Глава 9. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ И РАССУЖДЕНИЯ.

Акт самоубийства представляет собой одновременно бегство и приближение. Душевная, психическая боль является именно тем, от чего человек стремится бежать прочь; покой представляет собой ту стихию, которую он ищет и искренне желает обрести. В самоубийстве две эти цели сливаются в одну: бегство от душевной боли приносит облегчение, — именно в этом усматривается желанный покой. Невыносимая психическая боль разрешается успокоением; невыносимое страдание прекращается. По крайней мере, именно таким образом рассуждает и на это надеется самоубийца.

Человеку с суицидальными намерениями отсутствие сознания представляется состоянием полного и совершенного покоя, пустоты и забвения. Все проблемы не просто разрешены; их не существует вовсе, и более того, нет даже мысли о возможности возникновения в будущем проблем или чего-то в этом роде.

Самоубийство является попыткой «уйти от всего», представляет собой окончательное бегство. Современный французский ученый Жан Бэшлер в своей монографии «Самоубийства» в качестве основной темы обсуждает «эскапистские самоубийства». «Совершение самоубийства-бегства представляет собой изъятие своей жизни из ситуации, ощущаемой индивидом как невыносимая»57.

Акт суицида является уходом, расставанием с жизнью, причиняющей боль. Самоубийство как бы провозглашает: «В случае пожара (читай — невыносимых эмоциональных переживаний) пользуйтесь этим выходом».

Даже в аду это остается верным. Один из узников концентрационного лагеря впоследствии так писал о мыслях, посетивших его в застенках: «Я смотрел на повешенных и завидовал тому покою, который они познали». Мысль об аде в его религиозном понимании обычно не приходит в голову самоубийцам. Напротив, совершается определенное число самоубийств — обычно вследствие душевной боли от утраты, — при которых самоубийца искренне рассчитывает воссоединиться с покинувшими его любимыми людьми в райских кущах или в каких-либо иных мирных и блаженных местах. Однако большинство суицидов (как выясняется при анализе большого числа предсмертных записок) могут разочаровать своим мирским характером. Их целью (или намерением) не является вовсе попасть куда-нибудь, а просто — уйти прочь. Их практическая задача состоит в остановке, прекращении невыносимого потока сознания, а не в продолжении жизни в загробном мире. «Бегство» не осуществляется человеком для перехода из одной камеры пыток в другой застенок. При самоубийстве конечная цель состоит именно в обретении покоя неодушевленности.

Важная клиническая задача при работе с самоубийцами — с ней сталкивается любой потенциальный спасатель — состоит в преодолении того опасного положения вещей, когда цели бегства и достижения покоя видятся им обманчиво-привлекательными. Очевидно, иначе у них не возникало бы суицидальных тенденций. В то же время следует помнить и отрабатывать с пациентами тот факт, что продолжение жизни может автоматически возвратить человека к тяготам, обязанностям и боли.

С тех пор как в далекой молодости мне довелось впервые прочесть приведенный ниже отрывок, я не перестаю восхищаться гением немецкого писателя Томаса Манна, проявившимся в удивительно тонком изображении неустойчивого равновесия между жизнью и смертью. Это место — ключевое в его первом романе — «Будденброки», написанном в возрасте 25 лет.

Так обстоит дело с тифом: в смутных, бредовых сновидениях, в жару и забытьи больной ясно слышит призывный голос жизни. Уверенный и свежий, этот голос доносится до него, когда он уже далеко ушел по неведомым, раскаленным дорогам, ведущим в тень, мир и прохладу. Встрепенувшись, человек прислушивается к этому звонкому, светлому, чуть насмешливому призыву повернуть вспять, который донесся до него из дальних, уже почти позабытых краев. И если он устыдится своего малодушия, если в нем шевельнутся сознание долга, отвага, если в нем вновь пробудятся энергия, радость, любовь, приверженность к глумливой, пестрой и жестокой сутолоке, которую он на время оставил, то как бы далеко ни завела его раскаленная тропа, он повернет назад и будет жить. Но если голос жизни, до него донесшийся, заставит его содрогнуться от страха и отвращения, если в ответ на этот веселый, вызывающий окрик он только покачает головой и отмахнется, устремившись вперед по пути ему открывшемуся, тогда — это ясно каждому — он умрет58.

Перед вами потрясающе точное описание внутренних споров, происходящих в душе самоубийцы, именно таким образом и осуществляется эта наводящая ужас работа.

Душевная боль является тем переживанием, от которого защищается человек. Однако при этом самыми существенными обстоятельствами остаются его нежелание переносить и терпеть боль, основные черты личности, делающие его самим собой, его чувство идентичности и, особенно, его идеальное Я и сознаваемая идеальная идентичность. Иными словами, то, каким образом в действительности человек воспринимает себя, оставшись наедине с собой. Здесь мне хочется привести слова моего коллеги, Роберта Литмана:

Люди совершают самоубийство потому, что не в состоянии принять переживаемой боли, ибо она не согласуется с их концепцией своей личности, с их собственным идеалом. Поэтому я полагаю совершенно необходимым включать в долговременное лечение людей с хроническими суицидальными тенденциями помощь в изменении концепции своего Я, чтобы в конце концов они пришли к осознанию, что боль, представляющаяся им уникальной, на самом деле не имеет существенных отличий от той, которую переживают другие люди, и что их личность в своих основных чертах весьма сходна с личностными особенностями, свойственными остальным людям.59.

Ведь получается, что в реальной жизни многие люди, не имеющие суицидальных намерений, считают себя похожими на своих ближних. Однако самоубийцам бывает свойственно чувство, что испытываемая боль является в чем-то уникальной, что она не сравненно сильнее боли и страданий, которые переживают другие люди, и это отношение делает ее особенно невыносимой — владеющее ими чувство начинает граничить с идеями величия. Так происходит из-за того, что самоубийцы часто ограничивают общение с остальными людьми и беседуют лишь с самими собой. Они считают свои страдания и смерть уникальными. Им грезятся собственные похороны, плачущие родственники и близкие — то есть в некотором смысле они продлевают свое существование в этом мире, по крайней мере, на какое-то время после смерти; о них помнят и не забывают; они остаются живыми в душах других людей.

Умирание — это очевидно, единственное в жизни, к чему человеку не приходится прилагать никаких особых усилий. Стоит лишь подождать требуемое время, и это произойдет само собой, без вашей помощи. И вместе с тем, умирание является, пожалуй, единственным действием, в котором нам заведомо придется участвовать. Говоря о смерти, нельзя сказать «если» (никакого «если» не существует). Единственные вопросы, касающиеся смерти, которые имеет смысл задавать, — когда, где и как это случится. Вот и самоубийство определяет для себя время, место и метод. Это, пожалуй, единственная форма ухода из жизни, при которой умерший человек своими руками готовит данные для будущего свидетельства о смерти. Самоубийство — для всех литературных героев-аристократов и всех этих то-масов чаттертонов, герцогов Рудольфов и сильвий плат60, совершивших его — акт одиночества, отчаяния и ни в одном случае не вызвано насущной, жизненной необходимостью. Большинство людей думало или размышляет о нем. Оно затрагивает все слои общества, от самых высоких до самых низких, все расы, оба пола, любые возрастные группы, и каждый случай отличается своими особыми обязательствами.

Почти каждый из нас имеет в жизни серьезные обязательства, но существует лишь одно обязательное событие, которого избежать нельзя — смерть. Следует признать, что достойно умереть — это самое трудное. Погибнуть же от самоубийства означает уйти из жизни до предначертанного срока; эта смерть практически никогда не вызывает аплодисментов — если, конечно, не разыгрывается на сцене оперного театра. Самоубийство не является «изысканной» или «благородной» смертью, за исключением разве что случаев, когда оно совершается по указанию господина или сюзерена; однако суицид, предпринятый в соответствии с приказом, вряд ли типичен для нашего времени. В годы второй мировой войны Адольф Гитлер приказал фельдмаршалу Роммелю покончить с собой, но ответственность за это распоряжение лежит на безумном фюрере.

В любопытном контрасте с приведенным случаем, другой лидер наших противников времен той же войны, наоборот, выступил с заявлением, касавшимся превенции суицидов и, по-видимому, оказавшим на нее наибольшее влияние в нынешнем столетии, а возможно, и за все прошедшие времена, о которых сохранились письменные свидетельства. Я имею в виду рескрипт о капитуляции Японии от 14 августа 1945 года, который император Хирохито огласил по радио (случай беспрецедентный — практически никто из соотечественников никогда до этого не слышал его голоса). В нем, приказывая своим верноподданным сдаться, он дал им два противоядия самоубийству — чувство будущего и изменение оценки ключевого положения, определяемого человеком как невыносимое, неприемлемое, нестерпимое. Проявив недюжинный дар предвидения, император Хирохито, по сути, отдал команду всем членам своей нации-семьи: В соответствии с велением времени и судьбы мы приняли решение проложить дорогу великому миру для всех грядущих поколений, вынеся невыносимое и стерпев нестерпимое.61.

Он приказал своему народу жить.

Случается, что наиболее трудным испытанием в мире становится решимость вынести то, что преподносит жизнь. Но даже если выбора не существует, как в случае естественной смерти от старости, достойная смерть относится к одному из самых трудных жизненных подвигов: смерть, в которой проявляются своего рода изящество, прощение, благопристойность и танатологичес-кая воспитанность — особенно если человеку приходится испытывать страх или боль — может стать венцом его жизни. Естественно, телесную боль можно и должно лечить, однако не существует такого лекарства вроде морфия, которое, эффективно утолив психическую боль, не изменило бы в то же самое время душевной сущности человека. Естественная смерть рано или поздно настигает каждого, однако умереть достойно, принять свою смертность и не спешить умирать может оказаться наиболее трудным делом в жизни.

«Желать неизбежного» — эта фраза знаменитого психоаналитика Отто Ранка62 означает, прежде всего, принятие неизбежных циклов Природы, особенно человеческой природы, и осознание (независимо от того, верите ли вы в присутствие экзистенциальной цели и смысла этой жизни или в загробное существование души) того, что никто, ни один человек не в состоянии избежать своей конечности и смертности. И если он, зная об этой жестокой данности, в дальнейшем примет и будет желать ее, не обрекая себя на парализующий страх, всеохватывающий ужас или отчаянный бунт против неизбежного, то это может стать для него выдающейся и во многих отношениях подлинно человеческой победой мужества и благородства.

В этой книге отстаивается мнение, что самоубийство порождается душевной болью, а она, в свою очередь, возникает из-за фрустрации психологических потребностей, спектр которых имеет индивидуальные отличия у каждого человека. Но у самоубийцы также присутствует желание или побуждение избавиться от невыносимой боли, причиняемой этими неудовлетворенными стремлениями. Какова же в этом случае «психологическая почва», на которой возникает злокачественный рост суицидального сознания? Центральную роль душевной боли в происхождении самоубийства можно считать доказанной, однако о причинах суицидальных реакций в душе человека следует поразмыслить дополнительно. Воспитываются ли соответствующие предпосылки с раннего детства, или же впервые появляются только у взрослого? Мы немало знаем о более или менее непосредственных психологических обстоятельствах, окружающих самоубийство. Однако, по-видимому, не существует простого и однозначного ответа на вопрос об «исходных причинах» сниженной устойчивости к психической боли, с которой связано самоубийство.

Я готов поверить, что взрослый человек, не выдержав душевной боли, вызванной горем из-за постигшей его утраты, может покончить с собой вне зависимости от того, как проходило его детство, хорошо или плохо заботились о нем родители. Но все же я более склонен придерживаться той точки зрения, что почва, исходные причины такой повышенной уязвимости к психическим травмам у взрослого скрываются в наиболее затаенных уголках личности и закладываются в очень раннем детстве. Эти рассуждения, очевидно, неплохо иллюстрируются тремя клиническими случаями, описанными в книге.

И Ариэль, и Беатрис, и Кастро — каждый из них сообщает, что чувствовал себя несчастным в детстве.

Более того, ключевыми моментами в любой жизни могут оказаться: «несчастье» и «детство». Самоубийство никогда не случается от переполненности счастьем. Напротив, оно совершается в условиях его полного отсутствия. В нынешнем столетии, особенно во второй его половине, немало людей зачастую склонны идентифицировать счастье с отсутствием боли и наличием материального благополучия — вкусной еды, изысканного вина или дорогой одежды. Что же касается самоубийства, то в этом случае представление о настоящем счастье приобретает экзистенциальную, почти магическую ауру. Или, иными словами, страдание впрямую указывает на потерянный рай несостоявшегося детства. Именно оно, в особенности его ранний период, является тем временем, когда ребенок, еще не ограниченный ориентированными на реальность правилами взрослых и прозой повседневной действительности, может беспрепятственно фантазировать о том, что бы могло случить ся с ним, внутри него или в отношениях с родителями. Он свободно заключает тайные соглашения в своем внутреннем мире и наслаждается ими. Эти фантазии дарят маленькому человеку неповторимую магическую реальность, какое-то особенное счастье, волшебный экстаз и расточительное изобилие образов. Все это можно испытать лишь в условиях более или менее благо приятного детства.

«Сказочная мудрость детства» представляет собой исходно необходимый уровень; все, что располагается ниже, причиняет боль. И если счастливые фантазии детства будут трагическим образом утрачены или лишь на мгновение промелькнут перед ребенком, то он, не успев насладиться и пережить их, останется с глубокой раной в душе. Ее последствия могут оказаться такими заметными, что нередко до самого конца жизни человек будет не в состоянии оправиться от них. Задолго до того, как его лицо избороздят морщины, он начинает чувствовать себя постаревшим и отягощенным чрезмерным грузом; как писал Герман Мелвилл, дуновению рая не дано разгладить их63.

Хотя ребенка нельзя полностью лишить детства, но то, что случается в действительности, может оказаться не менее плачевным. К детству довольно часто проявляют варварское отношение. Есть основания предполагать — хотя я и не могу утверждать с точностью, — что любой человек, совершающий самоубийство в каком бы то ни было возрасте, чувствует себя жертвой поруганного детства, в котором подвергался психическому разбою и насилию, из-за чего важные для него потребности оказались растоптанными и задавленными злобными, слишком занятыми собой или недалекими взрослыми. Я склоняюсь к мысли, что в основе душевной боли, приводящей к самоубийству, лежит не отсутствие спокойствия, самообладания или счастья в зрелости, а насильственное лишение незабываемо волшебных радостей детства, преследующее человека всю жизнь.

Значение родителей, близких друзей, врачей, психотерапевтов, иных профессионалов, сведущих в своей области знания или ремесла, невольных помощников и добрых самаритян — и, если хотите, даже книг — в жизни любого человека совершенно ясно. Мы не смогли бы прожить без поддержки других людей. Но как только завершается младенчество, большая часть жизни человека проходит под девизом «сделай сам». Без малейшей натяжки можно утверждать, что даже при самой лучшей психотерапии роль пациента — особенно ее часть под девизом «не делай сам» — наиболее важна для успеха всего процесса лечения. В этой связи я предлагаю читателю (и это мое желание подразумевалось на протяжении всей книги) поразмыслить над собой, исследовать свои актуальные потребности, прислушаться к диалогу, который ведет с ними ваша душа, а затем прийти к плану самопомощи, вытекающему из такого интроспективного взгляда и основанному на концептуальном аппарате, представленном на страницах этой книги.

Говоря, что каждому из нас принадлежит решающая роль в поддержании своей жизни, я тем не менее не считаю противоречащим этому утверждение, что в ней случаются мгновения, когда человек оказывается не в состоянии самостоятельно сделать для себя нечто необходимое и важное. И в этих случаях само благоразумие подсказывает возможность обращения за помощью к другим. Одной из проблем, затронутых в этой книге, является то, что мы можем сделать многое, чтобы осознать собственные тенденции, мысли и побуждения к самоубийству, а затем направить усилия в сторону превращения этих саморазрушающих импульсов в жизне-сохраняющие знания о себе. Существенная часть подобных усилий состоит в обращении при необходимости за соответствующей профессиональной помощью, и как закономерное следствие — признание, что существуют определенные критические ситуации, с которыми человек не в состоянии эффективно справиться в одиночку.

Обнадеживающим фактом является то, что в мире продолжают жить тысячи людей, которые обратились за помощью, и их жизнь была спасена благодаря своевременному вмешательству психологов, психиатров, врачей других специальностей, работников служб превенции самоубийств и других профессионалов и добровольных помощников. Было бы печальным недоразумением после прочтения этой книги прийти к выводу, что в том, что касается самоубийства и его прискорбных последствий, нет реальной надежды на благоприятный исход.

В этой книге я изложил свой взгляд: самоубийство можно предотвратить, изменив восприятие кризисной ситуации и определение того, что считать невыносимым. Самоубийство может оказаться излишним, если человек приходит к пониманию существования других приемлемых взглядов на жизненные обстоятельства, изменяет отношение к невозможному, выносит невыносимое, справляется с горькой пилюлей стыда и вины. Жизнь Беатрис Бессен, к примеру, была спасена благодаря ее готовности, хотя и неполной, поразмыслить над пересмотром своего отношения к родителям и к их роли в ее жизни.

В Соединенных Штатах никогда не правил Император Божественного Солнца или тиран-диктатор, которому народ был бы приучен беспрекословно подчиняться с детства, и чей приказ выполнялся бы без малейших колебаний. Каждый из нас, живущих в этой стране, сам себе властелин. Пока жива демократия, с нами всегда будут слова Мелвилла: «Во мне живет царственная особа, которая в полной мере сознает свои королевские права». В них подчеркивается непреходящая ценность сознания личного Я, собственного взгляда на то, согласен ли человек мириться с невыносимой психической болью. Итак, мы преимущественно слушаем голос своей независимой личности, и если она на каком-то жизненном изломе прикажет умереть, то мы обречены, разве что некая наша автономная часть Я не соберет в кулак свою волю и энергию, чтобы ответить: «Я не должен этого делать», или же кто-нибудь другой, знакомый или друг, вовремя не удержит нашу руку и не укажет дорогу к помощи.

Каждое без исключения самоубийство представляет собой действие, совершенное по приказу «диктатора» или «императора» в душе человека. Но в каждом подобном случае человек следует дурному совету, идущему от определенной части нашей души, своего рода внутреннего совета экспертов, которые могут в какой-то момент запаниковать и оказаться неспособными служить долговременным интересам человека. В тот самый момент наступает время обратиться к инстанциям, находящимися за пределами нашей царственной головы, за более продуманным и компетентным советом и послушать другие голоса, которые, поддерживая наше уникальное социальное Я, выступят на стороне жизни и, используя японскую метафору, настоятельно порекомендуют вам отдать предпочтение хризантеме, а не мечу.

Все сказанное здесь находится в согласии с моими глубинными убеждениями, которых я придерживался многие годы. Для меня несомненно, что самоубийство включает как душевное смятение, так и идею смерти как единственной формы избавления. Но в то же время здравый смысл противостоит совершению необратимого акта самоубийства в период преходящего душевного смятения. Суицид не является тем действием, которому следует отдавать предпочтение, если вы в смятении, а ваше мышление оказывается суженным. Бытует лаконичный афоризм, своего рода правило, запечатлевшее эту жизнеутверждающую истину: Никогда не убивайте себя в тот момент, когда вам этого очень хочется. Если это необходимо, можете размышлять о самоубийстве сколько душе угодно и позвольте мыслям о нем, о его возможности, пронести вас сквозь темную ночь. И так ночь за ночью, день за днем, — пока мысли о саморазрушении будут течь своим чередом, у вас сформируется новое отношение к фрустрированным потребностям, прояснится сознание, и вы, наконец, сможете принять реальные обстоятельства своей жизни, какими бы тяжелыми они ни были.