С Федоры осень на гнедой кобыле ездит». Лошадка, должно быть, в масть поблеклых, прополосканных дождями листьев на деревьях.

Девок грязь не держит — сбегаются на игрища, Федорины вечерки, женихов высматривать.

Вечер года — осень. Замирает и перестраивается на зиму жизнь обитателей глубин водоемов и недр леса, полей, болот.

Чу! То мышь скребется за трухлявым пнем? Крот чистит подземную галерею? Уж скользнул?

25 сентября — Артамон.

После Артамона, заверяла молва, «змеи прячутся».

26 сентября — Корнилий.

«Корнильев день на дворе, всяк корешок в своей поре», «не растет, только зябнет».

Хмельники убраны, чернеет картофельная ботва — огород под окнами стал пуст, удивляешься его простору, неузнаваемости.

Моя бабушка была мастерица водить хмель. Как сейчас помню: на сарае картошка россыпью и пропахла изба хмелем. Вечерами скука одолевает щипать с длинных крученых плетей желто-зеленоватые, в липкой пыльце шишки.

Наверное, лучшее пиво раньше Северу поставлял Великий Устюг, любители отзывались о нем лестно. В высокое качество напитка вкладывали долю хмелеводы Присухонья. За рубеж хмель вывозился через Архангельск, видимо, остатки, что похуже, добрый товар использовался, как было принято, для собственных нужд.

27 сентября — Воздвижение Креста Господня. Пост.

В устных календарях — третьи осенины.

Крест Господень — особая, исключительная святыня христиан. Распятый на нем и безмерно мучительно Страдавший за нас, претворил Его из позорного орудия казни в благословенное средство нашего искупления. Кровь Иисуса Христа, оросившая Крест, омыла наши грехи. Вот почему мы так превозносим Святой Крест Господень, так высоко воздвигаем его над всем миром. Крест воздвигнут в Иерусалиме в 326 г. стараниями римской императрицы святой равноапостольной Елены над преклонившимся пред ним народом, многократно при этом восклицавшим: «Господи помилуй!» Такое духовное высокозначимое чинопоследование и по сей день в этот праздник совершается во всех православных храмах России.

В этот день — «последний воз с поля движется, на гумно торопится».

28 сентября — Никита.

В устных календарях — гусепролет и репорез.

С неба гомон:

— Го-го… га-га…

Стая за стаей чернеют птицы, цепочками от горизонта до горизонта. Меняются в полете постоянно, усталые передовые отстают, не ломая походного строя, их сменяют задние.

«Гусь на хвосте зиму тащит» ~ деревенская примета. Из осени о весне пророчество:

«Высоко летят — к дружному, высокому половодью, низко — к малой вешней воде».

Гуси в вышине — ладно, примелькались. Интереснее — гуси на стерне сжатых полей, на приречных лугах-наволоках.

Не насмотреться было: серые птицы, осанистые и гладкие, расхаживая вперевалку, клюют зерна, набивают зеленью зобы на виду деревень Быково, Киселево, и небо голубело, белел столп Всесвятской церкви с холма, шумели, об осени шумели береговые сосны Городишны!

Домашних гусей, я говорил прежде, у нас держал Митя Кормановский. Сосед знавал, нет: гусь стоит на одной ноге — к морозу; полощется в воде — к теплу; нос под крыло прячет — к ранней зиме?

В ушах звенело, как Митины гуси гоготали, хлопали крыльями во след караванам в небе — подняться, улететь куда ни есть за вольными сородичами. Пух, пыль столбом, только они ни с места: вот жалость, не всем дано летать. Земледельческий год в прошлом замыкал репорез. Похлебки и каши, заправка мясных и рыбных блюд, начинка пирогов и соусы, — куда без репы на Руси да в посты? Вместо картошки занимала большие площади, и уж охранялась репка — был о том разговор!

29 сентября — Ефим, Дорофей, Виктор, Людмила и Мелетина именинники.

Чем мужики отвлекались, слова молвить недосуг?

Устные численники отличал строгий, пристальный отбор: принимали в себя самое заветное, выстраданное, что хранит душу живу, без чего прервется связь времен и поколений.

Обрезай репу, секи капусту…

30 сентября — Вера, Надежда, Любовь и Мать их София.

Новый женский день деревенских святцев. Сказать по правде, больше-то девичий. Одну молодежь собирали вечерины. Иди себя показать, иди высмотреть, кто падет на ум, на сердце. Шептали девичьи губы заговор на присуху, чтобы любови к ней суженого-ряженого «не было конца веку, чтобы она в огне не горела, в воде не тонула, чтобы ее зима студеная не знобила».

Степенный люд, старики на склоне лет сумерничали в избах книгочеев, сходясь толковать над Библией, над Евангелием. Завязывались беседы о вере и безверии. О надежде и шатости умов. Веры нет — слеп человек.

Чад копотливой лучины скопился над потолком — сидят бородачи. Разнимают веру и мудрость, надежду и любовь, вновь объединяют, и на седалах-то, слышите, поют третьи петухи.

Пропели третьи петухи, стало быть, новоселье осени состоялось.

В Арктике сентябрь расселил белых медведиц по берлогам-родильным домам, северных оленей отпустил кочевать к зимним пастбищам лесотундры.

У нас в лесах барсук стелет постель, набивая нору сухими палыми листьями. Владыка таежных дебрей, бурый медведь «дуги гнет» — с рябин бруснит ягоды. Мышек носит в дупло запасливый сычик-воробей. Смолкнут дневные звуки, шелест листопада, треньканье синиц, непроницаемой занавесой сомкнется хвоя — что нарушит покой? Отмякнут подсохшие на ветру мох, алые, желтые суметы — разве выдадут вкрадчивый звериный нарыск?

Спозаранок с болот, с лесных лужаек подают голос лоси. Трубят лоси на заре, что низкие тучи снег сулят, что в глазах отлетающих птичих стай уже мерцают созвездья далеких-далеких южных земель!

По свидетельству летописей.

1095 год — 9 сентября на Киевскую Русь «пришла саранча и покрыла землю, и было смотреть страшно». Шла она в северном направлении, пожирала траву и просо.

1122 год — 21 сентября в Киеве произошло землетрясение.

1380 год — Куликово поле 15 сентября с утра было покрыто густым туманом. Потом снова мгла — от дыхания сотен тысяч коней, людей, от пролитой крови…

1420 год — на исходе сентября повалил снег и за трое суток лег глубиной в четыре пяди. Видимо, и раньше погода препятствовала уборке. Хлеб погиб нежат, люди мерли — горько печалился летописец.

1454 год — сырая холодная осень. Из-за дождей отказались на Руси сеять озимые хлеба.

1476 год — 13 сентября в Москве ночная гроза: «…бысть гром страшен и моланья велика… дождь силен вельми». Пострадал Симонов монастырь, где в каменной церкви купола «по шеинные окна» обрушились, «стену у передних дверей проразило насквозь, и иконы побило».

1507 год — нашествие грызунов на Среднюю Волгу. «Мелкая мышь», по словам летописца, выйдя из леса «великими тучами», поела хлеб на полях до единого колоса, разорила житницы, амбары, как ее ни отгоняли.

1684 год — вследствие благоприятного лета в Москве дешевизна: четверть овса, включавшая иногда 24 пуда, стоила 7 копеек.

1700 год — 19 сентября шторм на Северной Двине. Архангельский гостиный двор лишился кровли и обверший четырех башен. Корабли срывало с якорей и выбрасывало на берег. Были человеческие жертвы, потери привезенных и закупленных товаров, утраты мелких, повреждения крупных судов.

ОКТЯБРЬ — ГРЯЗНИК.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ ОКТЯБРЯ.

1 октября — Преподобного Евмения, епископа Гортинского (VII). Мучениц Софии и Ирины (III). Иконы Божией Матери, именуемой «Целительница» (1405).

2 октября — Мучеников Трофима, Савватия и Доримедонта (276). Мученика Зосимы пустынника (IV). Благоверных князей Феодора Смоленского (1299) и чад его Давида и Константина, Ярославских чудотворцев. Благоверного Великого князя Игоря Черниговского и Киевского (1147).

3 октября — Великомученика Евстафия Плакиды, жены его Феопистии и чад их Агапия и Феописта (около 118). Мучеников и исповедников Михаила, князя Черниговского, и боярина его Феодора, чудотворцев (1245).

4 октября — Отдание праздника Воздвижения Животворящего Креста Господня. Апостола от 70-ти Кондрата (около 130). Священномучеников Ипатия епископа и Андрея пресвитера (ок. 730–735). Обретение мощей святителя Димитрия, митрополита Ростовского (1752).

5 октября — Пророка Ионы (VIII в. до Рождества Христова). Праведного Петра, бывшего мытаря (VI). Собор Тульских святых.

6 октября — Зачатие честного, славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Словенской иконы Божией Матери (1635).

7 октября — Первомученицы равноапостольной Феклы (I). Преподобномученика Галактиона Вологодского (1612). Мирожской иконы Божией Матери (1198).

8 октября — Преставление преподобного Сергия, игумена Радонежского, всея России чудотворца (1392).

9 октября — Преставление апостола и евангелиста Иоанна Богослова (начало II). Преподобного Ефрема Перекомского, Новгородского (1492).

10 октября — Апостолов от 70-ти Марка, Аристарха и Зины (I). Преподобного Савватия Соловецкого (1435). Священномученика Петра, митрополита Крутицкого (1937).

11 октября — Преподобного Харитона Исповедника (ок. 350). Преподобного схимонаха Кирилла и схимонахини Марии (ок. 1337). Преподобного Харитона Сянжемского, Вологодского (1509).

12 октября — Преподобного Феофана Милостивого. Преподобного Киприана Устюжского (1276).

13 октября — Священномученика Григория епископа, просветителя Великой Армении (ок. 335). Преподобного Григория Пельшемского, Вологодского чудотворца (1442). Мучениц Рипсимии, Гаиании и с ними 35-ти святых дев (IV). Святителя Михаила, первого митрополита Киевского (992).

14 октября — Покров Пресвятой Владычицы Нашей Богородицы и приснодевы Марии.

15 октября — Священномученика Киприана, мученицы Иустины и мученика Феоктиста (304).

16 октября — Священномученика Дионисия Ареопагита, епископа Афинского (96). Обретение мощей преподобного Амвросия Оптинского (1988).

17 октября — Священномученика Иерофея, епископа Афинского (I). Обретение мощей святителей Гурия, архиепископа Казанского, и Варсонофия, епископа Тверского (1595). Собор Казанских святых.

18 октября — Мученицы Харитины (304). Преподобной Харитины, княгини Литовской, в Новгороде подвизавшейся (1281). Священномученика Дионисия, епископа Александрийского (264–265). Святителей Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Ермогена, Московских и всея России чудотворцев.

19 октября — Апостола Фомы (I).

20 октября — Мучеников Сергия и Вакха (290–303). Преподобного Сергия Нуромского (Вологодского) (1412). Обретение мощей Мартиниана Белоезерского (1514). Псково-Печерской иконы Божией Матери, именуемой «Умиление» (1524).

21 октября — Преподобной Пелагии (457). Преподобного Трифона, архимандрита Вятского (1612).

22 октября — Апостола Иакова Алфеева (I). Праведного Авраама праотца и племянника его Лота (2000 г. до Рождества Христова). Корсунской иконы Божией Матери.

23 октября — Мучеников Евлампия и Евлампии (303–311). Преподобного Амвросия Оптинского (1891). Собор Волынских святых. Блаженного Андрея, Христа ради юродивого, Тотемского (1637).

24 октября — Апостола Филиппа, единого от семи диаконов (I).

25 октября — Память святых отцев Седьмого Вселенского Собора (787). Мучеников Прова, Тараха и Андроника (304). Преподобного Космы, епископа Маиумского, творца канонов (ок. 787). Преподобного Амфилохия, игумена Глушицкого (1452). Перенесение из Мальты в Гатчину части древа Животворящего Креста Господня, Филермской иконы Божией Матери и десной руки святого Иоанна Крестителя (1799).

26 октября — Иверской иконы Божией Матери (принесение в Москву в 1648 г.). Мученика Карпа, епископа Фиатирского (251). Преподобных Вениамина Печерского, в Дальних пещерах (XIV), Никиты исповедника (ок. 838). Мученицы Хрисы (Златы) (1795) (Болгария). Седмиезерной иконы Божией Матери (XVII).

27 октября — Преподобной Параскевы Сербской (XI). Яхромской иконы Божией Матери (XV).

28 октября — Преподобномученика Лукиана, пресвитера Антиохийского (312). Иконы Божией Матери «Спорительница хлебов».

29 октября — Мученика Лонгина сотника, иже при Кресте Господни (I).

30 октября — Пророка Осии (820 г. до Рождества Христова). Преподобномученика Андрея Критского (767). Мучеников бессребреников Космы и Дамиана, Аравийских и братии их (287 или 303). Икон Божией Матери, именуемых «Прежде Рождества и по Рождестве Дева» (1827) и «Избавительница».

31 октября — Апостола и евангелиста Луки (I).

* * *

«Семь погод на дворе: сеет, веет, крутит, мутит, рвет, сверху льет, снизу метет» — чего еще сказать о середине осени, ее слякоти, хмуром ненастье!

Помните, месяцесловы выделяли день 16 августа — якобы по нему себя строит октябрь?

Низкое серое небо, свет померк.

Сивер кусты за вихры дерет. Согнуло березки в дугу, ввек им, кажись, не распрямиться. Косой дождь полосует лужи.

Качаются елки, скрипят горюньи, с хвои брызги.

«Плачет октябрь холодными слезами» — весьма к месту замечание.

Хмарь плотнее сомкнулась, и побелел лужок, в сером сееве дождя мелькают седые пряди.

Все по делу, раз октябрь «когда чем кроет землю — когда листком, когда снежком».

«Листобой» и «назимник» устных святцев горазд на тусклую мокрядь. При нем «день убывает лошадиными шагами». Гнедая, знать, у осени резвая — ближе, все ближе везет к настоящим морозам, к ледоставу.

Об эту пору, как встарь велась молва, «и изба с дровами, и мужик в лаптях, только ходу ему нет». Позади полевые работы, лежи-полеживай на печи, грей кирпичи! Самая распутица, не зря слыл октябрь «грязником», который «ни колеса, ни полоза не любит».

Но не спится, не лежится, коли год без проку, гумно пусто и в амбаре не густо.

Что в подати ушло, что в погашение недоимок, — чем дальше жить?

Падеж скота, сам приболел…

Было причин подорвать благосостояние: «В год обеднеешь, в десять лет не поправишься!».

Россию XIX века чаще, чем в столетия минувшие, поражал недород, достигавший ее северных окраин. Страдали озими от весенних вымочек, посевы яровых — от отзимков в июне.

Полны деревенские календари сетований на сырь, помеху при уборке трав, жатве хлебов, на суховеи, когда «колос в поле скорбит».

Для озимого клина пагубна осень без дождей. С нею, с летне-осенней засухой, совпадали нашествия вредителей — «червобой». В 1882 году убытки по одной Вологодчине от «червобоя» составили 563 тысячи (пуд муки стоил менее рубля).

И если нива трудов не оправдала, что же — клади зубы на полку?

Боже упаси падать духом!

Повтори за поморами: «Не накормит земля — накормит вода», «Поешь рыбки, ноги будут прытки» — сдабривался совет прибауткой. «Когда голодно, тогда и рыбно» — сказ в утешение, дескать, недород на хлеба совпадает с уловистыми на рыбу годами. Так или иначе, пахари с осени пополняли рыбачьи артели.

Речь о пахарях. На Севере по озерам, рекам, не говоря о морских побережьях, многие кормились от воды, хотя, конечно, скот держали, распоряжались толикой земельных наделов.

«Чей берег, того и рыба»: тони, езы-заколы из века в век принадлежали монастырям, родовитому служилому люду, приписывались сельским общинам. Сажени нет свободной, до клочка распределено по паям. В собственность поступали целые водоемы: Катромским озером владела Семигородняя пустынь, третью Белого озера — город Белозерск. «Рыбу ловить — в казну платить» — не избавишься, понятно, от поборов.

Нельма, сиги, пелядь… На сторону, брат! «Рыба на сторону — рыбаку ушица!» «Ушка — хлебу побирушка» — у костров на привалах родилось. Вместе с шутливой похвальбой: «Рыбка маленькая лучше штей».

Рыба повесомей, ценой повыше шла скупщикам, завидные экземпляры стерлядей, белорыбицы, лососей — на царскую кухню и на патриарший двор. Сколько какой рыбы, икры сдать, оговаривали специальные установления.

Издревле государев Кремль в значительной степени снабжался с общих рынков Москвы говядиной, овощами. Деликатесы, специи, часть фруктов, вина приобретались у иноземных торговцев. Рыба же поставлялась всегда своя, всегда высшего качества. Соленая и мороженая, копченая и живая. Для последней содержались в столице пруды с садками — Царицынский, Патриарший и другие.

Живая рыба поступала на прилавки повсеместно. Не о дорогой речь — каждому доступная щука, скажем, с Большого Слободского озера сплавлялась в лодках-прорезях в Архангельск к покупателям в живом виде.

В целом по Архангельской губернии рыболовством в пресных водах, например, в 1906 году занимались 28 119 человек, выловивших 436 006 пудов на сумму 1 101 205 рублей.

Сколько и какой рыбы брали с водоемов Вологодчины, и данных не найдешь. Вряд ли точны сведения даже о Кубенском озере, где уловы за сезон 1910/11 года исчислены в 32 600 пудов. Из них 4600 пудов падают на сига и нельмушку, 2350 пудов — на леща, 5400 пудов — на щуку, 4300 пудов — на окуня. В Великоустюгском уезде официально, по билетам, участвовало в промысле около 250 человек, в Кадниковском — 80. Но куда причислить мужиков с Уфтюги, Кубены или нашенской Городишны, владевших сетями, езами единолично или на паях? Поездить с лучом и взять острогой пестерь-другой налимов голавлей — неуж за спросом идти в волость?

Сотни пудов стерляди брали с Сухоны, Вычегды, Северной Двины. Сбывали ее в рестораны пассажирских пароходов, на пристанях, сельских торжках.

Сбыт вообще представлял трудную задачу. Бывало, обозы с сущом, мороженым язем, судаками кочевали зимой от ярмарки к ярмарке.

Промысел на воде опасен: «Ловцы рыбные — люди гиблые», «Рыбу ловить — о край смерти ходить».

А на путину принимали ребят-подростков. Неча лоботрясничать, хоть сыты будете!

От весел ладони задубели. Не сходят с рук царапины. Одежонка бесперечь сырая. А горд парнишка, что впрягся в лямку наравне со взрослыми, что в уловистых тонях есть и его доля.

Вологодчина… Воже, Онежское, Кубенское озера… Ширь, дали необозримые. И мелководья, и каменные гряды, песчаные косы… Падет внезапно вихорь, глазом не моргнешь, как взыграется волна. Пошло швырять челн, пошло сечь дождем со снегом.

В белесой мути исчез окоем. Не различить камышей возле песчаной косы, не то что противоположного берега.

— Правь на волну! Греби, круче выгребай…

Мир сузился до крошечного пятачка. Юлит лодка, черпая через борта, и то ухнет между валами, то вверх взнимется, задирая нос! Вверх-вниз… вверх-вниз… Мель, камни-огрудки, и одним ударом раскроит днище!

Поди, матери, жены мокнут у причалов. Кого не дождутся нынче?

Из десятков церквей, рассыпанных по берегам Кубенского озера, небось нет ни одной, чтобы панихид по ловцам не служила…

Сохнут на приплеске рыхлая пена, водоросли, выброшенные штормом тлеть среди камней.

Стекленеет водная гладь, будто не бушевала буря, не накатывались валы в белых гривах разбиться о берег.

Станица лебедей сгрудилась перед останками Спаса-Каменного (монастырь на пятачке острова просуществовал с 1260 года почти 700 лет).

— Ко-гонг, ко-гонг! — умножают просторы озера выразительность певучих звуков, как небо, отразившись в покое затонов, придает мелководьям призрачную глубь.

Напоминает клич лебедей траурный бой колоколов. По ком печаль у них, белых и величавых? Кого чайки оплакивают, скорбно заламывая крылья? Может, тех безвестных, кто смертный час встретил на Карачаевской яме, в топких погибельных Пучкасах?

Печален остов колокольни. Немы глыбы древних кирпичей — красной плинфы в прослойках извести. Понадобился, говорят, кирпич строить коровник. Выдержало строение удары взрывчатки: стены обвалились, но уцелели, осев в землю, сводчатые потолки. Принимали кельи под своды праведников и ссыльного поэта, сочинителя песен для простонародья, мудрецов-книгочеев, свято взыскующих истины, и князя, лихо ворочавшего судьбами державы. Кто в них и не побывал, кто и не тосковал, сквозь решетчатое оконце глядючи!

Безгласны развалины. Вздыхает ветер, иначе не ощутимый, как в остове бывшей монастырской гостиницы, как с высоты колокольни, бывало, звоном указывавшей путь к спасению в кромешной тьме штормовых ночей, в слепую муть осенних туманов.

Мнится, они сродни — лебеди, живым облаком белеющие на воде, гривастые порыжелые камыши побережья, пустынное без лодок, без рыбаков озеро и битый кирпич разоренного острова…

Перевал осени, октябрь, надо признаться, выглядит каким-то безликим в череде месяцев. Видимость эта обманчива. Готовит назимник землю к зиме, и никто, как он, не противостоит ей. Незримый для непосвященных задел объявится лишь весной. Не беда, что полегла трава: ею укрыты всходы, ростки будущей благодати.

Впрочем, грязник не прочь оттянуть ненастье.

Разведрится, подолгу выстаивают погожие дни. Золотая осень стократ ярче, неподражаемо цветистей, когда небо сияет голубизной, светлы, чисты окрест все воды, горят не сгорая костры багряных рябин; когда тропы, просеки в лесу — ручьи и потоки пестрой, шуршащей листвы, которой, право, не убыло с берез, с осин!

Выдохлась непогодь. Пока она собирается с силами, можно затащить в норку лишний корешок про запас, понежиться в покое и тиши.

Медведице нашелся пень с расщепами — свежий след недавнего бурелома. Раздобревшая на малине и овсе, колыхает мясами косматая: когтями оттянет да отпустит расщепину.

«Др-р-р!» — дребезжат дранки.

Уши бы заткнуть, медвежатам-двойняшкам любо: раззявив рты, слушают. «Наша мама лучше всех» — написано на мордочках.

«Др-р-р…».

Ну, хватит, хватит?

«Др-р-р, — плывет по бурелому. — Др-р-р!».

Засуетилась, перепархивая по лапам ели, пеночка тенькает, будто с укоризной:

— Те-тень-ка… те-тень-ка…

Куда там, ухом не ведет толстуха: ей только б позабавить малышей — на все готова.

«Др-р-р!».

Чтоб он треснул, проклятый пень! Выволокся из лужи кабан, лязгнул страшными клыками и наддал рысью подальше от греха.

Дупло чернело глазком отверстия и вдруг сморгнуло. Выскользнула на сук белка-летяга. Пораскачивалась серенькая, сжавшись в комок, и прянула с высоты через прогалину — крошечный ковер-самолет…

За лесом в полях желты сурепки, на межах донник. Золотя луга, по второму заходу цветут купальницы, лютики, одуванчики. Жалкие последыши былого великолепия, от них пронзительней грусть, чем от слякоти, от птичьих станиц в небе!

Бывало, деревня зорко следила, раздастся, не раздастся с высоты гортанный говор:

— Ку-ур… кур-рлы…

* * *

1 октября — Евмен и Орина.

В устных календарях — журавлиный лет.

Евмению раз в году, Иринам трижды именины: разрой берега и рассадница весной да теперь, осенью. «На Орину отсталой журавль за теплое море тянет».

К дате прилагалось:

«Журавли тронутся на Евмена — на Покров будет мороз, а нет — зима раньше Артемова дня (2 ноября) не встанет».

Детвора с изгородей, от гумен махала журавушкам:

— Колесом дорога! Колесом дорога!

Надеялись, что стаи поворотят вспять, с ними назад вернется солнышко разгарчиво, ребячье приволье.

Отмечены-спразднованы земляничник и малинники, почествовали бруснику, клюкву и рябину. Ждал и дождался своего шиповник: осыпаются кусты, издали видны оранжевые его плоды. Орина и журавлей в жаркие страны сряжала, и значилась «шипичницей». Шиповник-шипицу для чая заготавливали, в напиток бодрости и здоровья.

Скудно с теплом, мало ли что октябрь — внук августа. Озаботься, пасечник, сохранностью пчел. «Летела птаха мимо Божьего страха: ах, мое дело на огне сгорело!» Пожелтели травы, в солому сохнут. Горят-догорают осины и березы без дыма, без пламени, велят ульи убирать под крышу.

2 октября — Зосима — Савватий, вечерки.

В устных календарях — пчелиная девятка и Трофимовы вечерки. Соловецкая обитель была искони почитаема. Вопреки осенним штормам, на архипелаг не иссякал поток паломников поклониться святыне, по обетам вложить свой труд в процветание северной преименитой Лавры. Работали взрослые, работали трудниками-послушниками подростки. Здесь ребята овладевали грамотой, обучались ремеслам, профессиям.

Со 2 по 9 октября в России шла «девятка» — дни поминовения преподобных Зосимы и Савватия, основателей Соловецкого монастыря. Известно, «двоица свята» считалась покровительницей пчеловодства, поэтому пасечники в «девятку» стремились довершить подготовку ульев к зимовке.

Для деревенской молодежи денек такой, что не пропусти: покровитель сердечных тайн, влюбленным воздыхателям верная опора!

От Спасов до Покрова заповеди старины ограничивали игрища, вечерины. Со временем ограничение ослабло. Допускались хороводные игры, посиделки в избах. Впрочем, все зависело от местных обычаев, в семьях — от наплыва работ в поле и по дому.

Усадят репу обрезать, щипать хмель — и хоть плачь, до того тошнехонько.

Раствори, мама, окошко, Головушка болит. Не обманывай-ка, дитятко, Тальяночка манит?

«На Трофима не проходит счастье мимо». Парню в славу, коли полволости обойдет-обежит: все меня знают, всюду на посиделках прием!

Трофим, а Трофим, куда ж ты, молодец бравый? Обернись, бывать, твоя доля там на лавочке — потупленные очи, сарафан с пуговками, лента алая в косе?

3 октября — Астафьевы ветры.

Дань уважения мельникам, хозяевам ветрянок.

Птица-юрица На ветер глядит, Крыльями машет, Сама ни с места.

О, птиц-юриц стояло вокруг деревень, несказанно украшали они холмы, вольницу раздольную полей и лугов!

Ветрам отдавалось исключительное внимание, наипаче в Поморье, в пору господства парусных судов и позднее. Для зверобоя, для рыбака ветер — успех в промысле, сама жизнь. Предугадаешь, откуда задует, что принесет, — быть тебе с уловом, с добычей; обманешься — утащит на льдине в океан, сети, мережки порушит в лихую падёру.

По сторонам света, направлению, ветры именовались везде наособицу. К примеру, в Неноксе северный нес название сивера, северяка, на Мезени он был продольный, столбище. Знавала Русь заморозника, галицких ершей и хилка, стрижа и паужника — десятки, сотни прозвищ для всех 32 румбов компаса!

Деревенские святцы не преминули по случаю Астафьева дня преподать житейские уроки. «Выше ветра голову не носи» — поучали. «Спроси у ветра совета, не будет ли ответа» — наставляли опираться на себя, наживать собст венный опыт. То же самое и мельники говаривали: «На ветер надеяться — без помолу быть».

В прошлом добирались налоги, взимались недоимки весной и летом по возвращении селян с отхожих зимних заработков, по завершении пушного промысла, подледного лова, и осенью в гуменную страду.

Беда, когда долг за долг заходит.

Север неоднократно переживал периоды подъема и упадка. В средневековье житница страны… Через Холмогоры, Важскую землю, Тарногу — свободный выход на торговлю с заграницей… Начало ХVII века — польско-литовская и шведская интервенция, пожары, грабежи… Посправились, грянула Петровская эпоха: непосильные поборы, угон плотников, судостроителей на верфи Питера, запрет на прямые торговые сношения о Западом. Север наполовину обезлюдел…

В дворянских уездах Вологодчины ужесточалось крепостничество. В 1523 году, например, крестьяне помещика Еропкина (Кадниковский уезд) платили подушным оброком 1 рубль 15 копеек серебром, вскоре затем — 10 рублей серебром. К отмене крепостного права земельный надел на душу сократился раза в полтора. За сто лет прирост мужского населения в кадниковских деревнях барина составил всего 27 человек: со 126 до 153.

Включение пореформенной северной деревни в рыночные отношения тем не менее требовало постоянно возрастающих вложений в хозяйство. Сводить концы с концами становилось год от году труднее даже середнякам. Земские врачи выражали озабоченность ухудшением питания: в волостях развитого маслоделия уже детям не хватало молока, почти полностью уходившего на переработку. Платежи за выкуп земли в личную собственность, налоговое бремя скапливали недоимки: только за слабо населенным Яренским уездом Вологодчины долгов числилось к исходу XIX века на 300 тысяч рублей.

Святочные ряженые, широкая масленица, качели Троицы, на березе венки — нет, не для всех в деревне был потехи час!

Тянулись на поклон о займах к зажиточным соседям, обивали пороги управ, канцелярий.

4 октября — Кондратий и Ипатий.

«Кондрат с Ипатом помогают богатеть богатым». «Деньги говорят — правда молчит» — с горечью приложено.

Не отсюда ли также истоки явления, что к XX веку потускнела обрядность, пробел за пробелом обнаруживается в поэтичных сказаниях о годовом круге? Чего уж, «бедность не порок, а большое несчастье».

5 октября — Иона и Петр мытарь.

Поелику память пророка Ионы, коий во чрево кита поглощен бысть, набожные миряне воспрещали себе рыбу вкушать, мужики, промышлявшие извозом, почтовой гоньбой, заказывали молебны праведному Петру, бывшему мытарю — во сбережение лошадей от «мыта», хворобы конской.

6 октября — Иван.

Засквозили на просвет вершины лиственных деревьев. Глубже у подножий пестрые вороха, и, чуть напахнет ветром, перекатываются, метут по лесу рыжие метели.

Шорох, неумолчный шелест вынудил зайцев убираться из рощ к елкам хвойников под зеленое крылышко, к болотным кочкам под мягкий бочок.

Вспугнешь невзначай косого, ух, порскнет удирать. Братцы, ведь он цветет!

«Цвелый заяц» по-нашенски, значит, летняя шубка в пятнах белой шерсти.

Знаете, с листопадом у него заодно. В июле, коль помните, с нижних сучьев потек лист. Заяц-беляк тотчас, в зной пекучий, начал отращивать зимний мех: на одну летнюю темную десять белых, пока невидимых пушинок.

Что заяц — он свой, коренной! С берез прошуршало — и кулик-сорока тут как тут, опробовал в июле перелетные пути из Заполярья!

Наголо обнажаются рощи, протяжней ночи. Звезды пророчат каленые заморозки, скорый снег. С высоты достигают слуха щебет, переговоры стай зябликов, трясогузок на воздушных волоках под покровом тьмы.

Беднеем, что ни день беднеем, — с чем в зиму останемся?

Странная печаль обволакивает тебя, когда провожаешь холодеющее солнце. Багровеет, золотится небо, поминутно меняя оттенки, — чем охватить, как постичь словом эти мгновения, это половодье красок? Мало неба — горят колеи дорог, залитые дождями, горят, обращенные к закату окна изб, словно там разом затоплены печи… Народ нашел, народ назвал: «зарева»!

7 октября — Никанор и Фекла.

В устных календарях — замолотки, заревница.

В небе зарева — у сельских Никаноров развернулась гуменная страда. Бывало, молотили «изручь», цепами. Протапливались овины по ночам, чтобы снопы изготовить к утру. Раньше просохнут, при фонаре «летучая мышь», еще впотемень, горяча работа:

Летят гуськи, дубовы носки, Говорят гуськи: «Чекоты, чекоты, чекотушечки!»

К молотьбе готовились загодя, почитай, со Спасов. Рубили ольховые, ивовые дрова, не дающие при сгорании искр. Горят они без запаха дегтярного духа. В несколько приемов заливалась мокрой глиной, тщательно выравнивалась «долонь» — молотильное пространство гумна. Так долонь утрамбуют, что лошадь пройдет, следов подков не заметишь: отвердела глина в камень.

Перед тем как садить снопы, у овинника испрашивали разрешения:

— Батюшка-родимчик, дозволишь каменку истопить?

Любит почет, по сердцу ему поклоны.

Не ублажить овинника — беда!

Ночами нет-нет и вспыхивали зарева пожаров, перезванивались колокольни набатным сполохом.

«Фекла, копай свеклу» — еще раз, после сентября, в деревенских святцах. Поди, свекла убрана, копали бабы хрен, дергали чеснок — последние с гряд овощи. Под снег сеялись морковь, укрывался пластами навоза, соломой чеснок озимый.

8 октября — Преподобный Сергий Радонежский.

В устных календарях — Сергиев день, а также капустник, курятник.

Среди русских святых преподобный Сергий занимает особое место. В этот день отмечается преставление преподобного Сергия Радонежского, летописями нареченного игуменом Всея Руси и миротворцем. Исповедничество и подвижничество преподобного послужили вдохновляющим примером деятельной любви к отечеству, миротворческая и просветительская деятельность основателя Троице-Сергиевой Лавры способствовала объединению русских земель, свержению татаро-монгольского ига.

Родился преподобный Сергий (в миру Варфоломей) в 1314 г. под Ростовом Великим, в семье обедневших бояр преподобных Кирилла и Марии. Когда святой был еще отроком, его родители переселились в г. Радонеж. Здесь отрок Варфоломей сподобился первого Божественного явления. В поле ему явился чудный старец и дал ему освященный хлеб. Вкусив его, отрок обрел дар совершенной грамоты и стал быстро познавать Божественное слово Священных книг. Со своим старшим братом Стефаном он удалился в лесное пустынное место, на гору Макавеи. Здесь они срубили церковку — в честь Пресвятой Троицы — и малую келию при ней. Стефан не выдержал отшельнической жизни. Много духовных испытаний и физических лишений вынес Варфоломей, оставшись в полном одиночестве. И только выдержав все испытания, преподобный решился принять монашество. Так возникает Троицкий монастырь (впоследствии Троице-Сергиева Лавра).

С известностью отца Сергия росла обитель. За утешением, советом к нему обращались князья и смерды, бояре и воины. Ласков, кроток, провидчески мудр, игумен беседовал с ними, и слово его было исполнено поистине чудотворной силы, просветляло и укрепляло.

Благословенное им воинство одержало блестящую победу над татаро-монголами на Куликовом поле. Сама Царица Небесная посетила преподобного Сергия вместе с апостолами Петром и Иоанном, и дала обетование, что не оставит его паству. После этого чудесного и утешительного явления преподобный Сергий тихо отошел к Сыну Посетившей его.

Будучи уже знаменит, преподобный Сергий Радонежский не изменил усвоенным с юности правилам: холщовая потертая ряса, на чреслах кожаный ремень, — исполнял работы усердней послушников. Легок на ногу, пешком по тропам через дикую глушь старец поспевал в нужный ему город, село раньше верховых нарочных. Митрополит Алексий в приближении смертного часа предложил ему воспринять высочайший сан — отец Сергий смиренно отказался.

Сегодня величественный ансамбль Троице-Сергиевой Лавры под Москвой — святыня Родины, заповедник истории и культуры, посещаемый паломниками со всего света.

Влияние Сергия Радонежского расширялось через последователей преподобного, и это глубоко испытал таежный Север. В дебри удалялись они с благословения учителя нести слово веры язычникам, как Стефан Пермский, созидать новые обители, для современного им века светочи просвещения, хозяйственной деятельности по освоению края. Обязаны ученикам-собеседникам преподобного Сергия своим возникновением монастыри: преподобному Кириллу — Кирилло-Белозерский, преподобному Ферапонту — Ферапонтов, преподобному Димитрию — Прилуцкий, преподобному Федору — Борисоглебский на реке Кобже, преподобному Афанасию, по прозвищу Железный Посох, — Воскресенский в Череповце и т. д. Монастыри, если закладывались близ городов, отличались строгим соблюдением общежитийного устава, духовностью, трудолюбием иноков. Обычно обживалась глушь. Так, пустынником, в дупле старой липы над речкой Грязовицей, никому не ведом, терпя холод и голод, три года провел преподобный Павел, будущий основатель Павло-Обнорского монастыря, почивший в возрасте 112 лет.

Устными численниками определялся Сергиев день капустником: «Вилки с ведро — секи серебро, сечкой мельчи, в кадку топчи». Сергий хохлаток отправлял на базары, ведомый встарь «курятник».

К этому дню относится немало примет:

«Если первый снег на Сергия, зима устанавливается на Михайлов день (21 ноября)».

«Первый снег сухой — к урожаю».

«На Сергия начинается, а с Матрены (22 ноября) устанавливается зима».

Рассыпчатой крупой, бойко сбивающей листья, сединой в прядях дождя посылает зима гонцов-глашатаев.

Ждут заморозков, но гасит звезды облачность. Однажды утром смотришь: белым подчеркнуты изгороди, борозды полей, в развилках сучьев будто клочья ваты застряли.

Снежок, который не лежок!

Помнится, завораживали преображенные ранним зазимьем картины родного угла, золото его рощ, лиловая смуглость ольховых перелесков, зеленовато-синий тусклый лед лужиц и снег-первенец! Выпал — и узнаешь и не узнаешь окрестности. В горле комок, до того тебе хорошо, — весь белый свет обнял бы!

9 октября — Иоанн Богослов.

Апостол Иоанн Богослов призывался в устные календари, чтобы пахарям Украины попенять, мол, у кого до сих пор озимовой клин не засеян, тот не заслужил доброго слова.

На землях Днепра, Волыни возник годовой земледельческий круг славян-русичей, с сохой, с серпом тронулся по векам раздвигать поля, пажити между морями Черным и Белым.

10 октября — Савватий.

В устных календарях — пчельник, пчеловод.

Пчелиная девятина позади: «Ульи в погреб ставь, праздник меда правь». Терпеть работницам неволю до ив вешних, до раннецветов.

На Белом море у рыбачьих судов спущены паруса. В честь праздника Савватия Соловецкого на работу запрет.

Э, там-то чья ела бежит?

Заперекликались суда зычно:

— Павел? Колянин, ты это?

— Здорово, Едемской!

— Бывай здрав на все четыре ветра, колянин! Домой, я зрю? Откуда? — До Анзерского ходил…

Ишь ты, взял селедки, посудина едва бортами не черпает волну, столь перегружена, как и дойдет мужик к своей Коле!

11 октября — Харитон.

В этот день совершается память преподобного Харитона Сянжемского, Вологодского.

12 октября — Феофан осенний.

Лег снег на неостывшую землю, ополчаются туманы.

Весной Феофан туманом сулил долог лен, урожай конопли, теперь молчит, сер и хмур. В кисель раскисли дороги, ненастье стариков приковывает к лежанкам, ребятишек держит в четырех стенах, кто до школы не дорос.

13 октября — Григорий и Маремьяна. В устных календарях — печальница.

С Григорием встарь связывалось обыденное, будничное, детворе слезливое.

Очищались огороды от картофельной ботвы, набивались перины свежей соломой, старая сжигалась в печах, ребят на пороге избы из решета купали. Поплачь, дитятко, пореви — на мягкой перинке крепче уснешь! Что до Маремьяны, она «старица — всему миру печальница».

Тоску навевают сжатые поля без суслонов, загоны без вешал льняных снопов. Кругом мятая жухлая стерня жнивья. Пасся скот — бродят по полосам тетерева, чтобы внезапно взлететь на березы, чтобы одному чернышу излиться воркованьем, отрывистым, гулким, точно голос в нежилом, с холодной печью доме…

Лес — там сквозняки раздетых рощ, простор, где далеко видно, далеко слышно, как гремит порожистая река в ущелье берегов, бухает, плещется семга, одолевая мелководье переката, как скорбит в пустоте бабочка-траурница, мотыляя над водой неведомо куда, и сеется с лиственницы желтая хвоя.

Покинь печаль, Марьяна: все путем, все ладом: в зрелой осени своя отрада.

Подумаешь, снег был. Был, да сплыл!

«Если снег упадет, зима не скоро настанет», — в деревенских святцах заявлено.

Порхает траурница — примета к ясну солнышку, к теплу. Перед ненастьем она никому на глаза не покажется.

Давеча залетела в деревню стайка клестов. Зеленые птенчики ни в мать, ни в отца: представьте, у них клювы прямые! Мало еловой каши ели, небось на мошках-блошках в гнезде воспитывались. Перейдут они на самостоятельную добычу семян из шишек, преобразятся клювы в щипцы, что и прилично зимогорской этой породе.

На мхах, солнечных прогалинах алые сыроежки, желтые лисички, бурые, в лаковой кожице маслята — октябрю от дедушки августа, что ли, подарочек? Правда, скуповат дар.

Ничего, на земле скупо — на пнях, трухлявых ольхах более чем щедро. Осенние опята высоко взбираются, от остывшей земли подальше, к солнцу поближе.

Зовут их «вешенками». Правда, зимними вешенками…

В духовных святцах — память еще одного вологодского святителя Григория Пелъшемского. Почти что современник преподобного Сергия Радонежского, он подвизался неподалеку от Кадникова, основав монастырь. Места изумительной красоты, богатые грибом, ягодой, в речке водицей избранной чистоты, вкуса: из Пельшмы воды не пивать — Севера не познать!

Ни один край не дал России столько угодников Божиих, прославившихся святостью жизненного подвига, как Вологодчина.

Бывало, 13 октября к Спасо-Суморину монастырю Тотьмы стекались паломники и горожане — на крестный ход, молебствования в честь преподобного Феодосия Тотемского, основателя обители. Возникшая в XVI веке в междуречье на мысу, омываемом Ковдой и Песьей Деньгой, она привлекала взор белокаменными храмами, семидесятиметровой колокольней. Звучали на службе преподобному Феодосию проникновенные слова: «Играй и веселися, граде Вологда, воспитавши в постаницех просиявшаго отрасль благую, красуйся, граде Тотьма, при нем же обитал ecu, и ликуй междуречие!..».

14 октября — Покров Пресвятой Богородицы.

В устных календарях — первое зазимье, свадебник.

Праздник Покрова Пресвятой Богородицы — день нашей великой надежды и упования на Ее заступничество и покровительство роду человеческому. Милость Пресвятой Девы была явлена в середине X века во Влахернском храме Константинополя. В этот день Пресвятая Владычица явилась во храме и стала перед престолом усердно молиться за весь мир. При этом Она сняла со своей головы покров и на Своих руках простерла его над всеми молящимися в церкви, а через них — и над всем миром. Великий князь Святой Андрей Боголюбский в 1165 г. добился прославления этого праздника как общерусского. Недаром Русь именовала себя не только Святой, но и Домом Пресвятой Богородицы.

«До обеда осень, с обеда зима». Примерься:

«Ветер с севера, с востока — быть зиме суровой, дует с юга — на снега, на теплую зиму; переменный — и ей быть переменной».

«Белка чиста (успела перелинять), зима будет хороша». «Покровская суббота на голе и Дмитриева (8 ноября) на голе». Вообще, «по Покрову и зима».

«Захвати тепла до Покрова, не захватишь — будет изба такова» — старались ухитить жилье, поправить завалины, поновить конопатку пазов.

Главное внимание, понятно, «домашнему солнышку». «Дедушка старый: лето придет — не глядят на него, зима придет — обнимают его» — ну-ка, о чем загадка? «Кто хлебы пек, на того бы и лег» — шутка-подковырка.

Печи русские, пекарки били из сырой глины, клали кирпичные подтопки и лежанки, круглые голландки. В Холмогорщине голландки обшивались рифленым железом, узорились резной жестью. Редким украшением изб были печи изразцовые, «муравленые», встречавшиеся, в частности, под Красноборском. Обливные цветистые «кафли» производил Великий Устюг. К Покрову ремонтировались хлевы, конюшни. Старушки жгли изношенные лапти — с надеждой «ходу себе на зиму прибавить».

Красные девицы молили: «Батюшка Покров, покрой землю попышняя, пошли мне женишка поумняя».

Сватовство и «рукобитье», смотрины места на подворье жениха и «запоручиванье», «неделя» — росстань на угорах с родной стороной и подвенечная баня, «прощанье с красотой», девичьей косой… Сколько сцен рвущего сердца драматизма и пронзительно лиричных!

Казалось бы, событие сугубо семейное. Между тем свадьбу играть, помимо родни, включалась едва ли не целиком деревня. Обряд, растягивавшийся дней на десять, сам по себе требовал множества участников: от свата, тысяцкого, стольников, поезжан до постельной сватьи и подкунного с единственной обязанностью доставить приданое новобрачной в дом мужа после венца.

Зарождается новая семья, мы ее поручители — вот, думается, главный смысл многолюдства. Нет чужой радости, и нет чужого горя: поруха у соседа тебе угроза; счастье, лад — всем покой. Нельзя на миру отчуждаться, нельзя жить одиноко среди людей.

«Корову выбирают по рогам, человека — по родам». В оценке родословной решающее слово за стариками: «Стерпится — слюбится, бери, на кого указано». Бывало, к девушке-славнухе то-то доступалось женихов, а принимали одного. Не обязательно богатенького: «золото и в грязи блестит». Может, девку в работницы прочите? Хватит, сваты, в заслонку стукать! Полно-ка, угомонитесь!

Стол шатали, заслонкой стучали, обычаем этим давая понять, зачем гости припожаловали.

В свадебном обряде невесте первая роль. Жених влюбе, неволей выдают, все равно о пол хлещись. Примета, о которой у нас в Городишне слыла молва: «Не наревешься за столом, наревешься за столбом (в замужестве)». Истово выданьица свое соблюдала:

Не дали мне, горемычной, Во девушках насидетися, Русу косыньку повырастать…

Изливала она душу в плачах:

У меня ли горе нечутко, У меня, младой, горя крутые горы, Уж слез-то реки быстрые, Все поля горем насеяны, Все сады горем изнасажены.

Крестьянский свадебный чин вбирал в себя более четырехсот действующих лиц. Деревни, разделенные иногда только полем либо покосами, разнили его по статьям, набору причетов, обязанностям участников красочного захватывающего зрелища.

Естественно, смысл плачей-причитаний сводился к тому, что молодая женщина открывала через них свой внутренний мир, душевные качества. С лица, известно, не воду пить.

Законное место уделялось подругам невесты, «сизым голубушкам». Они шили из холста белье для жениха, они сопровождали выданьицу на расстанный угор. Они такими примерно выпевками высмеивали свата:

Ты ходил да похаживал, Да не путем, не дороженькой — Кошачьей тропиночкой, Заячьей лозиночкой.

Отнял дорогую товарку, улестил ее отца-мать, будто у жениха «дом-хоромы высокие, много скота рогатого, много хлеба белого». На деле-то, люди добрые, послушайте:

Дом-хоромы хорошие — В лесе лес запримеченный, Он стоит да шатается, Только вершины лягаются. А из скота рогатого Таракан да жужелица, А из хлеба белого Три зерна катаются, Одни мыши питаются!

Не стерпит сват, обидится:

— Косточку в горлышко вам, девушки.

Напрасно! Розыгрыши, насмешки заложены в самой обрядности чина.

Сговор окончательный, ударили родители по рукам, невесту в «большом наряде» впервые всенародно показывали жениху.

Перед выходом выданьица умывалась из братины «с серебра», когда в воду с вином бросали серьги, кольца, деньги, щепоть соли и кусочек хлеба: «Доброму человеку хлеба в рот, а злому-лихому соли в глаза»! Стояла невеста на скатерти, и вместо полотенца ей подавали утираться другую скатерть. Остатки воды разбрызгивались на девушек: счастливее замуж выйдете.

В большой наряд невесты, скажем, в Тарноге входили исподние рубахи (верхняя непременно изузорена древней орнаментальной вышивкой), гарусный или атласный сарафан, передник с кружевными прошвами, «рукава» — нечто вроде кофточки, длинный, разноцветных шерстяных нитей пояс. Голову венчал парчовый «головодец», поверх набрасывалась шелковая шаль, свисающая кистями до половины лица и ниспадающая по спине. Из украшений обязательны серебро, янтарь — бусы, броши, цепочки. Шею прикрывал шитый золотыми нитями «наборочник».

Разноцветье атласа, гарусников, белизна нарукавий, живые переливы серебра, благородная тяжесть темных, таинственно мерцающих янтарей — есть чем восхититься! Какая важность, если кое-что из «скруты» — наряда по деревням собирали?

После выхода «перед столы» с угощением свадебных чинов, даров им со стороны невесты — черед девичнику, веселью заполночь.

Набивалось в избу парней, девок, толпились любопытные — в сенях, на крыльце и то народ.

Сейчас у невесты проводы девичества, а однажды утром, в венчальный день будет с отеческим домом слезное расставание.

Охти мне, позабылася, Со окошечком не простилася! — Ты прощай-ка, окошечко, По названью колодное. Я под этим окошечком Чай пила да обедала. Охти мне, позабылася, Со окошечком не простилася! — Ты прощай-ка, окошечко, По названию кутнее. Я под этим окошечком Шила браны платочики И плела поясочики. — Ты прощай-ка, окошечко, По названию суточно, Я под этим окошечком В лапотки обувалася, На работу сряжалася.

Хранить в памяти сотни стихов и не выбиться из роли, не сделать шага, противоречащего обычаям, порядку, — ну-ка, легко ли на глазах у придирчивых зрителей одолеть многодневный спектакль? Просто ли было выйти замуж девушке лет семнадцати?

Не игралось свадеб, повторявших одна другую, пусть строй, костяк оставался целостным, неизменным. Ничего напрокат — обряд разнообразили сваты и краснобай-дружка, невеста и ее «праворучницы»-подруги.

Лукаво блеснет из-под фаты глазок, выпевает, убивается страдалица:

Схоже красно солнышко, Любезный мой тятенька, Брал ты за себя родну мамушку, А меня выдаешь за чуж-чуженина, За леса дремучие, За болота зыбучие? Там медведица — зла свекровушка, Там медведь — свекор-батюшка.

Сватья охнет:

— Клавдия, сызмала я тебя грубее доченьки не называла…

— Чш-ш, — толк ее локтем муж. — Клавдию не знаешь? Ишь, разыгралась, с ней не соскучишься!

В нашем захолустье долго-долго оберегались заветы старины. Свадьбы играли с песнями, причетами, шумно и людно.

Обряд упрощался, укорачивался и разом изник.

Колокольчики забрякали, Затопал вороной: Собирай, милашка, вещи, Я приехал за тобой.

По Покрову октябрь в целом считался месяцем-свадебником. Везде, пожалуй, кроме Поморья.

Лов семги на нерестовых реках, ход сороцкой сельди… Успей до больших снегов напромышлять боровой дичи! В Холмогорах собирают гурты породистого и выгульного скота к «покровскому походу»… Повсеместно режут овец, телят, свиней в засол себе и на продажу…

«Свинобоем» назывались недели между уборкой огородов и филипповским постом, жениться, выйти замуж — «о репе, капусте и свинобое» — ей-ей, поднимут на смех. Более половины браков заключалось в январе-феврале, в зимний мясоед, из ста свадеб едва-едва две игрались в Поморье на Покров.

15 октября — Киприан и Андрей.

На Украине, откуда пришли календари, загадывали: «После Покрова гром — зимы не будет», то есть изладится бесснежье.

16 октября — Денис позимний.

«Денис потянул день на низ» — кратко и емко сказано, что меркнет свет.

Дивно пахли избы томленной в чугунах репой, клубками березовых лык на полатях и всего праздничней — сапожным варом, кислой овечьей шерстью.

С осени сельскую глубинку навещал хожалый люд: швецы, чеботари-сапожники, шерстобиты, катальщики. Шили тулупы для дальних поездок, полушубки и выходные женские сибирки на борах, тачали сапоги, катали валенки, красили пряжу, заняв под временную мастерскую чью-нибудь баню. Служба быта на дому, примета недавнего былого, что кустари ищут дела.

«Катальщик Денис солнце скатывает вниз».

Обрадовался, встречая это присловье на газетных, журнальных страницах — новая, доселе неизвестная бусинка в ожерелье деревенских святцев!

Было, помню, было: стучали в избах машинки «Зингер», девчонки хвастались цветным лоскутьем пеленать кукол. Помню, очень хорошо, помню, как цеплялся за подол старушечьего сарафана и канючил:

— И мне катанички… Серые! Мне, как у Вальчика Дунина!

— Ой, прилипало, — сердилась бабушка, — ой, навязало тебя на мою на голову…

Однако ж сняла мерку лучинами, и проснулся однажды — у постели обнова, такие гладкие, твердые, никем не надеванные, самые обуистые катанички. Кабы на дворе снег и стужа! Но за окном серая морока, размыты очертания темных от дождя тычин хмельника и сосен Магрина бора…

Однако в заслуживающих доверия сборниках, старинных изданиях нет упоминаний о катальщике Денисе. Видимо, подделка, фальшь этот Денис, солнце окатывавший вниз. Радость, что из забвения извлечено прежде тебе незнакомое присловье, обернулась конфузом: умудрился не отличить подделку от подлинника.

Прав, не прав я, по мне равно свидетельства минувшего — древние летописи и фрески храмов, развалины былой крепости и деревенские святцы. Вмешательство в лад и строй устных месяцесловов, попытки приукрасить историю, осовременить ее — явления того же ряда, что в магазинах сувениров «вологодская хохлома», что с эстрады круженье потогонных плясок под видом народных…

«Позимний Денис — лихого глаза берегись» — кажется, не спуста, прозорливо обмолвились предки.

17 октября — Ерофеев день.

От Ерофея деревенских численников знак, дескать, «зима шубу надевает». Обложится небо тучами, повалят сырые хлопья — у стогов сена, у елок на плечах обновами пуховые шали, накидки.

Добро и ладно, кабы не предупреждение: «На Ерофея леший блажит, ухает, в ладоши хлопает». Зверь, птица прячутся, крещеные дома сидят, и ты, внучок, лезь на печь, расскажу тебе стародавнюю бывальщину.

Не у нас то приключилось, кабыть, на Кокшеньге, сюда, вишь, молва досягла правдивая. Осень тогда выдалась ясная, пригожая. Отговаривали домашники девку Настю: не ходи в лес, Ерофей накажет, она не послушалась — брусницы, ишь, захотелось. Ушла, андели, и с концами! Год миновал, домой-от воротилась, на руках ребеночек.

— От лешего, баушка?

— Шерстнатый, головенка теменем востренькая, бровей не знатко.

Счастье, большое счастье, что кромешнику срок отмерен кудесить: «с первых петухов леший сквозь землю проваливается». Во до чего ему холод не по нутру!

Весной, к теплу, леший вылезет, в самый раз нам с удочками на Городишну бегать, с сосен сок сочить, летом с туесами, корзинами под гриб-ягоду в Магрином бору аукаться…

18 октября — вторые Денисы позимские и Харитина.

В устных календарях — первые холстины, вековечная ткачиха.

«Баба, смекать смекай да за кроены садись, холсты затыкай».

Холст, погрубее — «портно», для рабочей и повседневней одежды. Ткали и тонкое бельевое полотно, и «сукман», засученный шерстью, для верхней одежды, армяков, азямов. Из крашеной пряжи получали клетчатую ткань — пестрядь, полосушку на сарафаны, мужские рубахи. Очески, пакля, скрученные с тряпьем, лоскутками, употреблялись на нарядные половики, дорожки.

О нужде, бедности Харитинины повести: «Пряла баба, ткала — весь дом одевала; пришла смерть — покрыться покойнице нечем». «И прядем, и ткем — и все нагишом», «Бабье тканье через нитку проклято: от холоду не греет и от дождя не упасет».

Подати, в хозяйстве прорехи, поборы судейских, полицейских чинов — вот и уходили с кросен холсты, часто за бесценок.

19 октября — Фома.

В устных календарях — неверный, большие крома.

«Кром», «кромы», «крома» — в древности означало сусек, ларь для зерна и ломоть во всю краюху (а у северян одновременно ткацкий стан). Хлебом сильны и человек, и держава, поэтому кромами звались крепости, оборонительные сооружения-цитадели.

Правда, когда, если не осенью, толще всего резался от краюхи ломоток? «Не кланяюсь богачу — свой хлеб молочу!».

В веках безвестных большие крома вытеснились, место занял «Фома — все берет задарма».

20 октября — Сергий.

Снова Сергий в именинниках, опять предупреждение, мол, Сергий выбеливает отавы, индевит дубравы.

«Сергий — зиме начальник».

У нас на его власть положиться рановато. В Арктике он господин: льды крепит, пургой загоняет белых медведей в сугробах сутками отлеживаться. Смилостивится — вспыхнут во мраке полярной ночи столбы северного сияния, высвечивая черные скалы, белые снега…

Вологжане служили молебны местночтимому чудотворцу — преподобному Сергию Нуромскому и праздновали обретение мощей преподобного Мартиниана Белозерского.

Покров-зазимье сыпнул снегу, Ерофей дурил, распустив ветры, — ломается погодка. Грязи море, вымокают озими, гниют на корню — унеси ты мое горе!

21 октября — Трифон и Пелагея.

«Провертываются теплые деньки и по осени», хотя «с Трифона-Пелагеи все холоднее».

Портки от малых прятали, не говоря об обутке. Вчера дома сидел, сегодня не велят на улку ходить, — тоже эдак-то? С решета на пороге мыт, всяко не простыну. Лапти вовсе не почто, так и так ноги промокают…

Поздняя осень — докука. «Трифон шубу чинит, Пелагея рукавички шьет».

22 октября — Яков.

В устных календарях — древопилец.

Северяне понимали толк в дереве, умело им пользовались, берегли древостой.

В октябре, бывало, мужики валили строевой лес и березы. Береста нужна ладить туеса, плести лапти, корзины, пестери, а хлыст шел на дрова. Осеннее полено спорое, жарчей горит, вешнее и летнее ему не чета.

Траву косить соблюдались сроки: сладость цветов — пчелам, семя — земле. Еще важней сроки при рубке леса на строительные, корабельные нужды. Древесина летней заготовки сырая, соковая, легче подвержена гнили, окорить кряж — щеляет он, трескается.

Важно, где взять строевое бревно. Всего дороже сосны, ели боров — прогонистые, с красной, обильно пропитанной смолою древесиной, с мелкими годовыми кольцами. В корабельном деле, для фундаментов и сваи бить пригодней других лиственница.

Приемы крестьянского судостроения надолго прервались на Севере при Петре I. Хотя в Архангельске им лично в 1694 году был спущен на воду первый корабль военно-морских сил России — «Св. Павел», под страхом каторги царь воспретил плавание судов поморских образцов. Рыбному, зверобойному промыслам Заполярья был нанесен тяжелый урон, так как «новоманирные» галиоты, гукаты и другие терпели во льдах крушения.

В ХУШ веке, до 70-х годов XIX века заслуженной славой пользовалась адмиралтейская верфь Соломбалы. Здесь был принят М.П. Лазаревым и П.С.Нахимовым 74-пушечный корабль «Азов». В сражении под Наварином, как флагман русской эскадры, он получил более полутораста пробоин, но потопил пять вражеских судов. «Азов» удостоился Георгиевского флага — первый гвардейский корабль военного флота России. Умели строить соломбальцы, верно?

В деревнях топором владел каждый. Однако поставить «крестовые» хоромы или шатровый храм подрядить плотников со стороны не зазорно. К примеру, известно, что в 1517 году приезжий мастер Алексей Вологжанин с 60 рубленниками взялся возвести церковь о двадцати стенах для Великого Устюга!

Работали встарь плотники под «деревянное дело»: по вкусу заказчика каменные строения обшивались досками, плахами; под «каменное дело», когда постройкам придавался вид, будто они сложены из кирпича.

Сполна использовалась выразительность древесины, и чудо что такое храмы и избы Карг ополья, Пинеги, Тарноги, Мезени, Печоры, где столетиями развивались традиции деревянного зодчества.

Чудо из чудес — церковь Покрова села Анхимова на Вытегре.

По воззрениям предков, храм как бы модель Вселенной, воплощенная вечность. «Церковь пятой кругла, — писал поэт Николай Клюев о творении земляков, — в круге же ни начала, ни конца поглядеть нельзя — это Бог безначальный и бесконечный. Двадцать четыре главы строитель на кокошниках резных к тверди вознес — двадцать четыре часа суточных, которые все славят Господа. Семь навесов крылечных семь небес означают…».

Архитекторами и производителями работ, как полагают, были местные крестьяне — Невзоров и Бугин. Трудились на стройке 75 плотников, из них 12 женщин. Без преувеличения, люди душу вложили в созданное ими совершенство, воплотив в храме крестьянский идеал красоты и гармонии.

Говорят, восьмидесятилетние старцы Невзоров с Бугиным, мастера-вытегорцы, позднее плотничали храм Преображения в Кижах.

Диво дивное, деревянная сказка-быль Анхимова прокрасовалась на белом свете 255 лет и прахом развеялась в 1963 году: спьяну сожгли отлынивавшие от работы забулдыги.

23 октября — Евлампия-Лампея.

В Вологде совершается память блаженного Андрея, Христа ради юродивого, Тотемского.

Давненько не прибегали к приметам, в переднике Лампеи скопился их ворох.

«На Лампею рога месяца кажут в ту сторону, откуда быть и ветрам».

«Рога месяца на полночь (север) — быть скорой зиме, ляжет снег посуху; если на полдень (юг) — скорой зимы не жди, будет грязь да слякоть».

«В Лампеи грязь да слякоть — октябрь-грязник до Казанской снегом не умоется, в белый кафтан не нарядится».

24 октября — Филипп, Феофан, Зинаида.

Помянем именинников старины вопреки тому, что в деревенских святцах пропуск.

Жили-были Филиппы, Зинаиды, жили и верили: «Человек на земле — ангел».

Не поскупимся на слово сердечное, помянем предков добром. Как знать, чем мы свой век отметим в сравнении с ними, кому и слова не досталось!

25 октября — Андроник и Пров.

В Вологде служили молебен преподобному Амфилохию, игумену Глушицкому.

Лампея по луне предсказывала, нынешним именинникам — гадать по звездам, небо-де звездисто — горох удастся.

Зазимье. Волнами откатывают гуси, утки на юг. Сквозь пелену низинного тумана звучен говор с незримых высот.

Со стогов сена, караульных в лугах башен, исчезли канюки, но белеет что-то, словно снежный ком.

Э, полярная сова? Эти птицы, кочуя из тундры, от вьюг, мороза, бескормицы, достигают Подмосковья. Зиму ворожит сова белым, усеянным крапинами опереньем. В белое переоделся горностай, еще один ворожейник, хвост с черной кистью.

Переселение: совы из тундры, горностая со жнивья к гумну, кладям снопов — за мышами, полевками. Худо полевкам, не разжиться колоском, будут снопы теребить, а ими, пискуньями, горностай закусит. Ловок он мышей ловить!

В бурю стонал лес, будто леший из-под земли вылез, и дождь полосовал, перемежаясь со снегом, и тьма стояла — глаз коли. Той слепой ночью, когда зги не видать, ливень смывал следы, медведица провела озябших медвежат на бугор и легла с ними под пень-выворотень, хоть как-то защищающий ухоронку от пронизывающего ветра. Прижавшись к матери, согрелись медвежата и уснули. Спать, дети, спать — весной разбужу!

26 октября — Карп, Вениамин, Никита, Злата.

Злате небось потому именины, что златой осени конец? Карп на дворе — знать, рыба скатилась в омута, зимовальные ямы? Кому-то подсказка: «Вениамин — топи овин…».

Извините, в устном календаре пробел. Может, потерялось значение того, что дата выявляла в годовом круге; может, не сочли нужным записать ее заезжие собиратели старины или деревня от чужих утаила — поди, разберись. А топить овины надо!

27 октября — Параскева.

В устных календарях — трепалъница, грязниха, порошиха.

Святая Параскева почитается христианами как исцеляющая страждущих от ран, больных проказой, обуреваемых страстями. На Руси святую Параскеву почитали и как покровительницу торговли, так как торговым днем была пятница.

Хлеб погодит, со льном бы управиться к ярмаркам, к приезду скупщиков кудели.

Вологодчина издавна входила в число основных районов льноводства. На начало нашего века отводили льну здесь площадь примерно в 30 раз больше, чем в Архангельской губернии, и раз в 10 больше, чем в Олонецкой. Высокие снимались урожаи.

В 1913 году со льнищ взяли в Никольском уезде 129 771 пуд волокна, в Великоустюгском — 65 995, в Грязовецком — 54 299, в Тотемском — 50 204 пуда…

Приходилось, особенно в сырую осень, подсушивать снятую со стлищ тресту.

Топились овины, приникал голубой дымок к траве, будто солью, припорошенной снегом.

Гумнами овладевали женщины: мнут лен в мялках, выбивают кострицу широкими, похожими на сказочные мечи, деревянными трепалами. Пыль под потолок, лица окутаны платками, лишь глаза блестят.

Ладилась работа, у кого лен чист от сорняков, вымят на славу. Нерадивым урок: спустя рукава была летом прополка, осенью не пеняй, что в Парасковью-трепальницу мучаешься!

28 октября — Лукьянов день, Луки.

Распутица. Есть что смолоть, и на мельницу не проехать: «На Луки нет ни хлеба, ни муки».

29 октября — Лонгин сотник.

Кто слаб зрением, уповал на его святую подмогу.

Может, пропустить дату? Пусть стоит, как у предков стояла. Вряд ли годится подходить к прошлому с сегодняшними мерками: и в очках не все высмотришь, чем они были живы.

Готовится к сдаче смены октябрь.

Неделями пылали рощи, затем неделями земля. Разноцветные груды разметало, развеяло. Слежалась опавшая листва, потемнела от заморозков, от дождей-проливней.

Бывало, березы сыпали золото, осины медь. Нынче промотались, ни гроша за душой откупиться от непогоды, от зимы неминучей.

И зачем? К чему дани-выкупы: впереди брезжит санный путь.

30 октября — Осий.

«На Осию колесо расстается с осью». Убирай со двора телегу, пускай дровни в ход!

31 октября — Память апостола и евангелиста Луки.

Он первым создавал иконы и слыл покровителем, наставником церковных живописцев-изографов. Высоко почитаемый Русью Образ Владимирской Божией Матери, как признается, восходит к кисти апостола Луки.

На Севере в прошлом трудились выдающиеся художники. Памятник мирового значения — Ферапонтов монастырь, к настенной росписи которого приложил руку великий Дионисий, до отъезда в Вологодчину расписывавший храмы Кремля, создавший галерею иконописных шедевров. Из произведений древних мастеров у нас сохранились иконы Толгской (Подкубенской) Богоматери — XIII век, Троицы Ветхозаветной (Зырянской) — XIV век, преподобного Димитрия Прилуцкого — XVI век, Успения из Семигородней пустыни — XVI век и другие. За столетия через фрески, через дивные эти образа, убранство храмов к красоте, к возвышенной духовности приобщались многие-многие поколения. В иконописи выработались самобытные стили — «северных писем», «строгановский». Ярко, своеобразно заявляли о себе деревенские художники-самоучки, прекрасной коллекцией работ которых, скажем, располагает Архангельский художественный музей.

Кончается вторая треть осени.

По мнению природоведов старины, роль октября значительна. Изладится он мягким, дождливым — январь с февралем ответят стужей. В свой черед по ним, зимним, строится весна, выбор производят март и апрель.

Подступило время, когда по сказу крестьянских календарей, «зима со бела гнезда сымается, к мужику в гости сряжается: дай-ка я на Руси погощу, деревни-села навещу, пива попью, пирогов поем».

Случается, привернет зимушка на денек и засидится, ее гонят, она с осенью спорит:

Осень говорит: озолочу! А зима — как я захочу. Осень говорит: поля в кафтан наряжу, А зима — под холстину уложу, Весна придет — покажет!

По свидетельству летописей.

1002 год — в землях южного славянства «дожди мнози вызвали недород, с осени голодную нужу».

1163 год — на Руси крайне холодная осень (зима в противовес ей настанет с дождями, грозами вместо стужи и вьюг).

1230 год — ранние морозы после гибели хлебов летом и осенью. Дороговизна, голод по всей Русской земле, кроме Киева. «Великое горе» продлится в следующем году, когда едва будут успевать с погребением мертвых тел. Жертвой стихийного бедствия пали десятки тысяч людей в Великом Новгороде, Смоленске, других городах и уездах.

1304 год — «казнь бысть от Бога, — по выражению летописи Великого Устюга, — мыши жито поели, и бысть глад и мор велик на кони».

1473 год — на западе Руси так было тепло, что вторично цвели деревья.

1493 год — реки Вымь и Вычегду подернуло льдом к Покрову, словно в зачин грядущей жестокой зимы. Она «студена была добре, двадцать морозов было по ряду страшных великих без ветра на ясне. И птицы мерли, и оттепель не бывала до марта месяца».

1555 год — 30 октября широко наблюдалось ярчайшее полярное сияние.

1655 год — Вологда с уездом поражена эпидемией. Город хоронил ежедневно десятки погибших. В покаяние и избавление от пагубы 31 октября горожане и жители ближних деревень, по обетам своего времени, менее чем за сутки построили храм Спаса Всемилостивого. Мор унялся: перед верой, перед духовным единением людей отступает и чума! Позднее церковь деревянную сменила каменная, затем каменный же Спасо-Всеградский собор, окруженный всеобщим почитанием, знаменитый богатствами. Ценой огромных усилий, с привлечением танков здание удалось разрушить в 1972 году: место залили асфальтом…

1692 год — в волостях Сухоны и Северной Двины сухо, солнечно, до 14 октября цвели луга. «Озимые, — сообщают летописи Великого Устюга, — выросли зело густы и велики».

НОЯБРЬ — ПОЛУЗИМНИК.

ИЗБРАННЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ НОЯБРЯ.

1 ноября — Пророка Иоиля (800 г. до Рождества Христова). Перенесение мощей преподобного Иоанна Рыльского (1238). Священномученика Садока, епископа Персидского, и с ним 128-ми мучеников (342).

2 ноября — Великомученика Артемия (362). Праведного отрока Артемия Веркольского (1545).

3 ноября — Преподобного Иллариона Великого (371–372).

4 ноября — Празднование Казанской иконе Божией Матери (в память избавления Москвы и России от поляков в 1612 г.). Андрониковской иконы Божией Матери.

5 ноября — Апостола Иакова, брата Господня по плоти (ок. 63).

6 ноября — Иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» (1688). Мученика Арефы и с ним 4299 мучеников (523). Преподобного Арефы (XII), Сисоя (XIII) и Феофила (XII–XIII), затворников Печерских, в Ближних пещерах. Блаженного Елезвоя, царя Ефиопского (ок. 553–555). Мученицы Синклитикии и двух дщерей ее (VI). Святителя Афанасия, Патриарха Цареградского (1311).

7 ноября — Мучеников Маркиана и Мартирия (ок. 335). Преподобных Мартирия диакона и Мартирия затворника, Печерских, в Дальних пещерах (XIII–XIV).

8 ноября — Великомученика Димитрия Солунского (ок. 306). Святого Антония, епископа Вологодского и Великопермского (1588).

9 ноября — Мученика Нестора Солунского (ок. 306). Преподобного Нестора Летописца (ок. 1114).

10 ноября — Мученицы Параскевы, нареченной Пятница (III), Мучеников Терентия и Неониллы и чад их: Сарвила, Фота, Феодула, Иеракса, Нита, Вила и Евникии.

11 ноября — Преподобномученицы Анастасии Римляныни (III). Преподобного Аврамия затворника и блаженной Марии, племянницы его (ок. 360). Преподобного Аврамия, архимандрита Ростовского (1073–1077).

12 ноября — Священномучеников Зиновия, епископа Егейского, и сестры его Зиновии (285). Апостолов от 70-ти Тертия, Марка, Иуста и Артема (I). Озерянской иконы Божией Матери (XVI).

13 ноября — Апостолов от 70-ти: Стахия, Амплия, Урвана, Наркисса, Апеллия и Аристовула (I). Священномученика протоиерея Иоанна (1917).

14 ноября — Бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана Асийских и матери их преподобной Феодотии (III). Мучениц Кириены и Иулиании (IV).

15 ноября — Мучеников Акиндина, Пигасия, Аффония, Елпидифора, Анемподиста и иже с ними (ок. 341–345). Шуйской-Смоленской иконы Божией Матери (1654–1655).

16 ноября — Обновление храма великомученика Георгия в Лидде (IV).

17 ноября — Преподобного Иоанникия Великого (846).

18 ноября — Мучеников Галактиона и Епистимии (III). Святителя Ионы, архиепископа Новгородского (1470). Апостолов от 70-ти Патрова, Ерма, Лина, Гаия, Филолога (I).

19 ноября — Святителя Павла, Патриарха Константинопольского, исповедника (350). Преставление преподобного Варлаама Хутынского (1192).

20 ноября — Преподобного Зосимы Ворбозомского (ок. 1550). Обретение мощей преподобного Кирилла Новоезерского (Новгородского) (1649). Мученика Феодота корчемника (303). Иконы Божией Матери «Взыграние» (1795).

21 ноября — Собор Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных. Архангелов Гавриила, Рафаила, Уриила, Селафиила, Иегудиила, Варахиила и Иеремиила.

22 ноября — Преподобной Матроны (492). Иконы Божией Матери «Скоропослушница» (X).

23 ноября — Апостолов от 70-ти Ераста, Олимпа, Родиона, Сосипатра, Куарта (Кварта) и Тертия (I).

24 ноября — Преподобного Феодора Студита, исповедника (826). Преподобного Мартирия Зеленецкого (1603). Блаженного Максима, Христа ради юродивого, Московского чудотворца (1434).

25 ноября — Святителя Иоанна Милостивого, Патриарха Александрийского (620). Пророка Ахии (960 г. до Рождества Христова). Иконы Божией Матери «Милостивая».

26 ноября — Святителя Иоанна Златоустого, архиепископа Константинопольского (407).

27 ноября — Апостола Филиппа (I). Святителя Григория Паламы, архиепископа Фессалонитского (ок. 1360).

28 ноября — Мучеников и исповедников Гурия, Самона (299–306) и Авива (322). Преподобного Паисия Величковского (1794). Купятицкой иконы Божией Матери (1180). Начало Рождественского поста. Преподобного Филиппа Рабангского (1457).

29 ноября — Апостола и евангелиста Матфея (60). Преподобного Сергия Малопинежского (1585).

30 ноября — Святителя Григория чудотворца, епископа Неокесарийского (266–270). Преподобного Никона, игумена Радонежского, ученика преподобного Сергия (1426). Преподобного Лазаря иконописца (ок. 857).

* * *

Дождь то и дело переходит в снег. Кусты, сучья снег выбелит, полежит он, раскатав половики зайцу обновить первопуток, и растечется сыростью.

Все-таки состоялась еще одна примерка: для елок — шуб, для сосен — шапок, для стогов — накидок.

Наступила пора, когда «тепло морозу не указ», «рассвет с сумерками среди дня встречаются», «ночи до снега темны» и лед мостит переправы через реки, озера.

«Сентябрев внук, октябрев сын, зиме родной батюшка» — родословье ноября. Водворился полузимник — значит, «осень на пегой кобыле ездит».

Впрочем, довольно ссылок на устные календари.

Ноябрь — где он, спрашивается? Сутки по суткам, неделя по неделе везет лошадка пегая, а все вроде ни с места. Одна надежда на стужу, что подберет слякоть и грязь, снежок поразбавит сияньем тусклые вечера.

Они долгие, протяжные, вечера предзимья.

Отправляясь к соседям сумерничать, бывало встарь, мужики брали какую-нибудь работу, женщины рукоделье. Не лишними были пук лучины, склянка с керосином.

За взрослыми набивалось ребятишек: любопытно послушать, о чем говорят, посмотреть, что делают.

Я застал закат таких посиделок, но помню шелковый шелест лык, жужжанье веретен, запахи сапожного вара, томящейся в золе картошки. Маленькую печку непременно протапливали. Ради света. Лампа под потолком коптила, ей в подмогу и лучину жгли.

Плачут отпотевшие стекла окон, потрескивают остывая колена железной трубы, кислый чад лучины синеет. Мы на полатях ногами деремся, на рожицах при том благочиние. Девочки шушукаются у приступка и ждут, не позовет ли мама или бабушка:

— Ну-ка, Маня, подмени, пальцы вовсе одеревенели.

Вспыхнув от смущения, садится Маня за пресницу. Ай да тонкопряха, ноги до пола не достают!

Мальчишек вызывали: отец подшивает катаники, упряжь чинит — ну-ка, силу покажи — туго затяни стежок дратвы; лапти дед плетет — лыко продерни и «стукни коточигом» для вящей крепости обутки…

Сойди летом с автобуса на любом участке шоссе побродить с корзиной за грибами-ягодами, скоро убедишься: ближние, на три-пять километров отстоящие от деревень боры, ельники-черничники, заросли ольх, ивняка — это сплошь и рядом заброшенные угодья. Древостой спеет к рубкам, а под соснами, елками борозды загонов, отмечены межи грудами камней, убранных из-под плуга. На коре елки росчерк медвежьих лап, заплывший смолой, и, переняв твои шаги, гремит крыльями глухарь, пировавший у брусничной кочки.

Пашни в лесах заплатками, луга лужайками: землю-кормилицу берегли, не позволяя клочку прозябать втуне, и здесь почва, в которой коренились деревенские святцы. Здесь и ответ, отчего широко распространялось отходничество, побочные промыслы.

Чего там, «меж сохи и бороны не укроешься» — дедами-прадедами сложено, как результат раздумий о житье-бытье. Дело не в том, что от хлебопашества скуден доход. Повторю: с землей было скудно в волостях с древности развитого земледелия. На юге и центре Вологодчины утесняли крестьян помещичьи, монастырские владения, по Сухоне, Ваге, Вели, Вычегде — казна. Сотни тысяч десятин лесов принадлежали удельному ведомству, казне. Например, корабельные леса. Самовольные рубки — расчистить землицы под угодья — преследовались. В нашей Городишне лесная охрана числила 31 стражника: конные, пешие, поголовно при оружии.

Чем заняться, наконец, с поздней осени до весны?

«Дома и солома едома» — по крайней нужде покидали родную сторону. «Чужой хлеб в горле петухом поет, ночью спать не дает» — стремились не отрываться от хозяйства. Не второй, так каждый третий из сельчан владел каким-нибудь ремеслом.

Весомо было в судьбах страны хозяйственное значение ремесел, кустарничества: домнами мужицких подворий, как в Устюжне Железнопольской, зачиналась отечественная металлургия; домашними ткацкими станами — текстильная промышленность; стуком плотницких топоров в Неноксе, Варзуге и всюду, где шились поморские кочи, лодьи, — судостроение Севера.

Исстари поздней осенью, как никогда раздольно, брали разбег ярмарки, из края в край прокатываясь по Вологодчине: многодневные в Лальске и Кадникове, Богословская, Домшинская, Марьинская (Вологодский уезд), Биряковская (Тотемский уезд), Утманово-Ильинская и Енальско-Воскресенская (Никольский уезд), Усть-Куломская (Усть-Сысольский уезд).

Пропустим завозной товар — ситцы, фарфор и фаянс, самовары, сбрую, галантерею, табак, чай, сельхозинвентарь и так далее. О нем, о белой муке, о рыбе с Беломорья, о лошадях, пригоняемых на торжища с волостей Грязовца, о романовских овцах, ярославском молочном скоте что говорить: пройди-ка мимо! Но ряды с поделками из рога работы мастеров-кадниковцев, каргопольская глиняная игрушка, голосистые кирилловские гармоники, резьба по бересте умельцев Великого Устюга — украшение любой ярмарки. Усть-цилемские, сольвычегодские тканые кушаки: опояшешься, так словно радугой!

Велик был поток из деревень всякого рода изделий в месяц-ярмарочник, да немало чего оставалось и на местах.

Тяга к прекрасному, к идеалу — суть человеческого естества. Кто постиг красоту окружающего мира, тому дано создавать ее — рукотворную.

Воздушно-невесомые, покрытые росписью балконы. Точеные балясины крылечек. На трубах дымари, на кровлях деревянные коники. Уж окна, очи избы, в таких наличниках, такое пущено узорочье — смыкалась в гармоничное единство чудная прелесть полей, лесов, лугов и жилье мужицкое!

Чистота, уряд ставились на Севере превыше всего. Стены, потолки в избе мыли к праздникам, не ежедень ли с дресвой шоркали до восковой желтизны полы, лавки.

Ступишь за порог, как в сад: половики постланы пестрые, голбец, опечье цветисто расписаны, разукрашены, божница осенена полотенцами в кружевах, под матицей простерла щепочные крылья Птица-Солнце. Хочешь, не хочешь, а шапку долой:

— Здорово живите, хозяева!

Кружева, будто от снега воспринявшие белизну, от инея на березах — узоры. Нарядность прялок, шкафов-посудниц. Чего ни касался мастер, в душе художник, несли изделия печать таланта и вкуса.

Что себе, что по заказам, что на продажу. В Вологодском уезде, допустим, кружевоплетение давало годовой приработок взрослым мастерицам в 40–50 рублей, подросткам в 10–20 рублей. В те времена, напомню, пуд ржи в редкие годы поднимался в цене выше рубля.

Словом, девицам на выданье кружева позволяли и приданое справить, и на святках раз по пять переодеться за вечер на игрищах-посиделках.

Таланты поощрялись, — как находите?

Деревня одевалась раньше с веретена. В порядке вещей, что женщины свободное время уделяли преснице:

Пять овечек стол подъедают, Пять овечек прочь отбегают.

Пряли толстую грубую нить, пряли конопляную — на рыбацкие сети, льняную тонкую — на белье, тончайшую — на кружева, которые шли на экспорт. «Золотницкая нить» была столь паутиниста, скупщиками принималась на вес, золотниками, будто ювелирная драгоценность.

От сердечной склонности облагородить труд украшались прялки. Разбежались по одной слова: «Написано на преснице разными колерами — кустики, а повыше того конь; а повыше кустики; а повыше мужик на лошади; а повыше петух идет, за собой кутюшку ведет; а повыше баба прядет, сидит; а повыше того сидят, чай кушают».

Лопаска — широкая часть пресницы, куда привязывали куделю, — иногда целиком состояла из резьбы. Сюжеты росписей, колорит зависели от принятых в округе традиций, фантазии мастера, его подготовленности. Резьба обычно производилась в более строгом стиле. Орнаменты резных прялок, кросен вместе с орнаментами глиняной посуды, старинных деревенских вышивок — одежды, полотенец, платьев — восходят к неисчерпаемой глубине прошлого. Условные изображения богов язычества, символы солнца, годового круга — голос тысячелетий с какой-то прялицы, рукотерника либо печного горшка!

Горели по избам огни. Вращались гончарные круги, смолистые кудерки выпускал рубанок, летала кисть, чтобы на прялке распустились дивные цветы. Внушал сыну отец:

— Ремесло за плечами не виснет. Не то дорого, что чистого золота, а то дорого, что доброго мастерства. Руки делают — голова кормит. Учись!

Кованые светцы для лучины. Ковши-скопкари, точно отлитые из цельного куска дерева. Выездная упряжь и дуги. Девичьи сундуки-укладки с шитьем. Для себя и своих делалось — стало экспонатом музея!

Нести радость, утверждать надежду на будущее, веру в то, что жизнь труженика, по заслугам его, должна быть яркой, праздничной, крепить в человеке человеческое достоинство — одни и те же корни питали деревенское прикладное искусство и устные календари.

Кроме глины, дерева, бересты, олова и меди, жести — материалов доступных, — северяне пользовались золотом, серебром, ископаемыми бивнями мамонтов, «рыбьим зубом» — клыками моржей. Скань, финифть, эмаль, литье, чеканка — «что очи зрят, то руки делают»! Широк был набор приемов. С пяльцев златошвей, с горна ювелиров, стола косторезов сходили вещи, изумительные по красоте отделки, богатству.

В Устюге развилась чернь по серебру, не имевшая себе равных. Секреты обработки металла, черневого состава, приемы резьбы, гравировки, золочения передавались из рода в род, по-семейному.

Мастера и мастерицы обслуживали нужды церквей, монастырей, работали на вывоз, не исключая зарубежья, хотя опять же много чего оседало в деревнях, городах, таких средоточиях культуры, как Великий Устюг, Каргополь, Холмогоры, Сольвычегодск, Тотьма с уездами.

Наборного ткачества оплечья, рукава праздничных рубах… Белейший тонкий холст нижнего и постельного белья в кружевах. Кумачи, миткаль с многоцветьем узорочья, с символами солнца, богинь-берегинь древности… Парчовые, шелковые юбки, епанчи, душегреи… Женские головные уборы — кокошники, сороки, перевязки, платы — шитые золотыми, серебряными нитями в саженом жемчуге, бисере, перламутре… Платки-ширинки свадебного обряда, одежда для сенокоса, жатвы…

Неужели это создавалось в избах, одевало и украшало деревенских молодаек, девчат-хохотушек?

На Мезени было и Онеге, на Печоре было и в селениях по озеру Лаче, вдоль почтовых трактов к Питеру, Москве.

Вероятно, стоит снова сказать о доморощенных богомазах Поморья. Иконы «северных писем» разительно отличаются размашистой сочностью красок, манерой исполнения канонических сюжетов, да и сюжетами, если отваживались изображать Богородицу за пресницей, Николу Угодника на проселке вытаскивающего телегу мужика из грязи!

Боюсь, сочтут, что идеализирую деревню вчерашнюю, канувшую в небытие.

Простите, что значит вчерашнюю? Ряд промыслов, отраслей прикладного искусства («лицевое», «золотное» шитье, «мороз по жести») к исходу XIX века либо угасли, либо теплились едва-едва. Земледельческий труд обесценивался, и чему было ветвиться, процветать на скудеющей животворными соками почве?

…Глухое тягучее безвременье. На ветру прордеет кисть рябины и, заслоненная хвоей, потухнет, будто искры угасшего костра. Серы пласты палой листвы, своей чернотой валежины напоминают головни. Остов сгнившей на корню березы в грибах-трутовиках, похожих на копыта.

Далеко слышно, как на обломленной ветке березы шуршат ржавые листья, лепечут, бьются, точно бабочка на стекле. Мертвая ветка, потому не облетела.

До конца стойко держались сирые ольхи, могучие лиственницы, и вот голы — ни хвоинки, ни листика…

Прощай, осень золотая!

Продлим обзор устных календарей: были ль, не были, недолго потерпеть, и решит всяк за себя.

* * *

1 ноября — Садок и Иоанн Рыльский.

Православные святцы включали имена пророков, столпов церкви, праведников, независимо от того, кто они по происхождению, где подвизались, как святой Садок — епископ Персидский, как Иоанн — глубоко чтимый в Болгарии святой. Священномученик Садок, пострадавший мученически за веру в 342 году вместе со 128 последователями, в деревенских святцах упоминается еще потому, что ему молились во избавление от «напрасныя смерти».

2 ноября — Артемьев день.

К великомученику Артемию (362 г.) верующие обращались с мольбой излечить «грыжную болезнь», распространенную у тех, кто сызмала нес на плечах тяжкую ношу хлеборобского труда.

Заимствование имен из духовных святцев, можно сказать, и переводило чествуемых пророков, святых, праведников на крестьянское положение, и как бы делало их соседями по житью-бытью сельскому, и освящало труды и заботы земледельца. Но крестьянин, помыслами устремляясь высоко, чаял узреть на образах божниц и свой, мужицкий корень.

Речь снова о Верколе на реке Пинеге, о двенадцатилетнем святом Артемии, погибшем в грозу на бороньбе озимого клина. По обычаям века, обнеся деревянной оградой, тело оставили на поверхности земли. Через десятилетия обнаружилось: прах юного землероба не истлел, по ночам испускает сияние! Больше того, на месте сем души людские просветляются, страждущие и немощные находят исцеление.

Пинежане объявили юного земляка святым. Годы спустя последовала официальная канонизация отрока — под именем праведного Артемия, Веркольского чудотворца. В 1645 году основался монастырь, со временем сосредоточивший за каменными стенами несколько церквей и два собора. Главный — Артемиевский, грандиозное, впечатляющее своим обликом строение, где мощи праведника покоились в серебряной раке-гробнице. Действовала при обители школа, обучавшая детей грамоте, ремеслам.

Праведный Артемий — из ряда так называемых «мирских святых», к которым относится, например, святой Василий Мангазейский, святая Ульяна Лазаревская.

Святая Ульяна — помещица из-под Мурома. В бедственные неурожаем 1601–1602 годы, когда дворяне, изгоняя из усадеб даже слуг, обрекали крепостных на голодную смерть и наживались на спекуляции неслыханно вздорожавшим хлебом, Ульяна делилась с челядью последней крохой и скончалась, спасая других…

Святы правда и честность, свято бескорыстное милосердие, — что к этому добавишь? Разве одно: сегодня принимаются меры к возрождению Веркольского монастыря, чтобы вернулось почитание трудолюбивого и бесстрашного хлебороба, праведного Артемия.

Предзимье. Что там, на Пинеге, — слетал бы, кабы крылья!

Поди, свиваются струи перекатов, только вряд ли ударит хвостом семга в бурунах среди камней: нерест, думаю, окончен.

Лед заберегов отражает алебастр круч, темные устья пещер. А может в вербах шуршит снежная крупка, омута стеклит звонкий прозрачный ледок?

Не слетит в воду желтый лист подразнить хариусов: раньше, что ни упало сверху, рыбки проверят — вдруг съедобное?

В немоту замкнулись леса за деревнями, за луговым прибрежным раздольем.

Погода мягкая, тогда набухают почки черемух, смородины, на межах, серой стерне жнивья в цвету анютины глазки.

Под вечер разведрится, ночь вызнобит недра тайги, промерзнут до дна колеи дорог, и встанет солнце, и вокруг засверкает все в изморози, в инее — от хвоинки до былинки…

Здравствуй, осень серебряная!

4 ноября — Казанская.

Принятая Русью веха движения по годовому кругу, памятная в деревенском.

«Что Казанская покажет, то и зима скажет», — утверждалась природоведами ее важность (вернее, первых дней нынешнего ноября). Сырь, дожди? Все путем: «Дождь лунки нальет — зиму приведет». «С утра дождь дождит, ввечеру снег сугробами лежит». Грянули дни-студенцы, захолодало? Ничего, раз полузимник у власти, и «скачет морозко по ельничкам, по сухим берегам, по веретейкам»!

Время бездорожья: «Выезжаешь о Казанской на колесах, а полозья на телегу клади».

Время сытости: «На Казанскую и у вороны копна», «и у воробья пиво».

Казани вообще в деревенских святцах везло. Найдешь в них Казань-именинницу (15 октября — день взятия города войсками Ивана Грозного), и спустя двадцать дней она в строке.

Собственно, Казанская, одинаково летняя и осенняя — поклонение иконе Божией Матери, чудотворной Покровительнице Руси, российского воинства в противоборстве с инаковерными поработителями.

Осенней Казанской в деревенских святцах отводилась особая роль. Шли расчеты с наемными работниками: «Потерпи, батрак, и у тебя Казанская будет». «Не обсчитывай, рядчик, подряженного: Казанская молчит, да все видит, все Богу скажет».

Возвращались с отхожих заработков.

— Как доехал, парень, из Питера?

— Дородно, дядя, — на липовой машине. В лаптях ушел, в лаптях назад пришел!

Праздник осенью Казанской Божией Матери установился в ознаменование отпора польско-литовской интервенции: в ноябре 1612 года сдались засевшие в Кремле чужеземцы на милость ополчения Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского. К ногам победителей бросали покрытые бесчестьем и позором знамена, оружие те, кто сжег Москву, кто грабил и убивал, глумился над обычаями народа, считая, что он порабощен навеки.

Событие судьбоносное, так почему Казанская за века не подкрепилась поэтичной обрядностью? Ответ сложен, нельзя поручиться за исчерпывающую полноту.

В начале XVII века бушевала кровопролитная крестьянская война. Но самым сокровенным — мечтой о земле, о воле для себя и потомков поступилась мужицкая Русь, спасти бы державу! Тысячи и тысячи казаков, посадских, деревенской голытьбы, с оружием выступавших против бояр и московского царя, громивших поместья дворян-вотчинников, участвовали в сражениях с войсками Речи Посполитой и шведского короля.

Правительство не оценило народного подвига. Окончательно восторжествовали крепостнические порядки, прогосподствовавшие затем два с половиной столетия.

У женской половины Казанская почиталась «бабьей заступницей». О ладе в семье, благополучии к ней припадали с молитвой.

Храмов-то Казанских раньше высилось! В этом ряду церковь на Красной площади, воздвигнутая попечением Дмитрия Пожарского, грандиозный Казанский собор Петербурга с монументами Кутузова и Барклая-де-Толли и белокаменный храм вологодского города Устюжны.

Готовясь отражать набеги польско-литовских отрядов, устюженцы в 1608 году сумели всего за месяц поднять вокруг города крепостные стены, башни, отлить железные пушки, призвать на подмогу ополчения Белозерска, Чаронды.

Враги были отогнаны с потерями.

Дорогой ценой досталась победа: кто пал в боях, кто не превозмог ран, и многие-многие горожане скончались от нечеловеческого перенапряжения.

В храме горят свечи под Образом Божией Матери Одигитрии, участницы битв: в устрашение супостатам икона водружалась над крепостными воротами города. Реликвия истории, овеществленная народная память, да не постигнет ее тлен забвения…

«Казанская морозцам дорогу кажет» — заявляли месяцесловы.

Без запасов топлива худо встречать зиму.

Над собой мужики подтрунивали: «Ни дров, ни лучины — живи без кручины, пляши да смейся, на кулачках грейся!» «Лесом шел — дров не видел» — взять топливо негде, ежели леса за казной, за помещиками. «Не тужи, голова, будут и дрова — нужда придет, из нас щепки щепать начнет!».

5 ноября — Яков день.

Выдавали устные численники нетерпение деревни покончить с распутицей:

— Яков, брат Божий, крупицу пошлет, то с Матрены зима станет на ноги. Ау, Матрена, отзовись — в окна избы крупкой, на дороги снежком!.. С утра, пока холодок, запрягал хозяин лошадку в дровни: распочать поленницу, где осенесь лыка драл, вывезти ко двору «волочугу» сенца.

В лесу снег сберегся, резво припустила лошадка — и, всхрапнув, внезапно осела на зад, хомут надвинулся к ушам.

Тю-ю… Мужик аж присвистнул: дорогу пересек свежий след медведя!

— Но-но, Каряя, — соскочил он с дровней, схватил лошадь под узды. — Чего спужалася? Я с тобой, топор со мной!

Дни, когда «мужик в сани забирается», медведь — в берлогу.

На елке царапины когтей, кора повисла клочьями. Пометку топтун таежных троп оставил: не берись-де со мной мериться силами, сперва ростом померяйся? Ого высота, где космач лапами приложился!

— Шагай… Шагай, милая, — повел мужик лошадь в поводу. — Не с руки нам бояться, пущай медведь трусит.

Загрузившись сеном, возвращались домой — с деревьев капало, в ольшанике у ручья рябчик посвистывал, как дул в серебряную дудочку, ясно выговаривая:

— Пе-еть… петь! Петь-не-перепеть!

С кустов калины на опушке, красневших ягодами, хохлатые свиристели перекликались трельками, будто названивали в звоночки.

Махая батожком, спешил из деревни сивобородый старик.

«Никак Гришуня в церковь? — мужик приставил ладонь козырьком к глазам. — Никак крестины спроворить собирается…».

6 ноября — Арефа, Сисой, Феофил, Афанасий.

7 ноября — Маркиан, Мартирий, Анастасия.

Нарекали новорожденных, выбирая имена из святцев, так сказать, по согласованию заинтересованных сторон.

8 ноября — Дмитриев день.

В Вологде совершается память святого Антония, епископа Вологодского и Великопермского.

Забрался мужик в сани. «Дмитриев день перевозу не ждет» — слышится далее в устных численниках. Мороз реки Севера под лед берет, «без топора, без клиньев мосты мостит».

Тепло на дворе, приговаривали: «Покойнички по нас радуются».

Все в том, что Дмитриев день ознаменовывал одноименную — родительскую, поминальную — неделю.

Наши предки исповедовали: «Человек рождается на смерть, умирает на жизнь». Пред горькой неотвратимостью смирись: «Все там будем». «Семи смертям не бывать, одной не миновать».

Бесконечность жизни древние славяне прозревали на примере природы, зимой отходящей на покой, подобный смерти, весной вновь воскресающей; бессмертие духа — в делах земных. Душа человека, по их поверьям, трое суток витает подле покинутого ею тела: голубем объявится, огоньком на кровле, порхнет к окну белой бабочкой. Погребен усопший — а обряд прощаниям с причетами, плачами достигал высочайшей трагедийности, — в доме девять дней чудится его незримое присутствие. Затем душа покидает вещественные пределы до «сорочин», мятется, страждет, прежде чем сойдет в мир загробный, обреченная для вечных мук или вечного блаженства. Пожни, что посеял: «Доброму — память, злому — забвенье»!

Казанскую, заметим, не везде праздновали. Дмитриевская неделя, напротив, охватывала грады и веси без исключений.

Пиво, блины, пироги, разнообразная снедь — мужики столь усердно помянут родителей, с песнями катят от погоста. Иного клирошанина под руки волокут, болезный, ногами не владея, порывается плясать.

«Живы родители — почитай, а умерли — поминай» — народом закреплено. Провожай со слезами, поминай в радости».

Под стать Казанской, Дмитриевская неделя на Руси введена сравнительно поздно.

Осенью 1380 года Москва встретила поределые полки Дмитрия Донского. На поле Куликовом костьми полегли тысячи русских воинов, почти поголовно — северяне из дружин белозерских, Кубенских, первыми принявшие на себя напор орд Мамая.

Веками величаво и скорбно гремели колокола Дмитриевской недели в помин тех, кто смертью смерть попрал в битвах за отчую землю и кто родную землю пахал и холил, до нас ростил хлеб.

Народная мудрость, ратуя за нерушимость связей поколений, провидела в ней основу культурного наследия. Священна память о предках, пребудь она извечно жива, и, как с древности приговаривали, береги — «свеча бы не погасла»!

Дополним: в Сибири Дмитриев день праздновался одновременно как годовщина разгрома Ермаком хана Кучума (1532 год).

Сопутствовали памятной дате выводы из наблюдений за природой, проверявшиеся местным опытом.

«На дедовой неделе отдохнут родители, стоит оттепель — всей зимушке-зиме быть с теплинами».

«Дмитрий по снегу — весна поздняя».

«Дмитрий на лодке — Егор вешний на санях».

9 ноября — Несторы.

Книгочеи издревле благоговели перед святым Нестором летописцем, (XI-ХП вв.), монахом Киево-Печерской Лавры. Перу преподобного принадлежат жития Бориса и Глеба, Феодосия Печерского. Творение Нестора «Повесть временных лет» — источник непреходящей значимости об историческом прошлом Руси.

10 ноября — Параскева Пятница и Ненила.

В устных календарях — льняные смотрины, льняница, бабья заступница.

Образ мученицы Параскевы, нареченной Пятницей, углублялся в быт с первых веков христианства. Покровительницей торговли видело ее купечество: за прилавком подмога, на волоках охрана обозов, караванов с товарами. Воды, колодези Параскева бережет, потому бьющие из-под земли ключи подчас объявлялись пятницкими. Возле них, как на дорожных перекрестках «рассохах», ставили часовни, киоты-голубцы с ее иконой.

Позади Тит-грибник, бруснике, клюкве от Лупа и Марфы воздана честь: сусеки с зерном, возле гумна клади снопов, в подполе туеса, бочки груздей, волнух, капусты, моченой ягоды.

Не кличут ребятишки «чабанье», не зазовут девок, женок Поморья на «водоноску» — перед выходом судов в море запастись пресной водой…

Что тогда сельским Параням и Ненилам от забот отпуска нет?

Главное скот. О «десятидворцах» таежной полосы, бедной покосами, где на десятерых была одна коровенка, не пропустим. Упомянем, что на Виледи во дворах стояло по 7–8 коров, у многосемейных и больше. Там же производилось до 50 пудов льноволокна на хозяйство. Стланец росяной вымочки, куделя вилегодская, высшая ей цена и спрос!

Октябрьская трепальница не осиливала обработку льна, коли в уездах выращивали его десятками тысяч пудов. Может, зря говорят: «Параскева — пряхам заступница», самое время Ненилу-льняницу чествовать? Тяжел труд пустить кудельку на прялку.

Чтоб скрасить его, женщины лен мять, трепать собирались на гумне веселым обществом. Друг перед другом состязались в ловкости, неутомимости. Замкни уста, как старались девчата перед будущими свекровями, золовками.

Дальнейшая обработка льна продолжалась семейно: мать с дочерьми, большуха-свекровь с невестками. Захолодало, трудились в банях.

Свободное от кострицы волокно пропускалось через щети. В левой руке горсть волокна — «повесмо», в правой — щеть, для первого очеса крупная, железная. К ногам падали «йзгреби», материал низкосортный. Для второго очеса щеть брали из свиной щетины — у ног скапливались «пачеси». Длинные, гладкие волокна, куделя, оставались в руке. Из этого сырья получалась тонкая, прочная пряжа.

Куделю несли на смотрины — через деревню, освятить в церкви. Полюбуйтесь, люди добрые, оцените, чья куделя — чистый шелк!

Замужние били поклоны святой Параскеве: Пятница, осеняя домашний очаг, вознаграждает счастьем чтущее ее род-племя.

Девицы молились: «Матушка Прасковея, пошли мне женишка поскорея!».

Кое-где долг обязывал женщин подносить иконе святой Параскевы дары — «на чулочки», «на передничек». У мужиков, наблюдавших эти ухищрения, в бороде усмешка:

«Добрая жена да жирные щи — другого счастья не ищи».

Парни про себя смекали: «Кабы всякому по нраву невесту, дак царствия небесного не надо, на земле был бы рай».

Высокое почитание святой Параскевы Пятницы выражалось в том, что вместе с избранным кругом святых — Николаем чудотворцем Мирликийским, Георгием Победоносцем — для нее допускались скульптурные, рельефные изображения.

Образа эти — резьба и раскраска — трогательно впечатляющи, исполнялись они мастерами с любовью. Для жен, невест, для страдалиц безвестных, кому молитва святой Параскеве Пятнице-заступнице — в жизни опора, последняя надежда.

Думается, уместно упомянуть: среды и пятницы по канонам православным относятся к еженедельным постам. 12 пятниц наипаче почитай! Кто на первой неделе Великого поста пятницу блюдет, тот от всякой беды огражден… Перед Духовым днем пятницу чтишь, меч тебя минует… Перед Вознесением пятница — от скудости, житейских невзгод избавление… На Ильин день пятница — поклоняйся, и ни огонь, ни железо тебя не возьмут…

Богов Древнего Египта на школьной скамье изучаем. Мифы Эллады знакомы с детства. Католическую Европу познаем по живописи, сосредоточенной в картинных галереях.

Хорошо бы и к верованиям кровных пращуров проявлять живой интерес. Ведь, напрочь отсекая дальнее и ближнее родство, мы, пусть и образованные, духовно богатыми не сделаемся.

11 ноября — Аврамий и Настасья.

В устных календарях — Абрамова вечерня, овчарник, овечница.

Ясно, кому день посвящался, чей труд встарь им освящался. Праздник южный, степной. На юге содержались отары не считаны. Северяне же припускали к зиме овечек, сколько позволяли корма.

Около 600 тысяч голов, вместе с козами, на Архангельскую и Вологодскую губернии, знаете, не густо. Из них 120 тысяч забивалось на мясо. Больше на собственные нужды деревни.

Куда денешься, коли цены нет настоящей. Разве нашлось бы тогда что-нибудь из мехов дешевле овчины. Спрос на баранину низок: вывези, намаешься с нею на базаре. Совсем же без овец подворье — не подворье. «Руном с овцы одевались и отцы». Полушубки и тулупы, зимние одеяла, валенки, шапки и рукавицы — все овечка.

За некоторые повадки, по правде говоря, молвой эта животинка не жаловалась. Тупа, к корму привередлива.

«Овца не помнит отца, а сено ей с ума пойдет: сыта — кричит, голодна — кричит».

Поговорок, прибауток с намеками то-то гуляло меж мужиками!

«Посади деревенскую овцу в почет, будет хуже городской козы».

«Не прикидывайся овцой — волк съест».

«Не верти головой, как бешена овца, не продали б татарам»!

В чем состояло отличие Абрамовых, вечерин, мне неизвестно. Может, вместо кудели пряли шерсть? Но помечены устными святцами, стало быть, соблюдались — спасибо за них Авраму! Устроить посиделки, примите во внимание, было недешевым удовольствием: девки за наем избы платили, например, в Поморье, по 10–15 копеек с косы, за ними было мытье полов, лавок и трата керосина на освещение.

На дворе, как назвали, серебряная осень — в иглах инея на изгородях, в трелях-колокольчиках свиристелей и дудочках рябчиков с ольх над ручьем. Малые реки покрылись льдом. Земля мерзнет.

Обняв лапами, прижав малышей к груди, небось медведица десятый сон досматривает, да и медведь непрочь улечься.

Снежку бы… Скорей бы снег!

12 ноября — Зиновей и Зиновея.

В устных календарях — именины порошам, юровая, синичий праздник — зинькин день.

Лед кладет предел летним, осенним способам рыбного лова, тек народ с тоней, со становищ по домам. Что тут помешает справить поморам привальную, в бане всласть попариться, поднять чарку в застолье-беседушке?

Юровая — подготовка к переходу, сам переход на подледный промысел, нередко со сменой орудий лова, пород вылавливаемых рыб, в заново сколоченных артелях.

Снег лишь слегка замусорил траву, стерню полей — бывало, все равно именины порошам. Спозаранок сутолока в барских усадьбах где-нибудь под Кубенским, Криводиным, Перьевым. Кони грызут удила, псари снуют, разодетые в чекмени с галунами, за спиной медные рога.

Сегодня одного зайчишку да возьми с гону в почин отъезжего поля!

Дотемна трубили на лугах, на пажитях рога, рыдали, заливались пущенные по зверю своры гончих и борзых. «Рубль бежит, сто догоняет, а как пятьсот споткнется, неоценимый убьется», — высмеивала деревня барские забавы.

Добытчики пушнины дни считали, когда пороши углубят снег, чтобы открыть промысел капканами. С половины сентября они «лесуют»: сначала по боровой дичи, потом с ружьем и лайкой по белке, кунице, выдре.

Жердочки, слопцы, шатры, кулемы, силья — немудряще был вооружен охотник, да что ни снасть, опытом тысячелетий проверена, и на тропах — потомственные таежники. Более 5 миллионов одних рябчиков ежегодно поставляли Север, Сибирь, богатые лесами губернии. Дичь водилась отменная: не случайно герб Пинеги украшали изображения рябчиков.

Ладно, рябчики на городском гербе, но городской трактир без рябчиков в сметане — помилуйте, кто бы поверил!

Полузимье… «Синичка — воробью сестричка». «.Синичка пищит — зиму вещит».

Бледные, как со страху перед морозами, щеки, желтый на пуху жакет, черная шапочка, черный галстук — не забыли ее? Напомнит вертячка треньканьем у крыльца:

— Зинькин-день! Зинькин-день!

Вывесь птичью столовую, и ты себе доставишь удовольствие, и воздашь должное обычаю дедов-прадедов, который свидетельствует о нравах, характере народа красноречивей, чем что-либо другое.

Большие потери несут маленькие зимовщики от холода, бескормицы. Нужда прибивает зимогоров к городам, к селам искать у людей участия.

«Невеличка птичка-синичка, и та свой праздник помнит», — говорилось в деревенских святцах.

За синицу ручаемся, за другую сторону с ответом затруднимся. Встарь осенью выставлялись дуплянки, глиняные, из лык плетенные птичьи домики, потом уж стали весной их развешивать с Благовещенья. Характерная черточка спада вековых обычаев. Искусственные гнезда зимой оделяли птах приютом. В обветренных, мытых дождями этих поделках весной охотнее поселялись скворцы, горихвостки, мухоловки, нежели в только что выставленных. Так что был резон проводить «день птиц» глубокой осенью.

13 ноября — Стихий, Амплий, Урван, Наркисс, Аристовул, Епимах, Аппелий.

Имена эти давались преимущественно инокам при пострижении в монахи. В переводе с греческого Стахий — значит «колос», Амплий по латыни — «большой», «широкий», Урван — «вежливый» и т. д. В обителях, с древности средоточиях учености, просвещения, много занимались переводами, составляли книги, обобщавшие опыт природопользования. Крупные монастыри сами были образцовыми хозяйствами, подобно Соловкам.

В устных календарях — шахмач. Год году рознь. Шаги осени не совпадают с численником. Лед окреп, тогда на Ваге, других притоках Двины проводился обряд «шахмача» на преддверие подледного лова.

Рыбацкие артели собирались из 20–30 человек при строжайшем порядке, при неукоснительном подчинении старшему — «еровщику». Каждый приставлен от него к месту: «долбарь» — пробивай во льду проруби, «лямочник» — тяни веревками невод подо льдом. В артели применялся условный язык: изба звалась «теплухой», ворона — «курицей», озеро — «лужей», заяц — «лесным барашком». Нарушить принятый язык, затеять ссору, уху пересолить — еровщик накажет провинившихся вицей!

Перед первым забросом разрезанный кусками хлеб бросали в мотню невода, проволакивали невод подо льдом и куски-шахмачи съедали. Крупная рыба первой тони продавалась — на свечу в церкви.

14 ноября — Кузьма-Демьян и Ульяна.

В устных календарях — кузьминки, встреча зимы, праздника девичества, курячьи именины.

«Кузьма-Демьян — отверди воды».

К Козьме-Демьяну кутья на столе, огурцы и квас, овсяная каша, кислая капуста. Где храмы, престолы великим бессребреникам, там гулянье шире, хмельней. Не косись, седая старина, «у наших ворот всегда хоровод»!

Смех и веселье: кочет в горшке один, на вечерние парней, девок — по ложке варева не достанется. Добавляли гусей, утей, с пивом жбаны, из подпола сметану. В части районов средней Руси, допустим у ярославцев, молодежь колядовала, словно в святки, встретить бы зиму за богатым угощеньем.

Пусть покажется навязчивым, смотрите, сколько всего устные численники посвящали упорядочиванию досуга молодежи. С доверием к ней, без вмешательства в ее законные права.

Нагрянул праздник — расцветала деревня по белому снежку сарафанами, полушалками. Наигрыши гармоней, девичьи припевки:

Милый во двери ступает, Свои кудри бережет Мы с подружкой рассмеялись Кого надо, тот идет.

Раздавались и такие признания:

то ты, белая береза, Не рублю, а падаешь? Паренек, бесстыжа рожа, Не люблю, а сватаешь.

С голоса певуний попадало тятям-мамушкам на раздумья, на суды-пересуды у колодцев, мол, соседи-то девку насильно замуж выпихивают. Чего там, нынче — праздник девичества и смотрины невест. «Не отпятится Ульяна от Кузьмы-Демьяна» — присловье вековечное, к неделям свадебным примкнутое.

В деревенских календарях бессребреники и чудотворцы Косма и Дамиан покровители ремесел, почет мастерам огня и металла. О собственном положении говаривали деревенские умельцы: «У кузнеца рука легка, была бы шея крепка». «Не кует железа молот, кует кузнецов голод».

Таинственность окружала кузни. Чад, пламя, вздохи мехов и звон наковальни, искры под закоптелые стропила — чем не «преисподняя»?

Кузьма-Демьян славянских сказаний рисовался в совершенно другом свете. Он и учитель земледельца, и обеспечивает пахарей сошниками, ралами, а коли на ниве сам Спас-Христос за плугом, Матерь Божия снедать Сыну носит, то апостол Петр с Кузьмой-Демьяном всегда на поле при Господе.

Привелось раз Кузьме-Демьяну самому напахать: богатырь могутной, смирив змея-дракона, в плуг его запряг. Понукал чудище железной рукой: эй, не вихляй, прямей тяни борозду. Полно тебе полымем беспутно пыхать, послужи на славу Святой Руси. Взметал земелюшку чудо-оратай и у Черного моря отпустил змея: с запалу пил тот, пил соленую воду — лопнул, православные!

Столетиями защитные сооружения по Приднепровью, оберегавшие от набегов кочевников, назывались Змеиными Валами, где чудо-пахарь робил…

Оттого Кузьма и Демьян бессребреники, что, подобно пастухам Флору с Лавром, отвергали мзду за труды. Некому с ними, бескорыстниками, сравниться, кроме калик перехожих, сказочников-бахарей. Народным сказителям, говорят, покровительствовала святая двоица.

На Севере как нигде долго сохранялись традиции словотворчества. В избах Пинеги, Беломорья, за Каргополем жили былины, песни, сказки, причеты. Скажем, от Марфы Крюковой из Зимней Золотицы удалось записать 80 000 стихотворных строк. Былины звучали в тундре, среди ненцев, и это было еще в 30-е годы XX века.

Память! Сколько в человеке памяти, столько в нем и человека, — мудрые слова кем-то сказаны.

Устные календари, живописуя течение осени, изрекали: «Из Кузьмы-Демьяновой кузницы мороз с горна идет», «на всю Русь ледяные цепи куются».

Примечайте, авось понадобится:

«Если Кузьма-Демьян с мостом, то Никола (19 декабря) с гвоздем».

«Что Кузьма закует, то Михаила (21 ноября) раскует».

Межа времен года, однако холод пока что обманчив. Дедушка-сентябрь обернется к внуку-ноябрю: опять развезло дороги в кисель, дождит и мочит. Взор на сыночка-декабря обратит месяц-полузимник, в одночасье погода переломилась: стужа, ветер-щеледуй.

Поимейте в виду, что «Демьянов путь — не путь, только зимы перепутье»!

15 ноября — Акиндин, Пигасий, Аффоний, Елпидифор, Анемподист…

«Пигасий солнце гасит, Акиндин разжигает овин» — из деревенских месяцесловов взято. Для обмолота снопов цепами ток гумен иногда заливали водой. На льду и чище, и молотить легче. Выходит, стужу мужик впрягал в работу, прилучись она ко поре, ко времени.

18 ноября — Галактион и Епистимия.

Галактион с Епистимией, супружеская пара, святые мученики раннего христианства (III век).

Встарь то-то раздолье ворожбе, невестам-славутницам советы: «О женихах, девки, молитесь». Прошенье к Галактиону доходчиво, в зимний мясоед поставят вас под венец.

Ох, разве о венце думушки, кому белый свет не мил и глаза от слез не просыхают! Рыдали гармоники, на улицах сплетались разудалые голоса:

Последний нонешний денечек Гуляю с вами я, друзья, А завтра рано, чуть светочек, Заплачет вся моя семья.

Не поняли, в чем дело? Намек из девичьих припевок:

Рекрута-рекрутики Ломали в поле прутики, Они ломали, ставили, Тосковать заставили.

Ноябрь для армии изымал из семей самых здоровых и крепких молодых работников: по Вологодской губернии подлежало призыву до 20 000. Архангельск перед первой мировой войной размещал батальон, Вологда — два батальона 198-го Александро-Невского полка. Это не значит, что северяне служили единственно в нем. Брали вплоть до лейб-гвардии: например, статных, рослых, но курносых — в Павловский полк.

Единственный сын в семье от солдатчины освобождался.

Прощание новобранцев с родимой стороной, длившееся неделями, сложилось в обряд, расцвеченный ярко, образно, подобно тому, как кисть, резец доморощенного умельца творили из избы райский уголок. Подчеркивалось: «рекрут — отрезанный ломоть». Вставший под знамена будет принадлежать Отечеству, обязан голову сложить за веру и государя. Даже смерть на поле брани не снимет с него присяги: «солдат и на том свете в Христовом воинстве служит».

Сопровождало рекрута в выходах по волости, на ярмарки, игрища почетное окружение из ребят помоложе. На посиделках он кидал в передники девчатам пряники, лампасею. Подружки детских игр, юности — он увидит их спустя годы, уже замужем, с детьми.

Вершиной проводов было прощание с родней. Долг — посетить ее всю. Причитать северянок не учить. Любовь и нежность, ласка и сочувствие, душевное страдание изливались на «рождение сердечное», «гостя долгожданного».

Принимали рекрута радушно, как никого другого, привечали непременно с причетами слезными:

Уж я гляжу, тетка бедная, На тебя, добрый молодец, Любовный племянничек: Идешь ты да не своей волей вольные, Не несут тебя резвы ноженьки, Приупали белы рученьки, Притуманились очи ясные, Помертвело лицо белое Со великого со горюшка.

Соблюдая чин, пригублял он «зелена вина кудрявого», отведывал закусок, чтобы шествовать на очередное подворье.

Выводили его «взапятки», спиной к дверям, лицом к иконам — впредь-де ему бывать, после службы у тети гащивать.

Дома шепоты-перешептывания: к кому наведаться погадать-поворожить о судьбе сына и внука, что в заклад пообещать, не забрили б его во солдаты? Бывало, у гадалки встречались родная матушка и присуха сердечная, наружу выходили секреты сокровенные. Какова окажется лямка солдатская, вернется ли жив-здоров? Готовы любящие женщины душу перепоручить нечистой силе: не сгуби, помирволь нашему рекрутику!

Девица люба как рекруту, так по душе и его отцу-матери, братовьям, тогда на избу запорученницы молодец прибивал пук еловых ветвей, перевитых лентами, притом хвойный букет подносила она сама. Будет зазноба верна, как елка круглый год зелена, — шуметь свадьбе, дайте срок!

В день отъезда в воинское присутствие возле хором толпилась не поголовно ли деревня. Старики наблюдали за поведением лошади, впряженной в сани, в тарантас: стоит спокойно — к добру; переступает копытами, ушами прядет — ой, неладно, крещеные…

Набивалась провожатых полна изба. Благословив сына, мать обливалась слезами, выпевала наказы-заветы сквозь рыданья:

На чужой на дальней сторонушке Служи-ко верою и правдою, Держись за веру христианскую, И слушай-ко властей, судей милостивых, Командиров, офицеров И рядовых-то солдатушек…

Намеренья нет восхвалять казарму, да не вся она заключалась в рукоприкладстве унтеров, муштре, жестокости дисциплины. В строю, бывало, находились даже по 25 лет. Откуда, если не из казарм брались чудо-ботатыри Суворова, герои Бородина, Севастопольской обороны и Порт-Артура, морских сражений при Гангуте, Синопе. Стойкость российского воинства в лишениях походов, презрение к смерти под огнем, верность присяге и Отечеству общепризнанны. Безусловно, эти качества закладывались с детства, семейным воспитанием.

19 ноября — Павел исповедник и Варлаам. В устных календарях — ледостав.

В глубинной тайге Пигасий солнце гасит, над Арктикой простирает крылья полярная ночь. Толстокожих моржей проняло, с лежбищ тронулись кочевать туда, где шире разводья, полыньи, промоины. На леммингов, мышевидных грызунов неурожай, песцов погнало пургой, ветрами в лесотундру.

У нас Павел по снегам белым о будущем загадывал, от него в устных численниках осело:

«На Павла снег — вся зима будет снежной, озимям хорошо».

Мелкие лесные реки бывают взяты до Варлаама в полон, ему по крупным пускать шугу, мерзлый снег, ростить забереги, сужать русла. Соединились берега — ребятишкам бегать на коньках; кипят, плещут дымные струи — вот и «лед с полумостом».

Ледостав и гололед: что ни тропа, то каток; как дорога, то глыбы, комья.

20 ноября — Федот и Кирилл.

Зима ранняя, годилось присловье: «Федот лед на лед ведет». Замешкалась она, уточняли: «Федот лед на реку ведет».

Суда Сухоны, Вычегды, Двины в затонах, на берегах баржи для последующего ремонта, шпаклевки, смоленья.

Поземка. Стынь. Первые сугробы.

От льдов и снегов крестьяне думами о зажиточности, о будущем перекидывали мосты в лето, к осенним нивам.

«Лед несет ровный — и хлеб будет таков».

«Лед намерзает на реке грудами — хлеб уродится грудами».

«Первый снег лег на сырую землю пластом — будешь с рожью».

«Снег привалит к стенам плотно — к недороду, между стенами и снегом промежуток — к урожаю».

Крутила метель, жгла стужа — и отмякло…

21 ноября — Михайлов день.

Архистратиг небесных сил Михаил низринул дьявола и всех павших духов с Неба. Храм-усыпальницу московских великих князей и царей в Кремле назвали его именем — Архангельский собор. Архангельские соборы были сооружены и во многих других русских городах: Смоленске, Нижнем Новгороде, Великом Устюге, Старице, Свияжске и др.

В устных календарях — архангельским лоцманам праздник, куделица Поморья.

Пометки в устных месяцесловах настолько исключают одна другую, насколько ноябрь противоречив. «С Михайлова дня зима стоит, земля мерзнет» — подкрепление октябрьского предсказанья, дескать, снег выпал на Сергия, зима утвердится на Михаилу. «С Михайлова дня зима не стоит, земля не; мерзнет» — опять верно, велика Русь, одинаковых условий перехода от осени к зиме поди напасись.

Михайлов день торжественно отмечался Архангельском — по причине того, что основание ему положил Михаило-Архангельский монастырь. На особицу уважительно чествовались «корабельные вожи» — лоцманы.

Бывало, в навигацию двинской рейд пестрел разноцветьем иностранных флагов. Путь от взморья по реке на десятки верст, причалы ежегодно принимали под разгрузку и погрузку сотни судов: лоцманам, занятым их проводкой, работы хватало!

Профессию «корабельных вожей», искони почтенную, уважаемую, Поморье освоило с конца XVI века, когда Архангельск на многие годы утверждался единственной морской пристанью страны.

Обратимся снова к деревням.

Архангельская губерния засевала льном в 1912 году 414 десятин (против 27 835 десятин Вологодчины). Прясть — куда торопиться? Свет убыл, дни мерклые, стужа крепчает, и ход сороцкой сельди начался, и в метель-поносуху мерзни у лунки, лови ряпушку, навагу — «на тряпочку»…

Но Михаила пришел: женки, за прялки, в Беломорье куделица.

22 ноября — Матрена третья, зимняя.

Две первые Матрены тоже в численниках: с Павлом и Варлаамом, следом с Федотом. Выбирай любую, молвить заветное: «С Матрены зима встает на ноги».

Встала, «сыплет зима из правого рукава снег, из левого иней; бегут за ней метели, над мужиками потешаются, бабам в уши дуют, велят печи топить пожарче».

Ну, зимушка-зима, кому в уши дуешь, кем командуешь!

У деревенских Михайлов и Матрен о печах-то погудок-побасенок, сядь послушать:

— Печь нам мать родна.

— На печи завсе лето.

— Подать оплачена, хлеб есть — лежи на печи.

— Счастье придет и на печи найдет…

23 ноября — Родион и Ераст.

«Придет Родион, зима мужика возьмет в полон» — угроза в шутку и всерьез. «Погода нынче на семерых ездит». «Ераст на все горазд: и на холод, и на голод, и на бездорожную метелицу».

Завернет непогодь, со двора не выедешь на мельницу, в пожни, луга за сеном, в лес по дрова.

«На Ераста жди ледяного наста», поскольку часто валит сырой снег и, выпав, тотчас схватывается коркой.

Соседями у даты приметы: «Иней на деревьях — к морозу, туман — к теплу». «После мороза иней — на большие снега».

24 ноября — Мартынов день и Федор Студит.

«На Мартынов день гусь выйдет на лед — будет еще плавать».

По календарю осень, по погоде зима, раз Федор Студит «на дворе студит, в окошко стучит, ветры голодным волком воют».

Холод, тьма. Нахлесты вихрей со снегом шарят по стене, будто щель ищут забраться, выдуть тепло…

Уснет ли, бывало, в такую ночь старая мать где-нибудь на выселках, починке под Тотьмой, на посаде Устюга?

Как-то там мой, кровиночка родная, под сердцем выношенная?

Перед киотом затеплит она лампаду, хлестнется на пол, жарко молится:

— Господи-Сусе, Владычица Небесная, спаси его и помилуй! И где та Америка, и почто я его отпустила, на дорогу благословила?

Не спится и женке-молодайке в Холмогорах либо Емецке, Каргополе, Мезени.

— Что там наши на Груманте? Бог с ним, со свекром-батюшкой, он моего сманил, с собой забрал, тот поперед отцу слова не сказывал. Никола Угодник, его оборони, дети у нас, по ним изболело сердечушко!

Теплились лампады, не гасли свечи перед образами по ночам.

Трудом и подвигом землепроходцев с Двины и Сухоны, Вычегды и Ваги, роду-племени мужицкого, осваивалось Заполярье, Русь приращивала пашню, сенокосы, раздвинувшись до Тихого океана, на берегах Аляски закладывала невиданные там города и поселенья, заводила земледелие, промыслы.

И это северная деревня далекого прошлого, продолжение городских посадов — в Америке русская речь, близ Амура нива, на Лене церкви и амбары солеварен.

Давайте об этом не забывать.

Хорошо бы тягу наших дедов-прадедов к ремеслу, художествам не объяснять одним-единственным, что «с печи сыт не будешь». В насущных потребностях наших с вами предков было выразить свой духовный мир, утвердить собственное осмысление жизни в зримых образах, в метком слове, самим к красоте приобщаться и приобщить других. Предприимчивости, удали, вольнолюбию узки были околицы: разверни карту и убедись, сколько на ней имен северян-промышленников, мужиков от сохи, от паруса рыбацкого!

25 ноября — Иван Милостивый.

Иван Милостивый отмечал, как непросто устанавливается зима: сегодня дождь или снег — оттепели до Введенья (4 декабря).

26 ноября — Иоанн Златоуст.

Более святителя Иоанна Милостивого, патриарха Александрийского, на.

Руси был известен святитель Иоанн Златоуст. Но деревня обоих знавала по церквам их имени, настенным росписям храмов, иконам, по проповедям и службам. Если о Кузьму-Демьяна «летят на Русь морозы — железные носы», если «Федор не Федора — знобит без разбора», тогда «на Златоуста всякая зябь останавливается в росте».

У ворот зима — поля, луга на покое.

27 ноября — Филипповки.

В устных календарях — заговенье, куделица.

Из прошлого одно уцелело присловье: «Апостол Филипп к веткам морозью.

Прилип».

Канун Филипповского-Рождественского поста плотно обнесен приметами, численники не поскупились. О том, что нынче дождь пророчит урожай пшеницы, иней — овса. Вообще пасмурные Филипповки к хлебороду, а до Рождества ясно, деревья без инея — не жди добра. В расчет брали кое-где нерест налимов: рано трутся — весна будет ранняя; поздно, начали перед зимним Юрьем — естественно, позже затает. Серую ворону и ту не оставили в стороне: «На Филиппа вороны каркают — к оттепели».

Пост. Бывал голодный, настал холодный. Не попляшешь на посиделках — «прядись, куделя, на этой неделе».

«Девушки, девушки, Где берете денежки?» «Летом ягодки берем, Зимой куделицу прядем».

28 ноября — Гурий, Самон и Авив — троица святых.

Для численников выделен один Гурьян на пегой кобыле.

С Гурьяна «всякая нечисть с земли убегает, морозов и зимы боится».

Лошадка, между прочим, по делу пегая: прогалины темнеют мерзлыми листьями, белесы от сухой ветоши трав, под сенью же хвои снег и в оттепели не тает. Лес пестрым-пестр, пашни разлинованы бороздами, где лед, где скопился снег.

29 ноября — апостол и евангелист Матфей.

В деревенских святцах: «На Матвея зима потеет». С октября в шубе, потей да терпи! Дождит, заплавал поверх луж мусор. Над логами сырые туманы. Вот-вот вскроются реки, унесет лед.

Взамен оттепелей холод, ветры-щеледуи, то «быть вьюгам-метелям до Николы (19 декабря)».

30 ноября — Григорьев день.

«На Григорьев день — зима на пегой кобыле». Обильный снег высыпал ночью.

Сразу стало свободней дышать, все вокруг посвежело, ободрилось. В радость сейчас снег, от его белого сияния на душе светлей.

— Лю-лю-лю, — частит малиново-алый щур с еловой мутовки. Хочет птичка вымолвить «люблю», признаться в чувствах к снегу, лесам хвойным и в волнении словно заикается: «лю-лю-лю».

От скирд соломы с поля картавое, горластое:

— Кар-р! Кар-р!

Перебила ворона щура, орет: «Зря… зря!» Зря спешишь со своей любовью. Навалится стужа, закрутят вьюги, тогда что запоешь? Упрям щур, птаха северная, залетная:

— Лю-лю-лю…

Ему ли не вступиться за нынешнюю пору! Кто кроме него оценит редкие после золотой осени серебряные денечки, с солнцем и инеем. Впереди — утомительно долгое, безликое безвременье…

Труды ноября сокровенны и доброта не напоказ.

Последним стаям лебедей, крякв, морской чернети он дул северным ветром к попутью на юг. С его дозволенья глухари собирали камешки по дорогам, по берегам рек — «мельницу», чтобы перемалывать в зобу грубую хвою сосен, перейдя с ягод, зелени на зимнее пропитание. Он, нагнетая холода, приучал зверей, птиц сносить морозы и оделял обновами — кому под перья пух, кому шубы меховые, шелковистые, до весны несносимые. Он уложил медведей в берлоги, барсуков в норы и на елке оставил кроху-королька, доверив малютке в свой час сыграть певучую побудку сугробам чащи.

Снег, валит снег, засыпает опавшую листву, сбитые ветрами сучья и, будто марлей, пеленает разрытое медведем муравьище.

В снегопадах, под разливы зорь ноябрь приблизился к незримой черте, за которой открывается календарная зима.

По свидетельству летописей.

1213 год — ранняя зима погубила урожай. Бесхлебье, дороговизна в волостях Северо-Запада. Ели мох, сосновую кору. Спустя 12 лет голод повторился более страшный: в одном Великом Новгороде умерло 32 000 человек. Через год снова недород, снова смерть косила людей.

1323 — необычайные холода по всей Европе. С ноября замерзли моря: Балтийское на севере, Адриатическое на юге.

1446 год — в землях Московского государства первый мороз пришелся на 11 ноября. Первый снег был в начале декабря, позднее снегопадов не было всю зиму.

1551 год — осеннее «поводье» от дождей, когда лед на реках взломало и унесло.

1678 год — Вологодская летопись рассказывает, что 30 ноября «…в последнем часу дни восста от западные страны страшная и грозная туча с лютым трееканьем грома и молния огненная, опаляющи лютостью огня землю, буря и ветренная з дождем и градом зело страшно и ужаса исполнено великого; и бысть того страшного грому три часа и больше…».

1696 год — зима наступила внезапно: у Архангельска в лед вмерзло 35 кораблей.

ДЕКАБРЬ — СТУЖАЙЛО.

ИЗБРАННЫЫЕ ПАМЯТНЫЕ ДНИ ПРАВОСЛАВИЯ И ПРАЗДНИКИ ДЕКАБРЯ.

1 декабря — Мученика Платона (302 или 306). Мучеников Романа диакона и отрока Варула (303).

2 декабря — Пророка Авдия (из 12-ти) (IX в. до Рождества Христова). Святителя Филарета, митрополита Московского и Коломенского (1867). Иконы Божией Матери, именуемой «В скорбех и печалех Утешение» (1863).

3 декабря — Предпразднество Введения во храм Пресвятой Богородицы. Преподобного Григория Декаполита (816). Святителя Прокла, архиепископа Константинопольского (446–447).

4 декабря — Введение во Храм Пресвятой Владычицы Нашей Богородицы и Приснодевы Марии. Священномученика протопресвитера Александра (1937).

5 декабря — Попразднество Введения. Апостолов от 70-ти Филимона и Архиппа (I). Благоверного князя Михаила Тверского (1318). Благоверного Ярополка, во святом Крещении Петра, князя Владимира-Волынского (1086). Мученика Прокопия чтеца (303).

6 декабря — Благоверного великого князя Александра Невского, в схиме Алексия (1263). Святителя Митрофана, в схиме Макария, епископа Воронежского (1703).

7 декабря — Великомученицы Екатерины (305–313). Преподобного Симона Сойгинского (1562).

8 декабря — Отдание праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы. Священномученика Климента, Папы Римского (101), и Петра, архиепископа Александрийского (311).

9 декабря — Преподобного Алипия столпника (640). Освящение церкви великомученика Георгия в Киеве (1051–1054). Святителя Иннокентия, епископа Иркутского (1731).

10 декабря — Иконы Божией Матери, именуемой «Знамение». Знамение Пресвятой Богородицы, бывшее в Новгороде Великом в 1170 г. Обретение мощей благоверного князя Новгородского Всеволода, во святом Крещении Гавриила, Псковского чудотворца (1192). Преподобномучеников 17-ти монахов в Индии (IV). Преподобного Романа (V).

11 декабря — Преподобномученика и исповедника Стефана Нового (767). Священномученика митрополита Серафима (1937).

12 декабря — Мученика Парамона и с ним 370-ти мучеников (250). Преподобного Акакия Синайского (VI).

13 декабря — Апостола Андрея Первозванного (62).

14 декабря — Пророка Наума (VII в. до Рождества Христова). Праведного Филарета Милостивого (792).

15 декабря — Пророка Аввакума (VII в. до Рождества Христова).

16 декабря — Пророка Софонии (635–605 до Рождества Христова). Преподобного Иоанна молчальника, бывшего епископа Колонийского (558).

17 декабря — Великомученицы Варвары и мученицы Иулиании (ок. 306). Преподобного Иоанна Дамаскина (ок. 780).

18 декабря — Преподобного Саввы Освященного (532). Святителя Гурия, архиепископа Казанского (1563).

19 декабря — Святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских, чудотворца (ок. 345).

20 декабря — Святителя Амвросия, епископа Медиоланского (397). Преподобного Нила Столобенского (1554). Селигерской (Владимирской) иконы Божией Матери.

21 декабря — Апостолов от 70-ти Сосфена, Аполлоса, Кифы, Тихика, Епафродита, Кесаря и Онисифора (I).

22 декабря — Зачатие праведной Анны, егда зачат Пресвятую Богородицу. Святой пророчицы Анны, матери пророка Самуила (1100 г. до Рождества Христова). Иконы Божией Матери «Нечаянная Радость».

23 декабря — Мучеников Мины, Ермогена, Евграфа (ок. 313). Блаженного Иоанна (1503) и родителей его блаженного Стефана (1446) и блаженной Ангелины, правителей Сербских.

24 декабря — Преподобного Даниила Столпника (489–490). Преподобного Никона Сухого, Печерского, в Ближних пещерах (XII). Преподобного Луки Столпника (ок. 970–980).

25 декабря — Святителя Спиридона, епископа Тримифунтского, чудотворца (ок. 348).

26 декабря — Мучеников Евстратия, Авксентия, Евгения, Мардария и Ореста (284–305).

27 декабря — Мучеников Фирса, Левкия и Калинника (249–251).

28 декабря — Собор Крымских святых. Преподобного Трифона Печенгского, Кольского (1583).

29 декабря — Пророка Аггея (500 г. до Рождества Христова).

30 декабря — Пророка Даниила и трех отроков: Анании, Азарии и Мисаила (600 г. до Рождества Христова). Преподобного Даниила исповедника, в схиме Стефана (X).

31 декабря — Святителя Модеста, архиепископа Иерусалимского (633–634). Священномученика Фаддея, Тверского (1937). Прославление праведного Симеона Верхотурского (1694).

* * *

Синий снег, изжелта-розовые лужицы света, процеженного сквозь темь хвои. Блеклого пятнышка в небе едва хватает зажечь одиночные искры инея.

Под чехлами валежник, муравьища. Цепенеют ели, глухоманные колокольни. Стучит где-то дятел, словно сторож с колотушкой на обходе покинутых хозяевами хором.

Ночь обгоняет день. Морозы жучат…

Между тем «маткой» прозывали зиму в деревнях: «Сердита матка, да прикрыла деток до красного дня пуховым одеяльцем».

Портняжила осень без ниток, без иголок, с туч сматывая белые холсты, пух и меха. Все прибрано теперь, прикрыто. Покоиться полям, лугам под одеялами, молчать таежным колокольням, пока солнце не призовет их сотворить благовест, и снег даст голос ручьям, и пошлют елки вместо звона-трезвона тучи семян-летучек в залог грядущим лесам на века вперед!

Матушка-зима сколь заботлива, столь строга. Кто есть под ее началом, представь отчет, чем занят и каково ему живется-можется.

Лось у сосны заправлялся смолистыми лапками хвои, зацепил рогами о дерево — слетала с головы корона…

Глухарь, вырываясь утром из ночлежной лунки в сумете, мазнул крыльями по снегу…

Белка, завтракая, лущила семечки из еловых шишек, пускала шелуху по ветру…

Следы, на снегу следы — в почин охоты по белой тропе, капканьего промысла! Охота занимала важное место в занятиях северян, даже если пропустим забой тюленей на лежбищах, моржей во льдах, дававший не меньший прибыток, чем промысел дичи и пушнины.

Таежные пространства в искони охотничьих районах были поделены с той же основательностью, как рыбные тони. Участок промысла, закрепившийся за семьей, по-местному «путик», являлся, в сущности, наследственным владением. Год за годом ставились самоловы: слопцы-пасти, плашки, силья-пружки, жердочки. Строились шалаши, избушки.

Порох, дробь стоили денег. И ружья-то: «ствол со Щукина, ложа с Лыкина, замок с Казани, курок с Рязани, а шомпол-забойник дядя из полена сделал!» Поневоле надежды возлагались на поставушки.

Промысловые угодья ограждали «знаки» — затеей с зарубками на деревьях, развилках троп, опять же наследственные в той или иной семье.

Охотник чувствовал над собой постоянный контроль. Не в его интересах было дотла вылавливать птицу, не оставлять на расплод пушного зверя. Подчас сельские общества на сходках выносили решения строже государственных, обязательные к исполнению: о сроках заготовок боровой дичи, выходе на белкованье, о снастях и их количестве. Нельзя подрывать запасы таежного добра. Добра скудеющего — с вырубкой и пожарами лесов, разработкой угодий под пашню, покосы.

Возможно, с XVI века стал исчезать соболь, чье распространение, судя по документам, охватывало Ярославщину до Углича. Судьбу соболя готовилась разделить куница. Некогда поселения бобров — «гоны и ловищи» — грамотами из Москвы жаловались знати, монастырям. Уже к XVII веку бобровые меха реже встречались на ярмарках, в распродажах, хотя островками бобры жили за Тотьмой и два столетия спустя. По борам-ягельникам пасся стадами дикий северный олень. Любопытно, что в Великоустюгском лесничестве олени преобладали численно над лосем. В моей родной стороне оленьи рога употреблялись как вешалки для одежды, а по реке Городишне, например в деревне Дунай, ими венчали коньки-охлупени изб.

Дни за днями охотник был один на один с тайгой. Припозднился на путике, до избушки-балагана далеко — коротай ночь под елкой. Мороз твой и снег твой до последней пушинки.

Пощелкивали от стужи, скрипели деревья. Шныряя бесшумно, ухала сова, скрежеща клювом, словно от злости к огню, к неприхотливому уюту охотничьего привала.

— На свою голову эдак бы тебе голосить, — бормотал полесовщик, ворочаясь на груде елового лапника. — Полетай у меня, погаркай — спущу наземь вопленицу.

Палить по совам — напасись зарядов! Опускалось ружье. Звезды что-то мутнеют, верховой ветер усилился. Поворачивает погода к ненастью. Капканы запуржит, поскидает силья на рябчиков…

Вот кто понимал природу — коренные таежники! С их наблюдений деревенские святцы заселились пернатой и четвероногой живностью. Гуси на озимях, журавли под облаками, в берлоге медведь, волки у околицы — на кого и нетссылок в приметах!

«Белка рано побусела (сменила летний мех) — к скорым холодам».

«С головы белка линяет — на гнилую зиму».

Действовали самоловы без выходных. Перерыв, порой на несколько суток, за зверьми.

«Лиса у нор толчется — к вьюгам».

«Белка засела в гайне (гнезде) — грянет стужа либо ветреная непогодь».

Обходы ежедневны, поскольку протяженность ловчих троп исчислялась десятками верст: «Белку ловить — ножки отбить».

Применялись прикормки: куницу берешь — выложи мед; белку — сушеные грибы; зайца — с осени осин наруби. Тончайшим было знание повадок, словно бы охотник мыслил за зверя, за птицу, ощущая слиянность с миром хвои, сыпучих снегов, зорь утренних, сонных зимних рассветов.

Что нива, луг, что тайга и тундра — урожаи чередуются с недородами.

Сносным выдался 1905 год: архангельские охотники предъявили меха 226 тыс. белок, 10 300 горностаев, 1100 лисиц, 2700 песцов, 1100 куниц и т. д.

Вологодчина, главным образом Сольвычегодский, Яренский, Усть-Сысольский, Вельский уезды, предложила в 1913 году 154 165 беличьих шкурок, 64 450 — заячьих, 12 398 — горностаевых, кроме собольих, куньих, рысьих.

Соболей добывали охотники коми, промышлявшие пушнину по Печоре, ее притокам и за Уралом, где простиралась богатая зверем кедровая тайга. Впрягшись в нарты, добытчик проделывал сотни верст сквозь гари, буреломы, через болота, едва промерзшие с осени. Тут ни избушек, ни становищ — отдых, ночевки только у костра. Все волочи на себе, черенки ложек и то срезали, сбавляя вес поклажи. Охота ходовая, с ружьем изнурительна: не у всякого доставало на нее сил.

В промысле отличались ненцы Болыпеземельской тундры, в частности на лове куропаток, зимними скоплениями которых буквально кишели ивняки вдоль рек. Ставили силья взрослые и дети. Беднота, конечно, безоленная в первую очередь. Пастухам не до ловель! А брали птицы порядочно: случалось, на семью по несколько тысяч. Груды дичи, разве ее продашь? Белоснежные шкурки шли за рубеж, а мясо… Мясо раскупала такая же беднота — по 80 копеек пуд!

Полесовщик в сезон зарабатывал рублей 20–30. Кто больше, кто меньше. Беличью шкурку принимали за 20–40 копеек, лисью — за 10–15 рублей. Еле-еле хватало денег на уплату податей, ради чего иные и занимались охотой.

«Ходить по лесу — видеть смерть на носу». Преследовали простуды. Растяжение мышц, заурядный вывих, случись незадача на путике, могли обернуться роковым исходом.

К охоте-«лесне» приучались сызмала, успеть бы до возмужания овладеть секретами удач, навыками поведения человека в тайге. Раньше, чем букварь, ребятишки умели читать следы, высечь кресалом искру и зажечь костер, сложив топливо таким образом, чтобы теплина грела и без присмотра не гасла; по расположению муравейников под деревьями, мху на стволах определять стороны света.

Мало добиться успеха — убереги меха и дичь. Медведь-шатун, росомаха набегут не набегут, так от мышей чем оборониться? Вдруг посторонний польстится на твое добро?

Подобно домам в деревнях, лесные избушки сроду не знавали замков.

Низкий потолок, очаг — груда камней, под бревном-матицей торба со спичками, горстью-другой крупы, пучки трав на заварку лесного чая.

Покидаешь привал — дров наруби, приготовь лучины. Хлеб сам себя носит, но отсыпь в торбу сухарей, удели соли, спичек.

По-всякому мне приходилось: в болотах погибал, в озерах тонул. Да и радости пережито на двинских разливах и в глуши Мехреньги, на Пучкасах Присухонья! Признаться, нигде не бывало теплей, уютней, чем в дымных промысловых хибарах.

Ведь там не столько очаг согревал, сколько забота безвестного трудяги, поставившего здесь приют, открытый для скитальцев лесных дебрей.

Раньше было разорить промысловую избушку — обречь и себя, и потомков на позор, на бесчестье. Худая слава горше смерти…

Шумит бор, пошумливает. То ли сопереживает с тобой заодно печаль завьюженных полян, то ли повесть ведет о былом, когда тайгу искрещивали лыжни добытчиков пушнины, сам-друг с рогатиной выходил к берлоге отчаянный медвежатник. Или про то бор неспешно сказывает, как, предвидя строгую зиму, с осени муравьи утеплялись, наростив обвершья рыжих куч; как крот в подземные норы затаскивал пряди сухой травы?

Посеял снег, спутал хвойные речи.

Сыплет, валит снег — прядет зима.

Не устать зиме прясть, снегу кудесить! Затейлив, пустил снег по сучьям белых змей, рассадил неведомых зверюшек. Здесь пухлый надув содеял из пня Бабу Ягу рядом с лешим; там в кустах, облепленных, окрученных, возник слон. Врос слон ножищами в сугроб, вот-вот затрубит — про звездные ночи и волчий вой в омытых луною полях.

Напомним, что славяне-русичи, пропуская весну и осень, по их мнению зависимые, несамостоятельные времена года, резали годовой круг пополам: «Лето — припасиха, зима — прибериха».

«Зима тепла не носит» — значилось в месяцесловах.

«Зимой солнце сквозь слезы улыбается».

«Зимой солнце морозит».

Огромно внимание, уделяемое устными численниками ходу перемен, в надежде предвосхитить грядущее. Вот из вчерашнего прогноз: «Сырое лето и теплая осень — к долгой зиме». Зима и сама влиятельна.

«Зимнее тепло — летний холод».

«Зимой вьюги — летом ненастье».

«Зима снежная — лето дождливое».

«Зимой сухо и холодно — летом сухо и жарко».

Народное погодоведение считало нужным углубить зависимость времен года: «Семь годов зима по лету, а семь годов лето по зиме». Бытовали и другие заверенья: «Три года зима по лету, три года лето по зиме, три года само по себе».

Связи месяцев, кровные, родственные, продлевались на полугодовой срок. Декабрю противостоит и вместе с тем соответствует июнь, январю — июль и так далее по кругу. То есть сегодня морозы, многоснежье — июнь отзовется зноем, дождями.

«Студень», «стужайло» — декабрь земледельческого календаря. Должно ему отметиться холодом при ветрах, инеем, снегопадами.

«Студен декабрь — на всю зиму землю студит».

Во благо мороз и осадки: «Большой иней, бугры снега, глубоко промерзшая земля — к урожаю».

Время неспешное: «Лето бежит вприпрыжку, зима бредет, понурив голову».

Признавали деревенские, от сохи и бороны, природознаи: «Пройдет декабрь с пасмурным небом — жди урожая, а с ясным — голодного года». Вообще, «горя у декабря полная котомка — бери, не жалко, а счастьем старик силен на посуле». Ходило о нем присловье, дескать, декабрь «старое горе кончает, новому году новым счастьем дорожку стелет».

* * *

1 декабря — Платон и Роман.

В устных календарях — зимоуказчики.

«Гляди зиму!» — предлагали деревенские святцы. «Платон и Роман кажут зиму нам». Весом нынешний денек: «Каков Платон и Роман — такова и зима». Прибавлялось уточнение, мол, «Платон да Роман зиму кажут, а Спиридон да Емельян (22 декабря и 21 января) зиму скажут». Срок опускался солидный. Не сразу, конечно, выявится характер наступающей зимы. «Зиму гляди, чтобы похвалить на масленицу», то есть когда минует.

В рамках старого стиля составлялись устные численники. Так что покамест ноябрь, долгонько Гурьяну разъезжать на пегой кобыле. Не у нас, то на юге, откуда, собственно, подвинулись из степей в тайгу месяцесловы.

Зыбучи прикрытые снегом болота, на дорогах гололедица, только лошадка-то не притомилась.

2 декабря — Авенир, Варлаам, Андриан.

3 декабря — Прокл.

Дань суевериям, предрассудкам старины. Знахари, бабки-шептуньи нарасхват: «На Прокла всякую нечисть проклинают». Перед стужами провалилась сквозь землю некошная погань, сотворить же от нее заговор не хуже. Как чиста зима, будь наше подворье-дворище чисто.

4 декабря — Введение, ворота зимы.

Двунадесятый православный праздник Введение во храм Богородицы и Приснодевы Марии.

Переиначили его численники, избрав предлогом созвучие слов:

Введенье пришло, Зиму в хату завело, В сани коней запрягло, В путь-дорожку вывело, Лед на речке вымело, С берегом связало, К земле приковало…

Совпало по погоде, сказывали: «Введенье наложило толстое леденье». «Введенские морозы рукавицы на мужика надели, стужу установили, зиму на ум наставили».

Поверхностно остыла земля, погода колеблется. Холодам, вьюгам ворота настежь, и слышишь — с крыш ручьи, с реки грохот: «Введенье ломает леденье». Уместнее было присловье, мол, «введенские морозы зимы не ставят». Сырь, оттепели весьма сейчас обычны.

Первые, образно говоря, именные морозы и первые зимние — Введенские торги. Ходкий товар на них сани — от розвальней, кошевок до выездных, праздничных с козырями.

На пять дней разворачивал ярмарку Грязовец. От ее прибылей перепадало городу: приятно удивлял приезжих ухоженностью, благоустройством. На три тысячи жителей телефон, вблизи летний курорт.

Ясно, торговали кое-чем и кроме саней.

Купля и продажа. Цены приемлемые, коли пуд ржи 70 копеек, льноволокна — 6–7 рублей.

Кипенье, сутолока под дощатыми навесами, у балаганов-времянок. Гомон, выкрики:

— Польты… С Парижу польты, сукно гамбургское!

— Махорка — мухобойка! Один курит — семеро вповалку лежат. Ярославский табачок: затянешься, домой пятками вперед воротишься.

— А во сусленики-пряникй, во пышки — налетай, ребятишки!

Гудит торжище. Вынесены самовары, пускают на мороз клубы пара. В начищенных боках отражаются груды баранок, кренделей. Половой колет сахарную голову — аж синие искры сыплются. И у стола с самоварами, и возле рядов с ситцами, галантереей, и у коновязей с лошадьми на продажу — везде протянутые руки:

— Подайте, Христа ради.

— Коий день не евши, век буду Бога молить…

От нищих отбою нет, где бы ни проходили торжища — в Кеми ли, в Усть-Сысольске ли уездном, в Важгорте ли, куда, кстати, поставлялись белые куропатки и чудное рукоделье ненок.

Богачи Мезени, Пустозерска, сел Беломорья, сосредоточив владение судами, снастями, снабжение продовольствием, припасами, тех же ненцев зажимали в кулак и русским не давали спуску. Тундра нищала, беднели рыбачьи становища, которые только с Печоры брали по 10 000 пудов семги ежегодно. Куда уходили богатства, не спрашивай, когда из-за засилья скупщиков и перекупщиков, сбивавших цены, плохой оснащенности рыбаков хирел тресковый промысел Мурмана, в приречных деревнях все больше появлялось «десятидворцев», кто содержал коровенку одну на паях с соседями.

70 копеек пуд ржи, 80 копеек пуд куропаток — на это ведь с какой стороны прилавка посмотреть!

Введенье — традиционные рыбные ярмарки. С них, с Поморья, лился неиссякаем поток в Россию из зимы в зиму.

Помните, Хлестакову в «Ревизоре» Н.В. Гоголя понравилось угощенье на обеде? Столичная штучка, Иван Александрович поинтересовался, что ему подавали, и получил в ответ:

— Лабардан-с.

А «лабардан», знаете, просто вяленая треска.

Воспользуемся поводом отметить: волостные торжки, базары собирались почти каждый месяц, иногда еженедельно. Так, в село Архангельское съезжались торговать по воскресеньям, в село Новленское — по субботам.

Как хотите, уменье продать подороже, купить подешевле, подать товар лицом числилось необходимой добродетелью мужика в прошлом.

«Декабрь снегами тешит». Тешит-потешит и возьмет «дорогу метелями переймет».

5 декабря — Прокопий зимний.

«Пришел Прокоп — разрой сугроб».

«С Прокопьего дня хороший санный путь, — определяла деревня, — сани сами катятся по гладкой дорожке, сами сани лошадке прыти придают». Святым покровителем санного пути, «прокапывателем дорог» почитался Прокопий.

Обильны снегопады, высоки заносы — всем миром выходили прогребать пешеходные тропы от жилья к гумнам, баням, чистить, обтыкать вехами большаки, почтовые тракты. Переметут колею снеговеи-замяти — без вех недолго путнику заплутать, обозу колею потерять. Работа общественная, и вечером собиралась пирушка за общественный счет. Холодный пост не препятствовал застолью: было бы винцо — чарочку рукавом занюхаем!

Смена времен года — чего ж не отпраздновать?

Молода и, как снегирек, румяна зима. Отпустила пегую лошадку, пешком расхаживает, легка на ногу. Пряха, рукодельница, щедра без меры: у любой елки шуба с ее плеча, на березовых ветвях кружева, подаренье в блестках изморози алмазов краше.

Никто не забыт ее милостью. Пощипал глухарь сосновых игол, пачкая клюв смолой, и сытый — бух сверху в сугроб! Заточится поглубже, точно пуховиком накроется, — что ему стужа? Грыз лось осинку, хрустел прутьями ивняка на зубах да лег — всякий раз ему простынка свежая наготове…

Месяцесловы не были чем-то застывшим: с заповедной давностью, это верно, расставались неохотно, под давлением обстоятельств, так новое подхватывали на лету.

6 декабря — Память Александру Невскому.

В этот день совершается память благоверному великому князю Александру Невскому и святителю Митрофану, епископу Воронежскому.

В устных календарях — Митрофанов день.

«На Митрофана ветер с севера, то спустя полгода будет ветер с севера и дождь пробрызнет».

Прими к сведению, проверь, совпадает ли с действительностью то, что зима лето строит.

Устные численники, добиваясь усвояемости дат, обращались к их смыканию, повторам, рисовали бытовые сценки:

«Введенье идет, за собой Прокопа ведет».

«Прокоп дорожку прокопает, а Екатерина укатает».

«Прокоп по снегу ступает, дороги копает, Катерина в санях катит к Холодному Юрью в гости».

7 декабря — Катерина.

В устных календарях — санница.

Если Введенье — ярмарки, рыбный торг, Прокоп — тесна беседа в застолье, тогда Катерина — праздничное гулянье, санному полозу слава. «Катеринин день пришел, катанье привел: катайся у кого лошадь да сани есть — на санях, а нет ни саней, ни лошадки — садись на ледянку, с горы катись».

Салазки вихрем вниз…

Удалые гонки троек, пар, одиночек…

Оправдал стужайло надежду, «дал саням ход»!

Снаряжалось раньше обозов к корабельным пристаням, в города уездные, губернские и прямиком до Москвы, до Питера (потом к железнодорожным станциям). Кладь собрана: семга, омуль в бочках-ижемках, мерный рыжичек. И масло сливочное и топленое, пушнина кипами, и кожевенное сырье, и моченая брусника, замороженные туши коров-яловиц, оленина и лосятина.

Худо-бедно, требовалась под одну дичь с Мезени, с Печоры тысяча саней, под сороцкую сельдь — и все сорок тысяч.

Понятно, извоз начинался и раньше, и позже дня Катерины, смотря по состоянию дорог. Скажем, селедку соловецкого посола старались вывезти еще до Филипповок: таково нежна, в рассоле «черствеет».

У жен ямщиков заранее за мужей болит сердце. Под Харовской, на Оброшном волоке, лонись лихие гультяи разбивали обозы…

У девок на выданье о ворожбе шушуканье. На Катерину им «не спится, не лежится, все по милому грустится». Бывать, в извоз сердечный друг направился?

«Женодавицей» слыла Катерина. На юге было в обычае ставить в воду прутья вишни: к Рождеству распустятся, заблагоухают цветами — на счастье, девица, к скорому замужеству, красная!

Введенье, Катеринин день — с древности смотрины новоженов Покрова-свадебника. Хоть палаты боярские, халупа на посаде, хоть изба крестьянская, покажитесь народу ладом-чередом. На санях: чем длинней поезд, тем выше честь «князю со княгинюшкой».

По градам и весям, по Москве белокаменной неслись вереницы саней, топали копыта. У молодого кафтан нараспашку, бархатный, с куньим околышем шлык заломлен на ухо. Молодая набелена, нарумянена.

Счастья молодым! Путем дорога!

Раздуматься, не такая уж бессмыслица — пожелать добра нашему прошлому….

Где гулянья, где гаданья — на большаках Севера ямщичья страда. Из зимы в зиму трюх-трюх лошадка, скрип-скрип гужи.

Сыра, обжигающа стужа. Непромерзшая, сквозь снег дышит земля. В поволоке седой хмари окрестности.

Чу! Заливается колокольчик. Почта, что ли? Уступи, сворачивай к обочине: почтовая гоньба не терпит задержек.

Пропустил обоз тройку с колокольцами под дугой, разминается со встречным обозом.

— Здорово живете, братцы! Откуда путь торим?

— Здорово, мужики! Мы из Кеми в Кубенское, с сельдью. А вы?

— В Красавине, ко Грибанову с куделью.

Возили с Белого моря селедку — в коптильни села Кубенского, как отовсюду поступал лен на Грибановскую фабрику под Великим Устюгом.

В бахроме инея березы: повеленьем Екатерины II они высажены вдоль трактов. Куржавеет шерсть лошадей, ноздри закупоривают ледышки. Стужа, что ли, прижала бы шибче, и убрала излишек влажности, — скорей полегчает.

8 декабря — Клим, Климентьев день.

Сдается, устные календари учли пожелания ямщиков: «Клим — клин клином зима вышибает, у мужика морозом слезу гонит». В пути холод нипочем: «Мороз — сорок пудов не воз»!

9 декабря — Юрьев день, Егорий-с-мостом (в знак упрочения льда). В устных календарях — Юрий холодный.

Дата духовных святцев запечатлела освящение первого на Руси Георгиевского храма в Киеве на Златых Вратах (XI век).

Святцы деревенские запечатлели событие, переломное для ряда поколений.

Земледелец Древней Руси мог вести хозяйство самостоятельно, причем с применением наемной силы; мог наниматься в работники, хотя бы к соседу, если не к дворянину-вотчиннику, и мог запродаться с семьей в кабальные холопы. Переход — где выгоднее, где больше платят — осуществлялся в конце сельскохозяйственного года. При приеме на оседлость работнику выделялись пашня, скот, постройки, орудия труда. По закону и обычаю, крестьянин, пожелавший сменить владельца, обязывался его предупредить о решении к Михайлову дню, внести за пользование домом, лошадью и так далее «пожилое» (рубль с алтыном); наниматель не должен был его задерживать дольше недели после Юрьего дня.

Земля — Божья, волен в ней едино государь.

Во временную и постоянную собственность пахотные, сенокосные, рыбные и другие угодья Москвой жаловались служилому чину, монастырям и в целом церкви: тем, кто ограждал державу от посягательств внешних врагов, кто молитвой и проповедью сплачивал народ вокруг престола.

Дворянин выслуживал землю ранами и кровью, тяготами походов. Добро, когда пришел с войны с добычей. Но война проиграна? Впадали семьи в нищету, «шатались меж двор», по выражению современников.

Обычай Юрьева дня издавна нарушался. Платить нечем, все равно помещик не отпускал мужиков, вымогая записаться в кабалу. Василий IV Шуйский с боярами в 1607 году издал указ о закреплении крестьян за владельцами земель сроком на 15 лет, а выяснилось — «на вечные времена».

Голытьба, у кого ни кола, ни двора, и зажиточные, сами державшие на подворьях холопов крестьяне очутились в цепях рабства или под угрозой порабощения:

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!».

Знатоки крестьянского быта Севера в конце XIX века утверждали: потомки крепостных и вольных земледельцев отличаются между собою, словно люди разных наций. Рабство унижало и растлевало, калеча души. Обитатели бывших помещичьих волостей, подчеркивалось в исследованиях, низкорослы, слабосильны, хозяйствуют спустя рукава, в слове нетверды, избы их тонут в грязи, крыты соломой, у деревень вид удручающий…

Напротив, крестьяне, не испытавшие крепостной зависимости, наоборот, предприимчивы, физически крепки, строения в деревнях добротны, церкви богато украшены. Исстари сложилось у хлеборобов черносошных: уплатил подати — и никого над тобой, кроме государя. До царя, однако, далеко, на ниве и в избе ты сам себе государь.

Словом, у свободного крестьянства свои были преимущества. Даже по сравнению с дворянами, для которых служба — за поместья, за владение крепостными — долго была обязательною.

Историкам-краеведам, наверное, известно, как дворянин-однодворец, проживавший рядом с нашей Городищенской округой, добивался в ХУШ веке перевода его в крестьянское сословие.

Случай не первый. Вблизи райцентра Нюксеница расположено древнее поселение, по-старинному Дмитриев Наволок. Судя по документам, здесь в ХУП веке крестьянствовал Ерофей Святитский (кстати, на правобережье Сухоны течет такая речка Святица, с мельницей у деревни Быково). Семья редко видела его дома. Святитский объявлялся то в Соли Вычегодской, то в заполярной Мангазее, куда холмогорцы, пинежане, тотьмичи, устюжане, как бы продлевая охотничьи путики, хаживали промышлять соболя.

Затем Ерофей обнаружился в Восточной Сибири, именуясь по архивным бумагам уже Хабаровым. Хлебопашествовал, основывал на Лене солеварни, мельницы. Кругом свои, северяне, народ хваткий, приемистый — с ними и ладить заединщину!

Почему забирались в экую-то даль? «Рыба ищет, где глубже, человек, где лучше». Крепостничество шире охватывало Вологодчину. Дотоле не знававшие помещиков деревни Бохтюги, Кубены, вплоть до озера Воже, не говоря об Обноре, Грязовце, оказались во владении дворян. Отток населения с Сухоны, с посадов Великого Устюга принял угрожающие размеры. Бежали в Поморье, за Урал. Гнал страх. Страх перед надвигающейся из центра Руси неволей: пустели поселения, забрасывались пашни — подати стало платить некому.

И в Сибири не усидел Ерофей: возглавив смельчаков-добровольцев, казаков, в 1644 и 1652 годах дважды пускался за тыщу верст к Амуру. Отвагой, храбростью отряда Россия присоединила Дальний Восток, побережье Тихого океана.

На походы вожак изрядно тратился, за долги был посажен в острог, претерпел кандалы, издевательства.

Арестанта-землепроходца для суда препроводили в Москву. Его самоотверженности дали-таки оценку: в звании «сына боярского», со славой приехал на Лену.

Представьте, новоявленный дворянин запросился обратно в крестьянство, обязуясь за отказ от царской милости пахать землю, варить соль и вносить налоги. Мужик, чье имя носит город Хабаровск, станция сибирской магистрали — Ерофей Павлович!

Судьба на удивление счастливая. Ну ведь и «хабара» — словцо древнее, раньше означало удачу, успех в замыслах и предприятиях…

Таков он вкратце, Юрий Холодный, у кого гостила Катерина-санница.

«Мужик болеет и сохнет по Юрьев день» — говорят, это присловье устарело. Не знаю, что ответить, не владею вопросом. Забыта к Юрью дорога, и кто бы надоумил, где ее найти, пешком бы по ней отправился, — ну, кто еще со мной Юрья деревенских святцев навестить?

10 декабря — Знамение.

В устных календарях — Роман.

Роман, наверное, у нас рыбаками Белого озера был наипаче отмечаем: «С Романа подледный лов снетка».

Знамение — это праздник иконы Богородичного чина, прославленной чудесами в Великом Новгороде с 1170 года.

Сторона сельская воспринимала его на особый лад: старики зорчей наблюдали за звездами, ветрами, течением облаков, провидя в «небесных знаменьях» пророчества о роде людском. Вот какие при том выводы делались, при себе деревня оставила.

Одни рыбы, вроде язей, голавлей, «шуб» от зимы удостоились, тело облегла плотная слизь; у других, вроде налима, сига, ряпушки, ход на икромет. Кто на глубине зимовальных ям сонливо шевелит плавниками, — налим пуще всех разгулялся. Попав в мотню невода, обжора и там хватает снетков, набивая бездонное брюхо.

Поди, на Мезени уженье наваги «на тряпочку», в тундре — лов песцов «на лоскуток». Белая полярная лисичка без удержу любопытна: шест с клочком оленьей шкуры выманивает ее прямо к капкану. Что там такое на ветру развевается, шелестит? А капкан — цоп за лапку, и дело с концом.

11 декабря — Степаны зимние.

Юрий холодный берлоги снежком окутал медведям на сладкий опочив, распустил волчьи стаи по задворкам деревень шастать. Знаменье погасило последние проблески дня в Приполярье, углубив круглосуточную ночь в просторы тундры. Похоже, Степанам зимним в северных устных святцах досталось лишь упоминание.

12 декабря — Парамон и Акакий-целитель.

Хворые и болящие с молитвой обращались к преподобному Акакию. Но о здравии телесном пеклись и деревенские численники. К Гурьяну, которого они обеспечили пегой лошадкой, примыкал совет: «На стол хрен и морковь». «Щи да каша пища наша», а овощей не сторонись, не привязалась бы «куриная слепота» и злая цинга, раньше свирепствовавшая среди зимовщиков на промысловых становищах.

«Парамон — задуй полы, оснежи долы». В самом деле, ветер пронизывает насквозь, хлопает полами армяка. Сносит снег с дороги, до земли обнажаются мерзлые комья, лед. Полоз саней дерет об острые шипы — тяжко обозным лошадям.

«Утреннюю зарю смотри!» — наказ Парамона хоть домоседам, хоть тем, кто в пути.

«Утро красно — быть декабрю ясным; коли Парамон со снегом — жди метелей вплоть до Николы».

«Багряная заря с Парамонова дня на Андреев — будут сильные ветра».

Пусть метелит и вьюжит: «Зима без снегу — не быть хлебу». «Снег глубок — хлеб хорош».

13 декабря — Андрей Первозванный.

Апостол Андрей, проповедуя учение Иисуса Христа, достигал земель славянства и был казнен на Кресте в 62 году. Флаг военно-морских сил России несет символ этого Креста, поэтому называется андреевским.

Стояли рядом изречение «Святой Андрей Первозванный — русской церкви камень» и наказ «Слушай воду!».

Ночью стариками навещались реки, озера. Да, чуть не забыл: на Юрья еще «колодцы слушали», предвосхитить бы характер зимы.

Наставления зори смотреть, воду слушать, пожалуй, сегодня ничего не вызовут, кроме усмешки. Тем более что к Юрию колодезнику, издревле волчьему пастырю, заступнику с весны зверья дикого, примыкало поверье: ляг в колоду-домовину, уподобишься, старче, медведю — без горя-лиха зиму прсьспишь.

Шутки в сторону, не о них речь. Ну если в самом деле деревне удавалось то, что представляется нам невозможным? Пласты почвы, промерзая неравномерно, приподнимаются и опускаются, порождая колебания воды. Что если эти сдвиги, усиленные мощным резонатором, таким, как озера, речные плесы, колодцы, становились доступны слуху?[3].

Примечай:

«Тихая вода — к хорошей зиме; шумная — к стужам и метелям»,

Ходили к рекам, слушали колодцы и, не ступая за порог, справлялись о погоде на завтра:

«Красный огонь в печи — на стужу, белый — на оттепель».

«Нагоревший уголь на лучине крутится — к морозам…».

Спору нет, вызывать из небытия древние приметы — занятие неблагодарное. Одинаково, что тащить лучину в избу с электричеством и газом. Поймите и вы, что разговор о том, как тонко чувствовали окружающий мир наши с вами предки, способные связывать в единство недра земные и глубины небес; как вели они поиск закономерностей и надеялись, что продолжат его грядущие поколения.

14 декабря — Наум.

В устных календарях — грамотник.

Наследие давнего, когда детей отдавали учиться зимою: на дому у дьячка, у отставного солдата, соседа-грамотея.

«Ученье — свет, а неученье — тьма» — наугад берем из молвы старинной. «Грамоте учиться — всегда пригодится». «Неученый, что слепой — веди куда хочешь».

Нужды нет льстить прошлому, преувеличивая уровень деревенской грамотности, и смысла нет преуменьшать тягу народа к просвещению. По деревням Двины и Ваги, Сухоны и Пинеги, Печоры и Мезени хранилось изрядно сочинений древности духовного и светского характера, рукописных травников-лечебников, советов по домоводству. Поморы владели искусством чертить карты, составлять лоции. Умельцы разбирались в довольно сложных механизмах: ремесленниками из-под Устюга были установлены и обслуживались первые часы с боем Спасской-Фроловской башни Кремля. Шахты по добыче соли, суда ледового плавания, многокупольные деревянные храмы — мужики, все мужики плановали и строили.

Пример Михаилы Ломоносова и скульптора Федота Шубина, земляков-однодеревенцев, — показатель духовных сил северного крестьянства. Пример, увы, редкий: путь к вершинам науки, образованности «подлому сословию» был перекрыт. Не пробейся Ломоносов к признанию при дворе как поэт-одописец, наверное, для истории остался бы либо выходцем из сельского духовенства, либо сыном дворянина, за кого себя выдавал, придя в Москву с подложными документами.

Живучи представления, мол, деревня по ее темноте, невежеству была неспособна на отдачу, и поэтому нечего на нее тратиться. Часы Спасской башни? Их собрали устюжане с посада! Ерофей Хабаров родом с сельского Присухонья? Он горожанин, его имя выбито на монументе, увековечившем героизм землепроходцев, уроженцев Великого Устюга!

Архивы… Молчите, кто в этой пыли роется? Кому нужно?

На зеленом угоре Сухоны неказист памятный знак, отсюда-где шагнул Хабаров к Великому океану, зато в городе — гранит, бронза. Экскурсовод читает туристам стихи о любви к отчему краю:

Для меня все ягоды здесь сладки, И приятно, и смешно, что их Продают в листочках из тетрадки Иль в обрывках «Жития святых».

Правда, поравнявшись с зеленым угором, пароходы подают величальные гудки, да кому их слышать — заколоченным избам, железному паруснику, что едва виден в сумраке белых ночей, поднятый над землей небось стараниями электросварщика из сельхозтехники?

Не плавать железному кораблику, и замкнем уста. Чего там, разве впервой!

15 декабря — Абакум.

Как раз бессловесен в деревенских святцах, может, оттого, что возглашался книжниками несчастливым. «Ешь пироги с грибами и держи язык за зубами» — неужели трудно?

Абакум был гранью детства, веками памятной. Вчера будущего грамотея, знакомя с учителем, «наумили»: стоя на коленах, клал отрок поклоны трижды и трижды получал по спине плетью от наставника грозна, сурова.

Сегодня «понаумленный» шествовал на настоящий урок в сопровождении маменьки. Голосила сердечная, ровно сына вела на казнь, и несла учителю курицу, гуся, на худой конец горшок каши: не мори кровиночку за книгами, прости Господи, и без грамоты люди живут!

16 декабря — Иван молчальник.

Опора предыдущих дат, тем не менее кое-чем обмолвимся. Слово… Оно в начале начал! Искони сведана его сила: «Слово пуще стрелы разит». «Ласковое словечушко, что вешний день». «Слово — закон», велик с него спрос. «От одного слова да навек ссора». «Добрая молва дело растит; жаль, что добрая-то дома лежкой лежит, а худая далече бежит» — еще одну сторону жизни высвечивала народная мудрость. «На словах так и сяк — на деле никак». «Слово за слово, а коснись дела: стой, не туда заехали!» Пустопорожнее краснобайство отвратно: «Рассказчика не ставь в приказчики». Помни: «Слово — серебро, молчание — золото».

За преподобным Иоанном молчальником, сутки спустя, в духовных святцах — преподобный Иоанн Дамаскин (VIII век).

Святой Иоанн Дамаскин был доверенным лицом халифа в Сирии. Писатель-богослов, святой Дамаскин содействовал поражению еретиков-иконоборцев Византии. Оклеветанного ими вельможу обвинили в государственных преступлениях. Кисть правой руки, державшую перо, отрубили и вывесили на базаре — ко всеобщему поруганию. Ложь раскрылась, халиф, устыдившись, предложил Иоанну занять прежний пост главы правительства, святой Дамаскин отказался: тлен и суета — блага земные. Его принял монастырь. В келий утлой создаются строки — ликующе-радостные, исполненные божественных откровений, и скорбные, рвущие сердце печалью об юдоли, человеку предопределенной.

Жизнь святого Дамаскина овеяна преданиями. Одно из них получило своеобразное преломление на Вологодчине.

Вечером в день публичного позора Иоанн испросил у халифа отрубленную палачом кисть. Пал он пред иконой Божией Матери с жаркой мольбой исцелить руку, писавшую в защиту православия. Усталость, переживания, боль смирили страдальца. Во сне его посетило видение: Пречистая пообещала праведнику заступничество. О чудо! Проснулся Иоанн здоров, владея десницей, как прежде! К иконе он приложил отлитую из серебра руку. Так зародилось почитание Образа Божией Матери «Троеручицы».

В годы далекие близ деревни Девять Изб Грязовецкого уезда появился святой источник — во славу иконы «Троеручицы», на исцеление страждущих. К нему совершают паломничество: почерпнутая из источника влага сохраняет свежесть годами. Струи ледяные, а между тем тому, кто спустился в ручей для омовения, вода кажется горячей.

Предания меркнут перед былью: 1200 лет слово Иоанна Дамаскина, нареченного за поэтический дар Златострунным, звучит по свету, где подняты кресты христианских храмов!

А на дворе дни, как близнецы, и утро, кажется, не успев проясниться, переходит в вечерние сумерки. Дали серо-синие, выстуженные, и что и света, то от снега. Осмеркнется, а снег светит и светит — до звезд, до месяца. Но что же в устном календаре?

17 декабря — Варвара.

«На Варюху береги нос и ухо».

18 декабря — Савва-с-салом.

19 декабря — Никола Зимний.

Святитель Николай чудотворец, епископ Мир Ликийских (IV век). Он «ведает все воды и броды». Он счастливых браков поручитель, путешествующих опора, хлебопашцам надёжа, за Русь у престола Всевышнего предстатель. Дни памяти чудотворца праздновались Русской Православной церковью и русским народом как дни великих праздников. По особой любви к угоднику Россия считает его своим покровителем. Неисчислимо количество чудес, совершенных святителем на Русской земле.

Имя Николай означает по-гречески «побеждающий народ». И действительно, своей любовью, делами милосердия, непреклонной волей доброжелания великий святитель покорил сердца людей.

Храмов-то строилось преподобному', «…от Холмогор до Колы тридцать три Николы (церквей его имени)» — сложено на Севере, где чтился угодник покровителем рыбаков и зверобоев.

Вологда не люден был город, и то же самое: Никола-на-Глинках, Никола-на-извести, Никола у Золотых Крестов, Никола во Владычной, Никола-на-Сенной. Ударят колокола, не заглядывай в святцы, кому празднуют.

Для Поморья Николин день — рубеж, окончательно разделявший летне-осенний и зимний сезоны, когда начинался ледовый промысел морского зверя и лов сетями сельди в прорубях.

Ничего, все путем, на то внедрился стужайло, чтобы установить вдоль и поперек Руси санные волока, упрочить на водоемах переправы.

Стеклянно блестят колеи. Сани ходко бегут — действительно, полозья не салом ли смазаны?

Сани-санки, санки-самокаты — Разукрашены богаты, Разукрашены-раззолочены, Сафьяном оторочены… Сани сами катят, Сами ехать хотят!

«У доброго мужика на Николу Зимнего торг стоит» — это касалось в целом Беломорья, уездных центров, как Пинега. Шкуры тюленей, белых медведей, домашних оленей, таежная пушнина, сало и ворвань, дичь и рыба, рыба. В Кеми, наверное, речным жемчугом поторговывали: не зря перлы украшали герб города. Массовый товар для сделок, в частности, в ярмарочном селении Шунга (Повенецкий уезд Олонецкой губернии) — сельдь летних и осенних уловов. Преимущественно мороженая — близко к 100 тысячам пудов.

Законной ярмаркой Вологды слыла Крещенская, но и Никольские базары привлекали. Местный хлеб в зерне, сено, мука, продукция кустарей, фабрично-заводские изделия — обувь, ткани, посуда. Запасались с возов к постам сущом, грибами, льняным маслом, на Рождество к разговенью — сливочным и топленым, крупчаткой. Бойко шли ювелирные товары (сравните: всю губернию в 1892 году обслуживали 4 токаря, а золотых и серебряных дел мастеров было 44).

20 декабря — Обросим.

«Обросим сорок праздников отбросил». Холодные Филипповки, впереди больших гуляний не предвидится.

Святой Амвросий Медиоланский — наместник двух областей Италии, по кончине епископа Авксентия, пришел в собор для поддержания порядка. Святой Амвросий выказал себя достойно и народом Божиим был избран… епископом.

Впоследствии святитель Амвросий, богослов, стал автором богословских текстов и духовных гимнов. Непреходящи его заслуги в области музыки, хорового пения.

Реформатору удалось соединить традиции античности и новое, что вносила жизнь, что она требовала для упорядочения богослужения в храмах. Младший современник Амвросия Медиоланского святой Августин так отзывался о его произведениях: «Как я плакал над твоми гимнами и песнями, о Боже… Эти голоса касались моего слуха, и истина Твоя изливалась в сердце мое. И возгорелось во мне чувство благоговения, и полились слезы, и стало мне при этом хорошо».

Напев, потрясший искушенного слушателя, был «амвросианский». Ценителям духовной и хоровой музыки поныне известны «лады истинные», или «амвросианские».

Что Русь в веках страна песенная, думается, достаточно заявлено. Было на чем расцвести церковной музыке. Овладеть крюковым письмом, знаменным распевом раньше составляло нелегкую задачу. Фиты — громогласная, громозельная и громосветлая, душеполезная, девическая, двоечельная, двоестрельная… Кулизмы и полукулизмы, змеицы, дробицы… Перелетки и перескоки, переступы и перевертки… Певчим мало было знать кучу терминов и что они обозначают, нужно было владеть необозримой, стоявшей за ними гаммой мелодий.

Былому увлечению хорами свидетель церковь святителя Амвросия в Новодевичьем монастыре Москвы. Ее построил Борис Годунов рядом со дворцом для сестры Ирины, вдовы царя Федора Иоанновича.

Голубой полумрак под сводами, покрытыми настенной живописью. Огоньки лампад тепло и многоцветно высвечивают ризы, каменье образов, позолоту иконостаса.

Летний запах горячего воска свечей, душистого ладана… И сладкоголосье хора, музыка, очищающая душу до причастности к чему-то великому, для чего мала наша Вселенная!

22 декабря — Анна.

В устных календарях — темный день.

Зимы первенец, хмурень и ветрозвон: при нем вьюги, вихри легки на подъем, а когда солнышко проглядывает, за весь месяц на пальцах перечтешь. Глаз снегами тешит, на окнах ледяные травы пишет, ухо морозом рвет, да все-таки внук октября. Не зарекайся, что взамен стужи не подпустит грязь, не двинет колесить по полям на пегой лошадке!

Сходится и так, что гром грохочет, дождь поливает…

В чем не произойдет оплошки, так в том, за что день Анны прозван темным для устных численников, застолбивших самую длинную ночь годового круга. День нес приметы:

«Опока (куржевина) на деревьях — к урожаю».

«Волки стадятся».

В степях они сошлись свадьбы играть.

На Севере глубокий снег понуждает серых к поиску добычи семейными сообществами, при переходах использовать дороги.

Припозднился в пути, торопись к жилью: «Анна, гони лошадей!».

Темь. Храпят взмыленные кони, мечут в передок саней ошметья снега из-под копыт. Далеко дрожащие огни изб, близко стелются в дикой скачке звери. Гони… «Анна, гони лошадей!».

23 декабря — Мина, Ермоген, Евграф и Иоанн, Стефан и Ангелина.

Приметы, обряды к ним отсутствуют — зачем вставлять в строку? Думается, нужно — как подробность сельского быта, когда деревня сосредоточивала миллионы икон. Киот красного угла, божница с лампадой содержали иконы Спаса, Богородицы, Николы Угодника, святых, тезоименных хозяевам дома и т. д.

Выходит замуж девица, ей непременно доставалась икона Божией Матери либо святой, в честь которой невеста наречена. Такой иконой родители благословляли дочь на новую жизнь. Помимо «благословляющего образа» северянкам вручали «запостельный образ» — икону, водружавшуюся над брачным ложем молодых. Поэтому сегодняшняя именинница могла внести в дом мужа как приданое икону своего ангела, просветительницы Сербии XV века святой Ангелины.

24 декабря — Даниил, Никон, Лука.

К дню Анны урок — проведать зимующих пчел. Сегодня кур покорми, хозяйка, из правого из рукава: раньше будут нестись!

«Обычай старше закона». От людей отставать негоже. Не по обычаям, то по привычке, а исполняй заветы старины.

Нельзя пропустить, что случалось обманываться и календарям. Нетерпение оставить позади темные дни подстегнуло крылатую молву:

«Варвара ночи урвала, дню притачала».

Забегала вперед Варюха на целую неделю…

25 декабря — Спиридон.

В устных календарях — солноворот.

С него, никак не раньше, велся отсчет прибыли дня «на гусиную лапу», «на куриный шаг». С него всерьез «солнце на лето, зима на мороз».

Степенные деды обменивались мнениями:

«На Спиридона с утра солнечно — весной не торопись с ранним севом».

— Верно-верно! Сей, на то взирая, когда пасмурно. С утра в день-Спиридон небо в заволоке — сев средний будет удачлив, вечер пасмурный — поздний сев оправдается.

У кого сады, полагалось яблони трясти с приговором на прибыль света, на благополучную зимовку деревьев: «День-Спиридон, подымись вверх!» Ликованьем, кликами, песнями провожала детвора закат солнца:

Солнышко, повернись! Красное, разожгись! Красно солнышко, в дорогу выезжай! Зимний холод забывай!

В древности возжигали «живой», полученный трением огонь. Отголоском этого обычая позднее выступил обряд катания горящего колеса с горы. Колесо — символ солнца, космоса, бесконечности движения:

Колесо, гори, катись, С весной красною вернись!

Вижу родную деревню, ее дома и березы, нашу избу в усторонье, тремя ее окнами к Магрину бору, на исполинские сосны у гумна и дедову охотничью лыжню.

Моя бабушка, Агния Игнатьевна, в памяти хранила россыпи сказок, бывальщин, строй множества обрядов. По духу, по сути ей обязаны появлением эти календарные обзоры.

Не катали у нас колеса. Прошлое заслонялось новью и не скажу, строго ли соблюдался у нас также обет двенадцати поленьев: белокорые, березовые в день по одному откладывали — в сочельник печь топить, кашу варить.

26 декабря — Евстрат, о ком пометка, что он «солнышку рад».

«Солнышко в рукавицах (туманное) — к холоду».

«От солнца ноги (лучи пучками вниз) — на морозы, хвост (пучки вверх) — к вьюге».

«Солнце с ушами — на морозы…».

Евстратов день увлекал к прилежности в наблюдениях, заставляя вспомнить августовских погодоуказчиков. Будто бы двенадцать суток выверяют ход по годовому кругу: от погоды 26 декабря зависит январь, 27 декабря строит погоду февраля, 28 декабря — марта.

«Евстрат солнышку рад», а ребятня деревенская?..

Лес как околдован, стежки-дорожки запуржило. Дугой согнуты гибкие черемухи, ивы вмерзли вершинами в суметы, перегораживают пути проведать Городишну-реку, ее берега, луга-наволоки.

Недоступен Магрин бор, за вьюги, морозы поседелый. Зайцы из него ночью выбегают к огородам, тетеревье осыпает березы поклевать почек.

Плетешься, бывало, на гумно, ресницы склеиваются, так жжет стужа, спирая дыхание; глаза слепнут, так сверкает, искрится вокруг.

Снег в густом накрапе, у скирд соломы, кладей льна сплошная путаница, разве что дедушка разберется, чьи следы — ласок, горностаев или мышей, но, наверное, всех разом.

Вдруг хлопанье крыльев: выпустило гумно птиц, хвосты на просвет красные.

Куропатки…Полевые куропатки!

За ними с истошными воплями вылетели крикуньи сойки, хохлатые, с голубым оплечьем, потом брызнули врассыпную воробьи. Сколькой живности давали гумна зимой приют и пропитание!

Ступишь за ворота, и обнимет потемень. Не скоро различишь на стропилах осиные гнезда. Бабушка говорит, что осы в гумне — к урожаю, что Евстрат дня прибавляет на пядень. А дедушка сказывал: раньше парни учились плясать «оттоп», «сударушку», «восьмерку» в гумнах, коли святки на носу.

Пока некому плясать, ужо я подрасту. Дивья сойкам, воробушкам: ишь, сердятся, раз их пугнул. В темечко бы клюнули, да на мне во какая шапка! Нечего разоряться, ишь, прижились на даровом-то!

Все декабри детства отложились у меня в один день — радостный, солнечный, со слепящим сиянием снегов, с лесом, окованным стужей, когда вылетели в трепете крыльев из темного провала гумна серые куропатки…

27 декабря — Калинник.

Чему он соответствовал, знать, в веках утратилось, а что-то значил, если устные численники ему уделили строку нерукотворную.

На мерзлой калине розовые свиристели, на ольхах чечетки, в городах на колокольнях, куполах церквей серые вороны.

Им наши стужи — светлый рай, гостьям зимним из края полярной ночи!

28 декабря — Трифон Печенгский, Кольский.

Еще один пример, что и окраины Руси имели своих святых покровителей.

К Коле отношение было настороженное у приезжих. Перво-наперво по природным условиям. Залив, простоявший зиму открытым, мог вдруг весной льдами запереть промысловые суда. «Кольская губа — что московская тюрьма» — крылатая молва поморов, видать, не раз ждавших у моря погоды. Народ отпетый заносило в Колу: «Человека убить — что кринку молока испить». «Кто в Коле три года проживет, того на Москве не обманут».

А земледельцы глубинной Руси длили пророчества по приметам:

«Иней на деревьях — к урожаю овса».

«Гладкий снег на полях — к недороду».

На пядь к весне ближе, и о чем у пахаря думушки, если не о хлебушке!

Различие между холодами оттеняли завзятые природознаи.

29 декабря — Аггей.

Пришел Аггей с морозом, когда «воздух зябнет, инеем сеет». Ну, «зима за морозы — мужик за праздники»! Смекала деревня: «Коли утром на Аггея большой мороз, то он простоит до Крещенья». «Если на деревьях иней, святки будут теплые».

30 декабря — Данила.

Гнетет стужа: «На Данилу топи печку, чтобы на два дня тепла хватило».

Поздним вечером молодежь жгла костер. Распалится жарко пламя, в огонь бросали трех снежных кукол: быстро костер погасится тающим снегом — святки-колядки выстоят при ведреной ясной погоде; тлеют поленья — лютые морозы, метели, чего доброго, помешают веселью.

Снежных кукол потому три, что с ветхозаветным пророком Даниилом в духовных святцах соединялась память по отрокам Ананию, Азарию, Мисаилу. Лет триста назад в храмах Вологды, Великого Новгорода, Москвы разыгрывалось «Пещное действо» про то, как царь Навуходоносор изваял себе монумент для поклонения подданным. Кто смеет уклониться, тому казнь в «пещи» — печи раскаленной. Троих юношей, отказавшихся исполнить приказ, низринули в оную, да ангел спас, ибо грех поклоняться, яко Богу, земным владыкам.

Деревня, позаимствовав из сего действа нужную толику, превратила все в молодежную забаву — что с нее спросишь?

31 декабря — Медост.

В устных календарях — скотник.

Празднество, в частности, олонецких волостей. Чествовали покровителя домашнего скота Медоста.

Вот и все, истек месяц-студенец, внук листобоя, просинцу батюшка, метельному бокогрею дедушка. Замкнулся годовой круг — нет ему конца, нет начала.

Признавай или отрицай существование деревенских святцев, они держались молвой пахарей и обитателей городских низов. Веками звучал призыв любить Отечество, родную землю. Всю землю: от неба в звездах до васильков во ржи и омута в утреннем тумане. Всю и всегда — в зной пыльной суши и в осенней слякоти. Среди росных трав луга и на хлебной ниве. В бурю-поветерь на рыбацкой лодке и на лыжне охотника-промысловика.

Быть в согласии, в любви и единении с окружающим миром — извечная мечта человека. Постигали мир, берегли, нам поручали беречь деды-прадеды, завещая в наследство потомкам сокровенные чаяния о жизни как празднике труда, свободного на свободной земле.

Предназначение крестьянства творцы и носители устных численников выверяли строго, мерили мерой высокой. Касалось ли крылатое слово края, судьбой уготованного для них, национального ли характера, взаимоотношений ли в обществе, в семье — нет себе скидок. Поэтический сказ о временах года — вместе с тем сказ о тысячелетиях, о прошлом и настоящем, о грядущем народа, как оно провиделось исстари. В ярком, пестром потоке обрядов, поверий, под шум масленичных гуляний, девичьи распевы купаленки, катерининские колокольны нет-нет и выделишь струи, исток явлений, ту искорку, что занялась пожаром помещичьих усадеб; тот толчок, обернувшийся гулом колокола оземь, сверженного со звонницы сельского погоста; то начало кабаньей тропы, столетия спустя приведшей на пустырь, где горбилась тесовыми кровлями единственная на свете деревенька, белая от берез, к развалинам моего дома — от него уцелел только камень-приступок вытирать ноги после дороги.

Обзор очень далек от полного охвата условий, быта, времени, в каких существовала северная деревня. Хотелось дать лишь представление о крестьянстве в прошлом, о ноше, которую взваливали себе на плечи деды-прадеды наши — с надеждой, что помянем их труды добром. Возможно, не без пользы эта книга придется тем, кто взялся нынче налаживать крестьянские хозяйства.

Не полон и месяцеслов, устные святцы деревенские, как здесь поименовано. Допустим, на Конона-огородника кое-где исполнялся обряд трех ямок с заговорами супротив засухи, мошки летучей, червя ползучего. Сороки в Каргополье звались Тетерочным днем: завивали, пекли кружевное тесто — в честь солнышка-высоколнышка златокудрого и весеннего равноденствия. Кроме Николы Вешнего — 22 мая, северянами глуши таежной соблюдался 23 мая Никола-на-Горе. И так далее, и тому подобное — есть пробелы, есть пропуски, так как охватить целиком обряды, поверья, сопутствовавшие устным календарям, мне кажется задачей неисполнимой в кратком обзоре.

Сегодня значительные средства собираются на возрождение памятников культуры, истории минувших времен. Благая цель оживить Соловки, поднять из руин Спас-Каменный, по планам, чертежам срубить заново храм в Анхимове, только, по-моему, руины тоже памятник былому. Впрочем, мне ли судить и рядить, человеку без малой родины. И сколько нас таких, неприкаянных!

Были, не были устные численники — что теперь сказать, если точно, что их нет. Понадобятся — войдут в жизнь. Не раньше, чем поля, заросшие ольхой, ивняком, примут зерно, место заглохших крапивой развалин, пустырей займут храмы, и светлые горницы услышат детский смех, а поля — забытый звон колоколен. Если вернутся в быт устные месяцесловы, то обновленные, иные, чем прежде, как иной станет жизнь, обретя свои, присущие времени мечты и чаяния, святыни и торжества. Наверное, уточнятся также прикидки о погоде, прогнозы — теперь с поправками на то, что лишился Север хвойного щита тайги, нет былого изобилия рыбы в морях, дичи, пушного зверя в лесах, что редкий город не обзавелся собственным микроклиматом.

Впрочем, не будем загадывать: жизнь все покажет!

Зима…

Утром дымы над деревнями, поселками, точно многотрубный корабль разводит пары пуститься в дальние пути.

Куда, если не дальше в зиму — дальше, все дальше к холодам и вьюгам!

Чуть-чуть протяжнее вчерашнего солнце застаивается в стылом небе. Чуть-чуть, но эти «темные» дни, эти свирепые морозы, лихие метели — предтеча рассвета новолетия.

Брезжит. Все-таки забрезжило…

Прощай, старый, здравствуй, новый год!

По свидетельству летописей.

855 год — стужа и гололед в Причерноморье и по Дунаю, продолжавшиеся 120 дней. «Глад велий зело», — отметил летописец.

1028 год — полярное сияние достигло Киева.

1154 год — на Черниговщине в ратях падеж лошадей, мор воинов.

1302 год — волости Севера, земли Великого Новгорода с 22 сентября по 27 декабря охвачены дождями.

1417 год — в декабре появились сразу две кометы. Причем хвост одной — «велик, и долог, и толст» — яркостью затмевал саму комету.

1504 год — зачин зимы выдался теплым, лед взломало, судоходство на реках продолжалось и в январе.

1596 год — землетрясение в Великом Новгороде. «И церковь, и келий, и житницы, и двор конюшенный — все погибло, один только столб остался алтарный», — занес на листы монастырский летописец.

1681 год — северяне наблюдали комету: «явися на небе столп облачный, светлый на западе от звезды, и стоял по февраль-месяц».

Примечания.

1.

Арабская цифра после имени святого означает год его кончины или обретения мощей. Римская цифра означает век, в котором жил святой угодник Божий. Цифра после наименования иконы Божией Матери — год прославления этой иконы.

2.

Даты народного календаря, летописей, хронографов — за исключением специально оговоренных случаев — переведены на современный стиль.

3.

Современные ученые — геофизики, почвоведы и климатологи — не видят в это обычае ничего странного или сметного. В наше время «услышать воду» стало намного сложнее в связи с резко возросшими размерами антропогенного вмешательства в природную среду, что сильнейшим образом сказалось на почве и почвенных водах. Но во время складывания приметы как ежегодного обычая, составной части культурной традиции наблюдения за природными явлениями (деревенских святцев) дело, очевидно, обстояло иначе. Услышать движение подземных вод вполне реально. Причем это не зависит от изощренности слуха наблюдателя (на эту роль годится любой человек с нормальным слухом). Гораздо важнее время года, структура почвы, глубина залегания грунтовых вод. месторасположение и особенности конструкции колодца. — Прим. научного редактора.