Древний Египет. Храмы, гробницы, иероглифы.

Посвящается моим детям и их отцу.

Предисловие.

Мой любовный роман с Древним Египтом начался в далеком детстве, когда в местной библиотеке я впервые познакомилась с Джеймсом Генри Брэстедом, с его «Историей Египта». Любовь еще цветет, хотя с тех пор прошло много лет и много увлечений. Столь субъективное признание необходимо, я думаю, чтобы объяснить причину появления этой книги, а также чтобы оправдать другие замечания, которые появятся ниже. Порой серьезным египтологам могут показаться обидными мой фривольный тон или склонность к фантазиям. Фривольность, быть может, имеет место, но не стоит принимать ее за принижение египтологии вообще или некоторых ученых и их любимых теорий в частности. Мало академических предметов выигрывают от смертельно серьезного к ним отношения. Я, напротив, подозреваю, что большинство из них только выиграли бы от добродушного подтрунивания, особенно над самими собой. Если я позволяю себе посмеиваться над областью, которой сама служу, это должно быть подтверждением того факта, что я действую на основании общего принципа, а не из частного злопыхательства. Все это только шутки, яд не настоящий, здесь никого не хотят обидеть.

По справедливости, однако, надо предупредить читателя, что перед ним не исторический труд. Это скорее неформальные очерки египтологии – исследований всего древнеегипетского. Мой критерий отбора материала был очень простым: я включала все, что находила интересным. Поэтому вы познакомитесь – в неравных дозах – с официальными археологическими отчетами, со сплетнями, с историческим теоретизированием. Вы также познакомитесь – я надеюсь – с людьми. Внимание к личностям как-то вышло из моды в серьезной истории, хотя теперь тенденция, кажется, поворачивается в их пользу. Я придерживаюсь весьма традиционной точки зрения, считая, что события есть продукт взаимодействия человека и среды, но я верю, что форму событиям придает конкретный человек, который держит вожжи судьбы в данный момент времени. Поэтому я откровенно говорю о людях, когда имею возможность: по большей части о фараонах и царицах, но также о художниках, о кудесниках, даже о чиновниках.

Любая попытка оценить или даже просто описать характер исторического персонажа – дело трудное и весьма субъективное; часто биограф невольно больше говорит о себе, чем о герое своего труда. В случае персонажей древней египетской истории практически невозможно – да просто невозможно – произвести что-нибудь, кроме спекуляций. Даже о внешних событиях наши сведения скудны и неполны, знание внутренних мотивов и влияний полностью отсутствует. Я пыталась указывать точки, где я оставляю твердую почву и уношусь в счастливый полет фантазии, но, несомненно, я отметила не все подобные случаи. Мое утешение в том, что такая же ошибка совершалась и совершается многими профессиональными историками.

Я часто размышляла над тем, почему столь многих людей привлекает археология. Некоторые мотивы, например притягательность спрятанных сокровищ, вполне очевидны, именно к этой стороне воображения обращается большинство популярных книг по археологии. Но в археологии и в истории вообще есть другой тип задач, который также привлекает широкую аудиторию – людей, которые любят загадки, головоломки и простые логические упражнения. Когда мы, будучи студентами, читаем учебник истории, нам преподносится ряд высказываний, которые мы с большим или меньшим безразличием принимаем за истину. Мы видим мастерски нарисованную на основании данных, взятых из десятков различных источников, связную картину событий, но мы не видим мастера и лишены возможности проследить за умственными процессами, посредством которых создается общая картина. Прослеживать эти процессы в деталях не только увлекательно, но и выгодно, ибо в конце мы ставим под вопрос источники некоторых высказываний и даже не соглашаемся с выводами, извлеченными из них. Здесь лежит желанная цель: вопрошающая мысль должна быть развита у любого читающего человека. Я пыталась указать некоторые источники и некоторые методы, которые мы применяем, чтобы получить то, что называется египетской историей. Многие из них шире, чем египтология, но видимы в ее контексте столь же ясно, сколь и в других.

Любая книга подобного рода, сжатая и упрощенная для технически неподготовленного читателя, включает проблемы с тем, что пришлось опустить. Для специалиста большинство пропусков будут болезненно очевидными. Ни один из переводов не является буквальным; они сжаты, приглажены и вообще изменены, чтобы их легче было читать. Я старалась сохранять дух оригинала. Переводы, несомненно, обязаны своей возможной ценностью профессорам, которые вдолбили в мою голову знание древнеегипетского, и я не колеблясь опиралась на переводы таких авторитетов, как Брэстед, Гардинер и Уилсон. Вопиющие ошибки объясняются моим упрямым отказом согласиться с превосходными переводами указанных экспертов. В одном случае я скопировала буквально перевод хорошо известного ученого: принадлежащая сэру Алану Гардинеру версия «Второй песни арфистки» кажется мне одним из самых прекрасных переводов древнего текста на английский. Я не могла улучшить его, поэтому просто позаимствовала и хотела бы поблагодарить сэра Алана за позволение использовать его в книге. Переводы неегипетских текстов были взяты из работы Гетце в превосходной книге Причарда «Древние ближневосточные тексты, касающиеся Ветхого Завета». Письма Амарны взяты из Брэстеда, я использовала его версии, выведенные из переводов немецкого ученого Винклера, предпочтя их более поздним изданиям из-за прекрасного литературного языка переводов. Библейские цитаты приведены по Библии короля Якова по аналогичной причине. (Мы даем их по русскому синодальному переводу Библии. – Примеч. перев.).

Я обязана столь многим людям, что, может быть, не смогу выразить всю свою благодарность здесь: еще раз сэру Алану за позволение процитировать письмо Редьярда Киплинга и за руководство и вдохновение, которые его долгие годы трудов в египтологии дали многим студентам, включая меня; д-ру Каролине Пек из Университета Брауна и д-ру Юргену фон Беккерату из Египтологического института в Мюнхене, Германия, за статьи и репринты; д-ру Зигфриду Хорну из Университета Эндрюс за помощь на всех уровнях, включая чтение рукописи, – дружба не знает более истинного испытания; д-ру Джону А. Уилсону из Восточного института за ответы на специфические вопросы, в частности по поводу Асуанской плотины, и за неувядающий стимул, который дали его превосходные лекции по египетской истории. Г-н Жак Вандье из Лувра и д-р Генри Фишер со своими сотрудниками из Метрополитен-музея много трудились над копиями фотографий для меня. Другие музеи и институты позволили мне использовать фотографии из их коллекций. Моя благодарность терпеливым друзьям и родственникам, которые слушали меня до тех пор, пока им не опротивел сам предмет археологии; моему агенту м-ру Терону Рейнсу, который поощрял работу над тем, что казалось только смутной возможностью; соседям и друзьям, особенно миссис Джордж Ратьенс, чья добровольная помощь дала мне свободные часы для этой работы; наконец, моей бедной семье, которая выносила все неудобства жизни с работающей женой и матерью с образцовым терпением.

Барбара Мертц.

Исторический обзор.

До новой эры.

Доисторический период – Около 4500–3110 гг.

Протодинастический (ранний династический, тинитский) период – 3110–2665 гг.

Династия I: Менес.

Династия II: Перибсен, Хасехемуи.

Древнее царство – 2664–2181 гг.

Династия III: от Джосера до Хуни.

Династия IV: Снофру, Хуфу, Хафра, Менкаура.

Династия V: от Усеркафа до Униса.

Династия VI: Тети, Пепи I, Мернера, Пепи II.

Первый переходный период – 2180–2134 гг.

Династии VII–VIII в Мемфисе.

Династии IX–X в Гераклеополе: Ахтой и Мерикара.

Среднее царство – 2134–1786 гг.

Династия XI: Интефы и Ментухотепы.

Династия XII: Сенусерты и Аменемхеты.

Второй переходный период – 1785–1571 гг.

Династия XIII в Фивах.

Династия XIV в Ксоисе.

Династии XV, XVI (?): гиксосы.

Династия XVII в Фивах: Секненра, Камос.

Новое царство (Империя) – 1570–1075 гг.

Династия XVIII: Тутмосы, Аменхотепы; Хатшепсут, Эхнатон.

Династия XIX: Сети I, Рамзес II, Мернептах.

Династия XX: Рамзесы от III до XI.

Поздний династический период – 1075—525 гг.

Династия XXI в Фивах и Танисе.

Династия XXII («ливийская») в Танисе.

Династия XXIII в Фивах.

Династия XXIV: Тефнахт и Бокхорис, современна династии XXV.

Династия XXV («эфиопская» или «кушитская»): Пианхи, Тахарка.

Династия XXVI, саисский период.

Персидское завоевание – 525 г.

Династия XXVII, персидская – 525–404 гг.

Династии XXVIII–XXX, эфемерные египетские – 404–341 гг.

Династия XXXI, вторая персидская – 341–333 гг.

Завоевание Египта Александром – 332 г.

Александр и Птолемеи – 332—30 гг.

Римский период – 30 г. до н. э. – 324 г. н. э.

Византийский, или коптский, период – 324–640 гг. н. э.

Арабское завоевание – 640 г. н. э.

Глава 1. Две земли.

Имя и титул царя Менеса.

1. ДЖЕБ-ОХОТНИК.

Однажды, ясным летним утром 5263 г. до н. э., высоко на скальном уступе, поднимающемся над долиной Нила, стоял человек. Он был довольно хрупкого сложения и всего пяти с половиной футов ростом (165 см), его смуглое тело было голым, если не считать юбки из дубленой кожи. Но держался он гордо, ибо занимал высокое место среди своего народа и был вождем. Люди, которых он вел, толпились вокруг него; женщины робко выглядывали из-под гривы черных волос, успокаивая младенцев на руках, мужчины сжимали оружие – луки, стрелы, каменные топоры. Горячий ветер дул сзади, они повернулись к пустыне спиной. Когда-то она не была пустыней. Когда-то, во времена предков, там были и вода, и растительность, и животные, годные для охоты. Теперь бог отвратил лицо свое от их отчизны. И теперь они глядели горящими жадными глазами на новую землю внизу, зеленую полосу жизни, что прорезала окружающую пустыню. Острый взор вождя заметил блеск воды и мелькание птичьих крыльев, острый слух охотника уловил дальний рык гиппопотама. Пища внизу была, и все же вождь колебался. Он знал старую жизнь со всеми ее опасностями. Мог ли он противостоять леденящим угрозам неизвестности и, не сознавая своей судьбы, сделать первый шаг к Великим пирамидам?

К несчастью, этот картинный эпизод принадлежит скорее литературе, чем истории. Однако некоторые детали могут быть подлинными. Первые доисторические поселения в Египте датируются приблизительно 5000 г. до н. э., но даже чудодейственный радиоуглерод не может дать нам столь точной даты, как указанная выше. В какой-то момент в отдаленном прошлом человек спустился с плато, ставшего необитаемой пустыней, в долину Нила; он мог выглядеть примерно как вождь племени, которого в историческом романе окрестили бы Джебом, или Абом, или каким-нибудь столь же доисторическим и односложным именем. Но маловероятно, чтобы Джеб имел ощущение судьбы. Он искал для жизни места получше и понятия не имел о том, что изменение среды обитания должно драматически изменить образ жизни его народа.

Нужно признать, что в признаках великих перемен нет ничего драматичного, когда смотришь на них в пыльных музейных витринах: кремневые ножи и наконечники для стрел, не слишком отличающиеся от грубых инструментов всех первобытных народов, ветхие остатки плетеных корзин, в которых когда-то хранили зерно; кости собаки, похожие на кости любого дикого животного. Однако переход от кочевой охоты к оседлому земледелию более важен, чем пирамиды, и более увлекателен по своим последствиям, чем золото Тутанхамона. Мы находимся здесь в самом начале длинной и важной главы в великой книге истории человечества. Переворачивая страницы, мы встретим царей и завоевателей, поэтов и изобретателей. Мы вызовем видения сокровищ, несравнимых с самыми фантастическими выдумками сказочников, познакомимся с темными сторонами человеческого духа и с его ярчайшими триумфами. Однако никогда, быть может, мы не увидим снова, как человеческое существо делает такой гигантский шаг – первый шаг, как он ни мало известен и плохо описан.

Ученые обычно помещают первую революцию в образе жизни человека между палеолитом и неолитом. Эти термины, обозначающие древний каменный век и новый каменный век, были введены в оборот, чтобы описать изменения в технике обработки каменных орудий: люди неолитической эры свои инструменты и орудия полировали. Но новый метод полировки камня – наименее важное из различий между двумя периодами. Бродячие охотники древнего каменного века стали неолитическими земледельцами и пастухами; а постоянное место жительства племени – это уже обработка земли и одомашненные животные. Естественно, столь громадные перемены произошли не в один день. Долгие столетия были заняты переходом от охотничьей орды к первой земледельческой общине. В Египте, в отличие от других регионов Ближнего Востока, переходный период отсутствует вообще. Не считая некоторых кремневых орудий, оставленных древними охотниками на краю пустыни, наши сведения о Египте начинаются с остатков уже развитой деревенской жизни. Данные о старейшей додинастической культуре Египта мы черпаем из «хозяйственных отбросов» – археологический эвфемизм, означающий помойки. Доисторическим эквивалентом пивных банок и арбузных корок являются кости рыб и зверей, изношенные кремневые инструменты, осколки керамической посуды. Близ этих древних мусорных куч должны были находиться какие-то поселения, хотя вряд ли можно почтить их названием деревень; дома были, вероятно, грубыми шалашами из тростника и прутьев. Позднее – не намного позднее по археологическому счету – деревни стали поизящнее.

Нужно иметь действительно хорошо развитое воображение, чтобы увидеть что-то изящное в первых деревенских культурах. Жизнь была не слишком роскошной. Дома представляли собой жалкие хижины из глины и прутьев и состояли из единственной темной комнаты, лишенной пола и вентиляции, за исключением дыры для дыма в крыше. Тела мертвых клали в неглубокие ямы в песке, едва прикрытые соломенными матами или шкурами. Но в вещах, похороненных вместе с ними, видно стремление человеческого духа к бессмертию. Люди могли лишь постулировать продолжение жизни, которую они знали; так, охотника хоронили с его копьем, женщину – с ее бусами (суета сует!), и среди жалких косточек ребенка мы находим прах любимой игрушки.

Скелеты и сопровождающие их предметы могут говорить с нами, иногда удивительно ясно. Немые камни и обожженная глина тоже способны многое сказать тем, кто умеет слушать. От тех отдаленных времен, когда еще не занялась заря истории, осталось так мало, что археологам пришлось разрабатывать изощренные методы извлечения максимума информации из каждого найденного осколочка. Они опираются на знания многих квалифицированных специалистов – биологов, которые могут идентифицировать виды по обглоданным костям в кухонных отбросах; палеоботаников, определяющих зернышки, оставленные на дне корзины неаккуратной древней домохозяйкой. (Кстати, вопреки некоторым сенсационным сообщениям ни одно из «мумифицированных зерен», найденных в Египте, ни разу не произвело живого растения; есть предел консервирующим свойствам даже египетской почвы.).

Большинство археологических свидетельств о доисторическом Египте пришло из захоронений. На основании этих скудных останков археологи определили ряд додинастических культур. Они взаимосвязаны, но каждая имеет свой типичный ансамбль (коллекцию предметов, произведенных и использованных носителями данной культуры). В доисторический период такой ансамбль может включать кремневое оружие, бусы и амулеты, посуду из глины или из камня.

Я никогда не могла решить, что скучнее, кремни или керамика, но я прекрасно помню ужасающую пустоту в мозгах, когда во время экзамена меня просили определить черепки керамики. Вероятно, это свидетельствует о неразвитости моего воображения, ибо керамика – один из самых полезных инструментов археолога. Сама по себе она не имеет ценности, поэтому, когда керамический сосуд бьется, люди его выбрасывают, а грабители могил презрительно морщатся, пренебрегая. По этой причине керамика является бесценным ключом к хронологии, поскольку ее редко переносят с того места, где ее выбросили. Хотя горшок можно разбить, его фрагменты практически неразрушимы. Но справедливость требует отметить, что никто не додумался до важных последствий исследования черепков, пока о них не начал размышлять сэр Уильям Флиндерс Питри.

Мы не случайно называем первым имя Питри, ибо он был поистине громадной фигурой в египтологии. Некоторые ученые называют его отцом научной археологии (лично я по некоторым причинам предпочитаю говорить о критической археологии). Простое перечисление достижений Питри в области методики раскопок заняло бы много страниц, но даже его технические прорывы не столь важны, как его подход, строго логичный и безукоризненно точный. Новый подход Питри придумал сам, его никто не учил, ибо, как он замечает вскользь, вокруг не было никого, у кого можно было бы научиться. Он прибыл в Египет тогда, когда Анри Масперо, преданный своему делу директор Каирского музея древностей, начал настаивать на соблюдении правил и научных методов, разрушая веселый азарт открытого для всех грабежа и безответственного разрушения. Но Питри, который вел с местными и иностранными грабителями открытую войну, не слишком ценил Масперо. Питри имел чудесный дар обличителя; его убийственные комментарии по поводу неэффективности и жульничества высказывались с особой научной элегантностью, которая только придавала им силу.

В своей автобиографии Питри обрушился на других археологов, на Каирский музей, Масперо, на французов вообще и многих египтян в частности. Можно предположить, что именно Питри, а не остальной мир шагал не в ногу. Это так и было, но лишь потому, что он открывал парад и его современники еще не поняли точности и изощренности установленных им методов. Очень редко страстные обвинения Питри вызывались личными мотивами; люди, которых он ругает последними словами, из-за глупости или корысти губили его драгоценные древности. Он любил большинство египтян, с которыми работал, и завоевал их любовь и лояльность настолько, что люди, которых он обучил технике раскопок, жители деревни Куфт, много лет снабжали археологические экспедиции надсмотрщиками и землекопами.

В характере Питри была черта, которая удивляет нас даже больше, чем его фанатическая страсть к деталям. Это его фантастическая энергия. Он носился по Египту, от Дельты до порогов Нубии, как мифологический дракон, глотая сырой материал и извергая его в форме аккуратных томиков с каталогами костей, камней, бус и горшков. Реальным доказательством его гения стали истории, которые начали скапливаться вокруг него, как вокруг рассеянных ученых в других дисциплинах, из-за страсти к работе не обращавших внимания на несущественные потребности повседневной жизни. Питри сам со вкусом рассказывал, как он работал голым в душных коридорах пирамид, «словно японский плотник, одетый только в очки, с той разницей, что я не нуждаюсь в очках». Ему ничего не стоило пройти 10–20 миль через пустыню, чтобы получить недельную плату для своих рабочих; на раскопках в Палестине ему и его помощникам пришлось черпать из колодца питьевую воду, по цвету и консистенции напоминавшую густой гороховый суп. Тем лучше, небрежно замечал Питри, они сразу получали воду, овощи и мясо.

Работалось с ним, очевидно, нелегко. Особенно трудно было приноровиться к его привычкам в еде, а студентам приходилось делать это. В гробнице на плоском камне, служившем обеденным столом экспедиции, выставлялся ряд консервных банок и консервный нож. Когда Питри заканчивал обедать, он передавал следующему то, что оставалось в банке. Говорят, что у двоих его студентов случился роман, пока они ухаживали друг за другом при одновременном пищевом отравлении.

Я повторяю эти рассказы, не испытывая угрызений совести, поскольку, по моему мнению, они скорее возвышают, чем принижают фигуру великого ученого. Большинство крупных вкладов в сумму знаний внесли люди, которым было о чем думать, кроме количества соли в супе.

Среди многих достижений Питри была классификация доисторических египетских культур. Он не имел письменных материалов, у него не было даже самого основного хронологического инструмента археолога – стратифицированного разреза. В Египте такие разрезы встречаются редко, хотя обычны в других частях Ближнего Востока, где являются лучшим источником относительной хронологии. Лучшие образцы находятся между Тигром и Евфратом, в бывшем Вавилонском царстве. Здесь встречаются крутые холмы, или телли, которым приписывалось искусственное происхождение еще до того, как археологи начали их раскапывать. Телли – это бывшие города, люди постоянно жили здесь в течение столетий. Самое раннее селение строилось на уровне земли. Когда оно разрушалось – в силу естественного упадка или в результате военного конфликта, – новые поселенцы разравнивали обломки и строили новые дома на этом приподнятом участке. Столетиями город поднимался все выше и выше, мирно опираясь на руины, оставленные предшественниками. Поэтому, когда археолог раскапывает такой холм, он может спокойно допустить, что город на самом верху этой мусорной кучи является последним по времени, а остатки в самом нижнем слое – самые ранние. Отсюда археолог может вывести «плавающую» хронологию, которая дает последовательность различных культур, но не их абсолютную датировку. Он может пронумеровать эти культуры снизу вверх или сверху вниз или назвать их по буквам алфавита; лично мне хотелось бы, чтобы он договорился с коллегами о каком-нибудь едином подходе. А то если холм имеет девять уровней, третий уровень сверху может именоваться Асмар III, Асмар VI или Асмар С. Чтобы дать «плавающей» хронологии абсолютную датировку, археолог должен иметь хотя бы один предмет, который можно датировать либо по надписи на нем, либо путем сравнения с другой культурой, где абсолютная хронология уже имеется.

У Питри не было ни таких разрезов, ни справочников для сравнений. Пионеру приходится писать книги самому. У него были только могилы – сотни могил, не имеющих видимого отношения ни друг к другу, ни к чему-либо еще. Могилы эти – всего лишь ямы в песке с некоторым набором предметов. Общее в них – присутствие костей и керамики. Однако Питри посмел задать себе вопрос: нельзя ли расположить эти ямы в песке во временной последовательности? То, что он задал подобный вопрос, является подтверждением его таланта; но то, что он смог ответить на него, кажется доказательством гениальности.

Кости не выглядели многообещающими, поэтому Питри обратился к горшкам. Горшков было много, но, что самое важное, не все они были одинаковы. В дополнение к тем качествам, которые мы назвали, керамика имеет еще одно свойство. Она подвержена диктату моды, она меняется.

Горшки Питри с волнистыми ручками.

Слева направо – от ранних к позднейшим формам – показано вырождение ручек.

Отобрав примерно 700 могил, Питри, начинавший карьеру как статистик, заполнил по каждой могиле специальный бланк. Бланк был разграфлен на столбцы, по одному на каждый тип посуды, найденной в данной могиле. Столбцы же были разделены по внешнему виду на ряд общих категорий: красная лощеная посуда, посуда с черным верхом, неглазурованная посуда и т. д. За начальную точку Питри взял посуду с волнистыми ручками. Подобные горшки происходили из-за рубежа; мы можем проследить их развитие из примитивных образцов, найденных в Палестине, но в Египте они появляются уже полностью сформированными. Волны – это бороздки, впрессованные в полочки-ручки пальцами гончара, с их помощью было удобнее держать и переносить сосуд.

На ранней стадии эти горшки шарообразны, с хорошо выраженными ручками и волнистостью. Позже они «худеют», ручки делаются менее заметными. На последней стадии горшок с волнистыми ручками представляет собой высокий цилиндр с простым волнистым рисунком – остатком первоначальных ручек в верхней части.

Определяя эти стадии, Питри сделал одно допущение – что со временем черты данного типа керамики перерождались из функциональных в чисто декоративные. Допущение было подкреплено изменением содержимого горшков. Вначале они содержали ароматические притирания, прикрытые тонким слоем глины. Потом притирания заменила ароматизированная глина. Последними были горшки, содержавшие простую твердую глину. Здесь понятие вырождения более очевидно, и это плохо характеризует додинастических египтян. Когда родственники покойного стали более изощренными и расчетливыми, они решили, что, в то время как они могли спокойно использовать драгоценные притирания сами, их полезность для мертвеца была весьма сомнительной. Бедный труп, в сущности, не обжуливали. Его нужды удовлетворялись с помощью магии – соответствующие заклинания могли обратить глину в призрачные притирания. В более поздние периоды этот процесс магической подмены достиг логической кульминации: мертвые снабжались для будущей жизни моделями или даже картинками вещей, которые им могли понадобиться.

Установив ранние и поздние типы этого класса керамики, который он назвал W-классом, Питри получил начало хронологического ряда. Теперь необходимо было привязать к нему другие керамические классы, найденные с горшками с волнистыми ручками. В некоторых из могил, содержавших эти последние, встречалась также керамика, которую Питри обозначил буквой L (от английского late – поздние), поскольку ею продолжали пользоваться и в исторические времена. Это дало ему отправную точку, ибо образцы типа L, которые встречались в могилах царей I династии, могли быть датированы. В целом Питри работал с девятью классами доисторической керамики. Кроме классов L и W, он выделил красную группу с черным верхом B, красную лощеную группу P, грубую керамику R и другие. Не все могилы содержали все девять классов керамики, но в каждой было минимум два класса. Если могила имела не более одного класса, она была бесполезна для сравнительного метода и Питри не включал ее в свой корпус образцов.

Через корреляцию с посудой с волнистыми ручками Питри смог разработать структуры рядов для других классов керамики. Разумеется, хронологическое развитие различных классов должно было быть совместимым. Допустим, например, что подтипы 9– 12 керамики с волнистыми ручками постоянно обнаруживаются вместе с подтипами 1–3 красной лощеной керамики. Тогда подтипы 4–6 красной лощеной керамики не могут совмещаться с более ранними подтипами керамики с волнистыми ручками – подтипами 1–9. Если они все же совмещаются, тогда что-то неладно с внутренними подразделениями этого класса, или другого, или обоих. Это очень упрощенный пример проверки, которую Питри пришлось провести на 9 различных классах керамики и 700 раскопанных могилах. Логические процессы в такой работе не особенно глубоки, но охват материала настолько широк, что голова кружится при одной мысли об этом.

Однако именно в решении такого рода задач Питри превосходил всех; как регистратор бесчисленных деталей он не имел себе равных среди археологов. Он дал номера всем подтипам в своих 9 классах и написал номера на своих индексированных бланках, по одному бланку на каждую могилу. Выразив свою керамику математическими символами, Питри мог уже тасовать не черепки, а бумажные карточки, и мы можем представить его себе склонившимся над огромным столом, усеянным плодами своей интеллектуальной победы – семью сотнями индексированных карточек, или бегающим вокруг стола, чтобы найти нужное место для той или иной карточки, и наслаждающимся при виде особенно совместимого сочетания карточек, как гурман при виде обеденного стола из семи (или семисот) блюд.

В конечном итоге Питри получил ряд групп могил, в которых керамика формировала совместимые и логичные структуры. Во времени классы керамики, естественно, перекрывали друг друга; одна категория могла пребывать на последних стадиях развития, тогда как другая еще не выступила на сцену, а самый древний класс мог полностью исчезнуть, прежде чем самый поздний появился. Однако взаимное перекрывание классов составляло континуум, и нигде не возникало пункта, в котором сравнительный метод, включающий, как минимум, два типа, нельзя было бы применить. Питри построил свои разбросанные могилы в ряд; номера, которые он присвоил их группам, были названы «датами ряда», ибо они не имели связи с годами до н. э. Было установлено 50 номеров, от 30-го до 80-го; типично для Питри, что он оставил место для будущих открытий, которые могли предшествовать по времени его самым ранним могилам.

Питри разработал рамки, в которые вновь открытые могилы могли быть помещены путем простого сравнения типов керамики. Тогда еще не существовало способа датировать доисторические объекты по абсолютному возрасту, этот способ появился только с разработкой радиоуглеродного метода. Однако рамки давали сравнительную хронологию, и ее можно было разбить на более широкие подразделения. Некоторые группы могил и «датированных рядов» формировали некое целое, поскольку имели между собой достаточно общего, чтобы их можно было назвать отдельными культурами. Культуры различались не только керамикой, но и каменными орудиями, оружием, украшениями, костями и т. п. В дополнение к могилам мы имеем остатки доисторических поселений; объекты, найденные здесь, образуют внутренне взаимосвязанные скопления и могут быть чрезвычайно полезны в определении культур. В Египте встречается множество таких доисторических поселений, настолько древних, что строители пирамид в Гизе (4500 лет назад) забыли об их существовании.

Открытие, сделанное в одном из таких мест в 1925 г., вывело работу Питри из области чистой теории. Мисс Гертруда Кэтон-Томпсон, работая в Хемимие, раскопала стратифицированное поселение, и там были найдены доисторические культуры Питри, и в той последовательности, которую он постулировал. Ниже самой ранней известной ему культуры Кэтон-Томпсон нашла еще более раннюю, которой были приписаны даты исходя из пустых номеров, оставленных великим первооткрывателем как раз для такого случая.

Благодаря трудам множества таких преданных делу ученых, как Питри и Кэтон-Томпсон, мы имеем теперь общую картину додинастической жизни в Древнем Египте, но картину очень разрозненную и неполную. Возникло, однако, одно очень интересное обобщение, состоящее в том, что существуют четко выраженные различия между культурами двух главных географических регионов собственно Египта – Верхним Египтом и Нижним Египтом. Чтобы усвоить эту терминологию, читатель должен привыкнуть к некой алогичности: Верхний Египет – это долина Нила от Каира к югу, а Нижний Египет – это Дельта (так эту часть страны назвали греки). Алогичность иллюзорна; она возникает из-за того, что Нил течет с юга на север и регион, расположенный ближе к истокам, является верхним относительно течения реки. Поскольку Дельта на современных картах расположена наверху и река висит вниз, как хвост, большинство людей испытывают трудности в различении Верхнего и Нижнего Египта. Я их не осуждаю. Прошли годы, прежде чем я перестала делать сознательное внутреннее усилие, припоминая, где находится Верхний Египет. Но я могу им только посочувствовать, ибо эти названия часто используются археологами и изменить их уже нельзя.

Верхний Египет – это фантастическая страна в 500 миль длины и примерно в 5 миль ширины. По обоим берегам Нила идет узкая полоса плодородного чернозема, окаймленная песками и крутыми уступами пустынного плато, через которое река с незапамятных времен прорезала и углубляла свое русло. Граница между живой и мертвой землей прочерчена резко – можно стоять одной ногой на песке, а другой на зеленеющем поле. Древние египтяне прекрасно сознавали разницу между «черной землей» и бесплодной «красной землей», и эти два термина часто употреблялись ими. Черная земля была драгоценна, ее берегли. Храмы, дворцы и города строились на бесплодном песке, который лежал между плодородной полосой и скальным барьером, так что не терялось ни дюйма культивированной почвы. Две узкие ленты черной земли по обоим берегам реки всегда кормили непропорционально большое население, если принять в расчет размеры обрабатываемой площади. Это было возможно благодаря неиссякаемому плодородию почвы, возникшему в результате уникального явления – ежегодного удобрения почв при разливе реки. Другие реки тоже выполняют эту работу, но никогда с такой регулярностью, как Нил; разлив Нила настолько предсказуем, что древние египтяне назвали наводнением один из сезонов года, ибо в течение этих месяцев земля находится под водой, впитывая питательные вещества, которые река несет на север.

Идея автоматической ирригации звучит для крестьянина райской музыкой, но осуществить ее не так легко, как кажется. Высота подъема реки редко бывает одинаковой, и разница в несколько дюймов может означать разницу между голодом и процветанием.

Когда Нил приближается к Средиземному морю, он разбивается на несколько рукавов, русла которых образуют обширную речную дельту. В древние времена эта земля была болотом, заросшим тростником и папирусом, полным птиц и зверей. Здесь не было нужды в ирригации и затоплении; напротив, воды было слишком много.

Некоторые ученые утверждают, что контраст между Дельтой и речной долиной ощущался не только в физических, но и в психологических аспектах. Дельта граничит с морем – древней столбовой дорогой купцов и завоевателей; долина была изолирована с обеих сторон дикими пустынями и еще более дикими народами. Дельта контактировала с молодыми цивилизациями Плодородного Полумесяца; долина знала только нубийских варваров и кочевые племена пустыни.

Тогда должно казаться логичным, что Дельта развилась раньше и быстрее, чем Юг. Возможно, это и так, но мы не можем этого доказать. Материал, который уцелел в сухом горячем воздухе Верхнего Египта, сгнил в болотах Дельты. Этот факт влияет на археологические знания двояким образом: в Нижнем Египте не только было найдено меньше материала, но и меньше проведено раскопок. Тяжело вести раскопки в регионе, где вам приходится работать по колено в воде и в награду за ваши усилия получать лишь комки сгнившего материала. Неудивительно, что археологи предпочитают дышать пустынным воздухом юга, который сохраняет даже такие хрупкие вещи, как ткани и раскрашенные рельефы.

Однако нам нужно знать гораздо больше о районе Дельты, прежде чем мы сможем построить связную теорию, отвечающую на вопрос, где началась в Египте доисторическая культура. Проблема стала более острой в связи со строительством Асуанской плотины. Было поднято много шума по поводу судьбы памятников Нубии к югу от плотины, но существует опасная возможность, что повышение общего уровня водяного зеркала затронет и монументы к северу от плотины и может со временем сделать недоступной для раскопок большую часть Дельты.

В нынешней ситуации нам остается только донимать друг друга неубедительными теориями. Море – Великий зеленый простор, как называли его египтяне, – может быть дорогой к контактам между народами, но может быть и барьером между ними. На остров вторгнуться трудно, и в некотором смысле весь Египет был островным обществом. Море защищало его с севера, негостеприимные пустыни препятствовали вторжениям с обоих боков. Завоевание с юга было также маловероятным из-за характера реки выше Египта. От Асуана к северу, вплоть до Средиземного моря, Нил удобен для плавания, но как раз южнее Асуана лежит район порогов, русло полно скал и водопадов, делающих проход судов трудным и опасным. Двигаясь по реке дальше на юг, мы встречаем еще пять порогов, шестой близ Хартума, и некоторые из них еще более опасны, чем первый. И даже этот первый порог был в течение многих лет южной границей Древнего Египта.

Барьеры из воды и песка отпугивали не только захватчиков. Они препятствовали, например, торговле и проникновению новых идей. Одна из теорий, касающихся зарождения исторического Египта (помня о том, что культуры долины Нила кажутся более развитыми, чем культуры Дельты), утверждает, что развитие Египта началось именно в долине Нила. Если древнеегипетская цивилизация и обязана чем-нибудь внешним стимулам, эти стимулы могли переноситься через Красное море, а далее – хорошо известным караванным путем, который ведет от моря к району Фив. До сих пор раскопки здесь не выявили каких-либо физических подтверждений такого контакта. Это может объясняться случайными неудачами раскопок, но может и что-то значить; ведь негативное свидетельство – обоюдоострое оружие, которое в споре возможно повернуть против любой из сторон.

Древнейшая из додинастических культур Египта известна теперь под названием Фаюм А, в Нижнем Египте (на севере, не забудьте). По современным стандартам это суровое первобытное общество – ни металлов, ни, возможно, даже одомашненных животных. Однако эти люди шагнули к неолитической стадии культуры; они выращивали урожай и убирали его с помощью серпов, сделанных из дерева и острых кремней, они лепили из глины посуду и имели оружие (которое само по себе не означает ничего, кроме присутствия человека – воюющего животного). Другие культуры Нижнего Египта называются Меримде и Маади, они моложе, чем Фаюм А, о чем мы можем судить по большей сложности остатков, но их взаимосвязи не слишком ясны.

Наши знания о Верхнем Египте отличаются большей полнотой, хотя вряд ли их можно назвать удовлетворительными. Вероятно, самая ранняя из культур, найденных на юге, – это тасийская; она более развита, чем Фаюм А на севере, но еще очень примитивна. За ней следует бадарийская культура, открытая Кэтон-Томпсон ниже рядов Питри; это, возможно, прямая наследница тасийской культуры. После бадарийской появляется амратская, а затем герзейская.

Все эти культуры названы по названиям мест, где они были впервые раскопаны. Освященный временем и крайне путаный метод, как знает, к своему сожалению, каждый, кто знаком с Ориньяками и Леваллуа европейской предыстории. Путаница еще увеличивается, когда археологи начинают менять названия. Питри назвал две свои культуры – Негада I и Негада II, но археологи теперь предпочитают другие названия – амратская и герзейская.

Герзейская – это последняя доисторическая культура перед началом правления I династии; если вы столкнетесь с культурой, названной семенийской, помните, что теперь, как правило, считают, что это поздняя или специализированная форма герзейской культуры. Быть может, самое полезное замечание, которое можно сделать о культурах Верхнего Египта, включая герзейскую, состоит в том, что они связаны друг с другом не только хронологически, но и каузально; каждая из них имеет вещи, общие со следующей культурой. Вообще, чем ближе к I династии, тем более сложным становится общество – более цивилизованным, говоря современным языком. Однако по традиции зарождение цивилизации в Египте относят к историческому времени, к началу I династии. Мы осторожно, на цыпочках, обойдем острые края этой проблемы, которая отчасти является проблемой терминологии – ученые не так уж точны в определении понятий культура и цивилизация. Оба слова иногда используются как взаимозаменяемые, но не все культуры являются цивилизациями. Слово цивилизация можно использовать специфически, как в выражениях «египетская цивилизация» или «китайская цивилизация», но можно использовать и как абстрактный термин для описания состояния дел, противоположного варварству. Недостаток точности достоин сожаления; однако мы можем отчасти избежать путаницы, ограничив себя последним из двух значений. Мы говорили о доисторических или додинастических культурах. Герзейская, амратская и остальные не есть цивилизации и не есть цивилизация. На каком же этапе культура приобретает черты, позволяющие нам считать ее цивилизацией? И что, возможно, еще важнее – начиная с какого этапа она приобретает такие черты?

2. ТЕЛЕГА ИЛИ ГОРА.

После феноменального скачка от кочевой жизни к оседлой доисторические культуры довольно безмятежно прозябали еще несколько тысяч лет. Затем произошло нечто странное.

Ученые, занятые наиболее широкими проблемами истории, склонны к антропоморфизму при сравнении культур между собой. Человечков, представляющих цивилизации, можно нарисовать поднимающимися по лестнице или горному склону, продвигающимися все выше на своем пути – куда? Конечную цель трудно определить. Но если продолжать аналогию, мы можем сказать, что цивилизационный процесс гораздо больше напоминает колесный экипаж, который движется по склону вниз, сперва медленно, затем тяжело набирая скорость, пока не выкатится на плоскую равнину внизу. Инерция уносит его на некоторое расстояние с такой большой скоростью, что ускорение как будто сохраняется. Но постепенно тяжелый экипаж замедляет ход и наконец останавливается. Там он и остается, в состоянии покоя, пока некая неизвестная сила не начинает подталкивать его к другому склону.

Конечно, мы вправе сравнивать цивилизацию с телегой не более, чем с человечком, карабкающимся в гору. Но аналогии бывают занятны, а эта дает нам мысленную картинку, которая может оказаться полезной. Ибо в течение позднего периода, который мы называем герзейским, что-то дало египетской доисторической культуре мощный толчок. Картина общества, которую мы видим, сильно отличается от более ранних культур. Люди начинают жить в домах с окнами и дверями и носить одежду, сотканную из хлопка. Каменные орудия изящны, даже на взгляд наблюдателя, которому они смертельно надоели, и медь все чаще используется для изготовления вещей, которые делались из камня. Могилы глубже и лучше обустроены, иногда облицованы деревянными планками. Борьба за существование становится менее изнурительной, и у людей остается больше времени на непроизводственную деятельность; они играют в игры и рисуют картинки на своих горшках. Старая коричневая и красная керамика сохраняется, но появляется посуда, сделанная из глины нового типа и украшенная причудливыми фигурками из черточек, изображающими людей, животных, лодки. Лодки снабжены украшениями, знаменами или символами мелких политических единиц; мы допускаем, что в этот период Египет состоял из множества общин во главе с местными вождями. Изменения эти поразительны, но не так поразительны, как те, которые должны вскоре произойти. Мы уже очень близки к I династии – к началу собственно истории и собственно цивилизации. Мы хотим знать не только о том, что случилось, но и о том, почему это случилось.

Однако вернемся к телеге на склоне горы. Мы можем продолжить аналогию и спросить: ползет ли телега (проигнорируем факт, что ни телега, ни культура не могут ползти) сама по себе до тех пор, пока под колесами не начнется уклон, или кто-то подкрадывается сзади и дает ей толчок? Или, выражаясь иначе, возникает ли цивилизация из примитивной культуры естественным путем, поскольку эта культура путем медленных приращений достигает критической стадии развития, или некий внешний стимул работает как катализатор?

Можно спорить о том, что именно отличает цивилизацию от примитивной культуры, и даже о том, можно ли вообще провести между ними четкую границу. Но мы не будем делать это. Предположим просто, что в большинстве групп, называемых цивилизациями, мы находим некоторые новые элементы: монументальную архитектуру, письменность, централизованное правление и разделение труда, приводящее к образованию социальных классов. Если мы подумаем об этих элементах, то увидим, что каждый из них подразумевает наличие в данном обществе большего числа вещей, чем заметно на первый взгляд. Монументальная архитектура, например, требует развитых технических приемов подготовки строительных материалов и некоторого понимания базовых принципов архитектуры и механики; она предполагает также, что государство может позволить себе отвлечь некоторых своих членов от основного производства продовольствия и включить в строительные бригады; кроме того, она подразумевает, что в государстве есть элитная группа, имеющая власть инициировать строительство и надзирать за ним.

Если мы не верим в пришельцев с Марса или сверхлюдей из пропавшей Атлантиды, то должны прийти к выводу, что где-то существовало некое общество, которое первым открыло различные компоненты цивилизации. Распространялась ли идея из первоначального центра на другие общества или она возникала в каждой из цивилизаций независимо? Если это произошло только однажды, где находилась колыбель цивилизаций?

Проблема диффузии и независимого творчества до сих пор дебатируется в ученых кругах, но долгое время именно Египет давал наилучший ответ на второй вопрос. Однако недавно египтологам пришлось сдать свою гордую позицию, ибо шумеры, по-видимому, опередили египтян. Шумерская цивилизация не только оказалась старше, но выяснилось, что египтяне, возможно, украли всю идею у своих соседей.

На первый взгляд это может показаться неубедительным. Две культуры кажутся такими непохожими – глиняные зиккураты Месопотамии и каменные пирамиды, изящное рисуночное письмо египтян и клинопись, похожая на следы птичьих лапок. Однако наличие признаков месопотамского влияния в Египте в самом конце додинастического периода неоспоримо. Они появляются в долине Нила внезапно и полностью сформированными, тогда как в Месопотамии мы можем по стадиям проследить их развитие. Это всегда является верным признаком культурного заимствования, и заимствованные элементы определенно не египетские. Цилиндрические печати типичны для Месопотамии и нетипичны для Египта, но в поздних додинастических могилах мы находим цилиндрические печати. Строительного камня мало на плоских равнинах Двуречья, и жители региона строят здания из кирпича; самые ранние монументальные сооружения Египта построены из такого же кирпича в хорошо известном ступенчатом месопотамском стиле. Даже когда египтяне начали разрабатывать свои прекрасные каменоломни, они резали камни по образцу кирпичей.

Почему мы не считаем эти вещи египетскими? Потому что все они (а кроме тех, которые мы упомянули, есть и другие) в Египте быстро исчезают и заменяются вещами, изготовленными уже по-египетски. В каменной архитектуре начинают применять монолитные блоки, которые можно видеть в пирамидах Гизы, цилиндрические печати сменяются штампами в форме скарабеев. И разумеется, письменность совсем не похожа. Предметы, рисунки которых стали основой иероглифической письменности, – это египетские предметы.

Печати – цилиндрическая и в форме скарабея.

Слева – сами печати, справа – оттиски.

Очевидно, в Египте мы видим не простое копирование, но это также не является и независимым творчеством. Американский культуролог А.Л. Крёбер предложил называть такой тип заимствований стимулирующей диффузией. Люди могут заимствовать мысль о производстве чего-либо из другой культуры, но способ производства может оказаться их собственным. Египтяне не копировали шумерскую письменность: они нуждались только в великой идее записи устного слова. Очевидно, что заимствующая культура – в нашем случае египетская – должна достичь стадии развития, на которой новая концепция понятна и соблазнительна. В рамках нашей аналогии необходимы уклон и толчок, чтобы телега поехала; стимул не будет воспринят, если обстоятельства неблагоприятны.

Не все ученые принимают стимулирующую диффузию в качестве объяснения возникновения цивилизации в Египте. Некоторые верят в некую династическую расу, которая вступила в Египет в конце додинастического периода, принеся дары цивилизации с собой. Представители этой расы объединили страну и, подобно норманнам в Англии, правили покоренными туземцами как расово чуждый благородный класс, пока смешанные браки и контакты не создали единый народ. Династическая раса пришла из Азии – немалая территория, но точнее суммировать противоречивые гипотезы ее происхождения невозможно. Пришельцы говорили на одном из семитических языков, который, смешавшись с хамитским (африканским) языком туземцев, произвел египетский язык.

Мы предубеждены против слова «раса». Антропологи используют его для разграничения некоторых групп человеческих существ в терминах несущественных различий, цвета кожи, строения волос, формы черепа и т. п. Специалисты по физической антропологии могут не соглашаться относительно четких группировок людей по этим критериям, но я сомневаюсь, что кто-либо из них назовет типы скелетов додинастического периода различными расами. Новые продукты, новые изобретения могут быть или не быть дарами новой этнической группы, но не новой расы. Слово не имеет никакой ценности в применении к лингвистическим и культурным группам, говорить о семитской расе не принято даже в популярных текстах.

Даже если мы отбросим оскорбительный термин «раса», у нас останутся лишь очень скудные свидетельства существования династических сверхлюдей. Некоторые ученые, изучавшие додинастические скелеты, говорят, что их можно классифицировать по различным подтипам – круглоголовые, длинноголовые и так далее, но, даже если различия значительны, нам не дано знать, кто были эти люди, откуда они пришли или – самое важное – что они сделали. Египетский язык состоит из семитских (азиатских) и хамитских (африканских) элементов, но мы не знаем, ни когда были внесены семитские элементы, ни кем они были внесены – завоевателями, иммигрантами или торговцами.

Итак, дискуссия оказалась незавершенной, вместо ответов возникли новые вопросы. Но таков уж предмет доисторической археологии, когда она выходит за рамки простого каталогизирования костей и керамики. Вопросы, поднятые в дискуссии, – важные вопросы. Если ответы когда-либо будут получены, мы узнаем многое не только о Египте, но о человеческих существах вообще. Проблема является универсальной по охвату, и ответы говорят о самом человечестве.

3. НОСИТЕЛЬ ДВОЙНОЙ КОРОНЫ.

Итак, мы достигли порога исторической эпохи Египта и собираемся иметь дело с более конкретными фактами, чем те, которыми слабодатированные культуры додинастического периода могли нас снабдить. Начало цивилизации в Египте отмечено достойным внимания событием – объединением страны в единую нацию, границы которой простирались от моря на севере до первого асуанского порога на юге. О политической организации, которая предшествовала консолидации, известно очень мало. Мы допускаем, что мелкие племенные группы ранней додинастической эпохи постепенно сливались и формировали более крупные социальные и политические группировки. Одно время Египет мог состоять из нескольких дюжин таких мелких государств под управлением местных князьков или вождей. Через завоевания, браки и прочие приемы империализма мелкие группы в конце концов объединились в два значительных по размеру царства. Каждое царство имело собственный набор символов и знаков высшей власти – инсигний, собственных богов и богинь-защитниц. Царь Верхнего Египта носил особую белую корону, царь Нижнего Египта – красную корону.

Это краткое описание двух великих додинастических царств основано почти целиком на свидетельствах, почерпнутых из более поздних периодов. Налицо загадочный и неожиданный факт: пока не было обнаружено ни одной могилы, которая могла бы принадлежать додинастическому царю Севера или Юга. Большинство додинастических захоронений носит скромный характер; некоторые – немного богаче прочих, некоторые – немного беднее, но ни одно не кажется достаточно богатым, чтобы быть захоронением царя или вождя. На основе археологических остатков мы могли бы предположить, что единое сложное государство внезапно выпрыгнуло на свет из мешанины поселений, каждое из которых было создано в соответствии с мечтой анархиста о социалистическом рае. Я подозреваю, что здесь имеет место один из многочисленных разрывов, с которыми мы столкнемся в нашем обзоре египетской истории, – разрывом, который в данном случае шириной в целый каньон.

Мы знаем, что на Юге цари были, ибо один из них стал объединителем, который завоевал Север и сделался первым царем обеих египетских земель. Мы знаем его имя, первое личное имя в истории Египта. Его звали Менес.

Долгое время историки были склонны к тому, чтобы поместить Менеса среди героев туманных легенд, в одной компании с Роландом и королем Артуром. Традиция действительно называет его объединителем, но традиция, как знают ученые, девица лукавая и подходить к ней надо с осторожностью. Археологические свидетельства подтверждают допущение, что завоевание действительно имело место и было предпринято царем Юга, но имя завоевателя долго казалось сомнительным. Неясно было даже, мог ли один-единственный царь претендовать на эти деяния.

Палетка Нармера.

Лицевая сторона шиферной пластины. Каирский музей.

Мы знаем о завоевании и о царе-завоевателе из ряда резных каменных объектов, датирующихся концом додинастического периода: наверший жезлов, рукояток ножей, сланцевых пластин (палетки). Самый полезный из них объект – это палетка Нармера в Каирском музее. Каменные пластинки часто встречаются в додинастических могилах; ими пользовались для растирания косметики. Со временем они становились больше, и их поверхность сделалась основой для рельефов. Палетка Нармера показывает нам причудливого маленького царя в короткой юбке и в белой короне Юга. Царь хладнокровно готовится трахнуть коленопреклоненного пленника булавой по голове. Над пленником любопытный символ, показывающий сокола (означающего царя) над побежденной Дельтой. Позади хищной фигуры царя – крошечная фигурка его сандаленосца (размеры фигур на египетских рельефах указывали на относительную важность, а не на реальные измерения). Наверху, между двумя головами богини Хатор, помещены знаки царского имени – Нармер. На оборотной стороне палетки Нармер, все еще со своим верным сандаленосцем, показан в красной короне Севера.

Не требуется слишком богатого воображения, чтобы интерпретировать рельефы на палетке как сцены завоевания Севера Югом. Царь Нармер, следовательно, является вероятным кандидатом на титул объединителя.

А как же Менес, кандидат традиции? Некоторые ученые не прочь отождествить его с царем Нармером. Уравнение Менес = Нармер подкупает своей логичностью. 1. На палетке Нармер показан победителем народов Дельты и с двумя коронами. 2. Следовательно, Нармер объединил страну. 3. Традиция говорит, что Менес объединил страну. 4. Менес и есть Нармер, что и требовалось доказать.

До сих пор с этими аргументами все в порядке. Египетские цари имели больше одного имени, и Менес мог называть себя Нармером, если хотел. Однако есть и другое уравнение, в котором смысла побольше. Оно отождествляет Менеса с царем по имени Аха, гробница которого найдена.

Среди предметов, которые археологи относят к эпохе I династии, есть маленькие ярлычки из слоновой кости и дерева, незначительные по виду, но очень важные, ибо несут на себе древнейшие образчики египетских надписей. К несчастью, мы не можем прочесть все значки; они крайне примитивны, и не все из них можно отождествить с иероглифическими символами позднейших периодов. Ученые постепенно расшифровывают эти надписи, и мы можем сделать некоторые выводы касательно имен и титулов данного периода.

Полное титулование египетского царя было разработано намного позже. В своей окончательной форме оно состояло из пяти титулов и пяти имен; два из имен были окружены овалами (так называемыми картушами), которые использовались только царями и царицами. Полная пятичленная титулатура занимала в надписи массу места, и цари обычно использовали лишь одно или два из своих имен и титулов. При первых двух династиях титул имел всего три элемента; самым популярным было имя Гора, которое писалось не в картуше, а в прямоугольной рамке серех, представлявшей собой упрощенное изображение фасада царского дворца. На крыше дворца сидел Гор, бог-сокол, который отождествлялся с царем, и его фигура читалась как титул: Гор такой-то и такой-то (как царь такой-то и такой-то).

Аха – это имя Гора одного из царей I династии, оно было найдено на многих ярлычках. В ходе раскопок гробницы матери Аха, царицы Мернейт, в месте под названием Негада, был найден фрагмент из слоновой кости, на котором было написано царское имя Гора и рядом с ним другое имя – Мен. Речь явно шла не о двух разных царях, ибо имя Мен было написано под так называемым титулом Небти, точно так же, как имя Аха было написано под титулом Гора. Слово «Небти» означает «две владычицы» и относится к двум великим богиням Севера и Юга, логически его может носить только царь обеих областей. Но еще более важно то, что Мен и Аха должны быть именами одного и того же царя.

Археолог Джон Гарстенг, который раскапывал гробницу, пришел в такое возбуждение при виде сломанного ярлычка, что перерыл всю гробницу в поисках недостающего кусочка. Вообразите, что историк Англии нашел камень с надписью «Arthurus Rex» («Король Артур») в руинах Корнуолльского замка! И Гарстенгу удалось избежать обычной участи археологов при поисках иголки в стоге сена: он нашел-таки недостающие фрагменты, и оба имени и титула там действительно были.

Большинство ученых полагают, что оба имени принадлежат одному человеку, и верят, что ярлык из Негады несет на себе единственное современное упоминание имени сказочного Менеса. Я думаю так тоже, чего бы ни стоило мое мнение. Самый вероятный вывод состоит в том, что Нармер, который отождествляется с Менесом только предположительно, начал объединительную войну, которую завершил его сын, Гор Аха («Торжествующий Сокол») Менес («Утвердившийся»).

Проверив традицию хотя бы в одном отношении, мы можем вернуться к этому источнику для дальнейшей информации о Менесе-завоевателе. Предполагается, что он построил новую столицу в Мемфисе, недалеко от современного Каира. Это была граница между Дельтой и долиной Нила, и место было выбрано с умом. Менес был, вероятно, не только великим воителем, но и искушенным политиком; вместо того чтобы подавлять завоеванный Север, он принял его инсигнии – символы власти, его богов и его обычаи – не говоря о его женщинах, ибо есть основания полагать, что либо его мать, либо жена была принцессой из Дельты. От Менеса и далее параллелизм, основанный на понятии о Двух Землях, становится фундаментальным аспектом египетской мысли. Царь носит две короны (внешний вид их комбинации убедительно показывает, что их объединили не по эстетическим причинам). Он называет себя царем Верхнего и Нижнего Египта и господином Двух Земель, его защищают две богини. Если Менес принял эту процедуру умышленно, мы можем видеть, почему он преуспел там, где другие, вероятно, потерпели неудачу (ибо есть рассказы о додинастическом союзе двух регионов, который оказался только временным). Политический прием оказался полезным для многих более поздних завоевателей.

В археологических кругах часто жалуются: «Не хватает материала!» Действительно, мы знаем о Менесе немного, но больше, чем можно было бы ожидать, имея дело с легендарным персонажем. Двигаясь дальше, мы столкнемся с таким редким в археологии явлением, как «горе от богатства». В манере «Записок о Шерлоке Холмсе» его можно было бы назвать запутанной проблемой двойных гробниц.

Царские короны Египта.

Слева направо, верхний ряд: двойная корона, белая корона, красная корона;

Нижний ряд: головной убор немее; синяя или боевая корона.

В 200 милях к северу от Луксора лежит очень древний священный город Осириса, бога мертвых. Он назывался Абидос, и его глубоко чтили все цари Египта. До того как там поселился Осирис, он был святилищем другого, еще более древнего бога смерти. Паломники со всего Египта стремились сюда, чтобы их кости были похоронены в освященной земле, чтобы добиться большего почета в грядущем мире. Там находилась гробница самого Осириса, и ее точное местоположение было хорошо известно благочестивым египтянам.

Когда археологи начали раскопки в Абидосе, они не ожидали найти Осириса, и действительно не нашли. Но нашли они нечто почти столь же неожиданное – гробницы царей и цариц I династии, включая гробницу царя Аха. Ученые, вероятно, должны были чувствовать не меньший трепет, чем при находке гробницы самого Осириса. Эти монархи пришли из столь отдаленного прошлого, что даже имена их были забыты.

Одним из первых археологов, проводивших раскопки в Абидосе, был – правильно! – Уильям Флиндерс Питри. Он с трудом получил разрешение на раскопки в данном месте, ибо вначале Департамент древностей выдал концессию другому археологу, французу по имени Амелино. В наши дни считается хорошим тоном снимать шляпу перед ранними археологами, если не за их методы, то за их намерения, но в адрес Амелино трудно говорить комплименты. Он доводил Питри до безумия. По правде сказать, Питри доводило до безумия большинство людей, ибо немногие из них соответствовали его высоким стандартам, а он плохо переносил дураков. В случае с Амелино мы можем пожалеть Питри, ибо после того, как француз разгромил Абидос, Питри достались одни осколки. Амелино, разумеется, забрал все интересные вещи, которые нашел, не потрудившись – к ярости Питри – даже записать, где они были найдены. Он также безжалостно разрушил большую часть материалов, которые не мог унести. Однако именно в Абидосе Питри появляется во всей славе своей. Его публикация до сих пор считается образцовой работой.

Дотошность Питри привела его к одной замечательной находке, которую Амелино пропустил. Питри нашел мумифицированную руку давно умершего царя или царицы, украшенную драгоценными браслетами из золота, аметистов, бирюзы и ляпис-лазури. Грабители могил взломали гроб еще в глубокой древности и оторвали руку вместе с драгоценностями. Но что-то им помешало в разгаре работы, и им пришлось бежать, спасая свою жизнь. При этом один из них засунул мумифицированную руку в трещину в камнях, рассчитывая спокойно вернуться за ней позже. Мы имеем право предположить, что древние «жандармы» схватили этого представителя третьей или четвертой древнейшей профессии, ибо он так и не вернулся за добычей. Драгоценности удивительно привлекательны и на редкость хорошо исполнены. Они создали у Питри впечатление, поддержанное другими находками, что время I династии, столь близкое по времени к примитивной эпохе, намного сложнее и утонченней, чем можно было бы ожидать.

Эта самая гробница в Абидосе, принадлежавшая царю по имени Джер, дала ключ к мрачному периоду египетского прошлого. Большинство людей знает об открытиях сэра Леонарда Вулли в Уре, в Месопотамии – о великих царских гробницах, полных золота и останков сотен зарезанных придворных и рабов, которых отправили служить своим повелителям в смерти, как служили при жизни. Египтологи самодовольно усмехались, вспоминая о более цивилизованных обычаях своего народа, который снабжал мертвых царей и цариц деревянными слугами и нарисованными рабами вместо реальных мертвецов. К несчастью, раскопки в Абидосе погубили веру в египетское превосходство. Была раскопана большая гробница, окруженная рядами малых гробниц, устроенных, по-видимому, в одно время с большими похоронами. Большинство жертв оказались женщинами.

Это не единственная царская гробница с рядами дополнительных захоронений. В одной из них, принадлежавшей царице, найдены не только тела слуг, но и орудия их труда – вазы у гончара, краски у художника, иголки у придворных дам. Воздавая египтянам по справедливости, нужно сказать, что такие захоронения встречаются только в гробницах I династии и нет убедительных доказательств, что тела слуг были погребены одновременно с царями. Если такой обычай существовал, мы должны находить его знаки в додинастических захоронениях, ибо такое пренебрежение человеческой жизнью более типично для варварских периодов (по крайней мере, нам, цивилизованным людям, нравится так думать). Более утонченные культуры склонны к выработке магических заменителей.

Когда были открыты царские гробницы в Абидосе, все пожимали друг другу руки и вычеркивали из списка найденные гробницы I династии. Чудесно. Затем кто-то начал раскопки в Саккаре.

Каждый турист, побывавший в Египте, знает Саккару. Это одно из древних кладбищ Мемфиса, расположенное в удобной близости к современному Каиру. Гид тащит туриста в Саккару, чтобы показать Ступенчатую пирамиду III династии, частные гробницы V и VI династий, Серапеум последней империи. Унылый ослик везет туриста в эти места, его осаждают и теребят погонщики других ослов, без труда бегущие со скоростью своих нагруженных животных. Турист тратит утро или целый день и возвращается, ощущая неприязнь к погонщикам ослов и верное впечатление, что в Саккаре есть на что посмотреть.

Поскольку Мемфис был основан Менесом, есть все основания ожидать, что он и его наследники предпочтут быть похороненными близ новой столицы. Если гробницы I династии не найдены в Абидосе, можно смело держать пари, что они найдутся в Саккаре.

Там, когда начали искать, их и нашли – новые царские гробницы I династии. Некоторые из них принадлежали царям, гробницы которых были уже обнаружены в Абидосе. Даже божественный царь имеет только одно тело, зачем ему понадобились две гробницы?

Ответ совершенно очевиден: одна гробница была настоящей, а другая – кенотафом. Кенотафы воздвигают, когда не имеется тела покойного, скажем, моряка, погибшего в море. Великая гробница Данте в церкви Санта-Кроче во Флоренции – это кенотаф; флорентийцы старались добавить Данте к своей коллекции великих людей всеми способами, включая попытку кражи, но власти Равенны, где поэт предпочел быть похороненным и где еще лежат его кости, расстроили эти попытки. Египетские цари раннего периода могли строить две гробницы, чтобы быть представленными, в замогильном смысле, в Двух Землях страны.

Поскольку костей не было найдено нигде, мы можем никогда не узнать, где истинная гробница, а где кенотаф. Дискуссия еще бушует – если можно использовать столь сильное выражение применительно к деликатным спорам ученых. Аргументы подкрепляются относительными размерами гробниц, характером найденных предметов, схожестью с другими типами гробниц и другими фактами, которые нельзя назвать решающими.

Если Менес был Аха, то мы имеем гробницы в Абидосе и в Саккаре, которые, по-видимому, принадлежали ему. Немногое осталось от них теперь, только колодцы в песке, только груды обломков от наземных построек. В свое время они, вероятно, были внушительными сооружениями, достойными памяти великого завоевателя. Через объединение Менес заложил основы великого государства с интеллектуальными и материальными достижениями высшего порядка. Это событие датируется 3400 г. до н. э., или 3110-м, а может быть, 2850 г. до н. э.

Относительная хронология, как у Питри, ставит проблемы одного порядка; абсолютное датирование имеет собственные трудности, и не маленькие. Прилагательное абсолютный звучит обманчиво. Как может быть абсолютной система, которая дает три альтернативные даты для такого события, как начало правления I династии? Нам следовало бы ожидать одну дату или вовсе никакой. Рассмотрим теперь некоторые приемы, применяемые в египетской хронологии. Это сложный предмет, и он заслуживает отдельного раздела.

4. ЗАТРУДНЕНИЯ СО ВРЕМЕНЕМ.

Если читатель подкован в археологических делах, он может дать краткий и ясный ответ на все хронологические проблемы: углерод-14. Он, однако, ошибется по двум пунктам: нет ничего краткого и ясного в радио-углеродном анализе или в его применении к историческим проблемам и он не решил ни одного из хронологических вопросов династического Египта. Анализ действительно фантастически полезен в других периодах прошлого, особенно в тех весьма отдаленных эрах, которые являются скорее областью археолога-антрополога, чем археолога-историка. Но в случае Египта именно ранее установленная система датирования помогла подтвердить ценность радиоуглеродного анализа, а не наоборот.

Читатель дикий мог бы тут, повторяя Марка Твена, разумно спросить: «Тогда к чему об этом говорить?» На этот вопрос имеется несколько хороших, логичных ответов. Один из них в том, что радиоуглеродный метод очень полезен при изучении египетской предыстории, другой – что это только один из ряда взаимосвязанных методов, великий дар физических наук истории, заслуживающий большего, чем беглое упоминание. Но для меня реальная причина для рассмотрения радиоуглеродного метода состоит в том, что я очарована его невероятностью. 50 лет назад предположение, что физик может определить возраст куска дерева с помощью чисто физических, лабораторных методов, показалось бы полным абсурдом. В этом и состоит реальная увлекательность археологии и жизни вообще: горизонт того, что может быть познано, не ограничен тем, что уже познано. И конечно, развитие радиоуглеродного метода есть само по себе захватывающее интеллектуальное приключение.

В 1945 г. д-р Уиллард Либби из Чикагского университета изучал воздействие нейтронов космических лучей на атмосферный водород. Результатом их столкновения была подлинная, хоть и крошечная, ядерная реакция; ее продуктом был радиоактивный изотоп – радиоуглерод с атомным весом 14 (С¹⁴). Либби утверждал, что, поскольку его химическое поведение было таким же, как у обычного углерода, этот углерод-14 (или радиоуглерод) должен формировать молекулы двуокиси углерода и смешиваться с обычным углекислым газом атмосферы. Каждый школьник знает из курса биологии, что двуокись углерода – углекислый газ – поглощается растениями в процессе фотосинтеза. Поскольку животные питаются растениями, следует вывод, логичный, хоть и несколько пугающий: вся живая материя должна быть слабо радиоактивна благодаря крошечной порции радиоуглерода, которую она усваивает.

Первое подтверждение теории д-ра Либби пришло из положительно бесславного источника – из метана, выделяемого балтиморской системой канализации. Разлагающаяся органика не только проявляла радиоактивность, но содержала именно ту долю радиоуглерода, которую предсказал Либби. Последующие проверки были проведены на образцах дерева, нефти и других органических материалов со всего мира. Доля радиоуглерода совпадала с предсказанной.

Это было хорошее подтверждение теории, и более того, д-р Либби немедленно увидел возможное применение радиоуглеродного метода к датированию. Среди его образцов были кусочки дерева из гробниц Снофру и Джосера, царей III и IV династий. Даты радиоуглеродного анализа совпали с датами, которые археологи рассчитали самостоятельно.

Как это работает? Очевидно, лабораторный аппарат не содержит неонового циферблата, на котором зажигается цифра 4500 лет. Прежде чем преобразовать лабораторные результаты в годы, необходимо проделать массу работы.

Возьмем для примера специфический органический объект – скажем, древесину дуба. Когда дерево умерло, оно, разумеется, перестало поглощать радиоуглерод. Пока оно лежало в земле или в стенах здания в качестве досок, радиоуглерод, который древесина содержала при жизни, в силу своей неустойчивости, начинал распадаться. Д-р Либби подсчитал, что скорость распада составляет около 1 процента за каждые 80 лет. Процесс распада имеет экспоненциальный характер: то есть в первые 80 лет распадается 1 процент всего радиоуглерода, в следующие 80 лет 1 процент оставшегося объема и т. д. Ученые говорят о скорости распада в терминах периода полураспада – периода времени, за который распадается половина первоначального содержания радиоуглерода. По последним измерениям, период полураспада С¹⁴ равен 5568 лет.

Таким образом, измеряя объем радиоуглерода, сохранившегося в нашей дубовой древесине или в любом ее куске, мы можем подсчитать (хоть это звучит просто, но простым не является), сколько прошло лет с тех пор, как дерево перестало жить. Метод поистине блестящий. Но он имеет некоторые ограничения.

Они возникают по разным причинам. Одна из них – проблема роста ошибки. Вы, может быть, видели радиоуглеродную датировку в публикациях, она выглядит примерно как 3325 плюс-минус 150 лет. «Плюс-минус» указывает диапазон возможных ошибок. Чем старше дата, тем ошибка больше. Откуда берутся эти неточности? Ну, во-первых, очень трудно получить незасоренный образец, свободный от современных органических веществ. Если образец, с которым мы работаем, невелик по возрасту, он содержит большую часть первоначального радиоуглерода; следовательно, примесь современного радиоуглерода составит только малую долю общего объема и не слишком исказит результаты. Но если нашему объекту 30 тысяч лет, то он потерял почти весь первоначальный объем С¹⁴, остаток настолько мал, что его трудно обнаружить даже прецизионными лабораторными инструментами, и любая примесь в громадной степени исказит результаты.

Проблема загрязнения была серьезной проблемой вначале, когда метод был новым и неосвоенным; полевые рабочие паковали образцы в солому или позволяли корням живых деревьев попадать в контейнеры. Другим источником загрязнения является сама атмосфера; лабораторные инструменты должны быть тщательно защищены от космических лучей и сами должны быть полностью свободны от радиоактивного загрязнения. В XX столетии состав атмосферы изменился не столько из-за атомных взрывов, сколько из-за освобождения «старого» углерода в результате сгорания угля и нефти в период индустриальной революции.

Все эти факторы влияют на точность радиоуглеродного датирования. Кроме того, имеется таинственная «систематическая неопределенность», причины которой остаются неизвестными. Она дает ошибки в 100–200 лет. Дальнейшие ограничения вытекают из факта, что только некоторые материалы годятся для обработки. Лучшие – хорошо сохранившееся дерево и древесный уголь; кости, по различным причинам, дают неудовлетворительные результаты. Образец для проверки должен быть сожжен, что означает трудности с получением исторически или художественно ценных образцов. И по причине быстрой (в геологических терминах) скорости распада углерода-14 метод нельзя использовать с материалами, которые старше 70 тысяч лет. Очень давний срок, с нашей точки зрения, но это мешает археологам, которые работают с ископаемым человеком и его непосредственными предками.

Для датирования можно использовать и другие радиоактивные вещества, хотя наиболее полезен археологам радиоуглерод. Однако анализ радиоактивного распада – это только один из открытых и развивающихся лабораторных методов датирования. Существует, к примеру, метод термолюминесцентного датирования; он обещает, будучи полностью разработан, стать даже более археологически продуктивным, чем радиоуглеродный метод, так как использует обычный и широко распространенный материал. При обжиге керамики несколько уменьшается ее радиоактивность из-за потери тория и урана, в ничтожных количествах содержащихся в глине. Объем потерь можно подсчитать с помощью устройства под названием фотомультипликатор, которое измеряет свет, испускаемый глиной, когда ее нагревают. Испускаемый свет зависит от времени, протекшего с момента предыдущего нагревания, то есть обжига сосуда, и других факторов, которые можно измерять и контролировать. Поэтому, когда этот метод будет соотнесен с временным рядом, мы получим еще одну возможность датирования, и простой глиняный горшок в очередной раз утвердит свое почетное место в археологии.

Эти методы удивительны, можно даже сказать – невероятны. Мы можем только гадать, какой новый скачок через невероятное принесет историкам новый инструмент. Быть может, путешествия во времени или хотя бы телекамера, которую можно будет навести на битву при Марафоне!

Причина слабого использования радиоуглеродного метода при изучении династических периодов египетской истории заключается попросту в том, что к моменту его открытия хронология была уже установлена, и установлена настолько точно, что размер ошибки при применении этого метода больше, чем область неопределенности в известных датах. Методы, использованные в египетской хронологии, не так уж сложны сами по себе, но общий процесс сравнения и индукции является впечатляющим достижением исторической науки.

Одним из людей, работавших над хронологией в начале XX столетия, был Джеймс Генри Брэстед, самый знаменитый американский египтолог. Ему, родившемуся в маленьком городке Рокфорд в Иллинойсе, предстоял долгий путь к Египту. В те дни любому египтологу было важно пройти курс обучения в Берлине, где возвышалась монументальная фигура Адольфа Эрмана, поставившего египетский язык на здоровую филологическую основу. Семья Брэстеда была небогата, но он попал в Берлин, а потом в Египет. Как и Питри, американский египтолог обладал громадной энергией, но его таланты лежали скорее в сфере филологии и управления, чем в области раскопок. Его «История Египта» по-прежнему остается базовым источником, хотя была опубликована еще в начале века; это увлекательная, прекрасно написанная книга, опровергающая старое обвинение, что ученые не умеют хорошо писать. Magnum opus Брэстеда содержит перевод всех известных исторических текстов Египта; результат заполняет пять толстых томов и потребовал от ученого личной проверки и копирования почти каждого из включенных текстов – большинство копий, сделанных до него, выглядят, как если бы их делал в сумерках близорукий человек, потерявший очки.

Книга «Древние надписи Египта» – величайший труд Брэстеда в смысле опубликованного материала, но многие сказали бы, что подлинный памятник, возведенный им, – это институт, а не книга. Это знаменитый Восточный институт Чикагского университета, первый факультет египтологии на американской почве. Я уверена, – хотя никогда официально этого не проверяла, – что институт предлагает больше курсов по египетской истории, языку и археологии, чем любое другое учебное заведение в стране; его экспедиции много лет работали в Египте и других странах Ближнего Востока; его публикации исчисляются сотнями.

Как молодой человек из Рокфорда, Иллинойс, не имея денег, смог достичь такого результата? Он возбудил интерес и получил финансовую поддержку у Джона Д. Рокфеллера, имя которого, несомненно, знакомо читателю.

Мы еще встретим имя Брэстеда; каждый раз, когда мы цитируем древнеегипетские надписи, нужно помнить, что в девяти случаях из десяти текст переводил Брэстед и сделал такую хорошую работу, что его переводы были поправлены только в мелких деталях. Первый том «Древних надписей Египта» содержит также четкое резюме основных методов, применявшихся в египетской хронологии. Со времен Брэстеда эти методы были усовершенствованы, но важнейшие источники остались в основном неизмененными.

Ближайшая вещь к написанной современником истории Египта, которую мы имеем, – это работа египетского жреца по имени Манефон, который жил при Птолемее II Филадельфе, в середине III столетия до н. э. «Имеем» – сильно сказано, ибо у нас нет манефоновского текста, а есть лишь цитаты и краткие обзоры, сделанные позднейшими историками в римские времена. Цитаты взяты главным образом из Иосифа Флавия, еврейского историка, который пытался доказать древность своего народа; пренебрежительное отношение греческих ученых бесило его. Иосиф является предубежденным источником, он имеет врагов, и даже если он слишком честен, чтобы умышленно перевирать цитаты, его предубеждения, вероятно, окрашивают выбранный им материал.

Другие источники просто суммируют прошлое, давая списки царей и порой одну-две описательные фразы. Копии не всегда совпадают друг с другом, имена и даты перепутаны в них самым ужасным образом. Насколько мы обязаны ошибками копиисту и насколько Манефону, который, в конце концов, далеко отстоит во времени от начала египетской истории, – мы не знаем. Но мы знаем, что Манефону, сохранившемуся в копиях, не следует слепо доверять. Однако мы пользуемся его классификацией династий и списками имен в тех случаях, когда ничто ему не противоречит.

Кропотливые раскопки и исследование иероглифических надписей позволили составить список царей для большей части египетской истории. Запутанные периоды еще остаются, но число их ограничено. Надписи дают продолжительность правления для большинства царей. Египтяне датировали события по годам правления данного царя, так что мы можем допустить, что если масса датированных предметов дает нам 23-й год как последнюю известную дату для конкретного монарха, то он правил именно это количество лет. Такие даты можно подвергнуть другим проверкам; мы имеем несколько документов, написанных в династические времена, которые дают списки царей и даты правления для некоторых периодов.

Так, считая по мертвым, мы можем складывать годы правления и считать назад от 525 г. до н. э., когда персы вторглись в Египет. От этой даты назад до начала XVIII династии записи достаточно полны. Этой династии предшествует период путаницы, когда страна распалась на отдельные государства. Продолжительность этого периода не может быть точно вычислена. Ему предшествует время XII династии, когда страна была объединена под властью царей, которые поддерживали хорошие записи. Продолжительность правления этой династии вычислить легко. XII династии предшествует еще один период распада, и именно здесь записи наиболее запутаны, а несовпадения наиболее велики. Часть периода охвачена тем или другим списком древних царей, но остается еще разрыв неопределенной длины, и оценки ее варьируются от 25 до 285 лет. Перед этим мы находимся в Древнем царстве, которое частично охвачено списком царей под названием «Туринский папирус», он дает 955 лет на весь период от объединения до конца правления VIII династии.

Есть средство проверить точность счета по мертвым или, наоборот, установить хронологию, которую метод подтверждал бы. Это делается посредством астрономического датирования.

Каждый знает, что египтяне изобрели календарь. Однако это одно из удобных упрощений, встречающихся в школьных учебниках; египтяне имели не один календарь, а несколько. Самым ранним был, вероятно, лунный календарь, где месяцы набегают от новолуния до следующего новолуния. Лунные календари имеются у ряда первобытных народов, но в Египте ритмическая активность реки вскоре подсказала другой способ разделения года – на сезоны. Один из этих сезонов назывался затоплением, и подъем уровня Нила в начале ежегодного наводнения был событием, которого с нетерпением ждали и за которым внимательно следили. В течение 4-го тысячелетия до н. э. произошло примерно в период начала наводнения событие совершенно иного характера – появление в небе ярчайшей звезды после периода невидимости. Сириус, Собачья звезда, которую греки называли Сотис, стала рассматриваться как предвестник наводнения, и ее появление получило название «начало года».

Примитивный лунный календарь восхитительно обслуживал нужды простого земледельческого народа, но по мере того, как общество становилось сложнее, проявлялись недостатки календаря. Каждый новый месяц приходилось устанавливать путем наблюдений, и никто не знал заранее, будет ли в нем 30 дней или 29. В конце лунного года наступал период в несколько дней или даже недель, перед началом нового года, о котором возвещало появление Сириуса. Так некий дельный бюрократ решил, с царского одобрения, установить другой год, точная продолжительность которого была известна заранее. Такой календарь называется гражданским календарем и является отдаленным предком того, которым мы пользуемся теперь. Он имеет 12 месяцев по 30 дней каждый с пятью промежуточными днями в конце года. Мы не знаем, как этот неизвестный гений пришел к числу 365; он мог подсчитать дни между последовательными появлениями Сириуса либо усреднить количество дней, протекших между наводнениями за период в несколько лет.

Но даже это восхитительное решение проблемы времени имеет один недостаток, который читатель, вероятно, заметил. У истинного солнечного года не просто 365 дней, но 365 с четвертью, точнее, чуть побольше. Поэтому если начало года наступало в первый день первого месяца, когда календарь был впервые установлен, то через четыре года оно приходилось бы на второй день первого месяца. Период в 1460 лет (четыре раза по 365) составлял то, что мы называем сотическим циклом (напомним, Сириус – по-гречески Сотис), когда восход Сириуса приходился на начало гражданского календаря еще раз.

Можно предположить, что, как бы небрежно египтяне ни следили за временем, примерно через столетие они должны были заметить что-то неладное. Профессор Ричард Паркер из Университета Брауна, которому я обязана многими деталями этого рассказа, думает так же. Не соглашаясь со многими египтологами, которые хотели бы связать восхождение Сириуса с установлением гражданского календаря, Паркер утверждал, что гражданский календарь был в действительности связан со старым лунным годом, а не с астрономическим годом. Наконец расхождения были замечены, но, поскольку лунный год все равно был нерегулярным, прошло много времени, прежде чем разница стала действительно важной. Когда это случилось, египтяне создали второй календарь – либо лунный календарь должен был позже совпасть с гражданским годом и старый лунный календарь просто продолжал существовать рядом с новым.

Читателю, интересующемуся египетскими календарями, лучше обратиться к книге профессора Паркера; этот одаренный ученый, вероятно, скрипит зубами над моей бойкой интерпретацией его теории.

Для наших целей действительно важен сотический цикл. Время от времени египтяне считали нужным отметить восход Собачьей звезды в связи с некоторой датой своего гражданского календаря. Теперь мы знаем из римских источников, что сотический цикл – совпадение восхода Сириуса с первым днем гражданского календаря – начался в 139 г. н. э. С помощью простой арифметики мы можем подсчитать, что предыдущий цикл начался в 1322 г. до н. э., а перед этим – в 2782 г. до н. э. Мы имеем упоминание о восходе Сириуса, с датой, в период XII династии и другое – в период XVIII. Следовательно, мы можем установить эти события в терминах нашей собственной временной схемы со всей точностью, которую мы можем надеяться получить до изобретения машины времени, и мы обнаружим, что эти даты проверяются астрономическими данными. Знание дат XII и XVIII династий позволяет нам выяснить приблизительную длину периода путаницы между двумя стабильными периодами.

Мы не имеем пока никаких астрономических указаний из эпохи Древнего царства. Как можно ожидать, памятуя об извращенной природе вещей вообще, надписей более всего не хватает именно тогда, когда мы более всего в них нуждаемся. Имеется два документа, в которых сделана попытка дать, с датировкой, списки царей Древнего царства. Один из них – в лоскутках, второй – в осколках. Судьба Туринского папируса рассказана в истории, вероятно апокрифической, но ее общий дух, к несчастью, слишком типичен для ранних дней археологии. Он был целым, когда был открыт в 1823 г. неким джентльменом по имени Дроветти, который засунул его в кувшин, привязанный к поясу, и поехал в город на осле. Папирус развалился на лоскуты от тряски. С тех пор египтологи пытаются сложить лоскутки, проклиная Дроветти. Другой документ, Палермский камень, также сохранился в кусочках, хотя состоял из куда более прочного материала. Найдено всего несколько осколков, и отсутствие остального тем более обидно, потому что на камне давался год за годом отчет о событиях в царствование каждого из царей первых пяти династий.

Теперь вы можете видеть, почему, хотя большинство авторитетов согласны в том, что XII династия началась около 1990 г. до н. э., мнения расходятся до предела в 400 лет, когда речь заходит о начале правления I династии. В настоящее время ученые, склонные к умеренности, берут за начало истории 3110 г. до н. э., и, если новые надписи не выйдут на поверхность, маловероятно, что эта дата подвергнется сильным изменениям.

5. РЕЛИГИОЗНЫЕ ВОЙНЫ.

В противоположность общему правилу, что наше знание возрастает по мере того, как мы движемся ближе к нашему времени, о II династии мы знаем меньше, чем о предыдущей. У нас отсутствует базовый источник – гробницы царей. В Абидосе есть только две гробницы времени II династии, и они датируются самым концом периода. Раскопки в Саккаре пока не дали ни одной гробницы II династии.

Говоря о династиях, мы должны отметить, что они выведены из Манефона, который пытался выделить отдельные царские дома и семьи. Ввиду сомнительной репутации Манефона можно спросить, почему мы полагаемся на него здесь. Ответ, как неохотно признает большинство египтологов, заключается в том, что концепция Манефона использовалась так долго, что было бы неудобно ее отбросить. В некоторых случаях мы не видим никаких свидетельств того, что та или иная конкретная царская линия действительно окончилась там, где говорит Манефон. Мы не знаем, почему он начал со второй новую династию, но странное отсутствие гробницы предполагает, что происходило нечто, помешавшее новой (?) царской семье следовать похоронным обычаям своих предшественников. Имеются определенные признаки недовольства, и они приняли неожиданную форму. Страна была единой только в течение нескольких поколений, и можно ожидать, что покоренные не вполне отказались от мечтаний о независимости. Но восстание против центральной власти было не просто политическим конфликтом. Оно было связано с религией.

Из всех богов и богинь Египта наиболее известны, вероятно, Осирис и Исида. Осирис рассматривается как самый ранний из царей Египта, который вывел египтян из варварства, дав им законы и научив обрабатывать землю. Он женился на своей сестре Исиде, и их мудрое и благодетельное правление равно восхвалялось богами и людьми. Но брат Осириса Сет был завистлив. Ему удалось убить царя и узурпировать его власть. Тело Осириса было найдено его преданной женой, жалобы которой так растрогали богов, что они воскресили Осириса и дали ему власть над землей мертвых. Гор, замогильный отпрыск царственной четы, в конце концов победил своего злобного дядю в жестокой рукопашной битве и вернул себе трон. Поэтому царь Египта имел титул Гора. Когда он умер, он сделался Осирисом и был похоронен своим сыном, новым Гором, с той же благочестивой преданностью, которую бог Гор выказал своему отцу.

Этот миф интерпретировался в нескольких вариантах. Сторонники «династической расы» рассматривали Гора как бога-покровителя завоевателей, а Сета как бога туземного населения. События были рассказаны победителями, поэтому Гор был представлен сыном-мстителем, а Сет – воплощением зла; как кто-то заметил, дьявол тоже никогда не имел истории, рассказанной с его точки зрения.

Другая теория рассматривает Сета как бога Юга (он был первоначально местным богом городка по имени Омбос в Верхнем Египте) и Гора (антагониста Сета) как бога Севера. Если мы решили извлечь из рассказа политический смысл, такое отождествление оставляет нас с нигде не отмеченным завоеванием Юга Севером, тогда как завоевание Менеса совершилось как раз наоборот.

Если это предзавоевание – исторический факт, речь идет об очень древней истории, к тому же не подтвержденной никакими археологическими остатками. Имеется третья интерпретация, гласящая, что история является чисто теологической и представляет собой довольно наивную попытку отобразить конфликт между добром и злом, светом и тьмой. Антагонистами в битве являются не Осирис и его брат, а Гор и Сет. Состязание этой воинственной пары – любимый мотив фольклора и литературы. Символ Гора – сокол; маленькое изображение птицы – иероглиф, используемый при начертании имени бога. Символом его антагониста Сета является более таинственное животное. Мы не знаем, какое создание было изображено присевшим или стоящим на четырех лапах, с длинной мордой и острыми ушами, мы просто называем его животным Сета.

В Египте противоположность добра и зла не так резко выражена, как в других религиях. В отличие от Люцифера или Аримана Сет не стал дьяволом после падения. Он был и добрым, и злым богом, и он мог превращаться из одного в другого со скоростью, по сравнению с которой доктор Джекилл кажется дилетантом. Когда Сет был побежден Гором, его не извергли во тьму. Даже Исида просила за Сета, и ему отдали во владение пустыню и чужие земли. Как убийца Осириса, Сет был злом, и паломники в Абидосе любовались его поражением, которое воспроизводилось в великой ежегодной мистерии под радостные крики: «Вперед, Гор!» или чем-то в этом роде. В других своих проявлениях Сет был вполне благим богом, и ему поклонялись, как любому другому. Подобная дихотомия встречалась и в других космологиях; у ацтеков Тескатлипока был одновременно солнечным богом и его дьявольским оппонентом; стройная охотница Диана могла также быть ужасной Гекатой, богиней ведьм и черной магии.

Гор-сокол так прочно отождествляется с царем, что встреча с монархом-еретиком, отвергающим Гора в пользу «черного» Сета, воспринимается с чем-то вроде шока. Этого иконоборца II династии звали первоначально Гор Сехемиб. Мы отмечали, говоря о царях I династии, что имя Гора писалось в серехе с соколом наверху. Когда царь Сехемиб изменил свое имя Гора, он изменил всю структуру. Его имя стало Перибсен, и серех был увенчан животным Сета вместо Гора-сокола.

Эта смена ритуала, которая кажется такой незначительной на каменной печати или стеле, должна была означать драматические события с важными последствиями. Не исключено, что большинство царских памятников I династии были преданы огню в древние времена именно в этот период. Конфликт бушевал несколько поколений. Борьба продолжалась при царе Хасехеме, предпоследнем царе династии, и враг находился на Севере. Хасехем, что довольно интересно, не носил красной короны Севера. Он не оставил гробницы, и его имя, которое означает «Вид Власти», предполагает, что на сцену вышла новая сила – сила, которая, быть может, заложила основы длительного мира в Древнем царстве. Задачу завершил его наследник Хасехемуи – «Вид Двух Властей». Две власти в данном случае могли означать старых врагов Гора и Сета; имя царя – уникальный случай – увенчано обоими богами, мирно стоящими наверху сереха.

Серехи Сехемиба-Перибсена.

Слева – серех с более ранним именем царя Сехемиб, наверху обычный Гор; справа – более позднее имя Перибсен, наверху животное Сета.

Серех Хасехемуи.

Обратите внимание на уникальное сочетание Гора с животным Сета наверху сереха.

Религиозные войны нашей эры дают адекватные подтверждения того, что люди могут взяться за оружие ради идеи, но удивительно видеть легкомысленных, толерантных египтян сражающимися за своих богов, когда они много раз принимали новые дополнения к своему пантеону без тени жалоб или недовольства. Не было ли восстание Сета, как позже ересь Эхнатона, попыткой ввести исключительность – короче, попыткой установить монотеизм? По-видимому, нет. Нет свидетельств, ведущих к такому заключению. Мы можем никогда не узнать подробности или причины религиозной борьбы в период II династии; надписи в этот период столь скудны, что их, можно сказать, практически не существует. Правда, археология способна преподнести нам еще не один сюрприз. Чисто физические остатки могут бросить свет на этот любопытный период, или может быть открыт некий новый и неожиданный исторический инструмент. 50 лет назад метод радиоуглеродного датирования показался бы археологу столь же фантастичным, как машина времени.

Глава 2. Дома вечности.

Картуш Хуфу.

1. ВОЛШЕБНИК ЦАРЯ ДЖОСЕРА.

Одно из преимуществ путешественников, не покидающих кресла, состоит в том, что они не переживают физических неудобств, связанных с реальным путешествием. Пренебрежем тогда несчастными осликами Саккары и вообразим, что мы уже на месте и глядим снизу вверх – действительно снизу вверх – на фантастическое сооружение, известное как Ступенчатая пирамида.

Этот огромный архитектурный бриллиант возник в самом начале правления III династии, и с первого взгляда кажется невероятным, что люди, которые имели дело с глиняными кирпичами и ямами в земле в течение II династии, могли так быстро взмыть из ямы в небо по лестнице из тесаного камня. Менее 50 лет протекло между выложенными камнем колодцами времени II династии и Ступенчатой пирамидой; менее столетия – между неопытными любителями и строителями Великой пирамиды в Гизе. Даже если мы убрали бы весь песок Египта, то все равно не превзошли бы достигнутого тогда в столь короткое время. И даже тогда наибольшей его частью египтяне обязаны гению одного человека.

Традиция, эта многократно оклеветанная служанка истории, давно приписывала строительство Ступенчатой пирамиды некоему Имхотепу, визирю и архитектору Джосера, первого царя III династии. Его имя было найдено близ Ступенчатой пирамиды, и трудно сомневаться, что традиция права. Имхотеп был одним из тех одаренных людей, которые захватывают народное воображение. В греческие времена он стал божеством, и ему приписывали удивительные достижения в медицине, магии, искусстве письма, так же как в архитектуре.

Сначала Имхотеп хотел построить для своего повелителя большую мастабу – гробницу типа тех, что возводились для царей и вельмож в годы I и II династий. Они и позже, когда правителей увлекла роскошь пирамид, строились для обычных людей. По форме мастаба представляет собой низкий плоский прямоугольник, похожий на коробку для обуви.

Любопытно было бы иметь автобиографию Имхотепа, вроде тех, которые оставлены позднейшими архитекторами и чиновниками; знать, когда и как ему впервые пришла в голову идея надстроить другую, меньшую мастабу на крыше первой, третью – на крыше второй и так далее, образовав четырехступенчатую пирамиду. Позднее конструкция была увеличена путем расширения базы и достройки вдоль сохранившихся сторон первоначального сооружения до шестиступенчатой пирамиды. В сущности, именно так строилось большинство позднейших пирамид – слоями. Ступенчатая пирамида отличается от позднейших пирамид тем, что не была облицована и не имела гладких сплошных граней. Но она служила источником вдохновения тысячу лет, и мы рады отдать архитектору Имхотепу должное, уж слишком часто нам приходится расточать похвалы анонимным гениям Древнего Египта.

Мастабы Древнего царства.

Первая пирамида стояла не в одиночестве; ученые восстанавливают некоторые строения, которые окружали ее. Мы можем представить себе, не слишком напрягая воображение, как выглядел громадный комплекс гробницы царя Джосера в дни своей былой славы.

Все здания, включая пирамиду, были окружены стеной, сложенной из маленьких белых известняковых блоков. Размер блоков был пережитком более древнего кирпичного строительства; египтянам еще предстояло научиться, как использовать новый строительный материал должным образом. Внутри ограды были дворы, строения и гробницы разных типов; структура настолько запутанна, что археологи до сих пор обнаруживают в ограде Ступенчатой пирамиды интересные находки, хотя раскопки ведутся уже много лет. Развалины строений важны для изучения домашней архитектуры, поскольку некоторые из них воспроизводят жилые здания самого царя, которые, как позднейшие дворцы, строились из материалов, не столь прочных, как камень.

Пирамида сама по себе является (как мы думаем) сплошной; коридоры и камеры гробницы находятся под землей, и войти в них можно через проход из похоронного храма рядом с пирамидой. Это нетипично для позднейших пирамид, и подземная часть Ступенчатой пирамиды более изысканна, чем у других гробниц Древнего царства. На некоторых стенах имеются рельефы, изящные и мастерски исполненные; другие стены были облицованы мелкой сине-зеленой глазурованной плиткой, имитирующей циновки. Близ пирамиды найдена сильно поврежденная, но некогда великолепная статуя Джосера, однако тело царя давно исчезло. Несколько костей, непочтительно брошенных на полу погребальной камеры, – это все, что от него осталось.

Стадии строительства Ступенчатой пирамиды.

Первоначальную мастабу можно видеть в самом низу наземного сооружения. За ней последовала четырехступенчатая пирамида, которая, в свою очередь, была скрыта шестиступенчатой пирамидой.

От главного архитектора Имхотепа уцелело еще меньше. Основание статуи в Ступенчатой пирамиде носит его имя. Это подтверждение одного из талантов Имхотепа обладает внушительными размерами, и мы вправе думать, что традиция, возможно, не менее точна, когда говорит о других его способностях. Век Имхотепа, период царствования III династии, был формативным периодом. Творчество расцвело, пролагая путь для грандиозных достижений египетской культуры в годы правления следующей династии. Статуя Джосера показывает, что неуклюжие попытки ранних скульпторов были заменены техникой, которая станет традиционным методом обработки камня. Значительные открытия были сделаны и в области абстрактных идей. Я хочу поговорить об одном из них.

Те из нас, кто достиг возраста мудрости и достоинства, может быть, достаточно счастливы, чтобы помнить кухню на дедушкиной или дядиной ферме: черную дровяную печь; кувшин и раковину для умывания, где мылись мужчины, вернувшись с полей; длинный стол, покрытый клеенкой; тяжелый буфет, содержавший сувенирные кружки со Всемирной выставки и семейную библиотеку – Библию, какой-нибудь альманах, лечебник.

Лечебник, которым владею я, не принадлежал моей бабушке, я купила его за 50 центов в букинистическом магазинчике, поддавшись приступу ностальгии. Если я в сентиментальном настроении, то, раскрывая книгу, я говорю себе, что держу в руках прямую наследницу древнеегипетского руководства по медицине. Мы можем проследить родословную этих книг – от египтян к грекам, от греков к римлянам, потом в средневековую Европу, а потом через океан в Америку. Вряд ли можно назвать их научными книгами. С практическими средствами от ревматизма, костных наростов и «припадков» смешано множество заклинаний чисто магического характера. Граница между наукой и магией – вещь достаточно современная. Египтяне, как многие их наследники во всем мире, видели только следствия. Когда следствие было очевидным – дыра в голове после удара булавой, – ни один народ не был столь прагматичным в объяснении причин и лечении результатов. Но когда причина заболевания была не столь явной, они без колебаний приписывали ее демонам и дьяволам.

От фараоновского Египта осталось с полдюжины основных папирусов, медицинских по характеру. Один из них содержит диагнозы болезней желудка, другой посвящен гинекологии, третий – болезням прямой кишки и ануса. Пожалуй, самой знаменитой из медицинских книг является папирус Эдвина Смита, который был найден в 1862 г. Его тема – хирургическая обработка ран и переломов.

Большинство наших копий медицинских папирусов были изготовлены в период Нового царства. Но именно в таких случаях утомительная кропотливая работа филолога вносит вклад в исторические исследования. Так, благодаря современному знанию египетского языка мы можем определить вероятную дату манускрипта с помощью одних только внутренних признаков – по стилистическим, грамматическим и эпиграфическим деталям – точно так же, как специалист по английской литературе различает работу XIV и XVII столетий. Папирус Эдвина Смита, без сомнения, очень стар; он, вероятно, был составлен в годы правления IV династии, если не раньше.

Как и другие лечебники, египетский медицинский текст содержит материал двух различных типов. Большая его часть – подавляющая – является медицинской по намерению; ее цель – лечить, но магическими методами. Обычно эти методы включали два элемента: заклинания, призывающие демона покинуть тело страдальца, и ритуальное действо. Часто ритуал оказывался для пациента столь же болезненным, как для гипотетического демона: пораженный член прижигался раскаленным железом или прокалывался иголками. Мы встречаем эти приемы во множестве стран и эпох; действительно, вера в одержимость демонами была так широко распространена и так последовательна, что, если бы единодушная вера была критерием истины, нам пришлось бы уделять ей более серьезное внимание. Однако мы узнали, – и это отняло у нас немало времени, – что каленое железо не так эффективно, как пенициллин, а от хинина больше пользы, чем от заклинаний.

Но дух у нас захватывает, когда мы встречаем намек – только намек, – что некий египетский лекарь в 3-м тысячелетии до н. э. знал то же самое. В папирусе Эдвина Смита имеется 48 больших разделов, которые резко отличаются по форме и подходу от магических текстов, заполняющих остальной папирус и большинство других. Каждый раздел имеет пять подразделов: 1) название; 2) симптомы; 3) диагноз; 4) заключение; 5) лечение. Заключение содержит суждение доктора о тяжести случая и сформулировано в трех вариантах: «Это заболевание, с которым я буду бороться», или «с которым я не буду бороться», или «которое я вылечу». Подход чисто фактический, никаких ссылок на сверхъестественные причины.

Разумеется, в папирусе Эдвина Смита речь идет о ранах и переломах, где причина повреждения очевидна даже для суеверного глаза. Но имеется один случай частичного паралича из-за повреждения отдела мозга, который явно включает анализ, идущий на шаг дальше, чем простое наблюдение над повреждением кости. Древний наблюдатель делает здесь революционное умозаключение. Перед нами, говорит он, не вопрос чего-то вторгшегося извне, это что-то произведенное собственной плотью человека. Иными словами – никаких демонов.

Некоторые ученые полагают, что другие медицинские папирусы содержат извлечения из одного и того же древнего хирургического трактата, который и был источником всех разделов папируса Эдвина Смита. Папирус Смита – это сборная солянка, смесь материалов из различных источников; если он был составлен в период Древнего царства, хирургический источник должен быть еще древнее. Мы не слишком отойдем от вероятного, если отнесем его ко времени III династии.

Но духу исследования не удалось расцвести. В течение многих столетий магические формулы сохраняются и умножаются, и если какой-нибудь лекарь и понял, что все болезни, как паралич от повреждения мозга, вызываются скорее естественными причинами, чем дьявольскими, он никогда, насколько нам известно, не высказывал такой ереси. Медицина и магия, колдун и врач, исключая редкие периоды в истории человеческой мысли, были тождественны. Действительно странно, что мы способны различить начала научного исследования в такой ранний период египетской истории. Еще страннее, что это произошло примерно на протяжении жизни легендарного мудреца Имхотепа.

Для греков Имхотеп был не только строителем Ступенчатой пирамиды и божественным покровителем писцов, прежде всего он был великим врачом, которого отождествляли с Эскулапом. Так велика была слава Имхотепа как врача, что во времена Птолемеев молодая жена говорит: «Вместе с мужем моим молилась я господу богу Имхотепу, сыну Птаха, подателю благ, дающего сыновей тем, у кого их нет, и он ответил на нашу молитву, как делает для тех, кто молится ему…» Быть может, ее молитвы имели более прочную основу, чем она думала…

Если научные прозрения Имхотепа пали на бесплодную почву, его архитектурные инновации пользовались самой искренней формой лести – подражанием. Одно из недавних крупнейших открытий в египтологии показало, что Джосер был не единственным царем III династии, начавшим строительство пирамиды. Данные аэрофотосъемки, полезные для археологического картирования, показали, что какое-то строительство велось в песках пустыни близ комплекса Ступенчатой пирамиды; форма сооружения была прямоугольной, но внутри ничего не оказалось. В 1953–1954 гг. это странное сооружение было раскопано египетским археологом, который нашел неопровержимые свидетельства того, что здесь было начато строительство новой ступенчатой пирамиды. Она планировалась такой же большой, как пирамида Джосера, но не поднялась выше второго уровня, возможно, потому, что амбициозный царь умер слишком рано. Следы на аэрофотоснимках были следами ограды. Имелось также подземное сооружение со множеством галерей, где археологи нашли вазы, затычки для кувшинов и, что более увлекательно, несколько золотых браслетов. Поколения добросовестных грабителей могил каким-то образом пропустили золото, хотя забрали все прочее, содержавшееся в гробнице, а оно, вероятно, было сказочным – в верхней части сооружения насчитывается более 120 кладовых! Но самой замечательной находкой оказался саркофаг в похоронной камере. В отличие от обычного саркофага, крышка которого поднимается как крышка ящика, этот имел на одном конце скользящую панель. И, чудо из чудес, панель была еще запечатана известкой, наверху лежали высохшие остатки похоронного венка.

Царское захоронение III династии было бы действительно уникальной находкой. Тесный мирок египтологов, охваченный возбуждением, ждал до мая 1954 г., когда запечатанная панель была сдвинута. Саркофаг был пуст; он до сих пор остается одной из неразгаданных тайн египтологии и заставляет некоторых ученых подозревать, что пирамида еще таит в себе сюрпризы. Если пустой саркофаг был трюком, чтобы одурачить воров, настоящее захоронение, возможно, еще осталось спрятанным.

Пирамида эта приписывается одному из наследников Джосера, царю по имени Сехемхет. Далее, мы имеем две необычные гробницы в местечке под названием Завайет-эль-Ариан, близ Гизы, которые также приписываются периоду III династии. Ни одна из них не была закончена, но на основании того немногого, что осталось, археологи заключили, что они планировались как ступенчатые пирамиды значительных размеров. Одно из этих сооружений, так называемая Слоистая пирамида, никогда не была использована для захоронений; возможно, ее царственный строитель умер прежде, чем она была закончена, но нельзя не задуматься над тем, как в этом случае распорядились телом. Вторая пирамида в Завайете, справедливо названная Неоконченной, еще более таинственна; наземную часть даже не начинали, но подземная часть содержит овальный саркофаг, запечатанный – и пустой.

Эти исчезнувшие пирамиды, памятники человеческого тщеславия, сами по себе ничем не замечательны, но они заполняют исторический разрыв между Ступенчатой пирамидой в самом начале правления III династии и серией истинных пирамид, построенных в период IV династии. Кульминацией IV династии были три великих памятника в Гизе. Рядом с крупнейшей пирамидой из трех лежит другой «дом вечности», гробница, которая не является пирамидой, но заслуживает визита, ибо здесь покоится источник одной из самых романтических историй в анналах египтологии.

2. КАМЕННЫЕ ГОРЫ.

Великий визирь Хемиун, любимец Гора Хуфу, которого греки называли фараоном Хеопсом, был однажды утром грубо пробужден от сладкого утреннего сна. Взволнованный посланец, бледный от тревоги, задыхаясь от спешки и ужаса, посмел лично ворваться в покои визиря, величайшего человека в стране после царя. Но Хемиун забыл свой гнев, когда услышал новости; то были новости, которые заставили бы задрожать храбрейшего из людей. Священная гробница царицы Хетефер, матери самого царя Верхнего и Нижнего Египта, была взломана ворами, и все ее сокровища украдены. Хемиун отменил обычный церемониал вставания. Через час он был уже в носилках, на пути к месту преступления.

Две могучие пирамиды Дахшура возвышались над золотыми песками, как молодые горы; их грани, облицованные белым известняком, сияли на солнце. Но Хемиун не мог любоваться их блеском или роскошью раскрашенных храмов у подножия. Гордое лицо визиря оставалось бесстрастным (вельможа не обнажает своих мыслей перед рабами и другими низкорожденными), но сердце его опустилось до самых пяток его обутых в сандалии патрицианских ног. Это было хуже всего, чего он боялся, это была катастрофа. Воры украли не только сказочные драгоценности царицы, но и саму царицу. Лихорадочный поиск в близлежащих песках не обнаружил царственной мумии, не нашли даже костей, с которыми в данный момент Хемиун смирился бы, за неимением лучшего.

Визирь сошел с носилок. Даже без расшитого драгоценностями воротника, покрывавшего обычно его широкую грудь, он выглядел весьма внушительно. Годы добавили жирку к его талии, но орлиные черты Хемиуна отражали гордость, столь величественную и столь привычную, что она казалась такой же естественной частью лица, как его природные черты. Только гордость позволяла ему держаться прямо, только достоинство мешало броситься на горячий песок и завыть, как побитый раб. Его ужас объяснялся не только оскорбленным благочестием. Он был вызван в основном мыслями о том, что случится с ним, Хемиуном, когда повелитель Двух Земель узнает, что священные останки его матери брошены для игр и скудного пропитания шакалам пустыни. Среди сотни других дел Хемиун, как визирь, нес ответственность за царские гробницы; бесполезно было объяснять Хуфу, что он не мог уследить за всем. Если визирь не может уследить за всем, он не должен быть визирем. Было бы достаточно опасно даже просто сообщить божественному царю о факте ограбления гробницы. Когда Хуфу узнает, что даже кости его матери пропали, он позаботится о том, чтобы визирь Хемиун отправился выяснять отношения с духом царственной особы лично.

Хемиун не чувствовал, как горячее солнце жжет его обнаженную голову, он был слишком занят своими мыслями. Визирь происходил из знатной семьи, родственной самому царскому дому, но он занимал столько лет высочайший пост в стране не только благодаря высокому рождению. Это был умный, способный человек, и ему понадобилось немного времени, чтобы изобрести единственный способ избежать опасности. Он рассеянно стряхнул несколько песчинок со своей безукоризненно белой юбки и приказал подать носилки, как бы мимоходом приказав казнить стражей, небрежность которых привела к катастрофе.

Как визирь, Хемиун имел прямой доступ к царю. Он не пытался скрыть свое волнение, будучи допущен пред царственные очи. Кто не был бы расстроен, узнав, что воры пытались проникнуть в гробницу матери царя? Хуфу повезло, намекнул визирь, что его чиновники так добросовестно относятся к своим обязанностям; воры не только потерпели неудачу, но он, Хемиун, придумал хитроумный план, предотвращающий будущую опасность. С одобрения его величества он устроит перезахоронение царицы в другом, тщательно скрытом месте, таком секретном, что никто никогда его не найдет (в этом он был не так уж не прав). Естественно, останки следовало перенести сразу же, чем дольше это откладывать, тем больше опасность, что воры повторят попытку. Да, он знает, что царю предстоит трудный день – доклады о новом канале в Дельте, прием казначеев, восстание в Нубии, поэтому он сам позаботится обо всем. Когда новая гробница будет готова (он рекомендовал запечатать ее ночью, по соображениям безопасности), он лично уведомит царя, чтобы тот мог отдать последний сыновний долг. Выходя из приемной, Хемиун задержался, чтобы ответить на вопрос. Воры? О, они уже на пути на запад. Он знал, что царь не пожелает оскорблять свой взор видом такой порочности…

Команда потных рабочих имела причины проклинать грабителей, когда перетаскивала могильный инвентарь царицы – только самые тяжелые предметы были оставлены – в новую гробницу. Хемиун выбрал хорошее место, прямо рядом с проходом, ведущим от царского похоронного храма к еще не оконченной пирамиде в Гизе. В ближайшие месяцы замурованный вход был бы затоптан тысячами ног.

Поздно ночью царь был приглашен, чтобы одобрить мудрость и бдительность своего визиря. Высоко поднятый в золоченых носилках на могучих плечах четырех рабов, Хуфу проследовал по дороге от Мемфиса на плато, где строилась его пирамида. При колеблющемся свете факелов он увидел шахту, уходящую прямо в скалу. Если он имел благочестивую надежду лично возложить погребальный венок на гроб матери, он отбросил надежду в этот момент. «Как глубоко уходит шахта?» – спросил он. Хемиун не скрыл своей гордости. На 100 локтей ниже поверхности лежала погребальная камера – бесконечно более безопасная, чем старая гробница, и все устроено в такое короткое время!

Хуфу мрачно кивнул. Тьма сгущалась в шахте уже за несколько локтей от поверхности. Он не мог видеть блеска золотых иероглифов на великолепном кресле и ложе, подаренных Хетефер его отцом Снофру, не мог он различить и белизны саркофага. Но он знал, что они там были, ему и в голову не приходило, что это не так. Он еще раз кивнул, довольный и приятно удивленный. Он должен придумать подходящую награду для своего предприимчивого визиря.

Царь наблюдал, как шахту наполняли камнями, как заштукатуривали вход под цвет окружающих камней. Когда все было сделано, царь отправился домой спать; рабы побрели в каменоломни на Синай или еще подальше, а визирь, вероятно, забрался в самый глухой угол своего дворца, где он мог рухнуть на ложе и спокойно напиться.

Ибо египтяне напивались. Они варили больше сортов пива, чем кто бы то ни было, быть может не исключая баварцев. И когда время и финансы позволяли излишества, они выпивали больше пива, чем это полезно для здоровья. Конечно, мы фантазируем, предполагая, что Хемиун праздновал успех своего колоссального трюка подобным образом, хотя мы не осудили бы его за это. Прекрасная портретная статуя визиря не напоминает человека, который поддавался слабости слишком часто; глядя на величественное, довольно безобразное лицо, мы ловим себя на мысли, что если и существовал человек, способный пойти на такой риск, это был он. Мудрый визирь преуспел выше всяких ожиданий, ибо гробница царицы Хетефер тысячелетия пролежала нетронутой. До 1925 г. ни один человек не подозревал, что такая гробница существовала.

Экспедиция Гарвардского университета в Гизе работала на месте уже несколько лет, когда нога фотографического штатива пробила штукатурку, закрывавшую вход в гробницу, и подсказала археологам, что нечто казавшееся твердой скальной поверхностью было чем-то другим. Когда шахту вскрыли и увидели, что заполнявшие ее каменные блоки лежат нетронутыми, сотрудники экспедиции загорелись надеждой. Наконец шахта была расчищена, и люди смогли спуститься, подвергая себя опасности, к погребальной камере. Саркофаг там был, его массивная крышка лежала на месте. Это было существенно, ибо, когда грабители сдвигали крышку, вес которой исчислялся тоннами, они уже не беспокоились возвращать ее на место.

В этот полный предвкушений момент людям пришлось остановиться, ибо Рейснер, глава экспедиции, находился в Соединенных Штатах. Джордж Рейснер был одним из лучших археологов Америки. Точность и подробность его отчетов о раскопках редко находили себе равных; его работа в Гизе и Судане дала ценную информацию о египетской истории и археологии. Многие поздние работы Рейснера были выполнены в условиях наступающей слепоты. Несколько операций катаракты оказались безуспешными, но Рейснер никогда не переставал работать над своим magnum opus, исследованием египетской гробницы, которое теперь является основным справочным пособием. При ограниченном зрении, слабеющем здоровье он продолжал раскопки в течение Второй мировой войны, прячась в гробнице, когда вражеский самолет появлялся над пирамидами. Он умер во время войны, за работой; ни слепота, ни мировой конфликт не могли отвлечь его от любимого дела.

Но в 1926 г. угроза слепоты была еще в будущем и Рейснер находился в расцвете сил. Он нуждался в них, ибо, примчавшись назад в Гизу после получения восторженной телеграммы своих сотрудников, он понял, что его ожидает действительно сложная проблема. Загадочный закрытый саркофаг был главной ее частью, но он был не единственным предметом в камере. Гробницу наполняли поломанные остатки вещей, когда-то составлявших тщательно выполненный погребальный инвентарь.

При виде фотографии первоначального состояния погребальной камеры невольно удивляешься, почему археологи попросту не выгребли этот мусор лопатой. Начать с того, что эта «чрезвычайная» погребальная камера была слишком маленькой. Разобранный балдахин и ящик, содержавший занавеси, были положены на крышку саркофага, ибо на полу не было места. Рядом стояли сундук, наполненный различными предметами, и переносное кресло на верху низкого ложа. Там были также два больших кресла, ящики, корзины, кувшины и тому подобное.

Мебель была сделана из дерева, покрытого тонкими золотыми листами или выложенного эбеновым деревом. Дерево сгнило с годами, рассыпавшись буквально в пыль, и золотые листы и инкрустации попадали на пол. Каменные кувшины, тяжелые вещи, сделанные из алебастра, были расставлены на деревянных полках; когда полки разрушились, кувшины рухнули в кучи инкрустаций, создав полную неразбериху.

Сегодня ложе, переносное кресло и прочая мебель царицы украшают Каирский музей и выглядят точно так же, как в те дни, когда царственная дама стояла среди них. Современные посетители часто не обращают на них внимания из-за их близости к более эффектной и роскошной мебели Тутанхамона, но они, вероятно, красивее любой вещи, которой когда-либо владел этот знаменитый фараон. Дизайн, в своей аскетической простоте, поразителен сам по себе, все детали чрезвычайно изысканны. Титулы царицы и ее мужа инкрустированы золотыми иероглифами по эбеновому фону. Иероглифы менее дюйма высотой вырезаны в низком рельефе столь тонко, что каждое перышко крохотных птичек и каждая чешуйка крохотных змеек легко различимы. Это самые прекрасные иероглифы из всех, которые когда-либо были начертаны или вырезаны, как каждый в отдельности, так и по общему декоративному эффекту. Реконструкция этой мебели – блистательный пример археологического мастерства и усердия мастеров, достигших наибольшей высоты.

Расчистка погребальной камеры отняла месяцы. Положение каждого маленького фрагмента нужно было зафиксировать, поскольку путь, по которому он упал, мог дать ключ к первоначальному дизайну. Наконец медленная изнурительная работа была завершена и камера была очищена от всего, кроме саркофага. Через два года после возвращения Рейснера из Соединенных Штатов группа почетных посетителей и высоких правительственных чиновников была спущена в камеру в плетеных креслах и втиснулась в маленькую комнатку. Великий момент настал. Тяжелая крышка саркофага была поднята. В наступившей тишине Рейснер заглянул внутрь.

– Джентльмены, – сказал он сухо, – я сожалею, но царица Хетефер не принимает.

Египтологи привыкли относиться к таким разочарованиям философски; гробница Тутанхамона – случай уникальный. Рейснера ставила в тупик причина, по которой столь обдуманная осторожность и секретность были соблюдены при погребении пустого саркофага. Он был использован для похорон, обесцвечивание дна доказывало это, к удовлетворению Рейснера. После многих размышлений он реконструировал историю, которую я рассказала, как единственную не противоречащую фактам. Без сомнения, никто не был способен предложить убедительную альтернативу. Однако меня эта теория беспокоит, хотя я ценю ее как за драматические качества, так и за остроумие. Поздно ночью я беспокоюсь по поводу Хетефер – когда перестаю беспокоиться о грабителях, «холодной войне» и о том, почему не вернулась кошка. Беспокоит меня факт, что были и другие саркофаги, найденные в этом месте, неоткрытые – и пустые.

Неоконченная пирамида в Завайет-эль-Ариане содержит необитаемый саркофаг, полированная крышка которого прочно зацементирована на месте. Пирамида Сехемхета в Саккаре имеет алебастровый саркофаг, который не только запечатан, но и сохранил на крышке остатки погребальных венков. Обе эти гробницы относятся ко времени III династии, не столь отдаленной от периода Хетефер. Случаи эти не полностью параллельны, но в них есть неоспоримая и сбивающая с толку общая черта – пустой саркофаг.

Поймите, у меня нет абсолютно никаких полезных предположений о причине стольких забот, вложенных в пустой саркофаг. Если читатель имеет какие-либо разумные идеи на сей счет, я и еще несколько человек были бы рады их послушать. Но я гадаю, не могло ли существовать неизвестной нам магической или культовой практики; короче, была ли рассказана подлинная история смерти и посмертных приключений леди Хетефер? Разумеется, никто не будет сожалеть больше меня об открытии, которое покажет, что блестящая реконструкция Рейснера неправильна. Пока не придумано ничего лучшего, она годится.

Будучи матерью Хуфу, Хетефер была, кроме того, супругой Снофру, первого царя IV династии. Здесь нас еще раз сбивают с толку приведенные Манефоном данные о начале IV династии. Снофру был, вероятно, сыном Хуни, последнего царя III династии; без сомнения, он был в хороших отношениях со своим предшественником. Хуни начал строить себе пирамиду в Медуме, недалеко от Гизы. Она хорошо заметна и сегодня, хотя не слишком похожа на пирамиду, ибо внешняя облицовка была содрана, а нижние слои похоронены в песке. Хуни скончался прежде, чем гробница была завершена, и благочестивый Снофру закончил ее с таким успехом, что следующие поколения приписали ее ему, причинив археологам лишнюю головную боль. Они знали, что Снофру имел две гробницы, из древней надписи, в которой отмечаются северная и южная гробницы этого царя. Они знали также, что пирамида в Медуме считалась египтянами одной из гробниц Снофру.

Восхищенные исследователи Древнего Египта приписали египтянам изобретение множества интересных и полезных вещей, но никто никогда не воздал им должное за изобретение пагубной привычки писать на стенах туристских достопримечательностей. Привычка эта, должно быть, возникла из некоего базового человеческого стремления, ибо она сохранилась до сего дня. Когда египтяне XVIII династии – через тысячу лет после Снофру – приезжали посмотреть Медум, они вырезали на храмовых стенах свои имена и добавляли комментарии. Возраст, который освящает многое, узаконил даже туристские каракули, дав им почтенное имя граффити. Из граффити в Медуме мы узнали, что, по мнению туристов, именно Снофру был строителем пирамиды, и эта наивная вера привела ко многим неприятностям.

Видите ли, есть также две пирамиды на Дахшуре, другой погребальной площадке древнего Мемфиса. Современные туристы обычно не посещают пирамиды Дахшура, но их можно видеть из Саккары – маленькие геометрические формы на фоне плоского горизонта. Одна из них действительно имеет очень странную форму. Она известна как Необычная или Ромбовидная пирамида, поскольку наклон ее граней меняется примерно посередине. Другая дахшурская гробница – истинная пирамида.

Прежде Необычная пирамида приписывалась царю Хуни, а Медумская пирамида, принадлежность которой казалась несомненной, считалась южной гробницей Снофру, как истинная пирамида в Дахшуре – его северной гробницей. Откуда вся эта путаница? Потому что на всех тысячах квадратных метров каменной поверхности такой пирамиды нигде и ни разу не написано имени человека, который ее построил. Это один из самых удивительных фактов в археологических исследованиях – скудные, почти отрицательные свидетельства о принадлежности великих каменных гробниц. В некоторых случаях решение принимается исходя из принадлежности окружающих гробниц, ибо царских слуг и придворных, по обычаю, хоронили поблизости. В недавнее время тщательные раскопки вокруг пирамид дали решающие свидетельства, но можно понять, почему широкое использование динамита ранними археологами не вскрыло царских имен на пирамидах. В Необычной пирамиде имя Снофру появляется только в метках, торопливо нацарапанных красным мелком на нижней стороне некоторых блоков для удобства рабочих. Это открытие было сделано в 1947 г. и решило вопрос о принадлежности пирамиды. Аналогичные метки каменщиков на блоках истинной пирамиды в Дахшуре удостоверяют, что это северная гробница Снофру.

Так мы открыли две гробницы, упомянутые в древнем тексте, и можем спокойно отдать Медумскую пирамиду Хуни, объяснив ошибки древнеегипетских туристов тем фактом, что Снофру оканчивал гробницу для своего предшественника. Он и без того был более значительным монархом, а всегда существует искушение приписать еще большие достижения человеку, который уже многого достиг. Большинство достижений Снофру были в областях, которые мы можем считать приличествующими одаренному египетскому правителю того периода. Он посылал флоты в Ливан за кедром, частично использованным в пирамиде; он сражался в Нубии и разрабатывал медные копи Синая с таким успехом, что стал божественным покровителем этого района и позднейшие цари хвастались своими экспедициями, неслыханными со дней Снофру. Но в одном отношении Снофру отличался от своих собратьев. Во времена греков он считался самым добрым и самым щедрым из всех древних царей, он был единственным, кого почтили титулом благодетеля. Профессор Баттискомб Ганн, известный британский ученый, предположил, что эти привлекательные черты характера обрисованы в некоем древнем тексте, который якобы был составлен во времена самого Снофру. В истории царь показан действительно славным парнем: призывая пророка, чтобы тот развлекал его рассказами, он лично берет перо в руку, он называет обычного пророка друг мой и обращается к своим придворным со словом товарищи, употреблявшимся рабочими и ремесленниками при обращении друг к другу.

«Сделай имя твое памятным через любовь к тебе», – советовал один египетский мудрец, и Снофру, очевидно, в этом преуспел. Обычно имена, чаще всего переживающие столетия, – это имена воителей и завоевателей. Поэтому приятно почтить человека за добродетель, менее заметную и более привлекательную, чем жизненная сила. Снимем же шляпу перед «добрым царем Снофру».

Неподготовленному читателю может показаться странным, что Снофру, при всех своих добродетелях, нуждался в двух гробницах. Это кажется странным и археологу тоже, поскольку объяснение появления двойных гробниц в период III династии (по одной на каждую из Двух Земель) тут не годится, ибо обе гробницы находятся на одном кладбище. Мы даже не знаем, в которой из двух гробниц Снофру решил быть похороненным.

Из двух пирамид Дахшура Ромбовидная является более интригующей. Когда Перринг и Визе, первые европейцы, развернувшие систематические работы в древнем Мемфисе, расчистили эту пирамиду в 1839 г., они сообщили об одном странном инциденте. Условия работы в глубоких коридорах пирамиды были очень тяжелыми, и рабочие сильно страдали от жары и духоты. 15 октября 1839 г., когда потные люди задыхались от нехватки кислорода, в душных проходах внезапно задул сильный прохладный ветер. Он дул два дня, и притом так сильно, что гасил у рабочих лампы, затем так же внезапно прекратился. Ахмед Фахри, один из лучших археологов Египта, слышал странные шумы в одном из проходов, когда работал в пирамиде в 1951 г. Ввиду этих происшествий существует определенная возможность, что в самой пирамиде или под ней имеются камеры и проходы, которые так и не были найдены. Внутреннее устройство пирамиды, хоть и не такое сложное, как в пирамидах более поздних периодов, все же достаточно запутанно, с тяжелыми опускными камнями, блокирующими проходы, со скрытыми коридорами, начинающимися в стенах, с другими средствами, предназначенными для того, чтобы запутать и отвлечь внимание.

Однако предстоит еще много работы, даже в местах, которые были многократно обысканы вдоль и поперек. Мы знаем, например, что каждая пирамида, начиная с этого периода и далее, имела несколько других связанных с ней зданий. Различные элементы комплекса пирамиды настолько стандартизованы, что мы можем уверенно искать то или иное сооружение, даже когда ни следа его стен не видно над вечными кочующими песками. Пирамида была обычно окружена стеной и имела часовню близ северного входа в погребальную камеру. Наличие меньшей, дополнительной пирамиды (пирамиды-спутницы) внутри ограды – также стандартная черта, хотя функция этой пирамиды еще в точности не известна. Против восточной стороны пирамиды находился заупокойный храм. В этом здании о душе умершего царя заботились жрецы, которые приносили жертвы и возносили молитвы о благоденствии царственной души в Стране Запада, обители духов. От входа в храм длинная мощеная дорога вела к краю окультуренной земли. Здесь она соединялась с долинным, или нижним, храмом, куда тело царя привозили на барке во время ежегодного паводка, когда река затопляла поля. Здесь оно мумифицировалось, и здесь жрецы проводили важную церемонию «открытия рта», позволявшую покойному говорить и принимать пищу.

Комплекс пирамиды.

Перед нами Век пирамид, который более точно называют Древним царством. Мы собираемся поговорить о величайшей из них, которая была построена Хуфу, или Хеопсом, сыном и наследником доброго царя Снофру. Хуфу несет ответственность только за одно масштабное достижение, однако размеры его такие гигантские, что оно затмило все военные и торговые подвиги его отца и пронесло без ущерба имя и славу Хуфу через 4 тысячи лет. О Великой пирамиде Гизы написано так много, что невозможно добавить какие-либо новые факты или даже подойти к ней с новой точки зрения. Все писали о ней: поэты, государственные деятели, туристы, археологи, романисты, инженеры, предсказатели будущего. Даже тщательно культивируемое презрение Марка Твена к Старому Свету покинуло его, когда он стоял под каменной громадой Великой пирамиды.

Пирамидальная форма имеет некую строгую красоту, темно-золотистый цвет камня подвержен чарующим переменам вслед за изменениями солнечного света. Но не эстетические качества Великой пирамиды околдовали стольких людей. Частично это размер – 2,5 миллиона каменных блоков весом в среднем по 2,5 тонны каждый составляют сооружение, покрывающее площадь, равную объединенной площади соборов Флоренции, Милана, Святого Петра, Святого Павла и Вестминстерского аббатства. Отчасти привлекательность лежит в атмосфере тайны и мистицизма, окружавшей пирамиды с самого начала. Даже в глазах египтян пирамиды были «домами вечности», жилищами в стране, лежавшей за пределами восприятия смертных: «Никто не возвращался оттуда, чтобы рассказать нам, как они далеко». Когда греки сменили египтян, а римляне захватили греческие владения и тень невежества пала на древнее наследие Египта, пылкое воображение посетителей в классические и позднейшие времена добавляло свои измышления, углубляющие тайну. Даже в наше время, когда люди, казалось бы, должны рассуждать разумно, пирамида Хеопса в Гизе дает плодородную почву для фантазий.

Люди, которые не умеют рассуждать разумно, мистики, помешанные на пирамидах, верят, что Великая пирамида является гигантским пророчеством в камне, построенным древними адептами магии. Археологи иногда непочтительно именуют их пирамидиотами, но школа продолжает процветать, несмотря на академические анафемы. Я не могу удержаться от цитирования нескольких наиболее забавных опусов, опубликованных в одной из книг, которые мистики продолжают выпускать с такой пугающей частотой.

«Египетское слово Pi-rem-us означало нечто, имеющее большую высоту». (Такого слова не существует, древнеегипетское слово, означающее пирамиду, – mer.) «В «Книге мертвых» Великая пирамида названа Храмом Аминь». (Сожалею, но это не так.) «Подземный храм, отмеченный в древних мистических писаниях, существование которого как центра посвящений долго отрицали, недавно обнаружен». (Я полагаю, речь идет о долинном храме Второй пирамиды, функцией которого была мумификация покойного; храм не был построен под землей, но засыпан песком и илом.) «Перед грудью Сфинкса был обнаружен огромный камень с символическими надписями и законами для посвященных». (Это, должно быть, стела Тутмоса IV, в которой объясняется, как он приобрел трон; в ней примерно столько же мистики, сколько в предвыборной речи.) «Этот камень… открывается по приказу кандидатов при произнесении магического слова». (Без комментариев.) «Принимая мистический пирамидный дюйм за единицу измерения, египтяне понимали, что англосаксонские расы (?) первыми узнают эту единицу измерения и будут смотреть на послания, скрытые в Великой пирамиде, как на предназначенные для них».

Последнее заявление, разумеется, выше всякой критики. Я не отметила специфических пророчеств, скрытых в пирамиде, в которых важные даты мировой истории отмечены ямками, или выступами, или трещинами на стенах коридоров. Питри писал, с изящным презрением, что он однажды поймал такого мистика, тайком спиливающего каменный выступ, чтобы его измерения совпали с теорией. Сэр Уильям Флиндерс Питри едва ли может быть назван предубежденным свидетелем; напротив, пирамидиоты иногда зачисляют его в свои ряды, так как вначале его работы в Гизе были предприняты по просьбе друга его отца, а друг был одним из ведущих «пирамидных» мистиков своего времени.

Я думаю, выводы, к которым Питри пришел после долгих месяцев измерений и сравнений, стоит процитировать: «Таким образом, доказано, что теории, касающиеся размеров пирамиды, совершенно нереальны… Эти фантастические теории, однако, еще льются рекой, и теоретики еще твердят, что факты соответствуют их требованиям. Бесполезно говорить о реальной истине предмета, поскольку это не оказывает влияния на тех, кто подвержен галлюцинациям подобного рода».

Выхода у нас нет; Великая пирамида в Гизе была царской усыпальницей, и ничем более. Не существует потерянных тайн, касающихся методов ее строительства, которое требовало только неограниченной рабочей силы и простейших инструментов. Мы знаем, как были построены эта и другие пирамиды, и мы могли бы построить другую точно такую же, используя те же самые методы, приди нам в голову такое желание и сумей мы набрать достаточное количество рабочих. Большая часть камня добывалась в каменоломнях близ Каира и сплавлялась на баржах в период паводка, когда вода простирается до края пустыни. Отсюда блоки перетаскивали, возможно на катках, вверх по склону плато. Первый слой камней укладывался квадратом на участке, уже снивелированном и выровненном. Без сомнения, египтяне знали достаточно об астрономии и геометрии, чтобы получить правильные углы. Они проделали прекрасную работу при разбивке наземного плана Великой пирамиды; ошибки в ориентации по сторонам света удивительно малы. Но они могли сделать это с помощью очень простых инструментов и весьма элементарной математики.

Уложив первый слой на место, второй уровень добавляли путем подъема камней по пандусам из песка и кирпичей. Когда добавлялся третий слой, пандус поднимали, сохраняя угол наклона, так что ко времени, когда сооружение оканчивалось, оно было скрыто со всех четырех сторон песчаными пандусами, простирающимися на сотни метров от пирамиды. Большинство внутренних камер и коридоров строились, пока внешняя часть была в процессе строительства; огромный каменный саркофаг в пирамиде Хуфу был опущен в погребальную камеру прежде, чем были установлены самые верхние блоки. Затем, по мере того как убирались пандусы, добавлялись облицовочные плиты из красивого белого известняка, так что, когда работа была окончена, грани пирамиды представляли собой сплошную гладкую поверхность и издалека казались покрытыми льдом. Сегодня этот прекрасный облицовочный материал исчез; вот почему Великая пирамида похожа на четырехстороннюю лестницу; облицовка стала источником готового строительного камня для позднейших царей и завоевателей.

Долинный храм Хуфу лежит под современной деревней, жители которой, естественно, сопротивляются идее раскопок. Храм пирамиды был расчищен, но оказался в плохом состоянии. Пирамида и ее храм – единственные памятники Хуфу, которые мы имеем, и фактически мы знаем очень мало о монархе, который построил самый большой монумент, когда-либо воздвигнутый во славу одного человека. Среди греков Хуфу (Хеопс) пользовался дурной славой. Как и современные посетители Гизы, они бросали взгляд на весь этот камень и тут же начинали высчитывать объем работ в человеко-часах. Расчеты поддерживали древние переводчики, которые говорили Геродоту, что 100 тысяч человек в течение 20 лет строили эту пирамиду. Цифра, возможно, не слишком далека от истины, но было бы несправедливо рисовать Хуфу в виде маниакального тирана с бичом в руке, как когда-то представляли его себе греки. Большинство работ выполнялось во время паводка, когда большие каменные блоки можно было доставлять к месту работ по воде. Поля в это время были затоплены, и крестьянам все равно нечего было делать. К тому же на работе их кормили, и, если урожай оказывался плох, они, вероятно, рады были трудиться здесь.

Картуш фараона Хуфу.

Пример сложного картуша и включенных иероглифов.

Вторая и Третья пирамиды Гизы были построены наследниками Хуфу, хотя и не подряд. Фараоны, правившие между Хуфу и Хафра (Хефреном) и Хафра и Менкаура, строили пирамиды в других местах, но эти гробницы, если их вообще можно идентифицировать, находятся в плохом состоянии. Гробница Хафра – это Вторая пирамида, она уступает Первой лишь по размеру и еще обладает, близ самой вершины, несколькими рядами первоначальных облицовочных плит. Менкаура, который строил пирамиду номер 3, умер прежде, чем она была окончена; немое, но красноречивое свидетельство этого можно видеть сегодня на нижних рядах облицовки вокруг основания пирамиды. Эти плиты сделаны из красного асуанского гранита вместо обычного известняка. Внешняя поверхность плит выравнивалась только после их установки на место, и мы еще можем видеть точку, на которой древние каменщики бросили инструменты, когда пришло известие, что фараон присоединился к своим предкам. Эта пирамида – последняя из больших гробниц IV династии, а Менкаура – последний из ее великих царей. Последние правители династии мало известны, их гробницы потеряны или сильно разрушены.

Другая великая достопримечательность Гизы – это Сфинкс. В Египте уйма других сфинксов, но этот самый большой. Лично меня не трогает это большое изуродованное чудовище, но остатки принадлежащего Второй пирамиде долинного храма близ Сфинкса решительно заслуживают внимания. Темный гранит на стенах был привезен вниз по реке от Асуана, за 500 миль, и здесь уложен с такой точностью, что едва можно различить стыки между громадными блоками. Строгая простота плана производит впечатление почти угрожающее в своем достоинстве.

Три великие пирамиды – далеко не единственные гробницы в Гизе. Близ больших пирамид имеется семь меньших, принадлежащих царицам, а частные гробницы разбросаны по всему плато. Хуфу, первый царь, построивший пирамиду в Гизе, заложил также и частные кладбища. Желая обеспечить своему многочисленному потомству и друзьям хорошее место в следующем мире, он заложил близ своей пирамиды настоящий «город мертвых», так что его близкие могли выиграть от его царственного присутствия. Домами в этом городе служили большие каменные мастабы, расположенные аккуратными рядами, как городские кварталы. Они, вероятно, выглядели привлекательно, когда были только что построены, со своими сверкающими, белыми как сахар стенами и цветными посвятительными надписями. Позднее простонародье, стремившееся приобщиться к вечности, испортило симметрию, застроив участки вокруг мастаб, между ними и на них самих мелкими кирпичными гробницами. Первоначально близ пирамиды Хуфу были построены 64 гробницы, среди них одна из крупнейших – для нашего старого знакомца визиря Хемиуна, махинации которого с саркофагом царской родительницы, очевидно, остались незамеченными.

Среди этих гробниц можно бродить часами, размышляя в тихой меланхолии на различные философские темы, которые обычно навеваются кладбищами. Сегодня Гиза оставляет впечатление не аккуратности, а какого-то запутанного улья из ям, колодцев и входов в гробницы. Мы можем войти в одну из гробниц, постоять там, где некогда семья покойного воздавала ему последние почести, увидеть его лицо и фигуру на погребальной стеле. Здесь мы можем почувствовать, как другие люди в другие времена искали бессмертия, – не рядовые люди, ибо уделом последних была яма в песке пустыни, где они в действительности имели больше шансов на телесную сохранность, чем их более богатые современники.

Величайшим врагом мертвых в Египте было не время, не естественные процессы разложения, а грабители, которых крестьянские могилы не интересовали. Почти все мастабы были ограблены еще в древности, некоторые – всего через несколько месяцев после похоронной службы и теми же каменщиками, которые строили гробницу. Массивные пирамиды не давали гарантий; средства защиты не составляли проблем для изобретательности древних воров, даже тяжелые каменные решетки, которые устанавливались после похорон для блокирования входа в коридор, – презирая уловки, грабители проламывались прямо через них. Это была тяжелая работа, но в расчете за час она окупалась лучше, чем любая другая.

Несмотря на сотни поколений грабителей, некоторые драгоценные объекты из эпохи Древнего царства уцелели, поскольку они их не заинтересовали. Это произведения искусства, которыми были украшены гробницы, жертвенные таблички и статуи, а в более поздних гробницах – раскрашенные цветные рельефы. Для египтянина красота не имела ценности сама по себе; его искусство всегда преследовало весьма практическую цель, ибо служило важнейшему делу выживания. Раскрашенные резные рельефы снабжали покойного, магическим образом, вещами, необходимыми в будущей жизни, и изображали занятия, которым он надеялся предаваться. Статуи в полный рост были предназначены для чрезвычайных случаев, если тщательно сохраненное тело покойного не уцелеет.

И все же художник может служить прагматическим целям, не теряя из виду прекрасного. Египетский стиль живописи кажется странным человеку, привыкшему к нашим понятиям о перспективе; человеческое тело, например, всегда показано с головой в профиль, глаза и плечи анфас, а остальное тело снова в профиль. Египтяне работали так не потому, что не умели изображать лицо анфас; за их техникой стояла концепция Вселенной, которая делала визуальное выражение несущественным. Они заботились не о том, как что-то выглядело, а о том, чем это что-то было, и они выработали способ выражения сущностных качеств объектов. Способ, который настолько их удовлетворял, что они пользовались им 3 тысячи лет. Нормы, управляющие скульптурой и живописью, были установлены рано, вероятно в конце III династии, и так строги, что археологи называют их каноном. Они никогда не были записаны, но примером их служит каждое крупное произведение искусства, созданное египетским художником; так эллин Поликлет запечатлел свой собственный канон в великолепной мужской фигуре Дорифора.

Неспециалисту легче воспринимать египетскую скульптуру, чем живопись, поскольку скульптура не подчинялась ни одному из радикальных искажений двухмерного искусства. Скульптура Древнего царства нередко производит потрясающее впечатление. Как и архитектура, она полна достоинства, строга и величественна. В позднейшие периоды ее уровня достигали, но никогда его не превзошли, фактически его не превзошли ни в одной стране и ни в одну эпоху, пока Фидий в Афинах не взял в руку резец и не показал ученикам, как заставить мрамор двигаться и дышать.

Статуи трудно фотографировать должным образом, и лишь немногие фотографии египетских скульптур воздают им должное. Чтобы оценить эти скульптуры полностью, нужно их видеть, а чтобы видеть лучшие, нужно ехать в Египет, ибо они находятся в Каирском музее. Здесь восседает на троне Хафра, и крылья божественного сокола защищают его главу, глядящую в вечность с нечеловеческим спокойствием и уверенностью; быть может, нигде понятие божественной царской власти не выражено с такой полнотой. Здесь находятся и люди помельче, такие, как благородный Рахотеп с аккуратными усиками, как у актера Кларка Гейбла, и его полногрудая супруга Нофрет. Последние две статуи изваяны в натуральную величину и живо раскрашены; глаза выложены обсидианом и горным хрусталем; они такие живые, что феллахи, которые первыми их открыли, с криками выскочили из гробницы, когда солнце впервые высветило заинтересованный взгляд визиря и его супруги.

Я много лет изучала египетское искусство, прежде чем попала в Каир; я сразу узнала каждую из знаменитых статуй, без помощи музейных табличек. Однако у меня было ощущение, что я вижу их первый раз, – так сильно реальность превосходит фотографии.

Египтологи иногда играют в игру под названием «выбирай себе период». Из трех широко очерченных периодов египетской истории некоторые предпочитают Империю за ее роскошь, космополитизм и изысканность. Другие голосуют за Среднее царство ввиду его социальных достижений; Египет тогда максимально приблизился к нашим идеалам демократии и социального благоденствия. Но достаточно многочисленная группа ученых превозносит триумфы Древнего царства. В ту эпоху, говорят они, были действительно заложены основы египетской культуры. Позднейшие периоды только пользовались ими, изменяя их незначительно и не всегда к лучшему. Скульптура Древнего царства близка сердцу классициста и пуриста. А в архитектуре какая форма может быть проще и привлекательней, чем пирамида? Мы уже рассматривали достижения медицины, но это была не единственная свободная профессия, развитая в ту раннюю эпоху.

Вот отрывок из посмертного документа чиновника времени IV династии, который устанавливает жертвоприношения в своей гробнице в соответствующей юридической форме:

«Когда бы жрец, ответственный за жертвоприношения, ни начал официальную тяжбу против своего коллеги и ни подал на него письменную жалобу, он тем самым лишится доли в его владении; все, что я дал ему, земли, люди и прочее для обеспечения посмертных жертвоприношений, будет отнято у него. Это будет возвращено ему, если он не начнет официальной тяжбы перед чиновниками, касающейся земель, людей и прочего, что я передал жрецам, ответственным за жертвоприношения…».

Не знаю, что подумал бы юрист об этом документе, но я вижу в нем всю изощренность и юридические детали, которые мы можем найти в современном завещании. На свой лад он свидетельствует о сложности общества, продуктом которого является, столь же живо (хоть и не столь красиво), как удивительная скульптура эпохи правления IV династии.

3. ДЕТИ РА.

Солнечные боги популярны в политеистических культурах, ибо дневное светило является одним из самых замечательных природных объектов. Для примитивных народов его эффекты столь же заметны и важны: до освоения огня солнце было единственным источником тепла и света, а его восход отгонял страхи и демонов темноты. Египетский бог солнца, наиболее широко известный как Ра, всегда был важным божеством. Но во времена правления V династии случилось нечто, так возвысившее его, что на время он сделался верховным богом Египта.

Этот религиозный переворот был, скорее всего, организован при помощи хитрых махинаций группы ловких жрецов. К несчастью, мы имеем лишь самую слабую тень доказательств того, что переворот действительно был, и почти не знаем, как он происходил. Известно, что в то время титул сын Ра был добавлен к царским титулам и что цари V династии возвели огромные солнечные храмы, куда более внушительные, чем собственные гробницы. Существует популярная сказка, которая дает нам аллегорическую версию триумфов Ра. Рассмотрим историю Хуфу и чародеев.

Однажды случилось так, что великий фараон Хуфу обнаружил, что страдает от мучительной царской болезни – скуки. Тогда он созвал своих сыновей и приказал каждому из них рассказать сказку о чудесах и волшебстве. Первая сказка потеряна, в ней говорилось о событиях во времена Джосера, фараона III династии.

Вторая сказка была рассказана принцем Хафра, и события в ней происходили при Небка, другом царе III династии. Это была сказка о неверной жене, которая вышла замуж за волшебника – не самого подходящего кандидата в обманутые мужья. Узнав о неверности, волшебник слепил из воска крокодила и бросил его в реку, куда любовник жены пришел купаться. Немедленно крокодил стал реальным крокодилом и схватил любовника. Волшебник пошел к царю и пригласил его на реку посмотреть на чудо. Он вызвал крокодила, который ужаснул царя и придворных своей свирепостью. Но когда волшебник дотронулся до него рукой, крокодил вновь превратился в восковое чучело. Тогда волшебник рассказал царю всю историю, и тот приказал казнить неверную жену.

Следующий сын рассказал о чуде, которое имело место при Снофру, отце Хуфу. Однажды Снофру, тоже почувствовав скуку, бродил по дворцу в поисках развлечений и не находил их. Тогда он послал за жрецом и магом Заземанхом и попросил его предложить что-нибудь. Мудрец сказал: «Пусть ваше величество идет на царское озеро и соберет в ладье всех прекрасных девушек дворца. Сердце вашего величества возрадуется, увидев, как они гребут». Идея царю понравилась, и он ее усовершенствовал, приказав, чтобы красавицы были одеты в платья из рыбацких сетей.

Некоторое время сердце его величества наслаждалось зрелищем того, как девушки гребут. Но потом предводительница девушек уронила в воду красивое украшение и в горе своем перестала грести. Царь спросил, в чем дело, и девушка ему сказала. «Дайте ей другое», – нетерпеливо воскликнул царь, но девушка отказалась. «Хочу свой горшок до самого донышка», – сказала она пословицей, что означало: хочу мое украшение, а не другое, похожее.

Столкнувшись с женским упрямством, царь воздел руки к небу и снова позвал волшебника. Заземанх произнес заклинание, которое сложило озеро вдвое, как сандвич, одну половину воды на другую половину. На открывшемся дне лежало украшение, которое волшебник отдал владелице. Затем он вернул воду на место, и прогулка продолжалась, к удовольствию царя.

Когда очередь дошла до принца Дедефора, он сказал: «Мы слышали сказки о прошедших временах, где трудно отличить правду от вымысла, но, государь, в вашем собственном царстве есть великий волшебник, равный всем тем, о ком вы слышали».

В необычайном волнении царь послал сына, чтобы призвать почтенного мудреца, имя которого было Джеди. Встреча принца и волшебника описана очень трогательно: мудрец приветствует царственного юношу любезными словами похвалы, а принц помогает ему подняться на ноги и предлагает руку, чтобы сесть в ожидающую лодку, ибо Джеди очень стар.

Когда Джеди прибыл во дворец, царь попросил его исполнить свой знаменитый трюк – приставить обратно отрубленную голову. Волшебник охотно согласился, но когда царь приказал привести пленника, запротестовал: «Нет, нет, о государь и повелитель, не человека, ибо это запрещено». Слуги отрубают голову гусю, и Джеди приживляет ее обратно, к восхищению присутствующих.

После этих магических дивертисментов сказка переходит к сущности. Царь спрашивает о некоем магическом секрете, и Джеди сообщает ему, что секрет принесет ему старший из троих детей, которые еще не рождены. Но секрет – только средство ввести в повествование детей, ибо, как говорит Джеди удивленному царю, все трое станут в свое время царями Египта. «Сейчас они во чреве жены одного из жрецов Ра, но отец их не кто иной, как сам солнечный бог».

Сцена переключается на рождение божественных детей, причем роды принимают великие богини Египта, замаскированные танцовщицами-музыкантшами. Когда дети появляются на свет, богини встречают их речами, содержащими игру слов с их именами. Все это не оставляет сомнения, что будущие цари – это правители V династии.

Очевидно, история эта родилась не в период правления Хуфу. Перед нами прекрасный образчик пропаганды некоего царя V династии, предназначенной придать мистическую значимость своей династии. Что же мы можем извлечь из этой сказки? Цари V династии были из другой семьи, вероятно скромного происхождения, раз они хотели подкрепить свои притязания чудесной историей. И они почитали солнечного бога Ра.

Но какую богатую информацию можем мы получить из таких источников в том, что касается социальных обычаев, установок, этики! Из составной сказки о Хуфу и волшебниках мы можем вывести нечто, что почти невозможно получить иначе, кроме как косвенным путем, – целостную моральную установку давно умершей культуры. Мы привыкли выражать свои взгляды на этические и духовные проблемы в толстых томах и тоненьких эссе, мы их вербализируем, анализируем и критикуем. Египтяне писали «книги мудрости», но они состоят по большей части из советов молодым карьеристам, и никогда нельзя быть уверенным, что их гладкие предписания вполне искренни. Только в действиях, в повседневных реакциях человеческих существ можем мы видеть этическое чувство в работе, и в сказке о Хуфу имеется несколько ярких тому примеров. Девушка, уронившая украшение, была только наложницей, но когда она портит царю-богу удовольствие, он не приказывает бросить ее крокодилам; терпение, с которым он выполняет ее неразумные требования, очевидно, не кажется египтянам необычным или достойным комментариев. (Интересно отметить, что симпатичный монарх был не кто иной, как добрый царь Снофру, чья репутация благожелательности могла быть вполне заслуженной.) Сказка о неверной жене напоминает нам темы из Боккаччо и Чосера, но над рогатым мужем в Египте не издеваются. Но яснее всего привлекательные качества египетского сознания продемонстрированы в истории с Джеди: почтение, которое оказывают старику царь и принц, и, самое важное, быстрый ответ волшебника на царский приказ использовать преступника для эксперимента: «О нет, государь, не человека!..».

Мы ушли далеко от вещей, которые, как обычно думают, являются собственно предметом изучения археологов, – от керамики, гробниц, мумий и иероглифов. Однако материальные предметы – только сухие кости истории; идеи и идеалы народа есть плоть и кровь культуры, одушевляющие сухие детали и придающие им смысл. Изучая прошлое, мы пытаемся видеть этические воззрения, сомнения и надежды, направлявшие мысли людей, так же как произведения их рук. И поскольку мы хоть немного, да отождествляем себя с людьми, которых изучаем, нам нравится находить признаки того, что наши отдаленные предки разделяли в некоторой степени те самые понятия, которые мы приняли как универсальные моральные ценности. Одна из причин того, что древние египтяне интересуют столь многих, состоит в следующем: они были довольно симпатичными людьми. Нас редко шокируют их деяния, в отличие от хладнокровной свирепости ассирийцев или тошнотворной кровожадности ацтеков. Мы иногда думаем, что египтяне были чересчур заняты смертью, однако на деле верно обратное. Они настолько наслаждались жизнью, что брали с собой все возможные средства, чтобы продолжать ее удовольствия после той перемены обстановки, которую люди называют смертью.

Пирамиды времени IV династии представляют собой величайшее усилие, когда-либо сделанное людьми, чтобы обеспечить выживание материальными средствами. Цари V династии были менее счастливы или менее богаты; они много потратили на свои импозантные солнечные храмы, от которых остались лишь развалины фундаментов, скрытые в песке. Пирамиды их строились не сплошь из камня, но из песка и гравия, засыпанного в опалубку из каменных плит, а сверху покрытого обычной красивой белой облицовкой. Сегодня эти гробницы не сохранили даже форму пирамид, это кучи гравия, похожие на естественные холмы на огромных плато Саккары и Абусира. Остатки наземной части пирамиды Униса, последнего царя V династии, находятся близ величественных ступеней пирамиды Джосера – великое начало и вырождение благородной архитектурной формы. Однако пирамиду Униса посещают почти все туристы, приезжающие в Саккару, ибо это самая ранняя из известных гробниц, содержащая так называемые «Тексты пирамид». Белые стены погребальной камеры и прихожей были сплошь изрезаны иероглифами, окрашенными в голубой цвет. Потолок выложен звездами, и общий эффект довольно впечатляющ.

«Тексты пирамид» очень древние. Язык архаичен, описанные в них религиозные верования запутанны и противоречивы, можно предположить, что они накапливались поколениями, причем догмы со временем менялись. Египтяне мыслили широко, идея логической исключительности их никогда не затрудняла. В одном и том же своде текстов покойный царь описан как занимающий несколько загробных миров. Он может (довольно красиво) «стать един с вечными звездами», полярными звездами, которые в этих широтах не видны; он может стать ба, птицей с человеческой головой, которая слетает с дерева к гробнице; может отправиться в Землю Запада или поселиться в очаровательном раю – в Полях Яру, расположенных в северо-восточных небесах, где пшеница вырастает выше, чем на земле, и ужасное существо с перевернутым лицом ожидает души праведных, чтобы перевезти их к награде.

В позднейшие времена эти тексты и магическая защита, которую они давали, были переняты, в слегка измененной форме, более скромными людьми, которые приказывали рисовать их на внутренней поверхности своих деревянных гробов. На этой стадии они назывались «Гробовыми текстами». В период Империи тексты были записаны на папирусных свитках и изменены еще больше. Свитки обычно называют «Книгой мертвых», но египетское название было «Книга выхода на дневной свет», под чем разумелось освобождение души из гробницы.

«Тексты пирамид» часто описывают как религиозные по характеру, однако их главная функция состоит не в утверждении веры. Как и пирамиды, они должны были служить цели выживания. Пирамиды защищали тело мертвого царя, тексты обеспечивали его душе продолжение жизни, жизни в качестве бога, правителя богов или даже смиренного гребца на ладье богов, но жизни, любой ценой и в любой роли. В самом строгом смысле слова «Тексты пирамид» магические, но не религиозные. «То, что я сказал вам три раза, истинно», – говорит Швейцар, и, как часто бывает у Льюиса Кэрролла, это не просто торжественный абсурд. Фактически это выражение одного из базовых принципов магии (и другой псевдонауки – рекламы), согласно которому слово, произнесенное или написанное, может влиять на реальность. Если сказать вещь три раза значит сделать ее истинной, тогда сказать ее более трех раз делает ее еще истиннее – ни руководства с Мэдисон-авеню, ни учебники некромантов не беспокоятся о сравнительных степенях абсолютного. Повторение важно, но слово само по себе имеет огромное значение.

Примитивные народы знают о важности имени и заботливо охраняют его тайну, чтобы враг не узнал его и не использовал против владельца. Заклинания и заговоры являются элементами большинства магических формул. Египтяне, которые были хорошо известны позднейшим векам как великие маги, использовали в своих погребальных ритуалах написанные слова для производства реальности. В случае, если регулярными пожертвованиями, приносимыми мертвым потомками, пренебрегали, списки яств и питий могли исправить положение. Во всех погребальных текстах непрестанно повторяется слово «жить»: мертвый человек жив, он живет, он живет вечно и будет жить всегда и т. п. Вырезая тексты, описывающие будущую жизнь или жизни души в той самой камере, где лежала мумия, магическое значение слова делали сильнее, и покойный получал дальнейшие уверения в бессмертии.

Было довольно логично, что, рассмотрев другие средства бесконечного продолжения жизни, египтяне должны были обратить внимание на сохранение самого тела. Воздух и почва Египта сами по себе обладают превосходными консервирующими свойствами, и, быть может, вид тел, мумифицированных самой природой и сохранившихся в горячем песке, подал династическим египтянам идею поспособствовать процессу искусственными средствами. Развитие цивилизации сделало искусственную помощь необходимой; тела, похороненные в песке, не нуждаются ни в чем, кроме жара и сухости, но когда были построены гробницы и тела мертвых убраны с солнца, процессы гниения пошли без помех. Так получили развитие мумификация и изготовление такого типичного египетского объекта – мумии, неразрывно связанной с Древним Египтом в умах большинства людей, несмотря на факт, что мумии находили и в других регионах, и в другие периоды. Когда я начала изучать египтологию, некоторые из моих случайных знакомых думали, что фыркнуть: «Так ты учишься быть мумией?» – верх юмора. Мне это не показалось смешным даже в первый раз.

Лучшее описание процесса мумификации дошло до нас от двух греков – Геродота и Диодора. Согласно первому, существовало три метода, различавшихся по тщательности и по цене. При самом дешевом способе внутренности очищались, а затем тело помещалось в натр, сухой или в растворе. Натр, природная составляющая углекислой и двууглекислой соды, применяется для обезвоживания, так что его использование в сухом или твердом виде понятно. Но Геродот говорит, что натр использовался в растворе, в котором вымачивалось тело. Состояние самих мумий в некоторой степени подтверждает слова великого грека. Нередко большей части эпидермиса, включая корни волос на теле, недостает, а в некоторых случаях отсутствуют одна или две конечности, замененные палками. Продолжительное вымачивание – 70 дней, по Геродоту, – в натриевой ванне может вызвать отделение эпидермиса и даже отделение конечностей. Однако эти феномены могут быть вызваны другими факторами. Если тело не было передано бальзамировщикам непосредственно после смерти, отделение эпидермиса и конечностей могло быть вызвано разложением.

Любопытно, что Геродот специально отмечает некоторые случаи, когда бальзамирование откладывалось умышленно. «Жен людей высокого ранга не отдают бальзамировщикам непосредственно после смерти, как вообще тела наиболее красивых и ценимых женщин. Только через три или четыре дня после смерти их относят бальзамировщикам. Это делается для того, чтобы помешать бальзамировщикам иметь с ними сношение». Современные эксперты согласны, что некоторые из исследованных ими мумий находились на продвинутой стадии разложения, прежде чем их передали бальзамировщикам, и что почти во всех случаях это относится к женщинам.

Как бы натр ни использовался, в растворе или сухой, при всех трех методах бальзамирования это делалось на предпоследней стадии. При втором методе тело, прежде чем его погружали в ванну, пропитывали кедровым маслом; инъекция растворяла желудок и кишечник. Современные авторитеты сомневаются в слове «кедровое», утверждая, что вещество, о котором идет речь, делалось из можжевельника или других хвойных. Кроме того, имеются некоторые сомнения относительно применения этого масла.

Самый модный и самый дорогой способ мумификации включал в себя изъятие внутренних органов, за исключением сердца и почек, которые почти всегда находят на месте. Мозг извлекался через ноздри железным крючком, а кишечник – через надрез, сделанный в нижней части живота. Внутренние органы обрабатывались и помещались в четыре контейнера, так называемые канопы, а те, в свою очередь, в специальный квадратный ящик. Пустые телесные полости очищались, смазывались, затем применялся натр, как и в двух других методах. Брюшная полость заполнялась хлопком или опилками, после чего тело обмывалось, обрабатывалось маслом или драгоценными благовониями и, наконец, пеленалось.

Мумия.

Она покоится на резном ложе со львиными лапами, головой и хвостом. Наверху парит ба, птица с человеческой головой, имеющая нечто общее с нашей концепцией души. Внизу – четыре канопы с крышками в виде голов четырех богов-защитников.

Для пеленания использовалась тонкая хлопковая ткань, разрезанная на полосы и обмотанная вокруг конечностей и тела; иногда даже пальцы рук и ног пеленались отдельно. Ткань и подложки увеличивали объем ссохшегося от обезвоживания при бальзамировании тела. Иногда для заполнения особенно впалых частей тела применялись дополнительные хлопковые прокладки либо внешние контуры тела, включая женские груди, моделировались в гипсе.

После того как мумия была спеленута и помещена в гроб, выполнялась другая процедура: специально приготовленную жидкую смолу наливали на пелены и в гроб. Это могло быть неким помазанием или просто предназначалось для сохранения тела. В некоторых случаях смола проникала в ткани тела и вызывала химическую реакцию, в которой плоть растворялась.

Египетские гиппопотамы.

По рельефам гробницы вельможи Ти в Саккаре.

Однако величайшей угрозой надеждам покойного на бессмертие во плоти было не разложение, а грабители могил. Воры часто разрушали мумии в поисках драгоценностей, которыми украшались тела. Египтяне Древнего царства боролись с этой ужасной возможностью: они высекали статуи самих себя, которые помещали в гробницы и которые могли при необходимости выполнять жизненные функции. Ни один человек не исчезал полностью, если от него хоть что-то оставалось – его подобие или хотя бы имя, высеченное на камне.

Фараоны V династии, насколько мы знаем, первыми начали добавлять резные «Тексты пирамид» к другим способам обеспечения вечной жизни. Этот факт плюс рост культа Ра являются наиболее выдающимися чертами этой династии. Прекрасная живопись и скульптура предыдущей династии сохранились и при V, и некоторые из частных гробниц данного периода красиво спланированы и декорированы. Самая необычная из этих гробниц – гробница большого вельможи Ти в Саккаре, имеющая два огромных зала с колоннами, большую кладовую и портик, достойный того, чтобы украшать виллу. Особенно поражают барельефы, которые с юмором показывают повседневную жизнь вельмож. Птицы и звери нарисованы с удивительной элегантностью; есть сцена с гиппопотамами, барахтающимися в болоте, особенно мною любимая. Трудно представить себе гиппопотама очаровательным, но эти маленькие животные именно таковы.

4. ВРАТА ЮГА.

VI династия началась с царя с довольно комичным именем Тети и набрала ход при его сыне Пепи I, могущественном и компетентном правителе. С внешней стороны картина демонстрирует те же единство и солидарность, которые мы наблюдаем при могущественных монархах IV династии. Вельможи Пепи оказывали ему должное уважение, вырезая изображения своего повелителя на стенах собственных гробниц и похваляясь царскими милостями. Но разница есть. Гробницы вельмож более не скучены вокруг гробницы их царя; они строятся в местных столицах, которыми их владельцы правили как могущественные наследственные князья. Поверхностно ситуацию можно сравнить с феодальной эпохой в культуре Запада. Когда на троне Египта сидел сильный фараон, он мог контролировать своих честолюбивых подчиненных. Но горе трону Гора, когда красная и белая короны попадали в руки слабого монарха!

Самыми интересными из местных князей были повелители Элефантины, острова, расположенного в районе современного Асуана. Здесь кончалась земля Египта и начиналась Нубия; здесь был также первый из шести порогов, которые препятствовали плаванию на юг. Гранитные каменоломни Асуана стали теперь зрелищем для туристов; они содержат прообраз величайшего обелиска на планете, будь этот гигантский шпиль когда-либо отделен от материнской породы. Асуанский гранит высоко ценился как материал для статуй и строительства; его сплавляли на баржах вниз по Нилу вплоть до самого Мемфиса.

Остров Элефантина лежит посредине реки, но гробницы людей, которые правили этим пограничным форпостом, были вырублены в обрыве западной пустыни. Они смотрят на юг, к Нубии, как крепости лордов на границах болот Уэльса смотрят в сторону, откуда грозила опасность. Нубия с давних пор интересовала предприимчивых египтян. Экспедиции направлялись туда еще во времена I династии, и позднее цари сумели навязать Нубии свой частичный политический контроль. Со временем она стала египетской провинцией, с египетскими манерами и обычаями. Эти события дали очень странные результаты несколько тысячелетий спустя.

Но Элефантина была только воротами на Юг, и за этими воротами лежали другие страны, которые могли предложить даже больше, чем Нубия. Из далекого Судана привозили черное дерево, слоновую кость, золото, страусиные перья; где-то на юге находилась таинственная, полулегендарная страна Пунт (Страна бога), откуда доставляли мирру, специи и другие драгоценные вещи. Племена региона были варварскими и воинственными, но для вящей славы Египта их следовало поставить под контроль, если не завоевать.

Первый из великих правителей «южных ворот» носил имя Уни. Он был назначен Мернера, сыном Пепи, и оправдывал доверие царя мужественно и верно. Одной из его обязанностей был надзор за работами в гранитных каменоломнях, но его главнейшей функцией была защита южных границ и поддержание мира в регионе, чтобы не возникало препятствий торговле. Он так хорошо выполнял эту задачу, что был способен добыть гранит для царского саркофага, «используя только один военный корабль». Эта похвальба говорит многое о ситуации до него.

Когда Уни получил свою награду за гробом, он был помещен в гробницу, которую вырубил высоко в обрыве. В ней он оставил биографическую надпись, воздающую должное его свершениям. Ему наследовал другой правитель – Хирхуф, имя которого известно еще лучше. Хирхуф и члены его семьи были первыми исследователями Африки; двое его помощников умерли далеко от дома, среди чужих и варварских племен, выполняя царские приказы. С очевидной гордостью каждый добавляет, после традиционного титула, слова: Водитель караванов, привозящий произведения дальних стран своему повелителю. После жизни, полной опасностей и приключений, они пришли домой умирать – или их принесли из отдаленных земель уже мертвыми, – и были похоронены в гробницах над Асуаном. На стенах гробниц эти исследователи начертали повесть о своих деяниях, и когда мы читаем о них, возникает чувство, что этих людей вел в Неизвестное не один только долг. Они шли туда, «потому что оно существует», как сказал один современный представитель славного товарищества, в котором властители Элефантины были столь достойными членами.

Хирхуф начал свои исследования еще мальчиком, когда сопровождал отца в путешествии в отдаленную страну Ям. Во втором путешествии он уже командовал собственным отрядом. Путешествия эти занимали 7–8 месяцев и были солидными экспедициями. После третьего путешествия правивший монарх умер, и ему наследовал его единокровный брат Пепи II, ребенок пяти или шести лет. Хирхуф был утвержден в должности малолетним царем и его советниками, а затем снова отправился в путешествие. Именно это путешествие в Ям дало один из самых любопытных документов, которые дошли до нас из древних времен. Хирхуф так любил его, что велел высечь на стене гробницы. Оригиналом, несомненно написанным на папирусе, было письмо царя. Хирхуф привез с золотоносного Юга богатую добычу, но не золото вызвало взволнованное письмо шестилетнего царя.

«Ты сказал в этом своем письме, – писал Пепи, – что привез из страны духов карлика. Приезжай сразу же на север ко двору и привези с собой этого карлика, живого, здорового и веселого. Когда он поднимется с тобой на корабль, назначь достойных доверия людей, которые будут рядом с ним с каждой стороны корабля, заботясь о том, чтобы он не упал в воду. Когда он спит ночью, назначь достойных доверия людей, которые будут рядом с ним в его палатке – и проверяй их по десять раз за ночь. Ибо мое величество желает видеть этого карлика больше, чем произведения Синая и Пунта!».

Это была высшая точка карьеры Хирхуфа, хотя мы никогда не узнаем точно, какую царскую награду он получил за дар, который царь оценил столь высоко.

Хирхуф был не единственным вельможей, рисковавшим жизнью во внутренней Африке. Другой правитель юга по имени Себни рассказывает о своем путешествии вверх по реке по более трагическому поводу. В районе вторых порогов дикими племенами был убит его отец. Узнав об этом, Себни собрал своих людей и выступил на юг, чтобы отомстить. Он посчитался с убийцами, забрал тело отца и привез его назад в Элефантину. На границе он был встречен людьми царя, который послал отряд собственных бальзамировщиков, жрецов и плакальщиков, снабженных всем необходимым для похорон. Отдав последний долг отцу, Себни отправился на север поблагодарить царя и отвезти товары, которые доставил отец. Личное горе не заставило его забыть о долге.

Заслуживают упоминания и другие имена – Энинхет, флотский командир, зарезанный каким-то бедуином на берегу Красного моря; Пепинахт, который отбил его тело и привез назад в Египет. Такие люди, как Пепинахт, рисковали жизнью не ради красивого жеста. Если тело человека погибало, он умирал второй раз, окончательно и навсегда; не было вечной жизни для души, не имевшей смертного жилища, куда она могла бы возвращаться для питания.

Приключения Хирхуфа напоминают об еще одной из разнообразных забот египтолога. Вспомним туманные сведения, сохранившиеся от додинастического периода; казалось бы, теперь, с помощью материала надписей, мы можем решить все наши проблемы. Мы знаем о правителях Элефантины многое – их имена, товары, которые они искали, и даже куда они за ними ходили. В страну Ям.

Здесь-то и лежит загвоздка. Где находится эта страна Ям? Точнее, где она была? Некоторые археологи любят играть со словами; они являются авторами длинных статей о производных, значениях и произношении египетских существительных. Другим нравятся числа; это они пишут толстые тома о таких предметах, как хронология. А еще есть люди, которые предпочитают географические карты. Большинство из нас имеют знакомых, помешанных на картах и способных провести чудесный вечер наедине с таким увлекательным чтивом, как атлас. Если бы они были египтологами, они бы, вероятно, тоже спорили о Яме.

Такие детали, как километраж, столь дорогие современным путешественникам, не интересовали Хирхуфа и его друзей. Не было причин, которые заставляли бы их описывать местоположение стран, которые они посещали, когда каждый читающий их автобиографии прекрасно знал, где находились эти страны. Всемогущие боги, уж конечно, знали, и все грамотные обитатели Элефантины, наверное, тоже. Единственная цифра, приведенная Хирхуфом, – это время, которое отнимало путешествие в Ям и обратно, – около семи месяцев. Поскольку у нас нет сведений о том, как долго он там оставался, как быстро передвигался и в каком направлении (известно только, что в общем «на юг»), от этой цифры, очевидно, немного толку. Но не обманывайте себя. Египтологи пытались ее использовать, как использовали каждое свидетельство, которое удавалось получить. Хирхуф дает египетские названия областей, через которые он проходил на пути в Ям; но поскольку местоположение этих областей также неопределенно, информация остается неясной.

Большинство египтологов допускают, что Ям лежал на Ниле, но Хирхуф практически ни разу не говорит об этом. Один интересный пропуск в его истории может дать нам ключ – Хирхуф не упоминает об использовании лодок. Но так как Нил легко проходим вплоть до второго порога, странно, что он не продвигался по воде, если Ям был расположен в этом районе. Однако некоторые археологи помещают Ям выше второго порога.

Если мы изучим карту, то увидим другие причины, делающие такое размещение необоснованным. Во-первых, мы знаем, что еще во времена I династии цари Египта предпринимали военные походы в этот район. К эпохе VI династии область была исхожена египетскими войсками и торговыми караванами; путешествие туда не могло быть столь серьезным и опасным предприятием, каким, несомненно, было путешествие Хирхуфа в Ям. Во-вторых, не могло оно отнимать семь месяцев – разве что дорогой через Тимбукту.

Самое смелое предположение из высказанных до сих пор принадлежит А. Дж. Аркеллу, крупному авторитету по Судану и его археологии. Как египтолог, он знаком с надписями, как бывший комиссар Судана, хорошо знает область. Он отдает Хирхуфу должное за действительно крупное предприятие, ибо помещает Ям в районе современного Дарфура, расположенного далеко на запад от Нила примерно на широте шестого порога.

Есть старая караванная дорога, ведущая от Нила, близ Элефантины, в район Дарфура. Дорогой пользовались, по крайней мере, со времен Средневековья. Но Аркелл полагает, что ею пользовались и много раньше, а Хирхуф был одним из ее первопроходцев. Сегодня это мучительный переход через безводную пустыню, пугающий большинство путешественников. Однако караваны верблюдов и ослов еще проходят этот путь. Аркелл указывает, что регион не был таким безводным в древние времена, и добавляет, что даже сегодня караван в 300 ослов может его пройти, если 100 ослов понесут поклажу, 100 ослов – фураж и 100 ослов – воду. Хирхуф имел 300 ослов по крайней мере в одном из своих путешествий.

Самые интересные рассуждения Аркелла касаются названий областей, через которые Хирхуф проходил на своем пути в Ям. Он отождествляет некоторые из них с современными племенами, которые живут между Дарфуром и Нилом, хотя и не считает, что эти народы обязательно живут сегодня там же, где жили в древние времена. Другой аргумент состоит в том, что древний караванный путь был, вероятно, самой знаменитой дорогой, по которой с юга в Египет привозили слоновую кость. И Хирхуф говорит в одном месте: «Я стал на Дорогу слоновой кости».

Я нахожу теорию Аркелла в высшей степени любопытной, хотя, насколько мне известно, она не является общепринятой. Свидетельства в пользу любых теорий о Яме очень неопределенны; вопрос может так и остаться нерешенным, если археологические работы в Нубии не дадут нового материала. Мы едва поцарапали почву этого интересного региона, и проблема приобретает тревожную остроту в связи со строительством новой Асуанской плотины. (Текст написан до ее завершения. – Примеч. перев.) Самое известное место, находящееся под угрозой затопления, – это громадный пещерный храм Абу-Симбел с колоссальными статуями колоссального эгоцентрика Рамзеса II, но этот храм менее значителен, чем сотни меньших участков, которые могли бы дать ответ на множество нерешенных вопросов, связанных с деятельностью египтян в Нубии. Печально думать, что последнее слово о таинственной земле Ям скоро навсегда скроют воды Нила.

Маленький мальчик, который писал с таким восторгом о карлике для игр, не мог быть с самого начала сильным администратором. Страна управлялась матерью Пепи II и его дядей Джау, князем Тиниса. Но фикция божественного правления поддерживалась; закаленные и обветренные владетели-землепроходцы Элефантины и гордые правители других земель писали отчеты фараону-ребенку и с притворным смирением принимали его приказы.

Князь Джау не был коварным дядей. Он умело управлял царством и оберегал племянника с такой заботой, что Пепи II жил… и жил… и жил! Он правил более 90 лет, самый длинный срок правления, приписываемый царю Египта, да и любой другой страны. Следовательно, он достиг – или почти достиг – столетнего рубежа, когда умер.

Пепи мог бы сказать, с куда большим правом, чем Людовик XV: «После нас хоть потоп». Ибо когда он умер, вся крепкая, сложная, связная структура объединенного Египетского царства рухнула и начался период анархии. Мы отмечали начало тенденции: сильный монарх не может допустить равно сильных подчиненных, и даже в начале правления Пепи его вельможи присвоили себе степень независимости, иронически противоречащую лести, преподносимой божественному царю. В годы молодости Пепи центральная власть находилась в надежных руках. Но в последние 30 или 40 лет его правления эти руки все более слабели от старческой дряхлости.

Последние цари VI династии мало известны. Последним монархом династии была женщина; любой мужчина, не исключая Манефона, скажет вам, что это плохой признак. Если бы не упоминание об этой даме в Туринском папирусе, я была бы склонна подозревать Нитокрис в таком же апокрифическом происхождении, как легенды, которые греки о ней собрали. «Она была благороднейшей и прекраснейшей из женщин своего времени, светловолосой строительницей Третьей пирамиды», – сообщает романтически настроенный Манефон. Геродот добавляет мелодраматическую историю о том, как она отомстила за смерть брата, пригласив негодяев на пир и затем затопив пиршественный зал. Завершив эту водяную месть, она совершила самоубийство. Историческая достоверность обоих рассказов не нуждается в комментариях.

Нитокрис названа строительницей Третьей пирамиды, но мы знаем, что этот памятник в Гизе был гробницей Менкаура. Однако в том же месте есть другое сооружение, которое может иметь некоторое отношение к проблеме. Это мастаба, но такой громадной величины, что ее иногда называют Четвертой пирамидой, и она была построена женщиной. Однако эта женщина принадлежит к IV династии, а не к VI и имя ее Хенткаус. Нужно дико напрячь воображение, чтобы вывести греческую форму Нитокрис из этого египетского имени. Мы должны также рассмотреть другую царицу IV династии по имени Хетефер II, внучку дамы того же имени, пустой саркофаг которой был найден Рейснером. Вторая Хетефер построила для своей дочери гробницу, в которой цвета первоначальных рельефов замечательно сохранились; здесь Хетефер II показана с волосами, окрашенными желтым и пересеченными тонкими красными линиями.

Египтологов, у которых воображение не хуже, чем у любого другого, очень забавляла рыжеволосая царица Хетефер. Поскольку блондинки в Египте довольно редки, они предположили, что Хетефер или кто-нибудь из ее предков были выходцами из ливийских народов Северной Африки, которые жили в восточной пустыне, недалеко от Дельты. Предполагалось, что легенда о Нитокрис составилась из разных источников: реальная царица VI династии, носившая это имя; строительница пирамиды Хенткаус IV династии и рыжеволосая Хетефер, память о которой могла сохраниться в светловолосой даме в описании Манефона.

Нитокрис, быть может, и составного происхождения, но царица с тициановскими волосами – больше не факт. Один мой друг как-то рассказал об истории Хетефер знакомому антропологу и был испуган, когда упомянутый джентльмен взорвался. Не было, воскликнул он, светловолосых ливийцев; в Северной Африке вообще не было светловолосых людей! Да, он знает, что египтологи твердят о них многие годы, каждый, кого он встречал, рассказывал ему историю Хетефер, и он ее каждый раз опровергал, но хорошая история, кажется, имеет больше шансов на выживание, чем истина. (Последнее довольно справедливо.) С недавнего времени египтологи вынуждены забыть о рыжеволосой даме по другим причинам. Несколько цариц IV династии изображены в париках такой же формы, как парик или волосы Хетефер. Цвет во всех остальных случаях пропал, но кажется наиболее вероятным, что Хетефер носила на голове желтый парик или платок. А красные линии? Возможно, это разметка художника, оставшаяся нестертой (чему есть сотни примеров).

Глава 3. Добрый пастырь.

Картуш Сенусерта.

1. ОТЧАЯНИЕ И ИЗБАВЛЕНИЕ.

Оглядываясь на первые шесть династий Древнего Египта, мы смотрим на десять столетий его истории. Мы не можем избежать символа пирамиды, которая возвышается над пустыней, как культура Века пирамид возвышается над глинобитными лачугами варваров додинастического Египта. Сколько бы мы ни хмурились на власть фараонов, мы не можем смотреть на крах цивилизации, такой плодоносной, как цивилизация Древнего царства, без сожаления – сожаления не только о ее художественных и интеллектуальных ценностях, но о страданиях, которые социальный хаос должен был принести людям, которые пережили его.

«Земля повернулась подобно колесу горшечника; благородные дамы подбирают колосья и вельможи в работном доме, но тот, кто никогда не спал и на доске, теперь владеет кроватью; тот, кто никогда не ткал для себя, теперь владелец тонкого белья».

Для египтянина распад священного социального порядка был уже достаточно плох. Но беды зашли еще дальше.

«Я покажу тебе сына как злодея, брата как врага. И человека, убивающего своего отца. Дикие звери пустыни будут пить из рек Египта и бродить на свободе. Мужчины возьмут оружие войны. Страна будет жить в запустении».

Эти цитаты взяты из двух великих жалоб, составленных пророками Ипувером и Неферроху. Как ветхозаветные пророки, эти люди приходили к царю и вещали о горестях земли египетской. В языке и структуре обеих композиций есть некоторая искусственность. Не похоже, чтобы они были составлены в условиях стресса и агонии, которые в них описаны. И действительно, мы знаем, что одна из жалоб была задумана как похвала более позднему царю, который восстановил порядок из хаоса, согласно содержанию текста. Но хаос был достаточно реален. Страна распалась на маленькие государства, воевавшие друг с другом. Насилие всех видов сделалось обычным делом; грабители нападали на мертвых и живых одинаково.

Естественно, египтяне искали козла отпущения и не преминули отметить присутствие вторгшихся азиатов. Но эти народы просачивались в плодородную долину Нила всегда, когда могли обойти пограничную стражу. Они были результатом катастрофы, а не ее причиной. Источник трудностей скрывался в самом государстве и поднялся из неудач централизованного правительства.

Трагедия обычно влияет на характер человека, изменяя его к добру или к худу, и она должна была повлиять на египтян. Я лично смотрю с подозрением на любые попытки характеризовать национальный дух, – если таковой вообще существует. Однако письменные документы этого катастрофического периода сильно отличаются от надписей предшествовавших стабильных эпох; один вид простого мудрого человека, поносящего божественного царя, заставил бы египтянина времени IV династии онеметь от шока. Разочарование и мужественные обличения пророческих текстов представляют только один из способов, которыми люди этого несчастного века выражали свою реакцию на катастрофу. Один из самых любопытных текстов данного периода представляет собой обширную поэму, в которой человек обсуждает со своей душой проблему самоубийства. Жизнь сделалась невыносимой; «камни и стрелы разъяренной судьбы» губят поэта, и только смерть кажется ему сладкой. Сперва его душа пытается разубедить его, указывая, как принцу Датскому, что смерть может таить ужасы, худшие, чем любое зло жизни. Но в конце аргументы мизантропа берут верх; душа соглашается сопровождать поэта, куда бы он ни отправился, даже в страну теней. Смерть – единственное избавление от боли и разочарований во времена бедствий.

Вот другой образчик истинной в своей лаконичности поэзии:

Боги, которые жили прежде, покоились в их пирамидах; Обожествленные мертвые также похоронены в их пирамидах; И те, кто построил дома, Которых больше нет. Я слышал рассуждения Имхотепа и Хордедефа, Словами которых так часто говорят люди. Где их место теперь? Их стены развалились, и домов их больше нет, Как если бы их никогда не было.

Посмотрите, к чему ведет нас автор, – тщета мирской власти не менее велика, чем тщета интеллектуальных достижений; даже мудрость не может спасти знаменитых мудрецов прошлого от забвения. Вывод? Ешь, пей, веселись…

Менестрели, развлекавшие вельможу на его праздниках, распевали эту песню; некоторые из слушателей начертали ее слова на стенах своих гробниц, где они стали исповеданием веры. Некоторые вельможи копировали другую песню арфиста, выражающую иной подход к жизни и смерти.

Я слышал те песни, что в древних гробницах, И что они говорят, Восхваляя жизнь на земле и принижая область мертвых. Хорошо ли они делают, говоря так о стране вечности, Честной и справедливой, Где нет ужасов? Ссоры отвратительны ей; никто не насмехается над своим собратом. Это страна, против которой никто не может восстать. Вся наши родня покоится там с начала времен. Потомство миллионов приходит туда, каждый человек. Ибо никто не может остаться в земле Египта; Нет ни одного, кто бы не ушел. Протяженность всего земного – только сон, Но добром встречают того, кто достиг Запада.

Любая из этих красивых и грустных песен прозвучала бы странно в гробнице вельможи Древнего царства, в которой выражались наивные ожидания материальных благ будущей жизни. В эпоху IV династии вельможи хвастались своими деяниями и повышениями по службе. «Я получил за это великие похвалы; никогда не совершал подобного ни один вельможа передо мной». Биографические надписи I Переходного периода тоже говорят о великих делах. «Я спас мой город, – ядовито замечает один вельможа, – от ужасов царского дома». («Ну, знаете ли!» – воскликнул бы Хуфу.) Но в текстах этого периода есть нечто новое – почти тревожное утверждение других деяний и иных достижений, резко противостоящих бахвальству карьерой или богатством.

«Я давал хлеб голодным, воду жаждущим и одежду раздетым. Я хоронил стариков. Я был отцом сироте, мужем вдове. Я не делал зла народу, ибо это ненавидит бог. Я отправлял правосудие, как желал царь…» – таков взятый из многих надписей перечень добродетелей, притязания на которые характеризуют этот период.

Было бы цинизмом говорить, что некоторые из людей с такими притязаниями были безнадежными грешниками. Важен факт, что эти притязания высказывались. Стремление к бессмертию, вероятно, вещь такая же древняя, как сам человек. Даже неандертальские охотники хоронили своих мертвых с орудиями, которые понадобились бы тем в будущей жизни, с запасом пищи для самого длинного из путешествий. По мере того как общество становится более сложным, а жизнь – более приятной и желанной, человек ищет все новые средства продления удовольствий – роскошные гробницы, запасы пищи и прочих нужных вещей, сложные методы сохранения тела, золото, драгоценности и высокое положение. Но человек никогда не был уверен в том, что его золото является подходящим средством обмена в раю. Социальный распад и физические разрушения I Переходного периода придали сомнениям египтян большую остроту. В течение всего этого периода мы видим, наряду с цинизмом и гедонизмом, попытку заменить ценности, оказавшиеся неадекватными, другими, которые, будучи невидимыми и неосязаемыми, не подвержены распаду.

Смутные ссылки на суд над мертвыми встречаются уже в «Текстах пирамид», но ясную картину концепции мы получаем только после краха Древнего царства. Судья – это Ра, солнечный бог, и создание, которое стоит пред лицом правосудия, – это человеческая душа. «Ошибки твои будут изглажены и вины твои стерты взвешиванием на весах в день рассмотрения твоих качеств, и позволено будет тебе присоединиться к тем, кто в солнечной ладье». Образ весов правосудия не требует комментариев. На весах взвешиваются грехи и добродетели умершего человека, и только добрые дела могут обеспечить вечную жизнь.

Вопросы, которые задавали люди того смутного, трудного времени в таком отдаленном прошлом, отнюдь не уникальны. Это универсальные вопросы, которые задавали все когда-либо размышлявшие над трагедией жизни и тайной смерти. Но никогда ни прежде, ни после, пока еврейские пророки не начали свои долгие дебаты с Богом, люди не выражали эти вопросы столь ясно и столь красноречиво, как египтяне I Переходного периода. Со всем почтением к закону объективности в истории, я не могу не чувствовать в этих вопросах и в ответах, которые нашли египтяне, что они достигли высочайшей точки своего духовного и философского развития.

В течение двух поколений после окончания царствования VI династии мы знаем очень мало о фактических событиях. Клубы пыли, поднятой падением такого могучего сооружения, как Древнее царство, затемняют события и людей; из тумана слышны только стенания пророков, говорящих о катастрофе. Манефон дает списки фараонов VII и VIII династий, но исследование показывает, что они могли продержаться всего четверть столетия и эфемерные фараоны почти не оставили современных надписей. Вместо них появляются имена и титулы местной знати, в гробницах и в каменоломнях.

Около 2150 г. до н. э. облака начинают редеть, по крайней мере в одной области. Эта область называлась Фаюмской – великий озерный оазис к югу от Дельты. Здесь, в городе Гераклеополе, могущественная семья захватила контроль и установила порядок на собственной территории. Властители Гераклеополя вскоре заключили союз с другим благородным домом, правившим в Ассиуте, в Среднем Египте. Они установили контроль над значительной частью страны, и правители Ассиута сообщали: «Каждый чиновник был на своем месте, и никто не сражался. Не мучили ни ребенка рядом с его матерью, ни горожанина рядом с его женой».

Если это правда, то эти достижения должны были значительно облегчить участь угнетенного народа, а имя Ахтоя, номарха Гераклеополя, должно было поминаться с благодарностью. Наследники Ахтоя сохраняли его имя, и единственный способ, которым мы можем отличить одного от другого, – это через посредство чередующихся обращений друг к другу. Манефон отводит им две династии, IX и X. О первой дюжине царей из Гераклеополя мы знаем очень мало, но к середине Х династии мы попадаем на более прочные основания. Ахтой IV, третий царь этой династии, был хорошим правителем и чувствовал себя вправе давать советы своему сыну, который должен был наследовать трон. Текст называется «Поучение Гераклеополъского царя Ахтоя своему сыну Мерикара» и является одной из наиболее известных египетских литературных работ. Текст принадлежит к так называемой «литературе мудрости» и состоит из полезных указаний юноше из уст старшего, более искушенного человека.

Ахтой был фараоном, так что его поучения предназначены для молодого человека, на которого будет возложена ответственность высочайшего поста. Здесь нет прозаических замечаний о манерах, которые забавляют нас в других поучениях, написанных простыми людьми для простых людей. «Если ты окажешься среди тех, кто сидит за столом человека более великого, чем ты, бери, что он дает тебе, когда оно положено тебе под нос. Смейся, когда он смеется, и это будет приятно его сердцу…» – таковы, например, советы Птахотепа, визиря V династии.

В тексте «Поучения» такие банальности отсутствуют. Ахтой начинает с разумных предписаний по воспитанию характера: «Не будь злым; терпение – благо. Будь мастером в речи своей, ибо язык есть меч для человека и речь ценнее, чем битва». После ряда веских замечаний о государственном управлении и обращении с чиновниками царственный автор поднимается до подлинных высот чувства и выразительности, когда говорит о суде сердца на Западе, в стране мертвых.

«Суд, который судит нечестивого, – знай, что он не будет снисходителен в этот день суда над несчастным. Человек остается после смерти, и дела его кладут рядом с ним грудами. Существование там – для вечности; и тот, кто жалуется на него, – дурак. Но тот, кто достигает вечности без злых дел, будет существовать там, как бог, выступая свободно, как Повелители Вечности. Более приемлем человек, прямой сердцем, чем скот, который жертвуют злые».

К несчастью для Мерикары, его отец был поэтом лучшим, чем правителем. Старый царь говорит о внутреннем положении страны, предупреждая сына об опасности со стороны гнусных азиатов Севера и уверяя, что «в Южной области все хорошо». Мы не можем винить царя за то, что он не умел предвидеть будущее, но он мог бы вспомнить прошлое. Когда-то пришел завоеватель, шагая вниз по Нилу, чтобы объединить Две Земли. Он пришел с Юга.

Это один из тех случаев, которые почти заставляют нас думать, что история повторяется. Ибо три тысячелетия должно было просуществовать Нильское царство, и время от времени единство его нарушалось внутренней борьбой и иностранными вторжениями. И с самого начала, с Менеса-объединителя, сила обновленного единства приходила с Юга. Почему? Мы не знаем. Фактически, если бы мы пытались предсказывать, откуда придет завоеватель, мы должны бы в большинстве случаев выбрать Север. Успех Верхнего Египта в начале династического периода, при Менесе, был бы необъясним, если бы Север был действительно более совершенен, более высоко развит. То же самое можно сказать о ситуации, возникшей после первой великой катастрофы в конце Древнего царства. Гераклеополь в период X династии был самым сильным из всех городов-государств разделенной страны и, казалось, стоял на пути к тому, чтобы возглавить новое объединение. В искусстве и военной мощи он опережал своих современников, в литературе он дал произведения исключительно высокого качества. Однако – еще раз – завоеватель пришел с Юга.

В 450 милях к югу от Мемфиса обрыв плато отступает от берега реки, оставляя широкую и плодородную долину. В конце Древнего царства на этой равнине было всего несколько мелких поселений. Местные жители поклонялись Монту – военному богу (многозначительный выбор, если учитывать то, что последовало). Там мог быть даже храм (маленький и незаметный), посвященный местному, фиванскому богу Амону (местный вариант бога плодородия Мина). Из этих скудных начал возник феномен – стовратные Фивы и их бог-покровитель Амон-Ра.

Подъем Фив можно проследить примерно к 2250 г. до н. э., когда некая дама по имени Икуи в одной из деревень на фиванской равнине имела счастье произвести на свет сына, которого она назвала Интеф. Он был князь и наместник, и его непосредственные потомки сохранили этот титул.

Примерно через столетие после рождения Интефа, сына Икуи, коварный воздух юга воспламенил честолюбие одного из его потомков. В это время царский дом Гераклеополя переживал трудности. Детали их нам неизвестны, но о них свидетельствует начало в этом городе новой, X династии. Князь Интеф из Фив ухватился за эту возможность. Он поднял на юге восстание, захватил контроль над пятью самыми южными номами и провозгласил себя царем Верхнего и Нижнего Египта. Такой титул был в лучшем случае вежливой фикцией, и монарх Интеф втихомолку признавал этот факт, показываясь без двойной короны на голове. Тем не менее он считался основателем XI династии, и это событие датируется 2134 г. до н. э. Дата получена путем сложных вычислений, основанных на датах XII династии и оценке продолжительности правления ее царей.

Интеф I правил южными номами всего несколько лет. Его сыном был другой Интеф, которого мы назовем именем Гора – Ваханх, чтобы избежать путаницы. Этот юноша был столь же честолюбив, как и его отец. Большую часть своего правления он провоевал, и на стеле в его гробнице начертано, что он добавил шестой ном к пяти унаследованным от отца. Стела, установленная в гробнице Ваханха в Фивах, отмечена в папирусе периода XII династии, где записаны результаты инспекции царских гробниц. Расхитители гробниц становились все смелее, и следственная комиссия сообщала, что пирамида Интефа, которая была, вероятно, маленьким кирпичным строением, «снесена» – приятный глагол, – но что стела еще на месте и фигура царя стоит на этой стеле с любимой борзой по имени Бехек. Через 3 тысячи лет после инспекции, в 1860 г. н. э., О. Мариетт, тогда инспектор древностей, нашел нижнюю часть этой стелы еще нетронутой. Он оставил ее на месте (так и слышишь замечания Питри по поводу подобной небрежности), и случилось неизбежное. Когда Масперо, преемник Мариетта, вновь нашел ее в 1882 г., она лежала в обломках. Куски были наконец собраны и доставлены в Каирский музей. Царь был настоящим собачником, он высек на своей стеле не одну, а пятерых любимых борзых, чтобы они могли войти в «Западный рай» вместе с ним.

Благодаря союзу с храбрыми князьями Ассиута правители Гераклеополя какое-то время сдерживали агрессивные Фивы. Затем в 2051 г. до н. э. новый человек взошел на трон южного города. Его имя было Ментухотеп, и он был величайшим воителем. За десять лет он завоевал весь остальной Египет. Его противником в Гераклеополе был Мерикара, который нашел, что отцовская философия – плохое утешение при поражении.

Мы, конечно, хотели бы иметь хоть какие-то сведения об этой войне, но ничего не было найдено. Есть косвенное свидетельство уникального характера, имеющее отношение к последней великой битве, осаде Гераклеополя. Свидетельство открыл Х.Э. Уинлок, работавший в Дейр-эль-Бахри для нью-йоркского Метрополитен-музея.

Дейр-эль-Бахри является частью огромного западного фиванского некрополя, включающего такие чудеса, как Долина царей, большая группа гробниц вельмож Нового царства и огромные погребальные храмы Рамзеса. В самом Дейр-эль-Бахри находится прекрасный храм царицы Хатшепсут, несомненно самый красивый и изящный памятник архитектуры во всем Египте. На этом самом месте был более ранний храм, построенный завоевателем Ментухотепом. Уинлок заслуживает похвалы за раскопки этого храма, который был в очень плохом состоянии; сегодня едва ли можно различить что-нибудь, кроме очертаний на песке. Но когда храм был построен, он, вероятно, представлял собой внушительное зрелище. Обнесенная стенами аллея вела к большому двору в форме щита перед храмом с колоннами, который был увенчан маленькой пирамидой. Царь расположил свою гробницу под этим монументом и похоронил свою семью в других гробницах поблизости. Уинлок нашел более 20 захоронений в самом храме, включая захоронение главной жены Ментухотепа.

Но самая интересная из всех гробниц принадлежала не придворному или царственной даме. Построенная на почетном месте, близ гробницы самого царя, эта гробница содержала массовое захоронение 60 вооруженных солдат. Они были простые люди, мы даже не знаем их имен. Из характера ранений Уинлок сделал вывод, что солдаты погибли в атаке на город или укрепленное место. Некоторые умерли сразу. Другие, раненные защитниками на стенах, очевидно, были оставлены, когда их товарищи отступили перед контратакой осажденного гарнизона. Контратака увенчалась временным успехом, раненые были «подняты за их кустистые волосы» и забиты до смерти палицами защитников крепости. Тела их пролежали на поле битвы достаточно долго, чтобы их повредили птицы-стервятники; затем финальная атака на замок принесла победу их товарищам, которые собрали искалеченные тела погибших и похоронили их.

Эта мрачная и удивительно живая картина была воссоздана из группы неидентифицированных мумий. Но самое интересное состоит в том, что Ментухотеп почтил этих неизвестных солдат, похоронив их рядом с собственной гробницей, в близости, обычно резервируемой для членов царской семьи и высших вельмож. Именно финальная осада вражеской столицы, говорит Уинлок, могла заслужить такую честь, и это кажется разумным заключением. Дополнительное обстоятельство не менее удивительно: всего 60 человек погибли в решающей битве великой войны! Эти люди, конечно, могли быть отобраны среди погибших за свою выдающуюся храбрость; но мы должны помнить, что в древние времена война убивала людей менее эффективно, чем сегодня.

Воины шли в битву незащищенными, если не считать «кустистых волос», отмеченных Уинлоком. Тщательно культивируемая грива в верхней части черепа, быть может, и защищала от удара палицей или дубиной, которые часто делались просто из дерева. У египетских солдат этого периода были также топоры и кинжалы. Бумеранги, найденные при раскопках, использовались, вероятно, скорее для охоты, чем для войны; мы имеем образцы для правой и левой руки, и на испытаниях один из образцов работал именно так, как бумеранги обычно работают. Самым распространенным оружием были простой лук и стрелы с наконечниками из кремня или черного дерева – египтяне додинастического периода были такими неискушенными в военном искусстве, что даже не пользовались бронзовыми наконечниками для стрел. Впрочем, наконечники для стрел из кремня или дерева могли убивать так же хорошо, как металлические; один из погибших солдат был поражен в спину стрелой, которая торчала из его груди на восемь дюймов.

О снаряжении солдат этого периода мы знаем на основании изучения двух источников: захоронений ветеранов и статуэток воинов-телохранителей, найденных в гробницах. Самый привлекательный пример последних дошел до нас из Ассиута и состоит из двух рот, человек по сорок в каждой. Это удивительные модели, способные заставить любого мальчишку затрястись от зависти. Солдаты одной группы окрашены в красно-коричневый цвет, обычный для цвета кожи египтян; они вооружены длинными копьями и щитами, украшенными различными символами. Другая рота черная (очевидно, нубийские вспомогательные войска); каждый солдат вооружен луком в одной руке и пучками стрел в другой. Отдельные фигурки относительно грубы, но мастер схватил военную осанку и решительный шаг военного человека; вельможа из Ассиута мог начинать свое путешествие через неизведанные опасности загробного мира, чувствуя себя в безопасности с такими солдатами. Эти симпатичные воители и теперь живут в Каирском музее; если бы я могла надеяться ограбить это восхитительное учреждение безнаказанно, я бы, безусловно, засунула их в свой грузовик.

То было время моделей в гробницах, и американцам повезло в том, что им не обязательно ехать в Каирский музей, чтобы увидеть некоторые из лучших. Они дошли до нас из эпохи XI династии, из фиванской гробницы Мекетра, и Метрополитен-музею, который вел раскопки, было позволено оставить себе большинство из них. Они воспроизводят, в точной миниатюре, поместье богатого вельможи. Собственно, поместье – это небольшая деревня, содержащая многочисленные лавки или мастерские, в которых выполнялись различные специализированные работы. Мы можем видеть маленьких крестьян и ремесленников за работой; некоторых в пекарне-пивоварне (хлеб и пиво проходили один и тот же начальный процесс ферментации), некоторых в мясной лавке, где забивают брыкающийся скот, других – в конюшне или ткацкой мастерской. Вельможа должен был иметь постоянный лодочный флот, поэтому здесь воссозданы лодки нескольких типов, включая последнюю барку – барку мертвых, на которой позолоченная и пропитанная смолистыми маслами мумия благородного господина совершала паломничество в Абидос, дом Осириса. Путешествие могло быть чисто символическим, но с моделью в гробнице вельможа мог притязать на свершение этого полезного ритуального акта.

Эти миниатюрные модели сделаны так мастерски, что мы рассматриваем их с таким же удовольствием, как изящные игрушки. Конечно, для их владельцев они были больше чем игрушки. Модель символизировала реальность, и наличие миниатюр в гробнице убеждало владельца, что в следующем мире он будет иметь реальные вещи. Модели были эквивалентами росписи на стенах гробницы или списков жертвоприношений.

Гробницы XI династии дали нам много материала, но величайшая из всех гробниц оказалась пустой. Алебастровый саркофаг Ментухотепа был найден в его погребальной камере под храмом, но опытные воры древних Фив нашли его задолго до этого. Не оказалось мумии Ментухотепа и среди царских мумий, перезахороненных жрецами. Вероятно, она была уничтожена грабителями.

Ментухотеп правил около 50 лет, и его преемник был уже немолодым человеком, когда взошел на трон. Летописи этого фараона – это летописи мира; старая борьба с Гераклеополем была, очевидно, окончена. Но спокойная передача власти, на которую мог надеяться старый царь, так и не состоялась. Его официальный наследник не потребовал себе трон, и наследовал ему другой Ментухотеп, который не был в родстве с царской семьей, разве что собезьянничал царское имя. Однако самое интересное в карьере этого последнего Ментухотепа, которого мы обычно называем именем Гора – Небтави, не то, как он приобрел трон, а то, как он потерял его.

Надписи в каменоломнях Вади-Хаммамата относятся еще к эпохе Древнего царства. Каменоломни расположены на кратчайшей дороге от Нила к Красному морю, дороге, оставляющей реку на большом восточном изгибе русла чуть ниже Фив, и многие посещали каменоломни в поисках камня или просто по дороге к морю, оставив там надписи. Царь Небтави послал в Вади-Хаммамат экспедицию за камнем для своего саркофага, и командир воинского отряда приказал высечь на скале длинную надпись, рассказывающую о чудесном событии, случившемся с ними. Беременная газель пришла к ним через пустыню и остановилась рожать как раз на том самом камне, который был предназначен для крышки саркофага. Джентльмены из экспедиции отблагодарили газель за чудо, перерезав ей горло. Что стало с детенышем, надпись не отмечает.

Командира отряда звали Аменемхет. Он эффективно выполнил свою задачу, приведя отряд назад и не потеряв даже осла. Любопытны в этом человеке, однако, не его таланты слуги, а то, что он недолго оставался слугой. Через несколько лет после возвращения из похода он закончил дело, которое начал, поместив тело царя в саркофаг, за изготовлением которого наблюдал, и затем забрал трон Египта себе.

2. ОБЪЕДИНИТЕЛЬ ДВУХ ЗЕМЕЛЬ.

Признаем сразу же: доказательств, что Аменемхет столкнул старого царя за порог вечности, нет. Он был, без сомнения, узурпатором, но он был достоин царского венца за свои таланты, если не по праву рождения, а Ментухотеп, которому он наследовал, имел не больше прав, чем он сам. Его считают основателем XII династии, и с него начинается долгая линия Аменемхетов и Сенусертов, которые восстановили славу Египта в эпоху так называемого Среднего царства.

Одним из первых актов нового правителя было перенесение столицы на север. Менес в свое время сделал то же самое и, возможно, по той же причине: так было легче контролировать князей Дельты и Северного Египта. Столица фараонов XII династии была не в Мемфисе, хотя город сохранил свою важность; она находилась к северу от Фаюма и называлась Иттауи («Владение Двумя Землями»). Египетские названия были красноречивыми и не особенно эзотерическими.

Первой задачей Аменемхета было восстановление в Египте должного порядка. Ураган I Переходного периода оставил после себя массу обломков, и нужно было больше, чем несколько лет правления XI династии, чтобы указать независимым князькам подобающее им место. Урегулирование внутренних дел отняло у Аменемхета немного времени, и вскоре он смог обратиться к другим проблемам. Одним из проектов было покорение Нубии. Он начал также новую серию пирамид, довольно жалких по сравнению с роскошью Гизы. Они толпятся вокруг старой столицы Иттауи на трех кладбищах, известных теперь как Лишт, Хавара и Лахун, а также в Дахшуре, близ больших пирамид Снофру. Пирамида Аменемхета I была построена из известняка, но камень брали не с холмов Каира, а из монументов Гизы и Саккары. Пирамида сильно разрушена, и мы можем видеть, что внутренние блоки включают скульптуру из долинных храмов Хуфу и Хафра и других источников. Некоторые археологи предлагали разобрать пирамиду; в своем нынешнем виде она немногого стоит, и если мы сможем добраться до внутренних блоков, целиком взятых из храмов и гробниц Древнего царства, то сможем узнать много нового.

Аменемхет имел время закончить свою пирамиду и храмы, но времени оставалось мало. Может быть, у него было предчувствие, ибо в течение последних лет своего правления он сделал своего сына Сенусерта соправителем. Совместное правление было общепринятой практикой в Древнем Египте, но оно сильно путало хронологию. Каждый царь датировал события по своим собственным годам правления, и редко можно встретить надписи, где даются одновременные даты для обоих царей и мы можем узнать, сколько лет продолжалось совместное правление и было ли оно вообще.

Через 30 лет после захвата власти Аменемхет послал своего сына в поход, чтобы «наказать» (точнее, «выпороть с целью исправления» – любимое словечко египтян) ливийцев Западной пустыни. В отсутствие молодого царя разразилась катастрофа. Планировалось, вероятно, воспользоваться отсутствием молодого, более мужественного правителя – Аменемхет был стар. Маловероятно, что заговор с целью покушения на жизнь царя мог созреть втайне в дни его расцвета.

Ворвавшись среди ночи в царскую опочивальню, заговорщики бросились на беспомощного полусонного царя. Хотя он сражался за свою жизнь врукопашную против зловещих теней ночи, в конце концов он пал под ударами кинжалов врагов. Но сторонники царя послали быстрых гонцов к Сенусерту. Он к тому времени уже завершил кампанию и возвращался домой. Новость достигла его вечером, когда он остановился лагерем где-то в пустыне. Заставив гонца поклясться в молчании, молодой царь дождался наступления темноты и затем помчался со всей возможной скоростью в столицу. Он достиг царской резиденции так быстро и так неожиданно, что смог задушить заговор в самом зародыше и взошел на трон без дальнейших затруднений. Без сомнения, его быстрые и решительные действия обеспечили в тот день победу царскому дому.

История эта известна нам не из исторических документов, а из двух литературных текстов. Та, что рассказывает о цареубийстве, называется «Поучения Аменемхета» и выглядит как ряд советов царя своему сыну. В словах Аменемхета чувствуется горечь: он давал нищему и кормил сироту, но те, кому он доверял, восстали против него и те, кому он подавал руку, пришли в ночи, чтобы убить его. «Не полагайся на брата, – заключает он, – не знай друга, не заводи доверенных лиц. Когда ты спишь, сам принимай меры предосторожности, ибо нет у человека друзей во дни зла».

Нам может показаться неожиданным, что эти рассуждения написаны от первого лица, от лица убитого царя, и это заставило некоторых ученых думать, что Аменемхет не был убит заговорщиками, а выжил. Однако поэтическая вольность позволяет голосам из могилы звучать даже в нашей собственной литературе. Убийство царя совпадает также со второй половиной истории, ибо вряд ли, если бы Аменемхет мирно умер в собственной постели, его сын был бы так встревожен новостями или бросил армию, чтобы завладеть троном…

Драматический ночной марш Сенусерта описан в одном из самых знаменитых египетских литературных произведений «Рассказ Синухета». Сэр Алан Гардинер, старейшина египетской филологии, считает, что этот рассказ достоин занимать место в рядах мировой классики. Он цитирует письмо от человека, суждение которого имеет значительный вес в подобных делах.

«Дорогой м-р Гардинер! От души благодарю Вас за книгу египетской литературы, и я совершенно согласен с Вашей оценкой рассказа, которым Вы особенно восхищаетесь. Искренне Ваш. Редьярд Киплинг».

В начале рассказа мы застаем Синухета, царского надсмотрщика в Азии, отдыхающего близ царского шатра, пока армия разбивает лагерь на пути из Ливии. Он видит гонцов, примчавшихся из Фив, и слышит, что они говорят Сенусерту. Он чувствует себя как пораженный молнией. «Сердце мое сжалось, – признается Синухет, – руки мои упали вдоль тела, дрожь охватила все мои члены».

Такая телесная слабость может объясняться шоком – очень вероятным, когда слышишь о смерти собственного царя. Но следующий шаг Синухета заставляет нас задуматься. «Скачками и ползком я убрался в поисках места, где бы спрятаться; я залез между двумя кустами, чтобы меня не было видно с дороги». Но Синухет на этом не остановился: он пересек Нил и Стену правителя, обозначавшую восточную границу Египта, и скрылся в дикой пустыне Синая.

Остальную историю удивительно приятно читать, но мы передадим ее кратко, ибо она не имеет отношения к политическим событиям. Синухет добился высокого положения среди «азиатов», наконец он устраивается где-то в Сирии и заводит себе жену или двух. Но хотя он был почитаем в принявшей его стране, сердце его все больше тосковало по дому. И в соответствии с приятной гармонией, встречающейся только в сказках, всеведущий царь Египта прослышал о местопребывании старого слуги. Он посылает гонцов с приглашением Синухета в Египет.

Письмо царя – чудесный образчик такта. Он задает вопрос, на который мы сами хотели бы знать ответ: «Что ты сделал, что нечто должно было быть предпринято против тебя? Ты не богохульствовал, ты не выступал против совета вельмож…».

Каковы бы ни были причины опасений Синухета, письмо их рассеяло. Возвращение домой – предприятие немалое, но главным поводом для радости была возможность сложить свои кости в благословенной земле Египта. Он был так тронут, когда наконец был приведен к царскому величеству, что почти потерял сознание и не мог говорить. Царь принял его добродушно и, чтобы снять напряжение, приказал позвать царских детей и царицу, которым Синухет когда-то служил. «Вот и Синухет, – сказал приветливо царь, – он вернулся, как настоящий сын бедуина». Царица взвизгнула, а дети воскликнули в один голос: «Ну конечно, это не он!».

Таков настоящий египетский хеппи-энд, но мы не можем не задуматься, что же к нему привело? Что подслушал Синухет в лагере, что побудило его искать убежища так далеко от Египта, как ноги могли его унести? Нас извинят за предположение, что он сам был замешан в заговоре. Слишком много заверений в невинности исходит из его собственных уст и из уст царя, чтобы он был полностью невиновным. Если так, то великодушие царя восхитительно. Хотя он мирно правил много лет, у него не могло быть мотива иного, чем милосердие, чтобы удовлетворить сердечную тоску старого врага.

Пока Синухет искал приключений, его царь продолжал традиции, установленные Аменемхетом I. Он построил себе пирамиду близ отцовской и отодвинул границы Египта дальше на юг. Он продолжал политику совместного правления, подхваченную его наследниками, при которых страна наслаждалась миром и процветанием. Новый Аменемхет и новый Сенусерт продержались на троне 50 лет, в течение которых все шло хорошо.

Все цари этой династии были компетентными правителями. Но при номере третьем XII династия достигает своего расцвета. Сенусерт III был величайшим из всех правителей Среднего царства. Во всех своих предприятиях он демонстрировал таланты, которые мы привыкли ожидать от мужчин его дома, но ни в одном из проектов его способности не сияют так ярко, как при завоевании Верхнего Нила.

Как и их предшественники в эпоху Древнего царства, первые цари XII династии ходили походами в Нижнюю Нубию, вплоть до вторых порогов, но именно Сенусерту III удалось распространить власть Египта до пределов, дотоле неслыханных. В более поздние времена он считался святым покровителем всего региона, и туземцы Нубии, вероятно, долго недобрым словом поминали его имя.

В то время в областях к югу от Египта обитали полудикие народы. Они относились к «коричневой расе», имели вьющиеся темные волосы и слабовыраженные негроидные черты. Они поселились в Нижней Нубии в промежуток времени между Древним и Средним царствами. Будучи примитивными, они не были варварами. Они обжигали глину, выращивали скот и хоронили своих мертвых в круглых гробницах с часовней для жертвоприношений с одной стороны.

Таковы были народы, с которыми цари XII династии столкнулись, продвигаясь на юг. Египтян не встречали криками радости. Сегодня, когда мы путешествуем по Нилу на юг от Асуана, мы можем видеть руины больших сооружений, расположенных в стратегических точках на берегах реки на всем пути к третьему порогу. Это остатки крепостей, построенных египтянами для удержания речного пути к золотоносным землям внутренней Африки. За период Среднего царства было построено 14 таких крепостей. В мощных стенах и стратегическом положении каждой из них мы видим признание серьезности противника; укрепления были построены достаточно близко друг к другу, чтобы можно было посылать войска им на помощь в случае вражеской атаки.

Сегодня эти крепости сильно разрушены, но не нужно слишком напрягать воображение, чтобы представить себе жизнь передового гарнизона за 2 тысячи лет до Иисуса Христа. Самые мощные укрепления располагались со стороны суши. Египтяне удерживали реку, и крепости можно было снабжать и деблокировать по воде. Низкая стена и ров служили первым рубежом обороны, затем возвышалась внешняя стена с бастионами, за которой был узкий проход. Внутренняя стена была очень высокой и толстой, построенной из кирпича, проложенного балками, и поддерживалась башенными выступами. За внутренней стеной проходила узкая улица. За стенами размещался сам гарнизонный городок, с большим домом коменданта и домиками солдат. Там были также склады и казначейство, а также маленький храм.

Большинство крепостей вплоть до района Вади-Хальфа у второго порога были построены предшественниками Сенусерта III. Он построил еще шесть на следующих 50 милях по прямой к югу от Вади-Хальфы. Сенусерт закрепил свою границу официальным указом в самой южной крепости Семна. Но это не было пределом египетского проникновения в Нубию, хотя могло быть финалом сосредоточенных военных усилий.

После Семны Нил протекает через район под названием «Скальное брюхо», где трудности плавания громадны. Камни и мели угрожают лодкам, и река течет почти под прямым углом к господствующим северо-западным ветрам. После этого лежит более легкий для плавания отрезок, а затем новый порог – третий, после которого побитые лодки выходят на участок, известный как Донгола, безопасный для плавания. В начале этого спокойного участка, сразу же за скальными клыками третьего порога, стоит удивительное сооружение. В наше время оно называется Западная Деффуфа.

Мы находимся в месте под названием Керма, которое Рейснер раскапывал в 1920-х гг. Оно расположено в 150 милях к югу от границы XII династии в Семне – в 150 милях по прямой и много дальше, если следовать всем изгибам реки. Но египтяне в период Среднего царства были здесь. Громадный курган под названием Западная Деффуфа – дело их рук. Сегодня он выглядит не столько человеческим сооружением, сколько странной формацией, созданной ветрами пустыни.

Помню, как я студенткой читала о работах Рейснера здесь, и помню, что его выводы, вообще говоря, принимались. Он думал, что Керма была столицей египетского наместника дальнего юга. Несколько поколений таких вельмож контролировали район в период Среднего царства, умирали там и были похоронены. Если теория Рейснера верна, Сенусерт III был действительно великим завоевателем.

На чем же базировал Рейснер свои идеи? Трудно понять функции Западной Деффуфы. Верхняя часть, содержавшая строения или комнаты, снесена эрозией; нижняя часть – это просто гигантская кирпичная платформа, возведенная для обороны. Но группа комнат на нижнем уровне уцелела, и культурный слой, найденный в этих комнатах, достаточно интересен. Он включает остатки импортированных египетских изделий и местные продукты: страусиные яйца, горный хрусталь и медную руду.

К востоку от этого кургана находятся другие развалины – Восточная Деффуфа, рядом с которой расположено большое кладбище. Самые крупные гробницы состоят из центральной камеры, где тело покойного укладывали на кровать, и длинного коридора, ведущего сквозь курган мимо центральной камеры. В коридорах каждой из крупнейших гробниц Рейснер нашел тела нескольких сот человек, в основном женщин и детей. Они были похоронены заживо. Некоторые лежали закрыв лицо ладонями или сгибом локтя; одна бедная девушка заползла под кровать, на которой лежало тело ее господина, продлив агонию смерти от удушья.

В одной из этих массовых могил Рейснер нашел предмет, важный для подтверждения его теории. Это была статуя египетской дамы, которая была женой князя Ассиута при XII династии по имени Хапджефа. Нижняя часть статуи князя в натуральную величину была найдена в том же захоронении. Это, заявил Рейснер, должно означать, что вождь, ради которого был собран мертвый двор, был не кто иной, как сам Хапджефа. Отсюда теория о египетских наместниках юга, похороненных в земле, которой они правили, с телами женщин нубийского гарема вокруг них в истинно азиатской манере. Они «отуземились».

Бросим взгляд на остальные свидетельства, имеющие отношение к ситуации в Ассиуте. В Египте имеется гробница того же самого Хапджефы. Некоторые ученые утверждают, что он никогда не был в ней похоронен, но эта симпатичная гробница существует с особенно подробными погребальными договорами, запечатленными на ее стенах. Титулы Хапджефы не включают звание наместника в Нубии, и он единственный египтянин, которого Рейснер смог как-то связать с Кермой. (Керма была занята, по крайней мере, в течение жизни трех поколений, а вероятно, больше.) Наконец, я должна отметить заявление Рейснера, что статуи египетского князя и его супруги были изваяны из местного нубийского камня и не являлись, следовательно, импортными вещами.

Таковы факты. Что мы можем с ними сделать?

Аркелл, работы которого в Судане я отмечала прежде, не соглашается с Рейснером. Он выдвигает довод, который был признан прежде, что погребальные курганы отличаются от обычных нубийских только размерами. Поскольку только великие вожди могли утянуть столько рабов за собой в могилу, Аркелл хотел бы идентифицировать Керму со столицей Куша, самого могущественного туземного царства в Судане после Среднего царства. Он думает, что импортные египетские предметы хранились как особо ценные долго после того, как они были привезены в район. Керма, говорит он, в период Среднего царства была торговым постом, и египтяне не имели политического или военного контроля над регионом.

Крупным препятствием на пути такой интерпретации является свидетельство Рейснера, что статуи, о которых шла речь, изваяны из местного камня. Рейснер был прекрасным ученым, и маловероятно, что он ошибался в этом пункте. Но мы можем обойти эту трудность, если захотим, предположив, что статуи были сделаны египтянином, проживавшим в Керме, для местного князя, который не заботился о содержании надписи, лишь бы она была сделана на языке мудрых торговцев. Как объяснение эта гипотеза не слишком хороша, но я действительно хотела бы обойти трудность, потому что мнение Рейснера кажется мне еще менее обоснованным. Стремление египтян вернуться домой в период приближения смерти, которое мы видим в «Рассказе Синухета», – психологически сильный довод против погребения Хапджефы в Нубии. Равно солидным возражением против теории египетского политического контроля, простиравшегося так далеко на юг, является длинный неукрепленный участок реки между Кермой и пограничной крепостью Семна. Трудно поверить, чтобы стратег такого калибра, как Сенусерт III, построил бы важную крепость так далеко от потенциальных подкреплений.

Керма – любопытное место, и человек, который представлял там Египет, будь он знатным вельможей, князем или простым торговцем, заслуживает высоких почестей. Керма, возможно, была построена дедом Сенусерта III. В его время войн, скорее всего, не было, но Сенусерт III предпринял несколько военных походов на юг, поэтому можно предположить, что «народы С» доставляли ему неприятности. Он «умиротворил» регион столь энергично, что мир царил там до окончания правления династии. Но когда в Египте наступил неизбежный конец, в Нубии он был отмечен пожаром и яростью. Все крепости у вторых порогов Нила были сожжены, а Керма попала в руки туземцев.

Величайшие военные предприятия Сенусерта III проходили в Нубии, но он предпринял по крайней мере один поход в Палестину. Египтяне Среднего царства, вероятно, не имели военного контроля над Сирией, в отличие от Нубии, но контакты в период XII династии расширились. Раскопки в древних сирийских городах дали множество импортированных египетских предметов, что свидетельствует о значительной торговле с Востоком.

Неудивительно, что греки высоко ставили Сенусерта, которого они называли Сезострис. Он умиротворил Нубию, ходил в богатые страны Востока и умерил амбиции знатных семей Египта – их гробницы в провинциальных столицах в течение его правления исчезают. К концу жизни Сенусерт усадил сына рядом с собой на трон, как поступали его предки, а когда он умер после 38 лет неустанных трудов, то вкусил заслуженный отдых в своей пирамиде в Дахшуре.

Пирамида Сенусерта была построена из кирпича. Облицовка из красивого белого известняка какое-то время скрывала дефекты конструкции, но, когда она была снята, кирпичная кладка превратилась в руины. Незадолго до того времени цари перестали устраивать традиционный северный вход в гробницы – это было все равно что рисовать план для вездесущих грабителей. Вход в пирамиду Сенусерта был устроен далеко к западу от основного сооружения, но эта уловка оказалась не слишком успешной. Когда в 1894 г. французский археолог Жак де Морган вошел в пирамиду, он обнаружил, что его опередили. Тело царя не лежало больше в огромном красном саркофаге. Но де Морган еще раз доказал, что тщательными раскопками можно обнаружить материал, который грабители пропустили. В галерее под северо-западным углом пирамиды он нашел коллекцию удивительных драгоценностей, принадлежавших принцессам царской семьи. Де Морган, кажется, имел шестое чувство относительно золота; именно он нашел вторую огромную коллекцию драгоценностей близ пирамиды Аменемхета II, также в Дахшуре.

Обе коллекции включали ожерелья и браслеты, пекторали, короны и перстни, принадлежавшие женам и дочерям царей XII династии. Современные ювелиры никогда не копировали их дизайн, несмотря на периодически повторяющуюся моду на египетские мотивы; большинство из них слишком тяжелы и слишком изукрашены на современный вкус. Пекторали состоят из инкрустированных золотых пластин по нескольку квадратных дюймов, со сложным резным рисунком, с картушами царей, окруженных соколами и поддерживаемых маленькими коленопреклоненными божками.

Короны принцесс XII династии.

Работа превосходная; иногда в каждом из этих маленьких шедевров насчитывается по три-четыре сотни полудрагоценных камней, причем каждый камешек вставлен на место, окруженное тонкой золотой проволокой. Эффект напоминает перегородчатую эмаль. Цвета довольно яркие – красновато-оранжевый сердолик, синяя ляпис-лазурь, бирюза и глубокий тлеющий пурпур граната. Пекторали носили на груди, на крупных бусах.

Однако самая прелестная драгоценность – это корона, сделанная из нитей тонкой золотой проволоки, украшенная с неправильными промежутками крошечными пятилепестковыми бирюзовыми цветочками с сердоликовой сердцевиной. Местами проволока перехвачена золотыми крестиками, и эффект изящных цветков на сияющих черных волосах принцессы был, вероятно, великолепен.

Большинство этих драгоценностей находится в Каирском музее. Однако другое подобное собрание Питри нашел в 1914 г. в пирамиде Сенусерта II в Лахуне, и эти восхитительные образцы искусства древних ювелиров находятся теперь в Метрополитен-музее. За исключением короны, которую я описала, эти драгоценности не хуже любого шедевра каирской коллекции. Они принадлежали даме по имени Сит-Хатор-Иунет.

Когда археологи находят что-либо столь ценное, как эти драгоценности, они предпочитают заниматься ими лично. Но когда новости о находке достигли ушей Питри, он оказался в затруднительном положении; он переутомился и был не способен физически раскапывать драгоценности сам. Речь шла не о том, чтобы спуститься в гробницу и открыть шкатулку. Шкатулка давно сгнила, как и нити, на которых висели бусины и другие элементы. Результат выглядел как погребальная камера Хетефер в миниатюре. Стандарты Питри требовали, чтобы каждая отдельная бусина была расчищена и описана на месте; иначе вся надежда нанизать ожерелья и браслеты в порядке, близком к первоначальному, пропадала. Ассистентом Питри был в то время Гай Брантон, который, как большинство его студентов, стал потом известным археологом. Брантон провел в гробнице целую неделю, корчась на голом полу коридора по ночам и выкапывая бусины из окаменевшей глины днем, пока находка не была расчищена и описана.

Когда драгоценности были восстановлены (благодаря Брантону), стало ясно, что Питри сделал великое открытие. Каирский музей в те времена соглашался отдавать находки куда легче, чем сейчас, к тому же музей уже имел великолепную коллекцию драгоценностей XII династии благодаря де Моргану. Питри разрешили сохранить находку. Он проводил раскопки под эгидой Британской школы археологии, которая состояла как из отдельных членов, так и из организаций – институтов и университетов. До того времени находки, от которых отказывался Каирский музей, распределялись среди членов пропорционально их вкладу, но было очевидно, что драгоценности были слишком ценными и важными, чтобы подвергнуться обычной процедуре. Питри решил отдать их тому члену, который достойно за них заплатит, выручка, разумеется, шла в «раскопочный» фонд школы. Будучи лояльным англичанином, он предложил их сначала британским музеям, но с досадой обнаружил, что ни один из них не может или не хочет воспользоваться предоставленными преимуществами. Наконец ему пришлось распространить предложение за океан, и на сцену вышли богатые американцы. Благодаря щедрости частных благотворителей и собственным средствам Метрополитен-музей смог приобрести драгоценности Сит-Хатор-Иунет. Египетская коллекция музея, кстати, одна из лучших в мире и уступает только Каирскому музею; каждый американец, интересующийся египтологией, должен ее увидеть.

Сыном Сенусерта III был еще один Аменемхет, тоже под номером третьим. Он тоже был хорошо известен грекам, но его достижения относились скорее к области искусств, чем к войне.

Столицей Египта, как мы говорили, был в то время Иттауи, близ Фаюма. Фаюм можно назвать большим оазисом, это низина среди пустыни, которая в доисторические времена была заполнена водами Нила. Получилось большое озеро. По форме низина очень напоминает лист дерева, узкий проток связывает ее с Нильской долиной, ведя к реке через расщелину в западных уступах. В начале Среднего царства некий анонимный гений додумался до мысли контролировать эту огромную массу воды для ирригационных целей, которые всегда интересовали царей и народ одинаково: жизнь и благоденствие нации зависели от ирригации. Неизвестному гению не нужно было быть царем, хотя придворная молва наделила его всеми талантами. Царь же заслуживает похвалы за то, что увидел ценность предложения. Были построены огромные регуляторы для управления притоком и оттоком воды, а внутри оазиса насыпана громадная дамба, чтобы заставить озеро отступить и получить землю для возделывания сельскохозяйственных культур.

Аменемхет III не был инициатором этого великого предприятия, но он сделал больше, чем любой другой царь до него. Дамба имела, по-видимому, около 27 миль длины, и для земледелия было отвоевано примерно 27 тысяч акров. В такой стране, как Египет, где каждый квадратный фут орошаемой земли стоит целое состояние, эти новые площади были громадным добавлением к сельскохозяйственному потенциалу страны. Нельзя удержаться от сравнения этой монументальной системы общественных работ с грандиозным предприятием IV династии, эквивалентным по затратам труда и размаху, – с Великой пирамидой в Гизе. Не то чтобы Аменемхеты и Сенусерты были альтруистами. Отвоеванная у пустыни земля не была роздана труженикам-крестьянам; она была удержана короной. Поэтому мы можем рассматривать пирамиду и дамбу скорее как примеры расточительности и практичности, чем эксплуатации и благотворительности.

Множество зданий было возведено на землях Фаюмского оазиса. Сегодня они исчезли в почве, которая их породила, но одно сооружение прославилось на тысячелетия. Это сооружение известно как «Лабиринт», что уже дает некоторое представление о его размерах и сложности. Он еще стоял в греческие времена, и как туристская достопримечательность мирового значения был посещен и описан Страбоном и Геродотом. Сегодня только масса известняковых и гранитных обломков, покрывающая поверхность в сотни квадратных ярдов, показывает, где возвышалось это чудо древнего мира. Но Страбон говорит нам, что потолок во всех помещениях состоял из одного цельного каменного блока и что коридоры были перекрыты монолитными блоками. Геродот пишет, что «Лабиринт» содержал 12 крытых зал и не менее 3 тысяч комнат. Историк сам видел 1500 комнат, которые были на поверхности, – так он пишет, – но он должен был поверить жрецам на слово относительно существования 1500 подземных камер, поскольку они были погребальными и, соответственно, священными. Мы знаем достаточно, чтобы уменьшить вдвое любые цифры, которые египтяне сообщали Геродоту. Древнегреческий историк был потрясающе благодарным слушателем, и предки современных драгоманов, должно быть, дрались за место гида при любознательном греке; если они напоминали своих потомков, то они любили оценку по достоинству не меньше, чем бакшиш. Однако Геродот – неплохой источник, когда описывает вещи, которые сам видел. Сооружение «Лабиринта» было вполне по силам египтянам того периода. Они высекали массивные блоки для пирамид, резных саркофагов и даже потолков погребальных камер – огромных каменных квадратов. Один современный археолог подсчитал, что «Лабиринт» занимал площадь более 74 тысяч квадратных метров – достаточно большую, чтобы вместить гигантские храмы Луксора и Карнака.

Средства и усилия, которые фараоны Древнего царства вкладывали в гробницы, правители XII династии употребляли в других местах; их пирамиды не производят впечатления. Пирамида Аменемхета III соседствует с «Лабиринтом» в месте под названием Хавара. «Лабиринт» тогда мог быть заупокойным храмом при царской усыпальнице.

Пирамида Хавара – это лабиринт в малом масштабе. Она построена из кирпича-сырца, как и пирамида Сенусерта III. Внутреннее устройство фантастическое; нигде в период Среднего царства архитектор не бросал такого вызова грабителям. Вход был на юге, открываясь на пролет лестницы, ведущей вниз в вестибюль. Из этой маленькой камеры, по-видимому, нет выхода; спрятанный выход помещался в потолке, где одна из плит сдвигалась в сторону, открывая другую камеру. Проход, ведущий из второй камеры, был полностью заложен большими каменными блоками. Один трудолюбивый вор пробил туннель сквозь эти блоки, попавшись на одну из старейших уловок – проход кончался тупиком. Подлинный проход вел в другую камеру, которая тоже выглядела полным тупиком. Скрытая сдвижная дверь вела во вторую тупиковую камеру; отсюда открывался люк в проход, который также не вел в похоронную камеру, а обходил одну из ее сторон. Два фальшивых погребальных колодца спускались с пола прохода (можно даже пожалеть воров, пробивавших себе путь через весь этот камень, положенный для их одурачивания и изрыгавших, надо думать, цветистые проклятия на древнеегипетском языке). Дальняя сторона прохода была заложена камнем, чтобы намекнуть, что там скрывается что-то важное. Реальный вход в погребальную камеру был спрятан посредине прохода. Если вору действительно удавалось проникнуть так далеко, он мог с горечью разглядывать погребальную камеру, высеченную в цельном каменном блоке и перекрытую цельной каменной плитой весом в 45 тонн. Этот камень запечатал камеру после того, как туда была помещена царская мумия.

Этому трудно поверить, но воры все же проникли в погребальную камеру. Они забрали все, что могли унести, а затем подожгли оставшееся, включая тело царя. Их ожесточение можно понять.

Когда Питри в 1880 г. исследовал эту пирамиду, он имел не меньше неприятностей, чем грабители. Он нашел погребальную камеру, закапываясь прямо вниз в пирамиду, и понял, что придется привезти опытных каменщиков, чтобы пробить блок, служивший крышей. Каменщики прибыли, но туннель, через который им пришлось проходить, был проложен в песке и постоянно осыпался. Питри по привычке рассматривал возможность быть засыпанным заживо как одну из издержек профессии, с которой археологу приходится мириться, но он прекрасно понимал, что каменщики, узнав, как опасен песчаный туннель, тут же разбегутся. Пока у него работали специалисты из Каира, он проводил в туннеле ночи, стараясь подчистить худшие места и восстановить то, что осыпалось в последние сутки. Наконец каменщики закончили работу, и Питри, головой вниз, протиснулся в дыру. Камера была полна воды. Питри расчистил пол, нагребая обломки камней и всякую мелочь на лопату ногой. Расчистив камеру, выдающийся археолог нашел настоящий вход, прослеживая проходы в обратном порядке, из погребальной камеры вовне. Они были заполнены глиной, и Питри едва мог проскальзывать, раздетый, лежа на спине, через все ловушки и повороты, в абсолютной темноте и вони, перемазанный в глине до ушей. Из этого опасного и отвратительного путешествия он не извлек ничего, кроме знания о местоположении входа. Впрочем, он и не задумывался над тем, стоило ли того дело.

Мы говорили время от времени о методах в археологии. Питри избрал метод не для слабых. Поспешим добавить, что ныне немногим египтологам приходится подвергаться неудобствам, даже отдаленно напоминающим те, которые приходилось выносить Питри и его современникам. Но дух, вдохновлявший пионеров, остается и должен оставаться неотъемлемой частью характера археолога. Сегодня ему, быть может, никогда не придется висеть на краю обрыва на одной руке, чтобы скопировать изолированную надпись, или ползать на животе в сырых и вонючих недрах пирамиды. Но он должен быть готов к этому, если возникнет необходимость; на нем лежит ответственность, и его опытный глаз должен различать находки. И если он готов уступить другому честь первым взглянуть на новую страницу прошлого, значит, ему недостает того авантюрного духа, который есть часть поиска знания.

Аменемхет III построил в Дахшуре другую пирамиду, хотя похоронен он, вероятно, в Хаваре. Еще раз мы сталкиваемся с этим странным и до сих пор не объясненным феноменом двух гробниц, который появляется в самом начале династического периода. Мы можем быть относительно уверены, что пока еще нет истинного объяснения таких излишеств.

Аменемхет III был последним из великих царей XII династии. Конец династии теряется во тьме, и ее падение положило конец стабильному правлению на два столетия. Период потрясений, который мы называем II Переходным периодом, последовал за падением Среднего царства, как I Переходный период – за падением Древнего. Похоже на правду то, что причиной анархии и упадка был неуспех централизованного правления, но вопрос, что вызвало этот неуспех, все еще не имеет ответа.

На поверхности общая последовательность событий в конце Древнего царства параллельна событиям, которые происходили в конце Среднего царства. Повторилось даже самое зловещее из всех предзнаменований: появление женщины на троне Гора. Царица XII династии Собекнофру была, очевидно, последней в своем роду; если бы приемлемый кандидат имелся в наличии, он женился бы на ней и занял трон. Удивительно, что такового не нашлось. Мы могли бы очень многое узнать не только о правилах наследования в Египте, но о причинах падения Среднего царства, если бы знали больше об этой даме. К сожалению, нам известно не более чем ее имя. Даже гробница царицы исчезла, если только это не одна из двух разрушенных пирамид между Дахшуром и Лиштом, в Мазгуне. Обе эти пирамиды были исследованы – угадайте кем? Питри. Но он не нашел ничего нового. На раскопки всегда не хватает денег, и один из основных методов идентификации пирамиды – раскопки гробниц, ее окружающих, – никогда не был использован в Мазгуне. Было бы поучительно найти и гробницу визиря царицы Собекнофру с длинным отчетом о его и ее карьере.

Каковы были достижения Среднего царства по сравнению с Древним? В некотором смысле они были не так велики. Люди этого второго великого периода в истории Древнего Египта вскарабкались, быть может, так же высоко, как их предки, но им не пришлось начинать с самой первой ступеньки лестницы. Письменность, монументальное строительство, государственная религия, философия царской власти, социальный порядок и многие другие элементы цивилизации были заложены и развиты в Древнем царстве. Но есть и изменения. Одно из наиболее заметных – изменение в лицах царствующих особ. Взгляните на портрет Сенусерта III – глубокие линии от носа ко рту, неулыбающийся, мрачно сжатый рот, тяжелые морщины на лбу. Лицо Хафра, из IV династии, есть поистине лицо бога, черты его выражают высшую уверенность в себе самом и во Вселенной. На лицах правителей Среднего царства печать тяжелой ответственности, если не чего-то более трагического.

Мы можем видеть в этих лицах и в контрасте между эгоцентричной пирамидой и общественными ирригационными работами знак изменений в понимании роли царя. Что же, значит, теперь он скорее пастырь своего народа, чем отдаленный от него божок; primus inter pares[1] феодального государства скорее, чем существо, уникальное в своей божественности? Нет легкого ответа на этот вопрос. На любой ответ повлияет старое искушение видеть светлую (с нашей точки зрения) сторону людей, которых мы избрали объектом нашего исследования. При всем при том есть некая справедливость в утверждении, что чувство социальной и моральной ответственности развилось в этот период сильнее, чем раньше. Нигде это утверждение не поддержано сильнее, чем в литературных работах данного периода. Исследуем еще одну историю, чтобы подкрепить наше мнение.

«Повесть о красноречивом крестьянине» была, вероятно, специальным проклятием маленьких египтян. Ее переписывали и использовали как школьное упражнение. Стиль повести кажется настолько вычурным и искусственным, что неегиптолог не может читать ее перевод без множества комментариев, разъясняющих фигуры речи. Некоторые из них, позволим себе добавить, не вполне ясны даже египтологам. Как читатель может заключить, я изобретаю предлоги для оправдания отсутствия перевода этого текста. Мы ограничимся кратким его изложением, поскольку история кое-что говорит о социальной структуре египетского общства эпохи Среднего царства.

Некий крестьянин из Фаюмского оазиса на пути на рынок с караваном ослов сталкивается с мелким чиновником, принадлежащим к дому Ренси, великого эконома царя. Этот мелкий чиновник, которого зовут Тутинахт, зарится на собственность крестьянина и придумывает подлый план: он расстилает на дороге полотно, заставляя крестьянина вести ослов по краю засеянного хлебом поля. Один маленький ослик поддался искушению и сжевал колос пшеницы, в силу чего Тутинахт конфискует весь караван и гонит протестующего крестьянина прочь. После нескольких дней бесплодных призывов к бессовестному обидчику отчаявшийся крестьянин отправляется к самому великому эконому. Он обращается к этому могущественному человеку с речью, настолько красноречивой и язвительной, что вельможе не хочется отказывать себе в удовольствии послушать крестьянина еще. Поэтому он не дает ответа на жалобу. Крестьянин, который, несомненно, мог считать упорство одной из своих главных добродетелей, возвращается к притворяющемуся равнодушным эконому снова и снова и обращает к нему не менее восьми прекрасных речей. Тем временем тот сообщает о жалобе крестьянина и его красноречии самому царю, который приказывает сделать копию каждой из прекрасных речей. Он также приказывает, чтобы семью крестьянина кормили, пока он ораторствует, – симпатичная черта, удивительная для тирана. История имеет счастливый конец и даже оттенок поэтической справедливости: крестьянин получает свою собственность назад и обогащается еще более имуществом чиновника, который его ограбил.

Ораторствуя, крестьянин употребляет все средства, чтобы склонить на свою сторону бесстрастную аудиторию: угрозы, жалобы, увещевания, лесть. Среди его аргументов есть и призыв к справедливости ради справедливости. «Праведность спускается с делателем в могилу, и о нем помнят благодаря ей». Аргумент крестьянина и события повести приводят к одному заключению – справедливость одна и для богатых, и для бедных. Это заключение может нас поражать, возникая в таком месте и в такое время; ведь ни в одной другой культуре правитель не пользовался такой абсолютной властью, как в Древнем Египте, где догма провозглашала его истинным богом. Но мы встречали намеки на этот идеал в других текстах и в других областях жизни, поэтому можем понять, почему ряд ученых, говоря о некоторых аспектах данного периода, рискуют употреблять слово «демократический».

Даже рай начинает выглядеть как народная республика, ибо прерогатива бессмертия узурпирована мертвыми, не принадлежащими к царской семье. Здесь нашему понятию равенства был дан причудливый оборот: все люди равны, ибо каждый человек есть царь. «Тексты пирамид» Древнего царства уверяют правителя в вечной жизни; тексты на гробах Среднего царства наделяют обычных людей такой же привилегией. Душа усопшего должна предстать перед судом, но судья больше не Ра, как в прежние времена. Теперь это Осирис, правитель Царства мертвых. Поскольку усопший был также Осирисом, имитируя статус мертвого царя, это представляет картину, мало понятную современному взгляду: Осириса-усопшего судит Осирис-бог. Но это не беспокоило египтян. Их вообще очень немногое беспокоило.

Разумеется, когда мы говорим об обычных людях, мы в действительности говорим о вельможах, крупных и мелких, и о немногих выходцах из ремесленного и торгового класса. Реальные рядовые люди – крестьяне – не имели гробов, на которых писались тексты, и усыпальниц, куда опускались гробы; все, что они имели, – это яму в земле и несколько горшков с едой. Но даже при этом рай оказался демократизирован настолько, что любой человек, который мог себе позволить расписанный гроб, мог стать Осирисом. Имя бога стало чем-то вроде эпитета, прилагаемого к имени усопшего: Осирис Хапджефа, князь, или Осирис Санахт, плотник.

Глава 4. Битва за свободу.

Картуш Яхмоса.

1. ВТОРЖЕНИЕ.

«Был у нас царь по имени Тутимаоис, в царствование которого, я не знаю, за что, прогневался на нас Бог и пришли неожиданно с востока люди неизвестного происхождения, имевшие довольно дерзости предпринять поход в нашу страну, и легко, без боя покорили ее. Одолев наших правителей, они беспощадно сожгли наши города и разрушили храмы богов. Обращались со всеми жителями они крайне жестоко и враждебно; одних убивали, других с женами и детьми обращали в рабство… Весь этот народ именовался гиксосы, то есть правители пастухов, ибо «гик» на священном языке означает «царь», а «сос» на народном языке означает «пастух».

Это одна из немногих уцелевших цитат из Манефона; она была скопирована Иосифом Флавием по его собственным соображениям. Может быть, я создаю впечатление, что Манефону нельзя доверять, и я действительно так думаю. В приведенном отрывке верны только три сообщения: Египет подвергся вторжению, завоеватели пришли «из восточных областей» и некоторые из них – не все – назывались гиксосами.

Раз мы можем посмеиваться над Манефоном, значит, у нас есть другие источники информации. Они почти полностью археологического характера. Некоторые египетские тексты отмечают великие унижения, принесенные гиксосами, которых они называют «ааму» или «азиаты», но все они были написаны через много лет после событий. Когда речь заходила о неприятных фактах, египтяне впадали в некую официальную амнезию; возникает чувство, что завоевание и вовсе никогда не было бы отмечено, если бы существовал убедительный способ прославить фараона за освобождение страны, не упоминая о том, от кого он ее освобождал.

Кто были эти «азиаты», которые никогда не именуются более точно? Как ухитрились племена грубых кочевников покорить могущественное Египетское царство?

Этимология Манефона, помимо всего прочего, страдает некоторой неточностью. Слово «гиксосы» означает не «правители пастухов», но образовано из двух египетских слов, которые означают «правители чужих стран». Чужие страны были, вероятно, странами Юго-Западной Азии, которые и прежде являлись для Египта источником множества неприятностей. Азиаты всегда просачивались в Египет; они воспользовались преимуществом внутренней слабости страны после падения Древнего царства, точно так, как гиксосы использовали ослабление Египта в конце Среднего царства. В Азии в этот период происходило значительное брожение и великие движения племен и этнических групп. В других областях Ближнего Востока также появляются новые лица и новые имена. Возможно, что гиксосы были частью широкого переселения народов, начавшегося, быть может, в степях Предкавказья и включавшего в себя, по мере распространения, дополнительные компоненты.

Завоевание было не таким уж кровавым и разрушительным, как описывали мелодраматически настроенные египетские авторы еще и до Манефона. Правители гиксосов быстро и всесторонне ассимилировались в египетской культуре, включая иероглифическое письмо, египетский царский титул и поклонение старым богам. В особенности они почитали Сета, врага Осириса. Можно объяснить это сходством Сета с одним из их собственных богов, но тогда это был не самый тактичный выбор. Культура гиксосов неясна. Ранее им приписывали керамику определенного типа и некоторые формы земляных укреплений, но относительно обоих этих элементов имеются некоторые сомнения. Определенный вклад в развитие Египта гиксосы внесли в области военного дела. Они познакомили египтян с колесницами, запряженными лошадьми, а также составными луками, которых в Египте прежде не видели. Эти и другие новые виды эффективного оружия могут отчасти объяснить легкость завоевания. Нам нечего больше добавить к нашему описанию таинственных гиксосов, за исключением одного маленького факта. Некоторые из этих людей имели семитские имена.

Азиаты – носители семитского языка – в Древнем Египте; здесь ученые-библеисты могут насторожиться. Связь евреев с Египтом была среди историков предметом долгой и утомительной дискуссии; немногие египетские записи даже упоминают Израиль, но ни в одной из них нет подробной информации об этой стране и народе, который ее основал. Не существует в древнеегипетских надписях и текстах упоминаний ни о Моисее, ни об Иосифе; ни один текст не содержит даже слабого отзвука длительного пленения, начавшегося с порабощения евреев фараоном, который не знал Иосифа, и окончившегося чудесами Исхода. Неудивительно, что теории о евреях в Египте значительно разнятся между собой. Одна школа исторической мысли помещает Исход в ХV в. до н. э., другая – в XIII; третья версия успокаивается на том, что не было единого, большого Исхода порабощенных людей, но была серия, так сказать, маленьких исходов, которые были слиты еврейской традицией и историками в единое событие. Подробнее об этом ниже, сейчас мы заботимся только о том, как связать с этой историей гиксосов.

Если мы предположим, что именно в течение этого периода Иосифа привели в Египет работорговцы, которым его продали злокозненные братья, нам будет легче понять ту легкость, с которой он, будучи рабом, поднялся к вершинам власти. Он говорил на семитском языке и находился на службе у царя сходного этнического происхождения. Хотя это звучит убедительно, не будем забывать, что древние мало заботились о связях крови и родства, социальное неравенство играло очень важную роль, и раб оставался рабом, откуда бы он ни прибыл. Едва ли можно себе представить ассимилированного в Египте царя гиксосов, прижимающего раба к своей груди только потому, что раб пришел из его родного города. И все же более вероятно, что Иосифу легче было преодолеть неудобства своего рабского положения при неегипетском правящем классе. Положение, которого он достиг, было эквивалентно положению визиря; это был самый высокий не наследственный пост в стране, самый влиятельный после царского.

Гиксосы, судя по всему, представляли собой сложный конгломерат множества разных племен и этнических групп. Одной из этих групп, как считают некоторые библеисты, могли быть евреи. Позднее, когда египетские фараоны вернули себе прирожденные права, люди, которым покровительствовали завоеватели, могли впасть в немилость и новых царей действительно можно было назвать «царями, которые не знали Иосифа». Так, полагают сторонники этой теории, началось рабство евреев. Как оно кончилось, мы увидим в свое время.

Вначале гиксосское завоевание ограничивалось областью Дельты, с восточной стороны которой азиаты вступили в Египет. Другие области контролировали мелкие местные правители, некоторые из которых называли себя царями. Манефон помещает XIII династию в Фивы, а XIV в Ксоис, в центральную часть Дельты (одна или обе эти династии могут частично совпадать по времени с гиксосскими династиями, которые Манефон именует XV и XVI). Затем, около 1675 г. до н. э., новый толчок, быть может под влиянием какого-нибудь энергичного азиатского князя, вызвал новую экспансию гиксосов. Манефон называет этот второй период экспансии XV династией, а ее правителей великими гиксосами. Их было шестеро, и они правили более столетия. В одном из египетских царских списков каждому из великой шестерки присвоен титул «правителя чужих стран», что подтверждает манефоновскую этимологию гиксосов. Их власть распространялась по меньшей мере на Средний Египет, а одно время и на всю страну.

Последним из «великих гиксосов» был царь по имени Апопи. В течение его правления повторяется хорошо известный ход событий. Было, очевидно, какое-то особое качество в воздухе южных областей, сосредоточенных вокруг Фив, склонявшее южан к непокорности. Так или иначе, знамя восстания было поднято в Фивах.

«Случилось так, что царь Секненра был правителем южного города (Фив). Царь Апопи был в Аварисе, и вся земля приносила ему дань. Однажды посланец царя Апопи пришел к князю южного города и сказал: «Вот царь Апопи посылает к тебе сказать, что бассейн с гиппопотамами, который в Фивах, должен быть закрыт, ибо они своим ревом не дают ему спать ни днем ни ночью». Правитель южного города бы озадачен, ибо не знал, что ответить посланцу царя Апопи».

Конец истории утрачен, но смысл абсурдного, издевательского послания очевиден. Апопи, за 300 миль от Фив и ревущих гиппопотамов, пытается завязать драку. В этом он преуспел – или преуспел кто-то другой, ибо вполне возможно, что высокомерные и честолюбивые фиванские цари сами начали враждебные действия.

В XVII династии, как называет Манефон независимую или полунезависимую фиванскую правящую семью, современницу XV династии гиксосов, было два царя по имени Секненра. Секненра II, по прозвищу Храбрый, умер насильственной смертью; его мумия выглядит ужасно, в черепе несколько дыр, лицо искажено мучительной гримасой. Раны были нанесены в битве, топором или палицей. Первой, на подбородке, было бы достаточно, чтобы повергнуть царя-воителя на землю; его противник прикончил его по меньшей мере четырьмя ужасными ударами, расколов ему череп. Смерть царя вызвала замешательство среди его людей, и битва, вероятно, была проиграна Фивами, ибо тело Секненры несколько дней пролежало там, где он пал. Наконец оно было найдено и должным образом, хотя и в спешке, похоронено. Мертвое искаженное лицо царя, кажется, еще отражает последние чувства, обуревавшие умирающий мозг, – ярость, боль и сознание поражения.

Не все египтологи согласны с этой версией трагедии, – но для Секненры, если не для Фив, это была трагедия. Конечно, он погиб насильственной смертью, говорят они, но времена были бурные, может быть, Секненра пал не в битве, а от руки убийцы. Но эта теория явно неубедительна. Жестокие раны, характер оружия, показатели начавшегося распада тканей – все это, добавленное к народному сказанию о гиппопотамах, свидетельствует, что Секненра пал на поле битвы от топора гиксосского воина, решив ответить на оскорбительное требование Апопи оружием вместо слов. Народные сказания могут содержать под расшитыми узорами подлинные факты, народная память надолго сохранила имя первого фиванского правителя, поднявшего оружие против варваров.

2. ОСВОБОЖДЕНИЕ.

С последним правителем XVII династии мы достигаем пункта, о котором египтяне готовы говорить, так что мы имеем исторический текст. Царь Камос, сын Секненры, подхватил боевое знамя, выпавшее из мертвой руки отца. Он приказал высечь рассказ о своих достижениях в освободительной войне на двух больших стелах. Одна из них уцелела только в позднейшей копии, верхняя половина которой разрушилась как раз на описании битвы, много лет мучая египтологов. В 1954 г. раскопки в Карнаке открыли вторую стелу, которая привела историю военных кампаний Камоса к триумфальному завершению. Открытие вызвало немалый шум, ибо удачи такого рода не слишком часто встречаются в археологии.

Первый текст начинается с описания совещания царя со своими вельможами, на котором обсуждалось положение в стране. Царь выражает недовольство тем, что происходит в Египте: «Что пользы от моей силы, когда один властелин в Аварисе, а другой – в Куше, а я правлю здесь вместе с азиатом и нубийцем, и каждый владеет частью Египта, и я не могу продвинуться даже до Мемфиса!».

Вельможи в этих текстах ведут себя робко, очевидно, чтобы их осторожность заставляла пылкую храбрость царя сильнее сиять. Они пытаются утешить царя, напоминая о том, как процветают он сам и его народ. Мы будем сражаться, уверяют они его, если азиаты нападут на нас.

Естественно, этот превосходный совет не был услышан, и Камос отправляется на битву. На точке, где утрачен дальнейший текст первой стелы, война в разгаре, Камос беспрепятственно наступает, но устраивает перерыв, чтобы наказать египетского коллаборациониста по имени Тети.

Между окончанием текста одной стелы и началом другой чего-то не хватает, ибо, когда рассказ возобновляется, Камос уже приближается к вражеской столице, хорошо укрепленному Аварису, расположенному в Дельте. Царь гиксосов предусмотрительно заперся в крепости, и никакие насмешки и оскорбления со стороны Камоса не могут заставить его выйти сражаться. То был тот самый Апопи, который послал отцу Камоса, Секненре Храброму, возмутительное послание о гиппопотамах, и он, вероятно, подозревал, что за враждебностью Камоса кроются не только патриотические, но личные мотивы. Камос опустошил поля и деревни вокруг столицы и подошел к вражескому дворцу так близко, что мог видеть женщин гарема, наблюдающих за ним и его армией с крыши. Он послал через этих дам новые угрожающие послания в адрес Апопи, но ничто, казалось, не способно было устыдить царя гиксосов и заставить перейти к действиям. Вскоре Камос выяснил причину.

Однажды египетские солдаты схватили гонца, направлявшегося из осажденного города на юг. В депеше, которую он нес, содержался настоятельный призыв о помощи, адресованный правителю Куша, или Нубии. Из письма было ясно, что азиат и нубиец были в сговоре; Апопи предлагал отвлекать силы Камоса, пока не прибудет кушитская армия, и тогда союзники раздавят Камоса и разделят Египет между собой. Царь гиксосов был, возможно, первым дипломатом, применившим древний аргумент, – насколько древний, мы не знали, пока текст не был расшифрован, – что Куш будет следующей мишенью Камоса. «Помоги мне теперь, или ты будешь следующей жертвой».

Камос позаботился о том, чтобы этот призыв никогда не достиг Куша. У него все же не хватало сил, чтобы атаковать такую могучую крепость, как Аварис, он вернулся в Фивы, где был встречен восторженными толпами. Камос выиграл битву, но ему не дано было выиграть войну. Мы не знаем, что погубило храброго фиванского царя в расцвете сил – оружие гиксосов в какой-то поздней и неизвестной нам битве или болезнь. Однако мы можем быть уверены, что, будь Камос жив, он предпринял бы другую попытку разгрызть «аварисский орешек». Ему наследовал его младший брат Яхмос, завершивший дело, которое он начал.

Позднейшие военные кампании описаны двумя солдатами, которые сражались под знаменами царя Яхмоса в завершающие годы освободительной войны. Эти люди не были историками или писцами, при оценке их историй мы должны учитывать нормальный объем преувеличений в рассказе человека, вспоминающего свои подвиги ради восхищения потомков и оценки бессмертных богов. (Как и греки, египтяне могли считать своих богов теоретически всеведущими, но на практике вполне поддающимися одурачиванию со стороны умного человека.) Тем не менее возникает ощущение, что наши два солдата не слишком хвастаются. В их наивной похвальбе чувствуется запах правдоподобия, который явно отсутствует в некоторых более поздних рассказах о военной доблести; и хотя человек может дурачить богов и лгать потомкам, ему не так-то легко втереть очки такому царю-воителю, как Яхмос. А Яхмос щедро наградил своих солдат за мужество, и при его наследниках они поднялись до высоких воинских постов.

Чтобы не сбиваться, разделаемся вначале с путаницей имен. Обоих солдат звали по имени царя – Яхмосами, и оба были из одного и того же города Эль-Каб. Для ясности назовем одного из них Яхмосом, сыном Эбаны, а другого Яхмосом Пен-Нехбетом. Яхмос, сын Эбаны, был моряк, впоследствии поднявшийся до ранга, эквивалентного адмиралу; другой Яхмос служил в пехоте и стал генералом. Оба сделали военную карьеру и участвовали в битвах при наследниках царя Яхмоса. Яхмос Пен-Нехбет – генерал Яхмос – был, по-видимому, младшим из двоих, ибо его служба при царе Яхмосе ограничилась одним палестинским городом. Но другой Яхмос прошел со своим царем всю палестинскую кампанию, и именно из надписей в его гробнице мы узнаем о конечном успехе царя Яхмоса в изгнании гиксосов из страны.

Яхмос-«адмирал» был скорее (если говорить современным языком) морской пехотинец, чем моряк; он описывает битвы на суше и на воде. В момент своей первой битвы он был так молод, что еще не взял себе жену. Его отец служил Секненре, и странно, что в тексте нет упоминания о Камосе, который, без сомнения, использовал царскую морскую пехоту. Возможно, молодой Яхмос был еще слишком юн, чтобы идти на войну сразу же после смерти отца. Вскоре он показал себя; он женился и был переведен на северный флот, в опасное место, ибо царь собирался осуществить неоконченный план своего брата и осадить еще не покоренную гиксосскую столицу. Для взятия города потребовалось несколько сражений; в одном из них «адмирал» Яхмос выиграл себе руку – непривлекательный египетский обычай, который надо понимать буквально: руку отрубали у мертвого врага. В позднейших батальных рельефах мы видим горы ампутированных рук, наваленных перед величественной фигурой фараона, предположительно они служили для счета, помимо награды за личную доблесть.

Аварис наконец пал; вместо мертвых рук «адмирал» Яхмос взял себе нескольких живых людей, которых ему было позволено удержать в качестве рабов. Аварис был последней опорой гиксосов в Египте, но царь Яхмос не довольствовался тем, что изгнал их из страны. Он хотел сломать их власть навсегда и не допустить, чтобы они когда-нибудь вновь вернулись позорить Египет. Он преследовал бегущее гиксосское войско до Шарухена в Южной Палестине и там дал другую великую битву после осады, которая, согласно «адмиралу» Яхмосу, продолжалась три долгих года.

Битва при Шарухене покончила с опасностью, грозившей с севера, но была еще опасность с юга, со стороны Нубии, союзной гиксосам. Яхмос отправился со своим царем на юг и устроил великую резню среди нубийцев. В те дни его, очевидно, хорошо обслуживали, ибо он получил целых десять рабов.

Враги на юге не были раздавлены за одну кампанию. Они вновь и вновь поднимали восстания. Вождь последнего при царе Яхмосе восстания назван по имени; его звали Тети-ен, что мы можем перевести в романтическом духе, как Тети-красавчик. Вероятно, он был особенно докучным противником, ибо египтяне обычно обозначали своих врагов только оскорбительными эпитетами – «этот падший» или «тот враг». Магическое значение ясно; имя было частью всей индивидуальности человека, и не дать ему имени означало частично уничтожить его. Быть может, «адмирал» втихомолку восхищался «этим падшим Тети-красавчиком», который был со временем казнен царем. Мы тоже можем уделить ему немного симпатии: он был бунтовщиком только потому, что потерпел неудачу. Если бы он преуспел, он стал бы освободителем, как фараон Яхмос и генерал Джордж Вашингтон.

Гиксосы ушли. Но они не были забыты. Они оставили в мыслях египтян отметину, которая никогда полностью не исчезла, и посеяли в политическом обществе зерно, впоследствии принесшее странные плоды. Нравилось это ему или нет, Египет стал теперь военной державой. Армия еще не стала отточенным, профессиональным оружием государства, каким должна была стать несколько поколений спустя, но она приобрела обширный практический опыт и новые виды вооружения. Лошади, до гиксосов неизвестные в Египте, использовались только для колесниц. Маленькие модели, которые их показывают, должны бы включать и конюхов, тренирующих лошадей или выводящих их из конюшен. Каким ужасающим оружием была, очевидно, колесница с ее храпом коней и грохотом копыт при атаке на ничем не защищенных пехотинцев! В каждой колеснице ехали по два человека, боец и возничий, который также прикрывал своего товарища тяжелым длинным щитом. Составной лук, другой вклад гиксосов, был значительно более мощным, чем простой старый лук, которым египтяне всегда пользовались прежде.

Кроме этих военных нововведений и военного опыта за рубежом, приобретенного многими египтянами, гиксосы добавили к египетской жизни один более важный и менее ощутимый фактор. «Подлые азиаты» перестали быть предметом презрительных насмешек. Египтяне больше не могли чувствовать себя в безопасности на своем зеленом «острове», изолированном от мира морем и песками. Стены были проломлены, и никогда больше Египет не мог ощущать то абсолютное превосходство, которым он наслаждался во времена Древнего и Среднего царств.

По крайней мере, так интерпретируют ситуацию некоторые ученые. Психоанализ целой нации – дело деликатное, особенно когда все представители этой нации обратились в прах тысячелетия назад. И очень трудно найти видимые следы «комплекса преследования» в блестящих столетиях, которые последовали за гиксосами. В материальном смысле вершина египетской культуры была еще впереди. В духовном и интеллектуальном – это другой вопрос, и достаточно сложный.

Основатель XVIII династии, которая начинает так называемое Новое царство, или период Империи, был скромно упокоен среди своих предков на древнем кладбище фараонов XI династии в Фивах, позже почти полностью разрушенном. От Яхмоса не осталось почти ничего, кроме мумии, которая была найдена в великом секретном хранилище царских мумий в конце XIX столетия. Теперь она в Каирском музее.

Что особенно поражает нас в новом фиванском царском семействе, так это необычно важная роль женщин. Яхмос был необыкновенно предан своим близким женщинам; он не только чтил жену и мать, но среди множества войн находил время для трогательных воспоминаний о своей бабушке. На стеле из Абидоса изображены Яхмос и его царица в большой приемной палате, они говорят о способах почитания мертвых. «Я помню мать моей матери и мать моего отца, – задумчиво произносит царь, – супругу великого царя и мать царя, Тети-шери». Хотя у нее уже были гробница и часовня, он решает построить другие, больше и лучше, «ибо он так сильно любил ее, больше всего на свете».

Она была очаровательной юной девушкой, эта Тетишери, прежде чем стала бабушкой. В Британском музее есть ее маленькая статуэтка, которая показывает тонкое задумчивое лицо в обрамлении одного из самых красивых женских головных уборов в мире. Это, высокомерно утверждают художественные критики, пример нового элегантного художественного стиля периода Нового царства, но, когда смотришь на нее, не думаешь об ученых критериях, ее очарование кажется универсальным.

Генеалогии этого периода остаются довольно запутанными, так что мы не знаем, кто из фараонов наслаждался обладанием такой прелестной женой. Кто бы он ни был, Тети-шери пережила его; она видела, как ее дочь выходила замуж за Секненру Храброго. Ее внучка, Яхмос-Нефертари, вышла замуж за собственного брата Яхмоса. (Период насчитывал массу Яхмосов, я отметила только нескольких.) Супруга Яхмоса была красивой женщиной и настоящей царицей, которую позже обожествили.

Поскольку Тети-шери стала родоначальницей этой линии царственных дам, мы можем допустить, что они унаследовали ее красоту и очарование. Но вероятно, не за одно очарование их помнили так долго и чтили так высоко. Была ли причиной их важная роль в наследовании трона? Такова общепринятая теория. Я лично ее не принимаю; другие царицы в других династиях имели бы такую же важность, если бы наследие через женщин существовало на деле (этого я тоже не принимаю). Я подозреваю, что качество, отличавшее цариц и принцесс ранней XVIII династии, – это то, что мы называем индивидуальностью. В следующей главе мы увидим, что произошло, когда праправнучка Тети-шери решила применить на деле свою долю семейного характера. Кажущаяся хрупкость и мечтательность этих женщин обманчивы. Они были супругами царей и солдат; Тети-шери, будучи еще молодой женщиной, могла видеть изуродованное тело сына, принесенное домой с поля битвы, и наблюдать из дворцового окна, как ее внуки, в свою очередь, уходят на войну. Быть может, она разжигала их пыл, как делали это такие же хрупкие и кровожадные дамы американской Конфедерации. Согласно тексту стелы, найденной в Карнаке, царице Аахотеп, супруге Секненры Храброго и матери двух великих воинов, пришлось однажды возглавить войска, чтобы положить конец мятежу. Хотелось бы больше знать об этом событии; вероятно, это было любопытное зрелище.

Сын Яхмоса носил имя, которое XVIII династия сделала знаменитым, – Аменхотеп. Как подобное династическое имя Среднего царства – Аменемхет, оно воздавало честь богу-покровителю Фив. Но в отличие от фараонов XII династии новые правители Фив не стали переносить столицу на север. С этого времени и начинается подъем Фив, памятники которых до сих пор повергают в трепет посетителей.

Яхмос оставил сыну объединенный Египет, впервые за столетия свободный от иностранного господства. Он также оставил ему – и нам – двух своих тезок, солдат из Эль-Каба. Мы благодарны за это наследство, ибо надписи в гробницах этих людей дали нам много полезной информации. «Генерал» Яхмос и «адмирал» Яхмос последовательно служили шести египетским царям. Оба сражались в Нубии под водительством Аменхотепа I в военной кампании, которая возвратила всю территорию, принадлежавшую фараонам XII династии, и, может быть, расширила ее. «Я сражался невероятно», – скромно написал о себе Яхмос-«адмирал». Он также срочно вернул царя в Египет при известии об угрозе вторжения ливийцев, покрыв расстояние в 200 миль за два дня. Мы можем немногое сказать об Аменхотепе I: он сражался в Нубии, вероятно, сражался в Азии, он строил памятники. Потом он умер.

Его наследник был несколько более интересным персонажем хотя бы только потому, что он был отцом одной из самых сказочных личностей, когда-либо восседавших на троне Египта. Но он и сам достиг немалых успехов, фараон по имени Тутмос, первый обладатель второго знаменитого царского семейного имени XVIII династии.

«От Рогов Земли до болот Азии» – таковы были границы империи при Тутмосе I. Азиатские болота – это низменности на Евфрате. Притязания грандиозны, но мы имеем обширные свидетельства их правдивости. Автобиографии господ из Эль-Каба описывают их подвиги в азиатских войнах, и стела Тутмоса I на берегах Евфрата была найдена его внуком, когда он туда явился. «Рога Земли» должны, очевидно, стоять на юге. Как далеко, мы не можем знать: Нубия еще мало затронута археологами. Старая граница Среднего царства у второго порога была отодвинута, торговый пост в Керме оказался в тылу. Не очень давно надпись Тутмоса I была обнаружена еще дальше на юг, близ пятого порога. Но в регионе нет выдающихся топографических образований, которые можно было бы назвать рогами, что предполагает высокие холмы. Некоторые ученые думают, что Тутмос I дошел до Мероэ, за впадением в Нил его первого (считая с севера) притока Атбары. «Адмирал» Яхмос командовал флотилией, которая плыла вверх по течению к какому-то пункту в Нубии, и действовал, как всегда, с удивительной храбростью. Военные успехи царя на юге оказались достаточно существенными. Князь или царский сын, правивший в Куше (Нубия), стал с тех пор правой рукой царя в регионе к югу от Элефантины.

Территория от дальних порогов Нила до Евфрата была богатой землей. Несметная дань начала притекать в Фивы. Тутмос использовал ее, чтобы украсить город и почтить богов; а также позаботился о своем добром имени в потомстве. Царский архитектор Инени был одним из вельмож, оставивших богатые гробницы, полные хвастливых надписей. Инени рассказывает о своей работе в великом храме Амона в Карнаке и в уединенной долине, где Тутмос приказал построить себе гробницу. Это было нечто новое. Пирамиды были сооружениями прочными и внушительными, но стало очевидно, что как «дома вечности» они имеют некоторые недостатки. Тутмос I решил пожертвовать славой ради безопасности. Его гробница была высечена в скале в отдаленной долине, далеко от реки; она состояла из множества камер и коридоров, прекрасно украшенных и богато обставленных внутри, но полностью скрытых из виду. «Я один надзирал за высечением гробницы его величества, – говорит Инени. – Я был один, никто этого не видел, никто не слышал».

Конечно, Инени не орудовал киркой и лопатой сам, но он нес ответственность за всю стройку. Он выбрал место в семи милях от реки, на западном берегу; теперь оно известно как Долина царей. Сомнительно, что операция могла быть абсолютно секретной. Нет свидетельств, что царь приказал казнить всех своих работников после окончания работ, как полагают некоторые кровожадные авторы. Талантливые скульпторы и художники, которые расписывали стены, были слишком ценными, чтобы их губить, и, вероятно, только раба можно было казнить без суда. Тот факт, что все царские гробницы в Долине – с одним знаменитым исключением – были ограблены еще в древности, хороший показатель того, что некоторые из работников выжили. А раз точное местоположение гробницы становилось известно, она была, считайте, уже ограблена; скрытые проходы и массивные барьеры беспокоили воров не больше, чем аналогичные средства в пирамидах. И неудивительно, если вспомнить величину ожидаемой награды.

Фараон упокоился в гробнице, которую он построил с такими надеждами на секретность. В конце жизни он мог рассматривать свои достижения с гордостью, а будущее почти без опасений. Его главная жена родила ему четверых детей. Трое из них умерли раньше его, но четвертая, Хатшепсут, была красивой гордой девушкой чистой царской крови. Выдав ее замуж за ее единокровного брата Тутмоса II, старый царь решал вопрос о престолонаследии и давал Египту нового Гора, чтобы занять место на троне. Империя процветала, Верхний и Нижний Египет наслаждались миром и благополучием. Если и был человек, который мог испустить дух с сознанием того, что оставил все свои дела в порядке, этим человеком был Тутмос I. Никоим образом не мог он знать, что вскоре в стране появится феномен, подобного которому не было за все 15 столетий истекшей истории Египта.

Глава 5. Женщина, которая была фараоном.

Картуш Хатшепсут.

Хатшепсут и Клеопатра, Зенобия, Екатерина II, Елизавета Английская…

Читатель знает эти имена, все, возможно, за исключением первого. История прославила имена многих знаменитых женщин и знаменитых цариц, однако женщин в нашем кратком перечне объединяет, кроме царского достоинства и славы, еще одно. Принадлежа по рождению к одному полу, они выполняли традиционные обязанности другого. Далее – все они добились успеха, хотя бы временного, в трудной и традиционно мужской задаче руководства делами великой нации.

Хатшепсут Египетская возглавляет список, поскольку она была первой такой женщиной, имя которой отмечено в анналах прошлого. Она заслуживает высочайшего места и по другой причине. Приняв на себя роль фараона, она сделала нечто, о чем ни одна из упомянутых дам даже не грезила: она сбросила волочащиеся женские юбки и надела костюм и корону царя.

Она была красива, разумеется; все великие царицы красивы. Статуи, которые мы имеем, не дают нам представления о ее реальной внешности. Одна из них показывает маленькое нежное личико с острым подбородком и широким лбом, но скульптурное тело цариц Египта было всегда стройным и грациозным, как у богини, точно так же, как тело царей должно было быть идеалом мужской красоты. Поскольку она была египтянкой, мы можем допустить, что Хатшепсут была стройной и изящной, с маленькими ручками и ножками; вероятно, смуглой, с черными волосами и слегка раскосыми черными глазами. Если в зрелом возрасте она и приобрела двойной подбородок и жесткие морщины царской ответственности, нам нет нужды признавать эту печальную мысль.

С раннего возраста Хатшепсут учили обязанностям, налагаемым высоким положением, которое она однажды займет. Она была дочерью фараона и его главной жены; она должна была, в свою очередь, стать царицей Египта с неизбежностью солнечного восхода. Царь? Он должен быть ее мужем. Вначале ожидалось, что она станет женой одного из своих двух родных братьев, но после их смерти выбор был ограничен ее единственным единокровным братом по имени Тутмос, в честь их общего отца. Мать Тутмоса II была благородной дамой, одной из второстепенных жен царя, но не главной женой, которая родила Хатшепсут.

Среди археологов бытует мнение, что Тутмос II не был человеком под стать отцу. Отчасти это вытекает из описания его мумии – мумии больного человека, который умер молодым; отчасти из сравнения его двух второстепенных кампаний с военной доблестью его отца; и отчасти, возможно, из того простого факта, что он был женат на Хатшепсут, рядом с которой тускнели и мужчины более сильные, чем ее муж.

Быть может, это и несправедливо по отношению к нему. Мнения о продолжительности его царствования расходятся, а если Тутмос II занимал трон всего несколько лет, он мог не иметь времени многое сделать. Тем не менее впечатляющая фигура его жены возвышается над ним и всем, что он совершил; имеется слабый намек, что еще до смерти мужа Хатшепсут сделала один шаг, несовместимый с достоинством царицы или даже с честью жены.

Тутмос II умер. Каковы бы ни были его потенциальные возможности, это самое существенное высказывание, которое мы можем привести о нем. В отношении проблемы наследования он оставил в семье ситуацию, подобную той, что сложилась после смерти его отца. Его главная жена Хатшепсут не имела сыновей, только дочерей. От женщины низкого рождения, дворцовой наложницы по имени Исис, Тутмос II зачал одного сына. Ситуация и пути ее решения не были необычными. Ребенка Тутмоса III женили на его единокровной сестре Нефруре, и после смерти своего отца малыш стал Гором, господином Верхнего и Нижнего Египта, любимцем двух богинь, Менкеперре – Тутмосом III.

То были тяжелые титулы для очень маленького мальчика, и вес красной и белой корон был бременем, которое ни один ребенок не мог бы снести. Ситуация опять-таки имела прецедент, но в данном случае мать царя никак не подходила на роль регентши. Крестьянская девушка, возможно, рабыня – управлять делами Египта? Это было против приличий, особенно когда империя имела столь подходящую регентшу в лице великой царственной супруги Хатшепсут, супруги бога, дочери царя и его великой жены.

До сих пор дело велось в совершенно респектабельной и достойной манере, совместимой с традицией и, как сказали бы египтяне, с ма'ат – со вселенским правопорядком и справедливостью. Хатшепсут стала теперь вдовствующей царицей и регентшей Египта, как сказали бы мы; египтяне не имели эквивалентных титулов, и Хатшепсут просто сохранила те, которыми пользовалась при жизни мужа.

Затем, через четыре года после того, как маленький царь вскарабкался по высоким ступеням трона, вселенский правопорядок получил удар, который потряс его до основания.

«Вышел царь богов Амон-Ра из своего храма, говоря: «Добро пожаловать, моя любезная дочь, моя любимица, царь Верхнего и Нижнего Египта, Мааткаре, Хатшепсут. Ты царь, принимающий во владение Две Земли».

Египтяне были люди терпимые и редко беспокоились из-за несообразностей. Но теперь произошло в высшей степени удивительное событие, столь беспримерное, что сама структура языка восставала против него. Слово, которое мы иногда переводим с иероглифов как «царица», буквально означает «жена царя». Существует ряд слов, которые относятся к царю; самое общее из них первоначально было титулом только царя Верхнего Египта. Оно писалось посредством геральдического растения этой области и значило принадлежность к Верхнему Египту. Царь именовался также сувереном или его величеством. В последние годы правления XVIII династии мы впервые встречаем знаменитое слово «фараон» как царский титул. Оно возникло из двух египетских слов, означавших «великий дом», и первоначально относилось к дворцу.

Но беда в том, что все эти титулы были мужского рода! Египетский язык имел два рода, женский с окончанием на «т»; и для царствующего монарха не было слов женского рода. Сбитые с толку писцы вынуждены были прибегать к странным уловкам, чтобы справиться с ее величеством царем Хатшепсут. Обычно они пользовались женским местоимением, но то тут, то там, посреди длиннющих льстивых текстов, которые они, вероятно, способны были писать и во сне, они забывались, и в текст вкрадывалось «он», «его». Иногда они добавляли к словам «повелитель» или «величество» женское окончание. Но нельзя было избежать таких гротескных сочетаний, как «Гор (женского рода)».

Эта литературная путаница – один из немногих известных нам признаков, предполагающих какие-либо неудобства при правлении в Египте царя женского пола. Хатшепсут предстает перед нами в мужской короткой юбке (и с мужским телом!), в царской короне и с накладной бородой; но она показана и как женщина, в женском платье и в короне царицы. Раздвоение проникает и в другие сферы: имеются две гробницы, одна в Долине царей, другая – в менее значительном месте; два саркофага – один для царя, другой для царицы.

На словах Хатшепсут могла отрицать свою женственность, но она с неизбежностью влияла на ее жизнь и правление двумя путями. Она не могла вести войска, и она не могла не отдать свое сердце. Елизавета Английская на всю жизнь осталась старой девой, но даже ее холодный и неэмоциональный мозг был подвержен женским эмоциям. Граф Лестер и Эссекс имели египетского коллегу. Его имя было Сенмут.

Парвеню, выскочка, никто, он не был даже особенно хорош собой. Его длинный орлиный нос и подвижный, довольно циничный рот были скорее оригинальны, чем красивы. Кем и чем он был первоначально, мы не знаем; он появляется среди слуг царицы, когда она еще не провозгласила себя фараоном, возможно, еще до того, как умер ее муж, Тутмос II. С этого момента Сенмут делает карьеру со скоростью метеора, вслед за Хатшепсут. Он получает более 20 различных титулов и отмечен царицей, как никто другой из вельмож. Отдавая должное репутации Хатшепсут, мы должны признать, что нет прямых доказательств того, что ее отношения с Сенмутом выходили за рамки отношений хозяйки и слуги, но нельзя не подозревать…

Рядом с самой Хатшепсут Сенмут является господствующей фигурой периода ее правления. Однако не он был ее главной политической опорой. Мы еще не пытались объяснить, как ей удался этот фантастический переворот, как женщина захватила трон Гора; и фактически очень трудно понять, как она добилась успеха. Она должна была иметь то не поддающееся определению качество, которое называют харизмой. Но одних личностных качеств недостаточно, чтобы объяснить такой феномен, как Хатшепсут. Ей нужна была помощь могущественных организованных сил. Существовало несколько мощных группировок: знать, бюрократия, военные, жрецы. Народом можно пренебречь; он был неграмотен и неорганизован.

Самым влиятельным из сторонников Хатшепсут был человек по имени Хабусонеб, занимавший одновременно посты визиря и первосвященника Амона. Таким образом, он совмещал духовную и светскую власть. Есть искушение видеть в этом человеке, скорее чем в парвеню Сенмуте, силу, стоящую за троном, кардинала Ришелье этого царствования. Правда, трудно представить Хатшепсут в роли Людовика XIII; ее покойный муж Тутмос II больше подошел бы на эту роль. Но разумеется, женщина в ее положении нуждалась в любой помощи, которую могла получить, а Хабусонеб предоставил ей огромную помощь. Их союз покоился на политическом удобстве, и Хабусонеб никогда не злоупотреблял царской милостью в такой степени, как Сенмут. Интересный, хотя еще не объясненный факт: ряд приближенных Тутмоса I перенесли свою преданность на Хатшепсут, когда она села на трон племянника, в том числе архитектор Инени и Яхмос Пен-Нехбет, старый солдат из Эль-Каба. Еще один ее чиновник носил необычное имя Нехси, что означало «нубиец».

Хатшепсут сознавала шаткость своего положения, и она подкрепляла его пропагандой и подбором союзников. Пропаганда опиралась на два основных довода, оба полностью фиктивные. Согласно одному из них она была избрана отцом как наследник и посажена на трон им самим. В другом выдвигалась великолепная идея, что она была фактической дочерью Амона-Ра, самого бога.

В самой идее не было ничего нового, все цари именовались «сыновьями Амона» и «сыновьями Ра». Но рельефы Хатшепсут описывают процесс, посредством которого она стала дочерью бога, в некоторых подробностях. Это самые ранние из уцелевших сцен подобного типа, хотя выдумка могла циркулировать в народе много раньше.

На стенах храма в Дейр-эль-Бахри мы можем видеть бога на пути к царице Яхмос, матери Хатшепсут. «Он (Амон) сделал себя похожим на величество ее мужа Аакеперуре (Тутмоса I). Он нашел ее (царицу Яхмос), когда она спала посреди красот дворца. Она пробудилась от запаха бога, который почувствовала в присутствии его величества. Он вошел к ней немедленно…».

Тут Брэстед, который первым переводил эти надписи, переходит на латынь, но все ясно и без перевода. В заключение Амон произносит перед очарованной царицей краткую речь: «Хатшепсут будет имя этой моей дочери, которую я поместил в твое тело. Она будет превосходно царствовать во всей этой стране».

Следующие сцены показывают события, жизненные и религиозные, связанные с рождением божественного ребенка. Хнум, «создатель людей», получает от Амона указание сформировать младенца и ее ка – нечто вроде гения-хранителя – на своем божественном гончарном круге. Обе маленькие фигурки несомненно мужские – еще одна бессознательная ошибка сбитого с толку древнего художника, который, вероятно, копировал всю серию с более древних рельефов, ныне утраченных. Затем показана царица с новорожденным младенцем на руках, окруженная традиционными богинями родов и повивального искусства. Есть и другие сцены, в большинстве сильно поврежденные.

За исключением мелкой ошибки в поле младенцев, серия рассказывает впечатляющую историю. Насколько впечатлялся реальный зритель, остается открытым для сомнений. Но как бы ни сочетались пропаганда и власть, Хатшепсут преуспела не только в захвате трона. Она и продержалась на нем приблизительно 20 лет. Она строила великолепные здания, сильно расширив храм Амона в Карнаке, где один из ее обелисков, крупнейший из высеченных в Египте до того времени, еще вздымается к небу. Эти высокие четырехгранные шпили воздвигались обычно близ ворот храма. Форма обелиска предполагает величие и честолюбие, и эти качества ценили не только древние египтяне. Наш памятник Вашингтону – обелиск, а многие из египетских обелисков были увезены иностранными завоевателями для украшения собственных столиц, от Лондона до Константинополя. Второй обелиск из пары, воздвигнутой Хатшепсут, обрушился еще в древности. После возведения их покрыли чистым золотом. Надписи на гранях и основании обелиска, из которых почерпнуты наши факты, говорят, что царица отмеряла золото мерными сосудами для зерна. Отсюда и из других свидетельств о богатстве мы можем справедливо заключить, что неспособность царицы вести армии в битву не оказала негативного влияния на египетскую экономику. Отсутствие воинских подвигов ощущалось острее всего, когда Хатшепсут подошла к проблеме рельефов, прославляющих великие деяния правителей. Поскольку она не могла показать, как лупит врагов палицей по головам, она сильно упирала на экономический триумф – торговую миссию в далекую, почти сказочную страну Пунт.

Где находился этот Пунт, никто в точности не знает; последние предположения помещают его где-то на сомалийском берегу. Дары этой страны включали товары, весьма желанные для влюбленных в роскошь египтян, – обезьян и слоновую кость, золото и пряности, сказочных животных, экзотические растения и карликов, таких, как тот, которого Хирхуф привез маленькому царю во времена Древнего царства.

Сцены, показывающие экспедицию Хатшепсут в Пунт, организованную и возглавляемую Нехси-нубийцем, занимают много стенного пространства в храме Дейр-эль-Бахри. Показано отплытие больших кораблей с моряками, висящими, как обезьяны, на снастях. Когда корабли наконец достигли Пунта, их приветствовали удивленные туземцы, включая супругу вождя, необыкновенно толстую женщину, восседавшую на очень маленьком ослике. (Египтяне, без сомнения, думали, что это очень забавно; даже при описании такого торжественного мероприятия, как Пунтская экспедиция, они не могли не проявить своего типичного чувства юмора.) После успешного завершения экспедиции корабли вернулись, привезя не только золото и слоновую кость, но и коллекцию мирровых деревьев, за которыми в течение долгого путешествия заботливо ухаживали – для украшения террас храма Амона и для царицы.

Все это – экспедиция, обелиски и другие предприятия – было во славу Амона. «Ее величество делала это, потому что очень сильно любила своего отца Амона, больше всех других богов… Я сделала это от сердца, любящего моего отца Амона». Похоже, что Хатшепсут старалась умилостивить кого-то – бога, или жрецов, или всех вместе.

Мы отмечали великое препятствие ее пола и силу традиции, которые Хатшепсут должна была преодолеть в своем стремлении к власти. Но мы еще не рассматривали другой фактор, делающий ее успех поистине необъяснимым. Все время, пока Хатшепсут так энергично держала скипетр, в Египте, на заднем плане, существовал еще один царь. О нем нетрудно забыть, ибо сами египтяне, очевидно, забыли о нем на много лет. Он должен был стать одним из величайших и сильнейших царей из всех, кто когда-либо правил Египтом; завоевателем, которого по широте кругозора и воинской доблести можно законно сравнивать с Александром Македонским. Разумеется, Тутмос III был только ребенком, когда Хатшепсут украла у него трон. Но она правила свыше 20 лет; задолго до окончания ее правления мальчик должен был сделаться мужчиной и продемонстрировать то упорство и выдающийся ум, которые так отличают его в позднейшее время.

Это одна из величайших тайн в жизни царицы, переполненной многими тайнами. Как сумела она смирить и контролировать личность, равную по силе себе самой, человека, перед которым не стояло ни одной из тех проблем, что ей пришлось преодолевать? Если бы молодой Тутмос походил на своего отца, он мог бы робко смириться с надменной узурпаторшей. Но он был иным, он был осколком древней скалы, скалы из твердого асуанского гранита. Его дед, завоеватель Сирии и Нубии, гордился бы им.

Какие задачи ставила Хатшепсут перед честолюбивым воином? Она позволила ему жечь благовония перед Амоном, когда ее Пунтская экспедиция вернулась с триумфом.

Эта сцена могла бы стать хорошим предметом для исторической драмы. Царица, сверкающая в своих великолепных регалиях и плиссированном белоснежном платье, рядом с ней не менее пышная фигура выскочки Сенмута, обвешанного золотом и драгоценными камнями – дарами царицы; а над всеми величественная статуя бога, окутанного синеватым, сладко пахнущим дымком. И позади них, темная и незаметная, стройная фигурка мальчика-царя (ему было немногим больше десяти в то время), дрожащего от подавленной ярости и честолюбия, с горящими глазами, взирающими на изысканные формы красной и белой корон на голове ненавистной царицы, – корон, которые должны были принадлежать ему.

Хатшепсут и Сенмут, вероятно, не испытывали к беспомощному молодому царю ничего сильнее презрения. Они были на высоте власти, никем не оспариваемой, с мощной поддержкой и силами за спиной – знатью, старой бюрократией, жречеством. Торговля процветала, великие строительные проекты давали заработок народу, в продовольствии не было недостатка. Военщина как крупная самостоятельная сила еще не развернулась полностью; большие профессиональные армии позднейшей империи, обращавшиеся к грабежу и насилию, когда зарубежные походы терпели неудачу, еще не были сформированы. Великие кампании Тутмоса I остались далеко в прошлом. И если были люди, которых раздражала скука мирной жизни и притягивало возобновление имперских планов отца царицы, без сомнения, находились и люди, включая женщин, которые наслаждались миром и находили счастье в простых удовольствиях семейной жизни. Жизнь крестьянина была суровой, но это была жизнь, а почти любая форма существования была предпочтительнее смерти далеко от дома и похорон вдалеке от богов и храмов Египта.

Многие крестьяне и все ремесленники и художники были заняты главными интересами Хатшепсут – строительством и реставрацией храмов и монументов. Она была, по ее собственным словам, первым правителем, залечившим раны, нанесенные гиксосами многим святилищам богов, да и ее собственные строительные проекты были многочисленны. В самой гуще всего стоял Сенмут, имевший среди прочих должностей должность царского архитектора. Большая часть других его обязанностей была, вероятно, административной, что необязательно говорит о его талантах как администратора. Впрочем, в одном мы можем быть вполне уверены. Возможно, Сенмут напоминал Эссекса и Лестера в отношении места, которое занимал в чувствах царицы, но за его внешностью скрывалось куда больше, чем у этих смазливых и никчемных любовников, и по крайней мере одна из его должностей не была синекурой. Если верить словам Сенмута (а нет причины им не верить), он был одним из самых талантливых архитекторов древнего мира. Именно ему мы обязаны чудом храма царицы в Дейр-эль-Бахри, самого красивого храма в Египте и одного из прекраснейших древних зданий вообще.

Дейр-эль-Бахри лежит прямо напротив современного Луксора, на другом берегу Нила. Там находится белый храм, который Хатшепсут построила для своего посмертного культа и во славу Амона и других богов. Внешний облик храма драматически прост; по форме и настроению он напоминает мощные и суровые формы скальных уступов, которые поднимаются за ним. Храм состоит из громадных колоннад, воздвигнутых на двух уровнях, к которым ведет длинный пологий подъем. Центральные залы фланкированы крыльями, построенными под прямым углом; их стройные круглые колонны с каннелюрами напоминают скорее о Греции, чем о Египте. И первое впечатление от этого благородного сооружения какое-то не египетское, хотя проект явно был вдохновлен близлежащим храмом XI династии. Но Сенмут не был имитатором. Его проект так же превосходит древнее здание, как Парфенон превосходит неуклюжий старый храм в Коринфе. Сравнение с Парфеноном не кажется неуместным, и в Парфеноне, и в храме в Дейр-эль-Бахри достигнут общий триумф: зрителя мгновенно поражает ощущение гармонии пропорций. Ни одно измерение нельзя было бы изменить, не повредив целому. Грациозные колоннады египетского храма показывают, что греки не первыми поняли эту особую архитектурную форму. Архитектор Дейр-эль-Бахри также мастерски использовал ландшафт и прекрасный египетский климат. Нависающие скалы не уменьшают творения человека, но поддерживают и обрамляют его, и контраст глубоких теней и резкого солнечного света умышленно сделан частью проекта.

Хотя этот храм, который на древнеегипетском назывался Джесер-джесеру, был посвящен Амону и другим богам, его главной функцией было обслуживание посмертного культа Хатшепсут. Другие цари тоже сооружали посмертные храмы у подножия скал. Некоторые строили там и гробницы; но отец Хатшепсут сделал решительный шаг, отделив гробницу от храма в целях повышения безопасности. Гробница Хатшепсут находится в Долине царей – другое чудовищное вторжение в привилегии мужчин. Семисотфутовый коридор гробницы расположен вдоль прямой линии, ведущей к храму; очевидно, по первоначальному плану коридор хотели пробить прямо под горной цепью, отделяющей Долину царей от Дейр-эль-Бахри, так, чтобы саркофаг царицы лежал под храмом. Этот амбициозный план никогда не был осуществлен. Но под святилищем храма Джесер-джесеру все же была гробница. Это была гробница незнатного человека – Сенмута. В этом и в некоторых чертах храма мы имеем яснейшие свидетельства, предполагающие, что Сенмут был для своей царицы более чем преданным и талантливым слугой. Только некоронованный консорт, разделявший с царицей ложе, если не трон, мог осмелиться на такое.

Как и все остальные древности в Египте, сегодня Дейр-эль-Бахри набит оборванными самозваными гидами, вызывающими жалость и раздражение почти в равной мере. Нельзя пройти под колоннадами храма, не подумав о его вдохновенном строителе, и если вы упомянете его имя вслух, один из «гидов» наверняка привяжется к вам, энергично кивая и делая приглашающие жесты. «Сенмут! Сенмут!» – восклицает он и ведет вас в тень внутренних комнат. Мрак сгущается, пол у вас под ногами неровный и опасный. Вы спотыкаетесь о камень и раздумываете, не повернуть ли назад; тут ваш «гид» останавливается и зажигает жалкий огарок свечи. Открытый дверной проем ведет налево, в маленькую комнату без окон, возможно бывшую кладовую; двери, которые закрывали вход, давно исчезли. Вам придется присесть на корточки, в неловкой позе, чтобы увидеть в дрожащем свете свечи то, зачем вы сюда пришли, – маленькую резную фигурку человека в пространстве, которое когда-то скрывала открытая дверь. Он стоит на одном колене, в бесконечно грациозной египетской позе поклонения, с воздетыми руками. А над ним вырезано имя, которое он с невероятной дерзостью посмел ввести в святилище, предназначенное для божества: «СЕНМУТ, ЦАРСКИЙ АРХИТЕКТОР».

Имя и титул Сенмута.

Маленький рельеф довольно груб, традиционный профиль, вероятно, не похож на предполагаемую модель. Невозможно объяснить, почему это зрелище создает такое незабываемое впечатление. Быть может, мы думаем о человеке в той самой позе, которую он, вероятно, принимал, рассматривая рельеф. Снаружи ослепительное солнце сияет с твердого раскаленного неба, но в коридоре рядом с маленькой кладовой темно и душно, точно как в тот самый день, когда архитектор Сенмут рассматривал при свете свечи свидетельство своей будущей жизни среди богов. Какому верному слуге доверил он вырезать на стене это святотатство? Знала ли об этом царица или он рискнул вызвать ее божественный гнев, тоскуя по вечной жизни в ее обществе?

Гробница Сенмута под храмом – другой показатель беспримерного бесстыдства; только члены царской семьи могли надеяться на такую милость. Нелепо думать, что он мог выполнить такой крупный проект без ведома Хатшепсут; она была очень энергичная женщина и наверняка часто посещала свой посмертный храм в период строительства. Некоторые археологи предполагали, что она обнаружила претензии своего любовника и лишила его своих милостей (а возможно, и жизни); но мне это кажется маловероятным. Позже гробница была сильно обезображена, но она еще хранит несколько замечательных рельефов. Она претендовала на поистине царские размеры, коридоры даже сейчас свыше 100 метров длиной.

Ставка царского архитектора на вечность не оправдалась. Он так и не занял свою роскошную гробницу. Мы не знаем, где упокоились его кости, если они нашли покой вообще. Он имел другую гробницу, более подходящую к его официальному рангу, на склоне холма неподалеку от Дейр-эль-Бахри. Может быть, Сенмут был похоронен здесь. Его великолепный саркофаг несомненно здесь. Он очень напоминает саркофаг Хатшепсут и был, вероятно, сделан в то же самое время. (Есть ли предел амбициям этого человека? – вопрошали скандализованные вельможи.).

Сенмут мог быть человеком карьеры, и одним из самых преуспевших во все времена, но у него не было недостатка и в более тонких чувствах. Он похоронил семью – отца и мать, брата и сестру – близ своей гробницы, чтобы они могли разделять с ним его благую долю на Западе. Одна из приятнейших вещей, которые мы знаем о Сенмуте, пришла из его собственного маленького частного кладбища. Должно быть, он любил музыку, ибо он похоронил своего менестреля близ собственной гробницы, положив в гроб покойному арфу. Его домашние любимцы тоже похоронены здесь – любимая обезьянка и маленькая кобылка, положенные в гробы и снабженные водой и пищей, чтобы поддержать их, пока они не достигнут Запада.

Для подлинного любителя детективных историй ни одно выдуманное преступление не сравнится с притягательностью множества нераскрытых тайн, которыми изобилует история. Умер ли маленький дофин в тюрьме или погибший ребенок был подмененным? Действительно ли Ричард III убил своих племянников в Тауэре? Столкнул ли граф Лестер свою жену с лестницы в Кенильворте в высокомерной надежде жениться на королеве Елизавете? Чье золото звенело в карманах головорезов, заколовших брата Чезаре Борджиа и бросивших тело в Тибр? К этим сладостным и омерзительным вопросам мы должны добавить еще один, также с темным подтекстом: как Хатшепсут встретила свой конец?

Мы имеем массу материала о других тайнах истории (по крайней мере, так кажется археологу); в большинстве случаев его достаточно для обоснованных предположений, если не для уверенности. Но расследование смерти Хатшепсут будет кратким. Мы знаем, что она умерла (все люди должны умереть) и что ее племянник Тутмос III стал царем как на деле, так и по имени. Но отсутствие информации только разжигает наше любопытство. Как умерла Хатшепсут? Какую роль играл царский архитектор в последние дни и годы ее правления? Какое событие освободило молодого Тутмоса от уз, которые держали его 20 лет?

Если царица скончалась от чисто естественных причин, исчезновение ее властной личности неизбежно привело бы к падению ее партии; Хатшепсут, как некоторые другие политические лидеры, и была партией. Ее сторонники не могли бы выдвинуть наследника, и Тутмос III получил бы власть естественным путем.

Но есть факторы, которые говорят против такого мирного заключения. К концу правления Хатшепсут чувствуется повышение давления, конфликт двух мощных умов в ожесточенном, хотя и молчаливом, соревновании за одну и ту же цель. Наше чувство драмы требует решения этого конфликта в драматических терминах.

За этим чувством стоит нечто большее, чем поэтические правила. Мы можем многого не знать о событиях; но мы знаем кое-что о характерах участников событий. И если было когда-нибудь в истории время, когда индивиды формировали события, а не наоборот, это должно быть именно то время. Карьера Хатшепсут необъяснима в любых терминах, не имеющих отношения к ее личным амбициям и характеру. В случае Тутмоса III мы можем порассуждать. За благополучным фасадом Египта времен правления Хатшепсут могло скрываться яростное негодование против удара, нанесенного царицей вселенскому порядку; недовольство могло избрать Тутмоса своим агентом, как избрало бы любого сильного человека, имеющегося в наличии. Но Тутмос был не просто сильным человеком. Он был одним из самых могущественных фараонов Египта. Никто ни разу не предложил удовлетворительного объяснения его долгому молчанию, молчанию, которое продолжалось 22 года, в то время как женщина управляла его страной. Безусловно, он не был слабаком. Умный и даже обладавший воображением, он был добычей той философской рассудительности, которая часто кончается бездействием, поскольку все альтернативы кажутся равно хороши. Он был только ребенком, когда Хатшепсут узурпировала его трон, и был не в том положении, чтобы негодовать открыто. Но он не всегда оставался ребенком. Без сомнения, настаиваем мы, неизбежно было столкновение между зреющей мощью и негодованием молодого царя и тающими силами царицы. Мы не удовлетворены мирным и бескровным концом высокомерного духа Хатшепсут. И возможно, нам хотелось бы увидеть, как Тутмос насладился местью.

Он насладился ею в полном смысле слова. Земля Египта дрожала перед яростью царского гнева, и немые свидетельства еще кричат о ней со стен храмов и гробниц. Тотальное разрушение всего, к чему Хатшепсут когда-либо прикасалась, зачеркивает одно из гипотетических объяснений долголетнего бездействия Тутмоса – что он примирился с узурпацией. Я все время возвращаюсь к вопросу о молчании Тутмоса, поскольку для меня это самая соблазнительная, самая досадная из всех маленьких тайн в великой тайне Хатшепсут: как она вообще контролировала Тутмоса III? Надеяться, что мы сможем найти подтверждение истинного ответа, было бы слишком, но я удовлетворилась бы даже выдуманным ответом, лишь бы он имел смысл. Однако я не могу такого придумать. А вы?

Лично я глубоко, хоть это и нелогично, убеждена, что Тутмос разделался с Хатшепсут. В высшей степени вероятно, что он разделался с ее мумией – ни следа ее никогда не было найдено. И новый царь позаботился о том, чтобы Хатшепсут умерла второй и окончательной смертью, стерев ее имя и ее образ с каждого места, до которого мог добраться. Одним из первых мест, где зазвучало эхо тяжелых молотов, дробящих камень, стал храм в Дейр-эль-Бахри. Экспедиция Метрополитен-музея, работавшая там, обнаружила дюжины огромных статуй Хатшепсут, разбитых в куски и сваленных в кучу перед храмом, а также обломки других, разбросанных по широкой площади. Титулы и портреты Хатшепсут соскребли со стен храма. В некоторых случаях они были заменены именем и фигурой Тутмоса III, но чаще именами его отца и деда – кого угодно, кроме Хатшепсут! Огромные обелиски в Карнаке не были сброшены на землю, но Тутмос приказал обложить их камнями, чтобы скрыть имя царицы и ее гордые надписи.

Тутмос III имел веские причины ненавидеть свою тетку, но Сенмута, возможно, он ненавидел даже больше. Тот не только был простолюдином и предателем истинного царя, но он занял в сердце Хатшепсут то место, которое принадлежало отцу Тутмоса и которого он, вероятно, никогда не занимал. Молодой царь обрушился на архитектора с яростью, рядом с которой его отношение к Хатшепсут кажется сравнительно миролюбивым. Саркофаг царицы оставили нетронутым, но такой же саркофаг Сенмута буквально разбит на кусочки. Было найдено свыше 1200 осколков, разбросанных по земле близ его гробницы, и эти осколки составляют только половину первоначального саркофага. Понадобилась подлинно царская ярость, чтобы довести камень такой твердости до подобного состояния. От мумии, что лежала в нем, не осталось и следа, и нетрудно вообразить, что Тутмос с ней сделал.

Я еще не оставила надежды найти мумию Хатшепсут. Семейное чувство, невольное уважение, благочестие – любая из этих эмоций могла помешать Тутмосу уничтожить тело своей тетки, но не было причин не расчленить Сенмута собственными руками и наслаждаться каждой минутой этого процесса. Кто-то выдал секрет маленьких образов за дверями Джесер-джесеру, и Тутмос послал за ними своих людей. К счастью для нас, они не испытывали сильных чувств к Сенмуту, а в жару так приятно вздремнуть в уединенном месте, где начальство не видит… Четыре скрытые фигурки избежали мести Тутмоса, и это их мы увидим сегодня, если проникнем в закоулки великого храма, который еще кричит о гении Сенмута и его царственной дерзости громче, чем любые надписи. В этом отношении месть Тутмоса потерпела неудачу.

С другими приверженцами Хатшепсут он добился больших успехов. Хабусонеб, первосвященник и визирь, потерял свое имя на стенах гробниц и статуях. Так же пострадал и Сехмен, брат Сенмута. Самая ужасная судьба выпала на долю одного из сторонников Хатшепсут, похороненного в отдаленном Сисилехе. Его гробница была так жестоко разрушена, что мы даже не знаем его имени. Анонимность означает забвение; в загробном мире не будет жертв ради безымянной души.

Мы все время говорили только о людях, и это справедливо, поскольку Хатшепсут и ее наследник – фигуры, которые нельзя игнорировать. Но в борьбу за власть были вовлечены и другие элементы; они, вероятно, повлияли на захват трона царицей, и они, с той же вероятностью, были связаны с ее падением. Преданность Хатшепсут Амону и позиция ее союзника Хабусонеба как первосвященника Амона и главы объединенного жречества предполагали, что эта мощная духовная сила поддерживала ее. Но Тутмос III также почитал Амона, и как! Придя к власти, он велел распространить курьезную и красноречивую историю.

Подростком он служил в храме Амона в качестве мелкого жреца. Однажды наступил великий праздник, во время которого процессия проносила ковчег бога через северный колонный зал храма в Карнаке. Правящий царь (имя не называется) принес жертвы, в то время как юный жрец скромно стоял на своем месте. Затем, к изумлению всех присутствующих, ковчег начал двигаться из стороны в сторону, как будто что-то искал. Он сделал непонятный круг по залу и в конце концов остановился перед пораженным юным жрецом. Когда этот достойный простерся ниц, бог поднял его и подвел к царскому месту. «После этого, – говорит Тутмос, – бог открыл для меня врата небес, и я взлетел в небо, как божественный сокол, и мог видеть его таинственную форму».

И так далее. Бог Ра лично короновал Тутмоса, его титул был запечатлен, и его посадили по правую руку от Ра.

Нет нужды говорить, что последняя часть рассказа – это прекрасный пример поэтического вымысла. Но важна первая часть, может быть тоже вымышленная. Трудно поверить, что такое событие действительно могло случиться в то время, о котором говорит Тутмос. Он только-только научился ходить, когда умер его отец, и был слишком мал, чтобы занимать в храме даже мелкую должность; а если безымянным «царем» надписи была Хатшепсут в расцвете сил, я не хотела бы оказаться на месте жреца, который управлял движениями ковчега под ее яростным взглядом. Все фараоны притязали на особую милость бога, а Хатшепсут чтила Амона особенно усердно и имела на то веские причины – ведь согласно ее версии его божественный дух был ее отцом. В этих рассказах мы можем видеть попытку, сознательную или нет, воспользоваться символом бога в качестве вежливого синонима политической поддержки жречества. Есть только два возможных объяснения истории Тутмоса. Либо это такой же чистый вымысел, как рассказ о божественном зачатии Хатшепсут, либо событие имело место позднее и могло быть сигналом к государственному перевороту. Это подразумевает политический сдвиг или раскол в самом жречестве.

Хабусонеб, священник и политик, объединивший бюрократию и жречество в крепкую основу для притязаний Хатшепсут, не был человеком, который возглавил перенос лояльности на восходящее солнце Тутмоса. Хабусонеб исчезает после прихода Тутмоса к власти; память о нем ожесточенно преследуется. Если Амон решил переключиться на Тутмоса, оракулом, провозгласившим решение бога, должен был стать другой человек.

Но зачем вообще переключаться? Египтяне никогда не слышали пословицы о перепряжке лошадей посредине реки, но ни один народ не казался более удовлетворенным status quo. Быть может, царица состарилась? Тогда Тутмос наследовал бы трон в любом случае (в теории он уже имел его более 20 лет). Зачем торопить события таким недостойным и насильственным образом? Разумный ответ состоит в том, что хитрейшие из жрецов знали очень хорошо, что ни один из фаворитов Хатшепсут не станет таковым у ее племянника. Хорошей политикой было бы уверить молодого царя в своей лояльности еще до того, как преданность станет необходимостью.

Заговоры формировались и по менее логичным причинам, но в данном случае мог быть и более сильный мотив. Опередим немного события и взглянем на второй официальный акт Тутмоса как царя де-факто (первым было, почти без сомнения, уничтожение монументов Хатшепсут). Через несколько месяцев после прихода к власти Тутмос оставляет Египет. Он отправился в Сирию, где могущественная коалиция местных княжеств угрожала власти Египта, установленной здесь Тутмосом I.

Мы не имеем свидетельств о недовольстве или восстаниях в период правления Хатшепсут. Но было бы наивно предполагать, что их не было только потому, что она предпочитала о них не упоминать. Мы знаем из позднейших событий, что «умиротворенные» территории в Сирии недолго оставались умиротворенными без демонстрации силы со стороны Египта. Последними военными кампаниями перед эпохой Тутмоса III были кампании его деда, на 30 лет раньше. Небольшие походы Тутмоса II были не очень важными, и даже они остались в глубоком прошлом. Хотя правление Хатшепсут представляется эпохой мира и процветания, мы можем быть вполне уверены, что к концу ее времени местным князьям в Сирии начали приходить в голову разные идеи. Они могли возникать даже раньше. «Женщина на троне Египта! Ну, ну, ну!».

Тутмос III отправился не на прогулку, а на встречу с бунтовщиками. Соблазнительно предположить, что новости об этой коалиции, достигнув Египта, вызвали кризис. Хатшепсут не могла вести армии в битву. Почему она не послала их под руководством верного вождя – другой вопрос. Была ли армия, как организованное целое, настроена против Хатшепсут? Это маловероятно, поскольку армия не являлась однородной группой значительных размеров. И даже если она составляла потенциальную опасность, эта опасность только усиливалась, когда солдат держали дома, праздных, беспокойных и открытых влиянию заговорщиков. Была ли Хатшепсут пацифисткой по убеждению? Нет доказательств такой идеи. Может быть, ее проблема состояла не столько в армии, сколько в человеке, который должен был ее возглавить. Традиции, так же как прирожденные способности, требовали поручить эту задачу Тутмосу III. Но последняя вещь, с которой Хатшепсут хотела бы столкнуться, было бы триумфальное возвращение в Фивы Тутмоса III с победоносной армией за спиной.

Каковы бы ни были причины, Хатшепсут не вела войны. Стало быть, в традициях детективных историй, мы можем спросить, кому больше всего была выгодна война, после самого царя? Ясно, что от щедрости победителя больше всего могли выиграть Амон и его жрецы. Внезапное благоволение бога к Тутмосу могло объясняться тем фактом, что царь успешно убедил значительную часть жрецов, что Амон будет купаться в золоте, если ему, царю, будет позволено править Египтом. Можно вообразить себе совещание в какой-нибудь темной келье храма Амона; молодого человека с горящими глазами над великолепным тутмосовским носом, который так красноречиво поддерживал свои притязания на трон, наклоняясь вперед и энергично жестикулируя; группу стройных бритоголовых жрецов в снежно-белых хлопковых одеждах, их поначалу бесстрастные лица, а затем… Без слов, кивок головы тут, задумчивое почесывание подбородка там…

Разумеется, это исторический вымысел. Существует разница между теорией и возможностью: обе не должны противоречить известным данным, но честная теория должна иметь за собой нечто вроде подтверждения. Пока новые факты не выйдут на свет, не может быть никакой теории падения Хатшепсут, поскольку тому нет доказательств любого рода. Поэтому египтологи, ввиду отсутствия чего-либо более солидного, иногда обращаются к историческому фантазированию. Как слабое оправдание моей собственной склонности к вымыслу я могу только добавить, что я тут не одинока.

Так окончилось правление женщины-фараона. Были и другие правящие царицы в Древнем Египте, некоторые из них даже принимали царский титул. Но ни одна не правила целое поколение без оппозиции и ни одна не поднялась на трон, растоптав амбиции такого человека, как Тутмос III. Некоторые ученые видят в этой великой династической ссоре более глубокое значение в терминах политической философии. Сторонники Хатшепсут были «партией мира», а Тутмос сам по себе составлял солидную «партию войны». Одна выступала за рост через торговлю и экономическое развитие, другая – за господство через завоевание. Разумеется, эти контрастные позиции были результатом; но сомнительно, что они когда-либо открыто выражали идеологию или лозунги двух противостоящих партий. Мы склонны рассматривать их скорее как неизбежное выражение личности протагонистов. Кем бы ни была благороднорожденная египтянка, она была не амазонка. Когда она сопровождала своего повелителя на охоте, она скромно сидела у его ног и подавала ему стрелы; никогда она не сопровождала его на войне. Нет свидетельств, что Хатшепсут когда-либо желала нарушить эту традицию – даже если это была единственная традиция, над которой она никогда не издевалась, – и еще меньше свидетельств, что попытка могла бы ей удаться. Тутмос III был воитель по природе, если не по воспитанию, ибо вряд ли Хатшепсут смотрела на его военное обучение с большим энтузиазмом. Естественно предположить, что его военные склонности только усиливались благодаря отсутствию у ненавистной тетки способностей в этом отношении.

Они поднимаются к нам как равные, каждый уникален по-своему. Ни один из наследников не пытался замарать славу Тутмоса, а его покушения на имя и славу Хатшепсут расстроены уравнительной силой времени и блестящими достижениями современной науки. Каменная кладка, в которую он заключил могучие обелиски, осыпалась, и археологи восстановили имя Хатшепсут на стенах ее храма. То был единственный акт мелочной мести во всей карьере Тутмоса III, лишенной проявлений злобы и вспыльчивости. Зная, что пришлось ему вынести, мы многое можем простить. Не можем мы и осуждать Хатшепсут за ее грехи против обычаев эпохи – это не наши обычаи. Возможно, в конце ее развратила власть, более абсолютная, чем любая из известных современному миру, ибо она была подкреплена доктриной божественной царской власти. Но будем помнить, что, к чести ее, женщина-фараон никогда не поддалась последнему искушению – убийству. И какому искушению! Особенно когда слабенький мальчик рос в силе и мудрости… Как легко порочные полуночные мысли вползают в умы правителей, мужчин и женщин, когда их троны опираются на такую жидкую софистику, как та, которая поддерживала Хатшепсут на троне Гора. Думала она об убийстве или нет, мы никогда не узнаем. Но мы знаем, что она умерла, а Тутмос выжил. Исходя из этого простого факта, мы многое можем себе представить.

ПРОБЛЕМА ХАТШЕПСУТ.

Схватки между учеными выглядят весьма забавно в глазах профанов, да и самого ученого мира, с возможным исключением их участников. Зрелище двух почтеннейших джентльменов, осыпающих друг друга бранью по поводу неточного употребления глагольной формы или обломка разбитого горшка, с применением эпитетов, которое следовало бы ограничить политическими дебатами, по сути своей смешно и потому развлекает публику. На деле поводы для подобных споров ничуть не более абсурдны, чем поводы многих войн, если учесть, сколько ставится на кон; но трагичность войны, исключающая любую возможность юмора, кроме самой мрачной его разновидности, отсутствует в академических битвах. Они редко опускаются до насилия, разве что вербального характера.

Одна из самых ожесточенных стычек на академических полях сражений развернулась в конце XIX века по вопросу о Хатшепсут. Пусть неосмотрительного читателя не обманет природа вопроса. В мозгах египтологов проблема состоит не в том, почему Хатшепсут делала то, что она делала, или как ей это сошло с рук. Проблема состояла в основном в том, что именно произошло и когда. Историческая последовательность событий, которую я обрисовала выше, стала теперь общепринятой, но на подходах к ней не обошлось без серьезных баталий.

Противниками в этой битве были Курт Зете, с одной стороны, и Эдуар Навилль – с другой. Зете был одним из лучших египтологов Германии, а это говорит о многом. Он выпускал авторитетные труды по египетской истории, филологии и религии; его работа о египетском глаголе до сих пор остается классикой. В случае Хатшепсут он был обманут особенно удобной теоремой, и его версия последовательности Тутмосидов на престоле принята многими хорошо известными египтологами.

По внешности Зете был популярным стереотипом ученого: маленького роста и с высокопарными манерами, хотя он был способен на глубокую и теплую привязанность к близким друзьям. Швейцарец Навилль был полной противоположностью Зете: большой экспансивный человек, упрямство которого его оппоненты не без оснований могли бы назвать тупоголовостью. Когда высокопарный немец и тупоголовый швейцарец сталкивались в конфликте, они сталкивались лоб в лоб.

Зете интерпретировал факты, опираясь на допущение, что когда имя царя А выскоблено из надписи и заменено именем царя В, тогда царь В должен следовать за царем А. Без сомнения, это звучит разумно. Но когда Зете применил свое правило наследования к Тутмосидам, у него получилась следующая последовательность:

1. Тутмос I.

2. Тутмос III.

3. Тутмос III и Хатшепсут, правящие совместно.

4. Тутмос III, правящий единолично после смещения Хатшепсут.

5. Тутмос I и Тутмос II как соправители, сместившие Тутмоса III посредством государственного переворота.

6. Тутмос II, правящий единолично после смерти Тутмоса I.

7. Хатшепсут и Тутмос III снова – государственный переворот.

8. Тутмос III правит единолично после смерти Хатшепсут.

Очевидно, в этой версии таятся свои трудности. Навилль обрушился на них с криками презрения. Дебаты стали такими жаркими, что, когда в 1902 г. Зете и Навилль разбили лагеря в Луксоре, чтобы поработать в зимний сезон, они не разговаривали друг с другом. Затем в лагере Навилля произошла домашняя катастрофа: кухня вместе с поваром рухнула в гробничный колодец, и мадам Навилль потребовала прекратить работы. Зете, прослышав о неприятностях и жалобах мадам Навилль, галантно предложил свое гостеприимство с одним условием – имя Хатшепсут не должно упоминаться. Несколько недель два смертельных врага прожили дружно, наслаждаясь дискуссиями по многим аспектам египтологии – за исключением одного. Когда порядок в лагере Навилля был восстановлен, Навилль выехал, и статус-кво вернулось. Навилль и Зете вновь прекратили разговаривать друг с другом.

Навилль был прав, не соглашаясь с Зете, но ошибался в некоторых деталях. Американский ученый Уинлок и германский ученый Эдуард Мейер в своих работах корректно, но до основания уничтожили теорию Зете. Тогда Зете ревизовал ее следующим образом:

1. Тутмос I.

2. Тутмос II и его супруга Хатшепсут.

3. Хатшепсут и Тутмос III в качестве марионетки.

4. Тутмосы I и II – государственный переворот!

5. Тутмос II единолично, после смерти Тутмоса I.

6. Хатшепсут и Тутмос III после смерти Тутмоса II.

7. Тутмос III единолично, после смерти Хатшепсут.

Проницательный читатель увидит, что основная проблема данной реконструкции – не слишком улучшенной по сравнению с первоначальной теорией – скрывается в пунктах 4 и 5, в воскрешении Тутмосов I и II. Он может также заключить, что, когда картуши Хатшепсут были стерты, их заменяли в некоторых случаях именами ее отца и мужа, а также именем ее племянника.

Сегодня по проблеме Хатшепсут высказался профессор Уильям Ф. Эджертон из Восточного института, который съездил в Египет и осмотрел памятники. Он уверенно заявил, что картуши Хатшепсут, раз стертые, никогда не восстанавливались – важный пункт, ибо царица, несомненно, восстановила бы свое имя на памятниках, если бы вернулась к власти после того, как была свергнута отцом и мужем. Одного этого факта достаточно, чтобы отбросить обе теории Зете – и первоначальную, и ревизованную. Тогда нам остается проблема картушей Тутмоса I и II, написанных поверх картушей Хатшепсут, и Эджертон согласился с Зете, что так и было сделано. В некоторых случаях на пустых местах, содержавших ранее картуши Хатшепсут, начертано имя Тутмоса III, но это встречается редко[2].

Нельзя с уверенностью допустить, пишет Эджертон, что, когда мы находим имя фараона, написанное на камне, его начертал там он сам. Эджертон полагает, что, когда Тутмос III стер картуши Хатшепсут с ее храмов и стен зданий, он начертал на их месте имена своего отца и деда, а также свое собственное. Отсюда мы можем вывести хронологическую последовательность, которую использовали в этой главе, наиболее простую и логичную.

Примеры такого сыновнего благочестия не слишком часто встречаются в Египте. Обычно цари, которые провозглашали эту добродетель громким голосом, соскребали все имена, до которых могли добраться, лишь бы написать поверх свое собственное. Но наша гипотеза более привлекательна, чем карусель государственных переворотов, предложенная Зете, которая предполагает группу театральных заговорщиков, следующих друг за другом с кинжалами в зубах. И сыновнее благочестие может оказаться полезной вещью, когда царь хочет подчеркнуть законность своего происхождения и обоснованность своих притязаний на трон.

Как ни странно, решающее подтверждение хронологической последовательности Тутмосидов было известно ученым многие годы. Брэстед, который следовал увлекательному объяснению Зете, перевел соответствующую надпись в своей коллекции египетских текстов и, кажется, так и не заметил, что она противоречит последовательности, которую он сам предложил несколькими страницами выше. Брэстед был не единственным, кто просмотрел свидетельство, а ведь оно яснее ясного, исходя от свидетеля-современника, не имевшего мотивов для сокрытия истины.

Инени, архитектор, строивший гробницу Тутмоса I, начал свою карьеру при Аменхотепе I. Перечислив свои труды ради этого царя, он говорит, что Аменхотеп «отправился на небо». Затем следует отчет о службе Инени при Тутмосе I, который «отдыхал от жизни, отправившись на небо, завершив свои годы в радости сердца». Затем мы находим Тутмоса II, который после смерти отца «стал царем Черной земли и правителем Красной земли». Смерть Тутмоса II отмечена особо: «Он отправился на небо, смешавшись с богами». И затем удар ниже пояса: «Его сын стал на его место как царь Двух Земель, став правителем на троне того, кто зачал его. Его сестра, божественная супруга Хатшепсут, устраивала дела Двух Земель».

Последнее предложение является, вероятно, самым тактичным описанием узурпации из всех известных миру. Текст продолжает прославлять Хатшепсут, но в биографии Инени важно определенное заявление, что оба Тутмоса, I и II, умерли прежде, чем Хатшепсут и ее невольный соправитель вступили на трон. Фактически описание Инени полностью совпадает с принятой ныне последовательностью царствований.

Трудно объяснить, почему этого бескомпромиссного свидетеля так долго держали вдали от свидетельской скамьи. Надо признать, что отчеты «очевидцев» не всегда беспристрастны, и археологи имеют веские основания предпочитать неподкупные показания камня и глины. Однако и эти показания могут лгать, ибо их просеивают через мозги таких грешных людей, как ученые.

Благодаря профессору Эджертону проблема Хатшепсут более не проблема; никто не может ничего добавить (или отнять) к трактовке свидетельств, таких, как они есть. Но в этом и прелесть такой сферы, как египтология: вы никогда не знаете, когда босоногий феллах откроет новую надпись, которая отправит все наши предвзятые концепции в мусорную корзину и вновь внесет в ученый мир повод для «нежных ссор».

Глава 6. Завоеватель.

Картуш Тутмоса.

Величайший воитель из всех, которых когда-либо порождал Египет, был маленьким человеком, едва достигавшим 5 футов и 4 дюймов роста. Средний рост древних египтян был меньше, чем у современных мужчин, но некоторые фараоны, как мы знаем из размеров их мумий, достигали 6 футов, и Тутмос был маловат ростом даже для своего времени. Мы не можем не вспомнить о Наполеоне и обычных психологических штампах, касающихся маленьких мужчин и их огромных амбиций. Штампы тут, однако, едва ли применимы. Не все завоеватели были маленького роста, и немногие мужчины маленького роста были завоевателями. Если поразительные достижения Тутмоса компенсировали его подсознательное ощущение неполноценности или фрустрации, нет нужды искать их источник где-либо, кроме обстоятельств детства царя. Он был, как показала его взрослая жизнь, человеком разнообразных и глубоких талантов. Военачальник, стратег, государственный деятель, администратор – в каждой из этих ролей Тутмос продемонстрировал выдающуюся энергию и способности. Чтобы достичь всего, чего он достиг на протяжении одной человеческой жизни, он должен был быть одним из тех неудобных людей, которые спят всего по четыре часа в сутки, а в часы бодрствования оперируют на верхнем пределе эффективности. Загадка жизни Тутмоса, – которая не была и, возможно, никогда не будет решена, – заключается в контрасте между его пассивной юностью и его вулканической зрелостью.

Он не был страстным человеком; за исключением единственной и понятной вспышки мстительности, когда он пытался истребить память о Хатшепсут, ничто не указывает нам, что он когда-либо позволял своим личным чувствам влиять на политику. К сожалению, физиогномика не дает надежного отражения характера, ибо, хотя мы не можем объяснить, что происходило в голове Тутмоса, мы точно знаем, как он выглядел. Лицо его некрасиво, поскольку его правильность нарушается одной выдающейся чертой. Нос Тутмосидов – такая же безошибочная примета, как подбородок Габсбургов, хотя по контуру выглядит полной противоположностью. Тутмос III превзошел своих предшественников в размерах носа, как и во всем остальном, и носил его так же гордо, как Сирано де Бержерак.

Случилось так, что мы имеем необычно детальные записи, касающиеся военных подвигов завоевателя. Основным источником является длинная надпись, которую мы назовем «Анналами Тутмоса III». Она начертана на стенах коридора, окружающего святая святых храма в Карнаке, и сегодня ее может прочесть любой посетитель, умеющий дешифровать иероглифы. Надпись, высеченная на камне, была скопирована с оригинала, написанного, вероятно, на коже человеком по имени Танини. В своей гробнице Танини с гордостью сообщает, что он сопровождал Тутмоса III в его военных походах и записывал его победы, которые он одерживал в каждой стране, выражая их на письме, в соответствии с фактами. Он был, очевидно, официальным военным историком или армейским писцом, и именно ему мы обязаны знаменитым рассказом о битве при Мегиддо, с которого начинаются «Анналы» Карнака. Но человек, который надзирал за работой над копией, был жрецом, которого интересовали главным образом не битвы, но трофеи, добыча, немалая доля которой попала в храм. Продолжаясь, «Анналы» постепенно вырождаются в прозаический список трофеев, и только соблазнительные намеки говорят о великих битвах и блестящей стратегии. К счастью, мы имеем и другие источники. Самым полезным из них оказалась найденная в его гробнице автобиография солдата по имени Аменемхаб, уступавшего в доблести только самому царственному воителю. В недавние годы в Нубии и в Арманте были найдены и другие надписи, говорящие о подвигах Тутмоса Великого.

Ближний Восток в период Нового царства.

16 апреля 1468 г. до н. э. Тутмос III выступил из Чару, последнего египетского города на северо-восточной границе, во главе своей армии. Его цель была «расширить пределы Египта» – откровенное признание мотива, какого не найдешь в анналах большинства современных завоевателей. Фактически же экспедиция отправилась, чтобы противостоять угрозе, упомянутой в предыдущей главе, – угрозе со стороны великой коалиции северных сирийских государств и их правителей.

Девять дней спустя армия Тутмоса достигла сирийского города Газы, пройдя 160 миль – неплохой темп для пехоты. Дата была важной; ровно 22 года назад Тутмос был провозглашен фараоном Египта. Многое случилось с той поры; мысли Тутмоса были, вероятно, полны горечи и ликования, когда он перебирал воспоминания о прошлом. Но он позаботился о своей тетке; он не терял времени на сетования и даже на празднества. Он прибыл в Газу на четвертый день египетского месяца пакхона и покинул город на пятый день. На шестнадцатый день он разбил лагерь вблизи Йехема, городка на южных склонах Кармельского хребта.

Три дороги к Мегиддо (по «Истории Египта» Дж. Г. Брэстеда).

Целью Тутмоса был город Мегиддо, на равнине, на северном склоне хребта. Мегиддо был основной базой азиатских князьков, выступивших под командованием могущественного князя города Кадеша, и имел репутацию неприступной крепости. Мегиддо просуществовал тысячи лет, он господствовал над главной дорогой, проходившей между двумя цепями Ливанских гор из Египта к Евфрату, к Месопотамии, и был многолюдным городом до и после Тутмоса III.

На военном совете Тутмос поставил перед своими военачальниками задачу: как преодолеть горную цепь и достичь равнины? Через хребет можно было перевалить тремя путями. Первые два – обходные, к северу от Мегиддо и к югу от него. Третий путь был короче и прямее. Но он имел один существенный недостаток, на который военачальники сразу же указали фараону.

«Как можем мы пойти по этой узкой дороге? Ведь нам доложили, что враг нас ждет. Не придется ли лошадям и людям двигаться гуськом, друг за другом? Не придется ли нашим передним частям драться, в то время как задние останутся здесь, в Аруне, неспособные сражаться?».

В военном отношении все это соответствовало здравому смыслу. Однако, как мы уже неоднократно убеждались, осторожность царского совета – любимый египетский литературный прием, предназначенный для того, чтобы оттенить мужество и беззаветную храбрость фараона.

«Клянусь любовью Ра, похвалой отца моего Амона, мое величество будет следовать по этой Арунской дороге», – поклялся царь великими клятвами. «Пусть кто хочет из вас, отправляется по дорогам, о которых вы говорите, а кто хочет, пусть следует за моим величеством», – добавил он, чувствуя, что его соратники колеблются.

Очевидно, в глазах египтян храбрость была более ценимым царским атрибутом, чем здравый смысл. Тутмос преуспел, сделав этот отчаянный шаг, потому что противник действительно не ждал его армию с этой стороны. На это, отдадим ему должное, он и рассчитывал. В его храбрости сомневаться невозможно. Он лично возглавил марш через узкий проход вверх по горам до городка Аруна, где он провел ночь. На следующее утро он снова двинулся вперед и вскоре столкнулся с противником. Как и предсказывал военный совет, арьергард египетской армии еще оставался в Аруне, но, к счастью для египтян, царь, правя колесницей, уже достиг места, где проход расширялся. Здесь отчаявшиеся военачальники еще раз взмолились к Тутмосу: «Пусть наш победоносный повелитель прислушается к нам на этот раз, пусть подождет замыкающие части своего войска и своих людей!».

На этот раз Тутмос уступил их мольбам. Он подождал, пока остальная армия подтянулась к нему. У врага не хватало сил, чтобы противостоять фараону, и он достиг юга Мегиддо, разбив лагерь на берегу горного ручья под названием Кина. Было около часа дня.

Одному небу известно, чем занимались все это время князь Кадеша и его союзники. Они могли бы выиграть битву, если бы послали разведчиков дальше по Арунской дороге или вовремя подтянули подкрепления, чтобы встретить Тутмоса, едва он выбрался из прохода. Быть может, они решили, что ни один сколько-нибудь разумный солдат не рискнет пойти по Арунской дороге, такой узкой и такой удобной для засады. А может быть, они рассчитывали на крепкие стены Мегиддо, ибо, когда на следующее утро Тутмос повел в атаку колесницы, они отступили почти без сопротивления. «В ужасе они бежали к Мегиддо, бросая коней и колесницы из золота и серебра, и люди втаскивали их в город, хватая за платье».

Египтяне обожают грубоватые комические сценки такого рода, в тех случаях, когда юмор обращен на противника; картинка, изображающая, как могущественного князя Кадеша втаскивают за шиворот на стены Мегиддо, довольно забавна. Но то, что произошло после этого, оказалось вовсе не забавным, и Танини, армейский писец, отмечает с горечью: «Теперь, если бы только армия его величества не обратила сердца свои к добыче, брошенной врагом, она захватила бы Мегиддо в тот самый момент!» Но вид брошенных коней (еще необычной и очень ценной добычи) и раззолоченного снаряжения союзников – это для египетских солдат было слишком. Они честно принесли добычу царю, но Тутмос остался безутешен. Он звал армию к победе: «Захват Мегиддо – это захват тысячи городов!».

Так что египетским войскам пришлось расплачиваться за свою жадность тяготами долгой, семимесячной осады. Они вырубили все деревья вокруг города и построили вокруг него стену. Нерадивые бунтовщики не готовились к осаде. Урожай остался на полях, и их пустые желудки, должно быть, ощущали еще большую пустоту, когда осажденные смотрели со стен, как египтяне собирают их урожай. Голод в конце концов взял свое: «презренные азиаты» взмолились о мире.

Однако князь Кадеша каким-то образом ухитрился пробраться под покровом ночи через внутренние и внешние стены и удрать; трудно представить как, но он это сделал. Несмотря на эту крупную неудачу, Тутмос проявил удивительную снисходительность к побежденным. Естественно, он забрал большую часть их имущества, но, как один знаменитый американский генерал, он позволил плененным князькам вернуться домой. «Затем мое величество дал им позволение вернуться в их города. Они все уехали на ослах, так что я мог забрать их лошадей».

При побеге князь Кадеша был вынужден в спешке оставить в городе семью; а может быть, этот «павший» не слишком дорожил семейными узами или с уверенностью положился на милосердие Тутмоса. Его надежды оправдались. Тутмос взял их заложниками, но не причинил вреда. Попасть в плен к Тутмосу было безопаснее, чем к большинству европейских завоевателей.

Очистив от бунтовщиков город Мегиддо и взяв богатую добычу, Тутмос вновь выступил в поход, на этот раз на север, к Ливану. Он покорил там еще три города и построил крепость, оставив сильный гарнизон. Сезон кончался, ждали дождей. Тутмос повернул на юг к Египту, но не забыл о политическом маневре, не менее эффективном, чем его военные подвиги. Он назначил в завоеванные страны новых вождей, чтобы заменить мятежных князей. Сыновей новых правителей хитрый царь забрал с собой в Египет. Писец объясняет: «Теперь, если кто-нибудь из этих князей умирал, его величество ставит сына на его место». Наследники азиатских правителей служили заложниками, гарантируя лояльность отцов, а когда наступала их очередь править вассальными городами, они уже были египтянами по обычаям, языку и симпатиям, отождествляя себя скорее с культурными египтянами, среди которых воспитывались с детства, чем с собственными скромными подданными. Это был мастерский ход и первый зафиксированный в истории пример подобной практики, хотя позднейшие завоеватели находили его столь же полезным.

Фивы торжественно отпраздновали возвращение царя, и Амон имел все причины радоваться: он получил львиную долю добычи. Не только золото и драгоценности, но и земли в завоеванном Ливане отошли богу, вместе со скотом, который на них пасся, и с рабами, которые за скотом ухаживали.

В следующем году Тутмос снова уезжает – легкая прогулка по завоеванным территориям для проверки князей, которых он оставил у власти. Коллективная память азиатских вождей не пострадала, они спешили к нему с данью и уверениями в неизменной преданности. Прибыли также дары от царя Ассирии, тогда еще молодой нации на пороге позднейшей мощи. Египтяне попросту записали эти дары, как и подарки от более могущественных правителей, как дань. Если бы ассирийский путешественник мог достичь Египта и был бы в состоянии прочесть карнакские надписи (что маловероятно), он едва ли смог бы их опровергнуть.

Энергичный царь работал теперь по графику, которого придерживался всю оставшуюся жизнь: полгода в походе, другие полгода в Фивах, организуя, строя и проверяя то, что было сделано в его отсутствие. Армия выступала из Египта после весеннего сбора урожая, который в этой стране наступает раньше, чем в других регионах Ближнего Востока, и прибывала в Сирию как раз вовремя, чтобы собрать созревшее зерно на полях врага. С приближением дождливого сезона Тутмос поворачивал домой, возвращаясь в Фивы где-то в октябре.

Третью и четвертую военную кампанию Тутмос посвятил консолидации территорий, уже завоеванных. Записи о третьей кампании в Карнаке довольно живописны, хотя о великих битвах ничего не говорится; вместо них на стенах изображены длинные ряды растений, которые по царскому приказу были привезены в Египет из Сирии. Это предполагает некоторую любознательность со стороны Тутмоса, и нам хотелось бы знать, какие предметы, кроме ботаники, привлекали его интерес. Но записи мало касаются этой привлекательной черты характера фараона; для летописцев завоевания были более драматической темой, чем ученые занятия.

В ранних походах Тутмоса мы можем заметить лейтмотив, который с годами звучит все более отчетливо. Главным противником в Мегиддо, вождем враждебной коалиции был князь города Кадеша. Египтяне ни разу не назвали его по имени по причинам, которые мы разъяснили выше, но он был умный и хитрый враг, своего рода постоянный гвоздь в троне Тутмоса. Мы помним, что успешная осада Мегиддо не позволила поймать увертливую птичку; князь упорхнул, оставив семью в руках Тутмоса. В следующие пять лет Тутмос должен был уразуметь, что ему придется в конце концов покорить Кадеш и его князя, но он не был больше порывистым юношей, который когда-то провел свою армию через опасный проход Аруны. В пятом походе он покорил прибрежные города Финикии, до той поры нетронутые. Этот ход был частью большой стратегии: Тутмос не мог наступать на север, на Кадеш, имея в тылу потенциальную финикийскую угрозу. Он предусмотрительно обошел южный берег и ударил с моря на богатые северные царства Финикии. Две великие битвы – и побережье оказалось в его руках: прочие вожди прислали письма с выражением покорности. Тутмос вернулся домой морем, первая часть его долгосрочных планов была завершена. Следующая кампания была направлена против города Кадеша.

Кадеш был крепкий орешек, даже для Тутмоса III. Город был полностью окружен водой: реками с двух сторон и каналом с третьей. Крепостные рвы и мощные стены делали его, быть может, сильнейшей крепостью во всей Сирии. Тутмос обложил город и взял его. Благодаря материалистическим склонностям писца, который описывал этот поход, это примерно все, что мы можем сказать о битве за Кадеш. Аменемхаб, доверенный офицер Тутмоса, был там. Но поскольку его мемуары были предназначены для стен его гробницы, они, естественно, посвящены прежде всего храбрости Аменемхаба. Мы можем лишь заключить, что в этом эпизоде он не проявил особой храбрости.

А что случилось с противником, с «павшим» из Кадеша?

Записи молчат об этом как проклятые. Очевидно, князь Кадеша повторил свой прежний подвиг и удрал из осажденного города. Он был, несомненно, ведущим пропагандистом школы мысли, определяемой лозунгом: «Дерись и беги!» Мы еще не услышали о его конце.

Тутмос считал главной целью своего похода взятие Кадеша, а не его князя, ибо фараон перешел к следующей стадии поистине амбициозного плана. Грезил ли он о конечной цели с детства или узрел ее, когда его победоносная армия прошла, почти без сопротивления, через горы, мы не знаем. То была мечта, достойная завоевателя, и она имела прецедент. Его дед, Тутмос I, к которому он относился не только с сыновним уважением, но и с восхищением одного блестящего солдата перед другим, когда-то привел свои армии на берега Евфрата – этой странной «обратной» реки, которая текла с севера на юг, вместо того чтобы течь нормальным, привычным образом. Мысли, вертящиеся вокруг обращенной реки, начали преследовать Тутмоса III.

Но между ним и Евфратом лежало крупное препятствие – не шаткая коалиция мелких городов-государств, но могущественная империя – царство Митанни, или Нахарин.

Царство Митанни остается одной из нераскрытых тайн ближневосточной археологии. Конечно, мы знаем, что оно там было, чего нельзя было сказать еще столетие назад. Но его столица, известная как Вассуканни, так и не была найдена, а его язык еще не до конца понят. Большую часть того, что мы знаем об этой цветущей стране, одной из полудюжины великих держав 2-го тысячелетия до н. э., мы почерпнули из хроник других наций. В течение XV столетия до Рождества Христова группа воинов, обучавших и разводивших лошадей, пришла с какой-то неизвестной страны в дальней Азии и покорила туземные народы области близ верхнего течения Евфрата. Эти «кавалеристы» говорили на индоевропейском языке, и боги, которым они поклонялись, были связаны с божествами Индии – Митрой, Индрой, Варуной. На пике своего развития царство Нахарин простиралось от Загра до Средиземноморья и от озера Ван до Ашшура. Интересы его, естественно, простирались и на ту часть Северной Сирии, которая лежала близ ее границ.

Таковы были люди, с которыми собирался воевать Тутмос III теперь. Атака на Митанни не была откровенной агрессией, царь этой страны поддерживал коалицию сирийских вождей, которая была раздавлена в битве при Мегиддо. Однако едва ли Тутмос беспокоился об оправданиях.

Прежде чем начать эту величайшую битву, Тутмос принял все меры предосторожности, гарантирующие успех. Он провел в Сирии целый год, чтобы убедиться, что завоеванные территории были под надежным контролем, и еще год в Египте, занимаясь непосредственно подготовкой похода. В 1457 г. до н. э. он выступил.

Одна маленькая деталь в ходе этой знаменитой кампании показывает и предусмотрительность Тутмоса, и его уверенность в себе. В Библе, на финикийском берегу, он приказал построить лодки из знаменитого кедра. Погруженные на повозки, запряженные быками, «они путешествовали перед моим величеством, чтобы пересечь ту великую реку, которая лежит между этой чужой страной и Нахарином». Река – это, конечно, Евфрат, и бедные быки, должно быть, не скучали на всем пути от Финикии.

Сензар, Алеппо, Карсемиш – один за другим города Северной Сирии пали или прислали письма с выражением покорности. Репутация Тутмоса, очевидно, предшествовала ему. Царь Нахарина бежал, оставив свою страну огню и мечу. Тутмос форсировал реку на своих кедровых лодках и опустошил Нахарин, уведя народ в египетский плен. Достигнув реки, он воздвиг стелу, объявляющую о его доблести, рядом со стелой своего деда Тутмоса I. Теперь он имел другую стелу на противоположном берегу в память о самых дальних пределах, достигнутых победоносными армиями Египта.

Тутмос, должно быть, купался в лучах славы, поворачивая обратно в Египет и завоевывая по пути все новые города. По иронии судьбы, он едва избежал катастрофы в момент высочайшего триумфа; жизнь фараона была спасена только благодаря быстрым действиям преданного Аменемхаба. То был один из величайших моментов в его жизни, и он вспоминает его с живостью, даже когда, стариком, рассказывает о своих деяниях терпеливому писцу, который должен запечатлеть их для вечности. Одним из городов, которые Тутмос покорил по пути домой, был городок Ний. После битвы за Ний возник слух, что поблизости пасется стадо слонов, и царь решил сделать привал и отдохнуть. В стаде, на которое египтяне начали охоту, оказалось 120 животных, и один слон – «самый большой», как говорит скромный Аменемхаб, – напал на Тутмоса. Стоя в воде между двумя камнями, генерал втиснулся между царем и слоном и отрубил животному «руку». Он был награжден золотом… и новым платьем. Очень кстати. Слон в реке мог поднять немалую волну, а если Аменемхаб действительно отрубил ему хобот, то не только вода намочила его полотняную юбку.

Из-за «иссушенной души древнего бюрократа», который описывал военные походы, сидя в Карнаке, мы знаем только об этом опасном эпизоде в биографии царя. Эпитеты принадлежат Брэстеду, который с горечью добавляет, что древний летописец «и не мечтал о том, как жадно будущие века будут изучать его скудные отрывки». Конечно, Тутмос получил свою долю опасностей и ранений; он никогда не вел свои полки, оставаясь в тылу. Но миф о неуязвимом царе, облаченном в броню своей божественности, никогда не подвергается сомнению в официальных записях.

Можно предположить, что теперь Тутмос мог бы спокойно почивать на лаврах. Десять лет он проводил половину времени в походах, он раздвинул пределы империи дальше, чем любой царь, когда-либо правивший Египтом, и добыча, притекавшая в Фивы, слепила глаза любопытного населения. Он расширил храмы и построил новые, он посылал караваны в Пунт и в Судан и получал дары от вавилонян и хеттов.

Но завоеванные страны были покорены слишком недавно, чтобы легко сносить иго, и Тутмос должен был либо охранять свою империю, либо отказаться от нее. Перед ним лежало еще 20 лет жизни, и за это время он предпринял еще девять военных походов. Не нужно думать, что это было ему неприятно; по склонностям и привычкам Тутмос мог предпочитать военный лагерь дворцовым залам столицы с роскошью – и с их скучным кругом церемониальных обязанностей. Он имел штаб, хорошо подготовленный и преданный: Танини, писец, который описывал подвиги его величества; Аменемхаб, доверенный генерал, спасший его от слона; Интеф, князь Тиниса, который готовил царские апартаменты (в шатре или в завоеванном дворце) к ночлегу; Джхути, князь и полководец, который захватил Яффу с помощью трюка из «1001 ночи», если можно верить более поздней легенде. Солдаты Джхути проникли в город, спрятанные в огромных винных кувшинах, навьюченных на ослов, и стали предшественниками не только троянского коня, но и Али-Бабы. Рассказ, может быть, выдуман, но не выдуман Джхути. Его гробница была найдена, найдено и красивое золотое блюдо с его именем и титулами, которым его наградил Тутмос за одно из славных деяний – быть может, за взятие Яффы?

С такими приближенными Тутмос мог предпринять многое. И он мог быть совершенно спокоен за благоденствие Двух Земель, ибо там он оставлял доверенного слугу, визиря (чати), человека по имени Рехмир.

Гробница Рехмира сегодня является одной из достопримечательностей Фив. Она находится на холме Шейх Абд-эль-Курнах, на западном берегу Нила, где похоронено много вельмож империи. Стенные росписи гробницы показывают нам в блестящих подробностях, как богата и изысканна была жизнь вельможи того имперского века. Гробница дает также интересный список обязанностей визиря. И каких обязанностей! Визирь отвечал за все. Он сам по себе был целым кабинетом министров. Министром иностранных дел, принимающим послов и проверяющим дань в отсутствие фараона. Министром финансов, поскольку главный казначей подчинялся ему и он нес ответственность за налоги. Министром внутренних дел и сельского хозяйства, надзирающим за водоснабжением, пахотой и каналами. Министром юстиции и главным судьей. Военным министром, контролирующим и армию, и флот. Министром труда, регулярно инспектировавшим всех царских ремесленников, от краснодеревщиков до скульпторов. В свободное время визирь выполнял несколько других функций: он был мэром и шефом полиции столичного города, он также начальствовал над королевскими вестниками и телохранителями. Надписи в гробнице Рехмира перечисляют все эти и другие функции; затем, просто на случай, если что-то забыто, добавляется: «Пусть каждый начальник, от первого до последнего, придет в приемную визиря посоветоваться с ним».

Росписи на стенах гробницы показывают Рехмира при исполнении этих обременительных обязанностей, которые, очевидно, занимали не все время, ибо мы видим оживленную сцену праздника в доме вельможи, где вино льется рекой и гости наслаждаются его действием. Поскольку назначение на пост визиря было высшей точкой в жизни Рехмира, естественно, что его формальное введение в должность стало темой другого рельефа.

Здесь Тутмос III изображен на троне. Перед ним стоит новый визирь, внимая наставлениям фараона. Это трезвые инструкции, которые, вероятно, были так же важны, как торжественная присяга. «Взгляни на должность визиря, – начинает Тутмос, – и будь бдителен во всем, что делает визирь». Первая обязанность визиря – вершить правосудие. «Пристрастность – это оскорбление бога. Вот тебе приказ, ты будешь действовать соответственно. Ты будешь смотреть на того, кого знаешь, так же, как на того, кого не знаешь; на того, кто имеет доступ к твоей персоне, так же, как на того, кто далек от твоего дома».

Если Рехмир относился к своим обязанностям всерьез, его положение как судьи было, вероятно, самым ответственным. Он, по доверенности, отправлял правосудие, которое стояло выше суда смертных; перед ним 40 кожаных кнутов, которые были символами наказания, которое он мог назначать по выбору. Долгое время эти 40 нарисованных предметов считались свитками, содержащими тексты свода законов, на основе которых принимал решения визирь; и как текли у египтологов слюнки в надежде найти когда-нибудь такие свитки! Но, как ни странно, египтяне не имели свода законов. Другие народы Ближнего Востока имели; наиболее известны законы Хаммурапи, но в том же регионе есть и более ранние примеры. Хотя, возможно, вовсе не странно, что у египтян, насколько нам известно, не было кодифицированного права. Ведь приговоры царя-бога и его доверенных слуг исходили, по определению, прямо с небес.

Рехмир подразумевает в своих текстах, что Тутмос тщательно контролировал своих подчиненных; если так, то он, очевидно, был доволен, ибо оставлял на них управление Египтом каждые полгода, когда решал свои военные задачи. Большинство последних девяти походов царя были инспекционными поездками, мягко напоминавшими сирийским династам, что, хоть они и далеко от Египта географически, всего лишь дни отделяют их от всевидящего ока и всемогущей длани фараона. Десятая военная кампания должна была быть посвящена более серьезной проблеме – возрождению оппозиции царя Нахарина и его союзников. Военные действия, которые предпринял по этому случаю Тутмос, обескуражили гордых сирийских князей на много лет вперед. Даже в относительно мирных инспекционных поездках Тутмос поддерживал высокий уровень эффективности. Гавани постоянно снабжались припасами, в гарнизонах шло обучение войск. Дань продолжала притекать, пополняя сокровищницы царя и богов.

Тутмос одолел Хатшепсут, сокрушил Митанни и создал могучую империю; но была в его прошлом одна тень, которую так и не удалось прогнать. Еще раз – и в последний – на сцене появляется князь Кадеша, появляется из тумана, так долго скрывавшего его деятельность, чтобы встать против боевого сокола Египта. Мы не слышали об этом человеке со времен битвы при Кадеше, 10 лет назад, когда он таинственно исчез из осажденного города перед его падением. Где он был, к чему стремился, мы не знаем; но теперь он был готов в последний раз попытать счастья. Он заручился могущественной поддержкой Нахарина и приморских городов. Его главным союзником был город-государство Тунип, к северу от Кадеша. Тутмос сражался в Сирии 19 лет, но, проиграв эту битву, он терял все, что завоевал.

Стареющий царь (ему было, вероятно, за сорок) немедленно принял вызов. Весной сорок второго года его царствования в море заметили флот Тутмоса, двигавшийся к гавани на северном побережье Сирии. Вместо того чтобы двинуться к Кадешу вверх по реке, Тутмос решил вначале отрезать город от его северных союзников. Тунип задержал его на время, но он взял его и повел свои войска вверх по реке Оронт на Кадеш. И здесь Аменемхаб, старый солдат, отрубивший хобот слону, совершил свой второй великий подвиг.

Битва была яростной с обеих сторон. Ставки были громадными, и князь Кадеша знал это. В последней отчаянной попытке повернуть ход событий в свою пользу он пошел на хитрость: выпустил из города кобылу и погнал ее к египетской армии. Возбужденные жеребцы поддались искушению, и колесницы начали путаться. Победа повисла на волоске, и тут Аменемхаб бросил на чашу весов свой меч. Спрыгнув со своей колесницы, он догнал кобылу и убил ее. Из чистого щегольства он отрубил ей хвост и преподнес царю. Атака на город должна была начаться сразу, в эпосе не может быть иначе. Под оглушительный хохот своих воинов эпический царь должен был бросить вперед свою армию, размахивая кобыльим хвостом. Аменемхаб, воодушевленный успехом, был первым на стенах. За ним карабкались закаленные ветераны сирийских войн. Против таких людей и такого вождя Кадеш не имел шансов. Город пал, и с ним рухнули последние надежды сирийских городов на независимость.

Но что же случилось с князем Кадеша, который не желал признавать поражений? Еще раз можем мы призвать проклятие Брэстеда на иссохшую душу бюрократа, которого во всех походах интересовала только добыча. Но мы можем предположить судьбу тутмосовского архиврага из молчания, которое последовало. Ни разу за 10 лет, что оставались фараону, Сирия не бунтовала против своего повелителя. Мы не можем вообразить себе такую летаргию с беспокойным князем на свободе. Второе взятие Кадеша не было итогом долгой осады, как первое. Тутмоса в тот год задержало сопротивление Тунипа, и он просто не имел времени на подобную роскошь. Кадеш египтяне взяли штурмом, и у князя, скорее всего, не было возможности вновь бежать. Погиб ли он в битве, в последней безнадежной попытке спасти свой город, когда вооруженные до зубов, закованные в бронзу воины Египта штурмовали стены, или был схвачен Тутмосом и казнен, как величайший мятежник? В надписях Тутмоса нет упоминаний о казни врагов, которые были, с эгоцентричной египетской точки зрения, повинны в мятеже и измене. Конечно, нельзя с уверенностью заключить из этого молчания, что казни вообще не имели места. Но мы все же предпочитаем думать, что князь Кадеша погиб в битве. Мы сочувствуем ему. Три раза он сражался против самого непобедимого воителя своего века, человека, которому многие из князей трусливо покорились, даже не подняв копья. Мегиддо, Кадеш и снова Кадеш… Интересно было бы найти в один прекрасный день похороненные архивы потерянной столицы Нахарина и узнать, что они говорят о своем союзнике из Кадеша. В глазах своих людей он был, вероятно, патриотом и героем, но в глазах египтян – просто еще одним бунтовщиком.

Так окончилась, через 20 лет, военная карьера Тутмоса III. Он был прежде всего солдат, и именно поэтому мы отвели так много места рассказу о его военных кампаниях. Но и другие его достижения весьма значительны на фоне деятельности других фараонов, которые не проводили полжизни в походах. Рехмира отмечает его всемогущество; кое-что, конечно, можно списать за счет придворной лести, но нет сомнений, что Тутмос с толком использовал свои ежегодные 6 месяцев пребывания в Египте. Он объезжал страну, инспектируя каналы, города и урожаи, он приказал тщательно записывать ход своих кампаний и их результаты. Из всех сооружений его правления самыми знаменитыми стали великие обелиски. Они имеют любопытную историю; ни один из них не возвышается сегодня в Египте, зато они буквально разнесли славу Тутмоса на весь мир. Обелиск в Центральном парке в Нью-Йорке возвышался когда-то над храмом Тутмоса в Гелиополе, парный ему стоит на набережной Темзы в Лондоне.

Когда Тутмос вернулся домой после второй битвы при Кадеше, ему оставалось еще 10 лет жизни. В течение этого времени он много занимался делами Нубии, которая теперь вливала в египетское казначейство фантастическое количество золота. В год своего пятидесятилетия он сам посетил свои южные владения, которые теперь простирались до четырех нильских порогов.

Возможно, самым долгосрочным результатом жизни этого человека была не сама великая империя, которую он создал, а изменения, происшедшие при нем в Египте. Были затронуты почти все стороны жизни общества, и некоторые изменения должны были принести плоды только в отдаленном будущем, и такие плоды, предвидеть которые не мог даже Тутмос Великий.

Некоторые результаты вполне очевидны. Сильно видоизменяется, приобретая более организованный характер, египетская армия. Она перестала быть любительской, торопливо собиравшейся для очередной военной кампании. Уже начиная с Яхмоса в ней имелось прочное ядро профессиональных солдат, с наемниками из Нубии в качестве элиты; эти люди служили в отряде царских телохранителей, а в мирное время – в городской полиции. Но армия, которая сражалась ежегодно в течение 20 лет, избавилась от любительщины; люди знали свое дело, и те, кто уцелел, приносили домой богатства, которых отцы их никогда не видели. Империю, с таким трудом завоеванную, нужно было удержать. Это предполагало создание гарнизонов – хоть и небольших – в завоеванных городах. Армейская организация усложнилась, появились кадровые офицеры, квартирмейстеры, корпус связи, общая отчетность (в дополнение к колесницам, пехоте и морским силам). Впервые профессиональный воин, как член группы и как индивид, сделался в государстве силой.

Другим очевидным результатом было влияние громадных богатств, притекавших в Египет с севера и с юга. Нувориши приобрели дорогостоящие вкусы, и их аппетиты все более возрастали. Ни один состоятельный дом не обходился без парочки рабов-азиатов, и утонченные египтяне пересыпали свою речь иностранными словечками и даже обращались к поклонению новым богам.

Новые люди и новые идеи часто оказывают благоприятное влияние на культуру, в которую они вторгаются; в оптимальных случаях брак старого и нового дает рождение цивилизации, которая выше цивилизации любого из родителей. Но одно из следствий вторжения иностранных идей в Египет было не столь привлекательным. Речь идет о влиянии на египетское искусство. Ремесленники и художники рано развили свое искусство, и каноны вкуса были полны прекрасной гармонии. Лавина новых приемов, пришедших из завоеванных стран и других империй, не всегда ассимилировалась с легкостью. Содержание гробницы Тутанхамона показывает окончательную деградацию чистого классического стиля; многие объекты исключительно изящны, прекрасно выполнены, но один или два ужасающе вульгарны в отношении вкуса. Есть одна лампа, в частности, которая всегда вызывает у меня зубовный скрежет. Ремесленная работа весьма изобретательна: алебастровый сосуд, образующий центральную часть лампы, двойной, и на одной из внутренних поверхностей нарисована яркими красками сценка. Когда зажигают масло, притекающее в сосуд, сквозь прозрачный камень становятся видны фигурки. Центральный сосуд в форме вазы весьма привлекателен сам по себе, хотя его линии уже не имеют грации более ранних ваз. Но на обеих сторонах сосуда добавлены декоративные элементы (коленопреклоненные фигурки, растения, картуши), образующие очень неуклюжую композицию, которая в целом слишком тяжела для размеров центральной вазы.

Мы могли бы продолжать описание того, что изменилось в империи с ее расширением, но одно необходимо подчеркнуть особо. Это фантастическое богатство и власть, которые начали притекать великому государственному богу Амону. Среди множества богов Египта было около дюжины более великих, чем остальные: Ра из Гелиополя, очень древний солнечный бог; Птах из Мемфиса, покровитель ремесленников и художников, которому (среди других богов) приписывалось сотворение мира; Осирис, Исида и их сын Гор; другой Гор, сокол и солнечный бог; Тот, божественный писец с головой ибиса, и прочие. Все они были древнее по достоинству, чем «выскочка» Амон; но ни один из них, за исключением, может быть, Ра, никогда не пользовался таким преобладанием, как фиванский бог. Через удобный процесс, называемый синкретизмом, Амон смог поглотить потенциальных соперников по пантеону; среди других богов он поглотил самого Ра и стал известен как Амон-Ра. Это не означает, что храмы Ра были закрыты. Его древний культ сохранялся, как и прежде, но Амон смог теперь присвоить атрибуты и качества почитаемого бога солнца. Поскольку фараоны-завоеватели шли в битву под эгидой Амона-Ра, они соответственно приписывали свои победы его помощи и считали вполне уместным, что он должен быть вознагражден. Так возник порочный круг: чем могущественнее становился Амон, тем больше возрастал размер его награды; чем богаче он становился, тем больше возрастала его власть, то есть власть высшего жречества. Было бы ошибкой рассматривать египетскую историю с этого момента как конфликт между светской властью, воплощенной в царе, и духовной мощью Амона-Ра и его жрецов. С египетской точки зрения такого разделения не могло существовать, и сюда входило множество других факторов. Однако Амон с соколиной головой, держащий инсигнии власти в человеческих руках, начал отбрасывать длинную тень на плодородную зеленую долину Нила. Тутмос III взрастил ряд невиданных чудовищ, нарушавших нерушимость божественной царской власти; и это было, быть может, наиболее угрожающим знаком из всех.

Тутмос как царь, конечно, не сомневался в будущем. Верхушки его грандиозных обелисков, покрытые золотом, каждое утро ловили лучи восходящего солнца и посылали сверкающие искры через долину Нила. Рабы в странных цветных одеждах, говорящие на смеси чуждых языков, заботились о делах земли и трудились рядом с изящными гладколицыми египтянами. Даже с престолонаследием было все в порядке, ибо Тутмос имел сына.

В жизни Тутмоса военные и административные подвиги настолько затмевают все остальное, что мы не упоминали о его семейной жизни. Кстати, о ней и известно немногое. Любивший жену Аменхотеп III имел царицу, которая была яркой личностью сама по себе. Ахенатон питал почти байроническую страсть к своей красавице жене, а старый развратник Рамзес II интересует нас исключительно из-за количества женщин, которых он приобрел. Но Тутмос III в отношении слабого пола оставляет впечатление аскета. Быть может, он пресытился женским обществом в лице Хатшепсут.

Довольно странно, однако, что две из его жен были, как полагают, дочерьми этой женщины. Одна из них, Нофрура, возможно, не дожила до брака со своим единокровным братом. Она была, несомненно, ребенком Хатшепсут, но она – только призрачная тень женщины. Царицей, которую Тутмос действительно чтил, была другая. Поразительно, что Тутмос позволил женщине, восседавшей рядом с ним на троне, зваться именем женщины, которую он ненавидел, – Хатшепсут. Мы не уверены, что она была дочерью своей тезки: единственное, что предполагает родство, – это ее имя. Однако в данных обстоятельствах это кажется весьма весомым подтверждением. Хатшепсут – не то имя, которое Тутмос хотел сохранить по сентиментальным причинам.

Хотя, возможно, он не находил женское общество особенно привлекательным, Тутмос был не более моногамен, чем любой другой фараон. Три женщины из его обширного гарема найдены похороненными в одной гробнице (факт, опубликованный Х.Ф. Уинлоком в 1948 г.). Эти дамы имеют иностранные имена, напоминая нам об Александре Великом; быть может, Тутмос предвосхитил македонянина, разглядев потенциал внешних завоеваний через брак. Три юные дамы были, однако, не более чем младшими членами царской семьи; ввиду этого факта богатство их похоронного убранства поразительно. В 1948 г. Уинлок оценил стоимость использованного золота и серебра в 6800 долларов. В древние времена его ценность была значительно выше, а драгоценные металлы составляли только часть убранства гробницы. Каково же было сокровище, похороненное с телом самого царя-завоевателя!

К концу жизни стареющий царь посадил сына рядом с собой на трон. Около года спустя, 17 марта 1447 г. до н. э., Тутмос III «поднялся к небесам; он присоединился к солнцу, божественный царь воссоединился с тем, кто зачал его».

Сегодня каждому туристу, посещающему Фивы, непременно покажут батальные рельефы Тутмоса III и попотчуют рассказами о подвигах великого воителя. Но когда, преисполнившись почтительного восхищения, он спросит имя могущественного полководца, ему сообщат, что воитель этот был не кто иной, как Рамзес II. Конечно, можно получить грамотного гида – в Египте их много. Но средний драгоман и гид все еще связывает слово «великий» с Рамзесом, единственная знаменитая битва которого была триумфом эгоизма и плохой стратегии. Тому есть веская причина – Рамзес ухитрился поставить свое имя на каждом пустом участке каждой стены в Египте. Но эпитет «великий», если уж применять его к кому-либо из царей Египта, без сомнения, принадлежит Тутмосу III, даже если судить о нем только по материальным результатам его кампаний. В век, привыкший к жестокости (хотя не таких масштабов, как в христианской Европе), он проявлял милосердие; в эпоху, когда смерть была обычным уделом побежденных, он щадил павших. Уж по меньшей мере он заслуживает возвращения престижа, отнятого напыщенным Рамзесом. Поэтому я предлагаю копию картушей Тутмоса III, чтобы читатель этой книги мог узнать их при первом визите в Страну красной и белой корон.

Способность идентифицировать парочку картушей небесполезна и порой может достаточно встревожить гида, заставив его контролировать свое воображение в будущем. Картуш может быть полезен и тогда, когда читателю-туристу захочется привезти домой скарабея на память о поездке в Египет. Царское имя, которое чаще всего начертано на этих маленьких амулетах, – это имя Тутмоса III, ибо его соотечественникам, и древним, и нынешним, известна очень хорошо магическая ценность такого имени. Только удостоверьтесь, что вы покупаете имитацию, а не настоящего скарабея. Разницы между ними в каирских антикварных лавках никакой, ни по виду, ни по происхождению. Разница только в цене.

Картуши Тутмоса III.

Левый читается Мен-хепер-ра, правый – Тут-мос.

И не забудьте внести в свою программу посещение гробницы Тутмоса, когда будете в Фивах. Центральный аттракцион Долины царей, напротив Луксора, – это гробница Тутанхамона. В течение сезона эта часть долины слишком забита людьми, ибо там же находятся другие гробницы, популярные среди туристов. Но если вы обуты в надежные башмаки, вы можете предпринять короткую прогулку, всего в несколько сот ярдов, к маленькому каньону в скальном уступе, вдалеке от кипящего центра внимания. Здесь вы узнаете странное ощущение тайны и одиночества, которое давали когда-то эти вечные жилища. Сегодня вы можете взобраться по шаткой деревянной лесенке к отверстию в скале, где некогда погребальный кортеж, раскачиваясь, нес набальзамированное тело Тутмоса Великого. По расположению и атмосфере это одна из самых впечатляющих гробниц Долины царей, и она имеет и другие права на славу. Погребальная камера – одна из самых великолепных по росписям во всем Египте. Но не забудьте про надежные башмаки.

Мумия Тутмоса не была найдена в его гробнице. Представители второй древнейшей профессии добрались до нее задолго до того, как родились наши самые далекие непосредственные предки. Но благодаря отчаянным усилиям группы благочестивых жрецов в последние дни умирающего величия Египта тело его уцелело. Эту историю мы расскажем в свое время. Сегодня мумия Тутмоса лежит в Каирском музее, среди равных ему. Возраст и время иссушили его лицо, но одна черта до сих пор остается неизменной – великолепный нос Тутмосидов.

Глава 7. Сила и слава.

Картуш Аменхотепа II.

Мы истратили на Тутмоса III чуть ли не весь наш запас превосходных степеней, но не беда; какое-то время они нам не понадобятся. Не то чтобы сын завоевателя не был достаточно сильным правителем. Если можно верить историям, которые дошли до нас (а верить, вероятно, нельзя), он превзошел в воинских подвигах даже своего знаменитого отца. Тутмос III пробивал стрелой на девять дюймов медную мишень двухдюймовой толщины. Аменхотеп II проделывал то же самое с трехдюймовой мишенью. Он так натренировал своих коней, что они не потели даже на галопе. Он греб на лодке (десятиметровым веслом) четыре мили без остановки, остальной экипаж из 200 человек выбился из сил намного раньше. Он мог обогнать в беге кого угодно в Египте, и ни один человек не мог натянуть его лук.

Все это бахвальство безвредно, хотя и лживо. Но Аменхотеп не был добрым царем. Вскоре после смерти отца он был вынужден возглавить военный поход в Сирию, чтобы подавить мятеж местных князей, отказавшихся платить дань Египту. Отчет о первой сирийской кампании Аменхотепа оставляет неприятный осадок. Вероятно, реальные события не слишком отличались от того, что происходило при его отце; но имеется заметная разница в выборе деталей, которые Аменхотеп II пожелал запечатлеть для потомства. Огнем и мечом прошелся он по Палестине и Сирии. Захватив семерых мятежных князей, Аменхотеп доставил их в Фивы, повесив вниз головой на носу царского судна. Затем он лично проломил им головы и выставил тела шестерых для всеобщего обозрения в своей столице. Труп седьмого был доставлен в Нубию и повешен на стенах Напаты в качестве урока нубийцам.

Как акт варварства, это вполне умеренно в сравнении с повседневной деятельностью ассирийцев или утренними молебнами ацтеков. Подобная техника еще использовалась в просвещенной Англии в просвещенном XVIII столетии нашей эры. Правда, англичане распоряжались трупами более экономично: они разрубали их на куски, чтобы шире распространить эффект – голову сюда, туловище туда, все годилось в дело. Одним из самых популярных художественных мотивов в египетских рельефах той поры было изображение фараона, проламывающего черепа врагов или пленников. Быть может, это был ритуальный акт, выполнявшийся перед Амоном-Ра по окончании успешной кампании. Но отец Аменхотепа мог запечатлеть деяния получше раскалывания черепов.

Как бы мы ни осуждали приемы Аменхотепа, они оказались эффективными. Одна кампания в Сирии и одна в Нубии успокоили эти области, и фараон провел оставшиеся годы своей жизни, как и подобает царю – высекая обелиски, строя храмы в Карнаке, выкапывая свою гробницу и, надо полагать, стреляя из лука в цель. Он также наслаждался тем, что можно деликатно резюмировать как «вино, развлечения, женщины». Однажды Аменхотеп почувствовал тоску по прошлому и решил написать письмо некоему старому товарищу и собутыльнику. Этот чиновник, который находился в одной из нубийских крепостей, был так польщен письмом, написанным собственной рукой царя, что запечатлел его на камне. Джордж Рейснер нашел его в Семне.

Я не собираюсь переводить этот текст – вряд ли я бы смогла, даже если бы захотела. Авторитеты расходятся в интерпретации некоторых наиболее интересных отрывков, а весь документ оставляет впечатление редкостной бессвязности. Такое впечатление часто производят поврежденные надписи, но в этом случае я склонна задуматься над тем, насколько бессвязность связана с состоянием, в котором Аменхотеп писал письмо. Что нам делать, например, с дамами, которые фамильярно упоминаются, как служанка в Библе, малышка в Алалахе или старуха в Арафе? Оскорбляет ли Аменхотеп своих соперников, князей этих городов, унизительными эпитетами или просто напоминает своему другу о некоторых совместных похождениях в прошлом? Я полагаю, это необычное письмо можно было бы интерпретировать как знак искренней дружбы двух веселых солдат. Хотя я предубеждена против Аменхотепа II, мы должны, однако, сказать, прежде чем оставить тему, что в притязаниях фараона на искусство лучника, возможно, было зерно истины. Впрочем, не более чем зерно.

Его лук был погребен с Аменхотепом в гробнице в Долине царей, где была найдена его мумия, одна из немногих мумий, которые долежали до нашего времени в своих первоначальных гробницах. Грабители добрались до нее и унесли все ценное из гроба и с тела. Затем, когда Египет впал в предсмертную болезнь, хищения в царских могилах сделались нестерпимыми, и жрецы ради безопасности перенесли тела древних царей в тайные хранилища. Одним из выбранных хранилищ была гробница Аменхотепа II, и со временем он получил 13 тел других царей для компании. Когда в 1898 г. хранилище было обнаружено, тело Аменхотепа, после того как прочие мумии были перевезены в Каирский музей, было оставлено в саркофаге. Причины были сентиментального свойства; всегда находилось горластое меньшинство, которое считало, что останки египетских фараонов нужно оставлять в почетных гробницах, а не выставлять напоказ любопытным туристам. Они полагали, что это безопасно, поскольку все знали, что на мумиях уже давно не было ничего достойного внимания воров. Однако древняя традиция ограбления могил – одна из египетских традиций, передающихся от отца к сыну вплоть до наших дней; и некоторые парни в окрестностях Фив, по-видимому, не читали газет. В 1902 г. они еще раз вломились в гробницу Аменхотепа, порылись в погребальных покровах и не нашли ничего, кроме мумии. Удивительно, что воры побеспокоились все проверить, ибо тайная информационная система среди братства не слишком легальных профессий намного эффективнее, чем система археологических бюллетеней, и воры в первую очередь должны были проверить место, прежде чем грабить его. Быть может, сработали старые привычки, которые, как известно, умирают долго.

Наследником Аменхотепа стал его сын – Тутмос IV. Его личность покрыта туманом, не существует отчетливого образа, приятного или наоборот. Он предпринял с армией обычные походы в Сирию и Нубию, чтобы подавить вспыхнувшие там мятежи. Он благочестиво завершил и воздвиг обелиск, который его дед и тезка Тутмос III начал в Карнаке. Этот крупнейший из уцелевших обелисков находится сейчас в Риме и напоминает об обоих Тутмосах. Единственной интересной надписью, оставленной Тутмосом IV, является надпись на стеле, угнездившейся между лапами Сфинкса в Гизе, где ее можно за умеренную плату посмотреть и сегодня. Стела рассказывает историю о том, как Тутмос, будучи еще молодым принцем, после утомительной охоты прилег отдохнуть в тени огромного каменного зверя. Во сне бог солнца, образом которого, как тогда думали, и был Сфинкс, явился к нему и попросил расчистить песок, который скрывал большую часть громадной статуи. В награду Ра обещал, что молодой человек унаследует трон. Тутмос получил корону и сдержал свое обещание. По мнению некоторых египтологов, эта история показывает, что Тутмос первоначально не был наследником. Божественное вмешательство было популярным заменителем легитимности, и эта версия, возможно, имеет под собой некоторые основания. Но сама наша неуверенность в этом пункте, в период египетской истории, относительно хорошо документированный, показывает, как мало мы в действительности знаем и как много нам еще предстоит узнать.

Теперь пора прояснить одно, а именно: нужно больше, чем пробковый шлем и лопата, чтобы сделать египтолога. Большинство книг по археологии, написанных для профанов (неприличное слово, за которое я извиняюсь), рассказывают и пересказывают отчеты о раскопках так, как будто бы раскопки являются единственным источником археологических данных. Время от времени делаются попытки отдать должное лингвистам, и тогда вспоминают Розеттский камень, жизнь Жана Франсуа Шампольона и его дешифровку иероглифов. Филология и раскопки, конечно, важны для археологии, но, как я пыталась показать, едва ли существует такой аспект знаний, который не перемалывается на мельнице археолога. Один из неожиданных предметов, с которым ему придется столкнуться – по крайней мере, в Египте, – это генеалогические исследования. Вообще говоря, семейным древом интересуются обычно только веточки этого дерева. Но генеалогии древних египтян могут дать археологу важнейшую информацию о таких делах, как наследование, брачные обычаи и семейная жизнь. Царское генеалогическое древо конечно же является законным предметом исторического исследования. Английскому историку, например, нелегко было бы рассматривать период Войны Алой и Белой розы и подъем династии Тюдоров без выяснения супружеских – и иных – связей сыновей Эдуарда III. В Египте царские генеалогии особенно важны, ибо они бросают свет на проблему, которая до сих пор остается спорной, – проблему наследования трона.

Мы знакомы с относительно современными решениями этой проблемы, когда право на трон переходит от отца к старшему сыну. Королевские дочери иногда приемлемы вместо сыновей, иногда нет, но обычно именно потомство царствующих монархов, королей или королев, получает магическую санкцию короны.

Но эта процедура не была универсальной. В Нубии, к югу от Египта, корона, прежде чем вернуться к старшему сыну, переходила к братьям царя – практичная процедура, позволяющая избежать правления малолетних монархов и связанных с этим зол. Антропологи собрали немало примеров еще более странных правил монархического наследования; имеются слухи об обществах, где королев предпочитают королям.

Поскольку в обязанности царской (и королевской) власти до самого недавнего времени включалось предводительство национальными вооруженными силами, неудивительно, что в большинстве эпох и областей предпочтение отдавалось правителям-мужчинам. Первичная биологическая функция царицы периодически мешала бы выполнению военных обязанностей, какой бы амазонкой она ни была по талантам и личным качествам. В одной вещи мы можем быть уверены: египетская царица не была и не могла быть правящим монархом. Хатшепсут – исключение, подтверждающее правило, и мы уже видели курьезные средства, которыми пришлось подкреплять царскую догму, чтобы справиться с ее позицией женщины-Гора.

Однако большинство египтологов полагает, что царица занимала своеобразную и важную позицию в отношении наследования. Царица не могла править, но она одна могла передавать право править. Юридически ее муж получал трон только в силу ее брака с ним, и ее сын имел первоочередное право – не на корону, нет, но на следующую царицу, которая должна была обычно быть его сестрой, дочерью его матери. Мистическая святость передавалась от матери к дочери, сын в этом не участвовал. Если царица-наследница имела только дочерей, это тем более обязывало следующего царя (который мог быть сыном ее мужа от младшей жены) жениться на ее старшей дочери, наследнице-принцессе.

Эта схема наследования намного сложнее, чем добрая старая европейская процедура, в которой святость и корона принадлежали одному человеку. Египетский вариант проблемы еще более осложняется тем фактом, что никто никогда не указывал древним египтянам на добродетельность моногамии. Если мы собираемся постулировать теоретическую персону под названием «принцесса-наследница», нам придется вначале найти ее в переполненном гареме. Я когда-то написала диссертацию по этой проблеме, так что могу заявить с некоторой уверенностью, что нет титула царицы, который отличает царственную наследницу. Если эта «должность» была настолько важной, надо полагать, она должна иметь собственный титул. Можно прибегнуть к дедукции. Например, если наследницу родила царица, она должна быть дочерью царя. Дочь царя – обычный титул в Древнем Египте, слишком обычный. Он не отличает одну принцессу от другой, если их надо как-то отличать. Сделаем еще один шаг – если наследница-жена так важна для правящего монарха, мы должны ожидать, что ее почтят позицией главной жены. Теперь мы знаем, что не все главные жены были наследницами-принцессами или даже царскими дочерьми. Возможно, в этих случаях царь не имел сестер и мог выбирать супругу по своему вкусу. Но сегодня нет способа доказать это.

Затруднение в том, что у египтян не принято было записывать даты рождений и смертей членов своей семьи. Иногда возникает чувство, что цари отмечали своих сыновей и дочерей, только когда случайно вспоминали о них; на вновь найденных рельефах и надписях все время «выскакивают» новые дети. Порой царь демонстрирует нам свою коллекцию сыновей и дочерей, иногда называя их по именам, иногда нет. Но никогда или почти никогда нам не дается той информации, которую мы хотели бы иметь: возраст, имена, родители. Ввиду этих провалов в нашем знании почти невозможно построить теорию, которая бы не разваливалась. Обычно делается прыжок от допущения A к допущению D, пустые B и C заполняются беглыми замечаниями об отсутствии противоречащих свидетельств.

Чтобы еще больше запутать проблему, добавим, что египетские высказывания о родстве очень туманны. Давно признано, что слова «брат» и «сестра» необязательно предполагают кровные узы. Это ласковые обращения, эквивалентные словам «милая», «дорогой», порой даже «муж» и «жена». Но понадобилось несколько лет, чтобы египтологи пришли к неприятному заключению, что слова «отец» и «сын» равно обманчивы – слово «отец» может применяться царем к деду и даже к более отдаленному предку; слово «сын», кажется, применялось и к внукам. Мы еще держимся за то, что «мать» и «дочь» означают то, что должны означать, но никогда нельзя быть уверенным, что вновь открытые надписи не вышибут смысл из этих слов тоже.

Помня об этих бодрящих фактах, займемся конкретным случаем – семейным положением Тутмоса IV. Оно ставит некоторые интересные проблемы – не для Тутмоса, насколько нам известно, но для археологов. Первое – мы подозреваем, что мать Тутмоса не была царской крови. Подозрение подтверждается негативным свидетельством: эту даму никогда не называют дочерью царя. Таким образом, пока мы не найдем текст, конкретно называющий ее родителей, мы можем установить ее социальный статус только как вероятный. Следующим шагом, если следовать теории легитимности через «наследницу», может быть поиск среди жен Тутмоса IV принцессы царской крови. Если она существовала, то должна была быть его единокровной сестрой – дочерью отца Тутмоса Аменхотепа II от царственной супруги, которая не была матерью Тутмоса IV, поскольку эта последняя (как мы думаем) была не царской крови.

Одной из жен Тутмоса была принцесса Митанни, которая не могла быть египетской наследницей. Другая жена была женщина со странным непереводимым именем, которое, ввиду своей уникальности, возможно, вовсе не имя. Третья супруга Тутмоса IV – дама по имени Мутемвия, которая была матерью его наследника. Мы допускаем, что она была не царского рода, поскольку она, как и мать Тутмоса, не имела титула дочери царя.

Здесь двусмысленность задачи, кажется, достигает предела, но далее дело становится еще запутанней. Ибо возможно, что речь вовсе не идет о трех царицах; с помощью умственной гибкости, которой наделены все истинные историки, мы можем свести троих к одной. Например, митаннийская принцесса могла взять египетское имя Мутемвия. Женщина с непроизносимым именем может быть замаскированной митаннийской принцессой и (или) Мутемвией. Титулы этих дам (сколько бы их ни было) еще больше запутывают дело. Азиатских принцесс не называли царскими дочерьми. Мутемвию не называли царской дочерью. Таинственно поименованную царицу называют царской дочерью, что делает ее идентификацию с одной или обеими другими царицами довольно сомнительной. Да и все это вообще крайне сомнительно, и я не вижу отсюда выхода. Единственное, на что можно разумно указать, – это на то, что не существует доказательств, касающихся вопроса о принцессе-наследнице, ни за, ни против; неясно даже, кто был кто. Можно, конечно, заявить, что у Тутмоса IV была еще одна царица, неизвестная нам, которая и была принцессой-наследницей, но логически это очень слабо. Когда вам позволено придумывать необходимые доказательства, вы можете доказать все что угодно.

Короче, вся эта теория царственных наследниц мне очень не нравится. Я не утверждаю, что она неверна (хотя втайне считаю именно так), но утверждаю, что в настоящий момент имеющейся информации недостаточно, чтобы построить теорию.

Забудем теперь о женах Тутмоса IV и перейдем к его сыну и наследнику Аменхотепу III. Интервал от царствования этого третьего Аменхотепа до конца правления XVIII династии составляет отдельный междинастический период. Археологи называют его «веком Амарны». Формально он начинается с царствования сына Аменхотепа III, Аменхотепа IV, более известного под именем Эхнатон, но тенденции, достигшие вершины в инновациях этого периода, появились при Аменхотепе III, и поэтому я хотела бы подробнее рассмотреть его правление.

Мы не можем жаловаться, как в случае с Тутмосом IV, что правители «века Амарны» бесцветны и лишены индивидуальности. Аменхотеп III и его супруга, царица Ти – экстраординарные личности, а их сын Аменхотеп IV-Эхнатон вызвал среди египтологов больше споров, чем какой-либо другой фараон. Однако самым знаменитым царем Амарнского периода был зять Эхнатона и внук Аменхотепа III. Он известен не героическими деяниями или странностями характера. Можно сказать, что он знаменит, поскольку его не помнят, потому что он был забыт миром на 3 тысячи лет.

Глава 8. Великая ересь.

Картуш Эхнатона.

Арабы называют его Бибан-эль-Молюк – Долина царей. Это узкое ущелье в западном скальном уступе, напротив современного Луксора, – одно из самых пустынных мест на земле. Здесь не растет ничего: ни деревца, ни кустика, ни травинки. Солнце бьет с вечно безоблачного неба, сверкающая синева которого – единственный цвет, составляющий контраст монотонному, ничем не оживляемому темно-золотистому тону скал и песка, холмов и дна долины. И однако эта пустыня заслуживает своего имени, дышащего великолепием. Она буквально как улей пронизана гробницами, которые тысячелетиями хранили богатейшие сокровища, когда-либо предназначенные для почитания мертвых. Из-под этих голых камней Говард Картер и лорд Карнарвон извлекли сказочное погребальное убранство гробницы Тутанхамона.

Под непочтительной журналистской кличкой Кинг Тут этот молодой человек лучше известен миру в целом, чем любой из великих правителей Древнего Египта. Открытие гробницы создало больше рекламы и сенсаций, чем почтенный мир археологии когда-либо знал. История находки была рассказана и пересказана множество раз; но лучший и самый волнующий отчет принадлежит, без сомнения, самому Говарду Картеру.

Содержимое гробницы Тутанхамона сегодня выставлено в Национальном музее Каира. Знакомство с египетскими коллекциями других музеев, с их ящиками с потрескавшейся керамикой и рядами безвкусно расписанных гробов, не способно подготовить туриста к тому, что он увидит в Каире. Чтобы поверить этому, надо действительно это видеть. Среди сотен предметов из гробницы я больше всего люблю позолоченный ларь с его четырьмя богинями-защитницами. Сам ящик содержит четыре сосуда с внутренностями мертвого царя. Четырех богинь можно отличить друг от друга только по головным уборам; они стоят с протянутыми руками, обнимая и охраняя драгоценное содержание ларя. Это хрупкие защитницы; маленькие фигурки по-детски тонки, и в нежных личиках отсутствует вызывающая трепет печать божественности. Предполагается, что моделью для фигурок была юная супруга Тутанхамона, которая, вероятно, была еще подростком, когда изготовлялся ларь. Теория правдоподобна: четыре статуэтки так похожи, что каждое из лиц могло быть копией других и портретом одной и той же девушки. Лица очаровательны, прелестны, и маленькие тела – тела очень юных девушек.

Самые ценные предметы содержатся в Комнате драгоценностей, которая запирается, как сейф. Грабитель, которому удалось бы опустошить только одну эту комнату, поистине мог бы считаться царем воров, но ему понадобился бы автофургон и целый полк помощников, да и рынок сбыта для подобной добычи найти было бы трудновато. Самый внутренний гроб Тутанхамона – это 300 фунтов чистого золота, с портретной головой, которая, по моему мнению, является одной из самых прекрасных вещей, найденных в Египте. Портретная маска, покрывающая голову мумии, также из чистого золота. Затем имеются браслеты и пекторали, перстни и серьги, амулеты и ожерелья, все из золота и драгоценных камней. Египтяне не работали с настоящими драгоценными камнями. Они знали и использовали то, что мы называем полудрагоценными камнями, – бирюзу, аметист, сердолик, лазурит, оникс, яшму, и использовали с поразительным мастерством. Сочетание цветов на инкрустированной крышке гроба великолепно: черно-синие, оранжево-красные и бирюзовые тона на фоне мягко поблескивающего золота.

Любой предмет из этой гробницы стал бы гордостью средней музейной коллекции, а таких предметов там сотни. Содержимое гробницы стоит многие миллионы долларов; но как образцы культурной и художественной жизни ушедшей эпохи они просто не имеют цены. И все же в одном смысле гробница Тутанхамона принесла ученым разочарование.

Сам Тутанхамон был второстепенным фараоном, который умер в восемнадцатилетнем возрасте, процарствовав всего девять ничем не примечательных лет. Тем не менее, когда было объявлено об открытии гробницы, появились надежды, что она содержит исторический материал, который бросит свет на одну из самых интригующих фигур всего древнего мира – фигуру предшественника и тестя Тутанхамона, фараона-еретика Эхнатона.

Если собрать все статуи египетских царей от древнейших до позднейших времен и расположить их в хронологическом порядке, на первый взгляд их можно принять за портреты одного и того же человека. Художественный канон допускал мало отклонений, а его правила применялись к изображению божественного повелителя самым строгим образом. Разумеется, от периода к периоду наблюдаются некоторые стилистические вариации и можно даже различить семейное сходство. Однако длинный ряд мужских фигур по внешности будет одинаков: строгие красивые лица и крепкие мужественные тела, широкие плечи и узкие бедра, никогда ни намека на толстый живот или двойной подбородок. Все похожи, исключая одного, и этот один выделяется среди остальных почти шокирующим несходством. Длинное изможденное лицо с глубоко посаженными глазами и ввалившимися щеками, странно деформированное, почти женское тело. Это Эхнатон, которого Джеймс Генри Брэстед назвал «первой индивидуальностью в истории».

Брэстед дал Эхнатону честь основателя первой в мире монотеистической религии. Брэстеда обвиняли в чрезмерном энтузиазме; некоторые ученые презирают Эхнатона настолько же, насколько Брэстед им восхищается. Но при любой предубежденности невозможно отрицать, что Эхнатон был личностью уникальной и фантастической. Историю его времени можно рассказать исходя скорее из свойств и деяний его самого, чем из общих исторических тенденций; каковы бы ни были экономические, политические или культурные процессы, они были несомненно сформированы и окрашены идеями этого человека. Мы знаем об Эхнатоне гораздо меньше, чем хотели бы знать. Археология, которая никогда не может ответить на все вопросы, особенно беспомощна в проблеме мотиваций. Снова и снова мы спрашиваем себя: «Почему?» И история в который раз не дает окончательного ответа.

Мы знаем, что Эхнатон родился в 1370 г. до н. э. и получил имя своего отца – Аменхотеп («Амон доволен»).

Амон имел причины быть довольным. Провинциальный фиванский бог стал теперь Амоном-Ра, царем богов, и его жрецы контролировали, вероятно, богатейшее религиозно-культовое объединение во всем Египте. В храм Амона, с его все разраставшимся кругом административных и финансовых контор, стекалась огромная доля заграничной дани. Память о Тутмосе III была еще свежа в умах вассальных князей Сирии и Палестины, военные кампании его сына и внука поддерживали египетский престиж в этих областях и поток азиатской дани, льющийся на юг, в Египет. Из Нубии и рудников восточной пустыни золото продолжало течь в сундуки царя и бога. И царю, кроме золота и дани, приходили письма от правителей великих держав древнего Ближнего Востока – из Хеттской державы, Митанни, Вавилона, Кипра – со смиренными просьбами о золоте и предложением своих дочерей для гарема Гора.

Как глава этого богатого и роскошного общества, отец Эхнатона заслужил эпитет «Великолепный», который присвоили ему современные историки. В юности своей Аменхотеп III показывал признаки атлетических способностей, которыми хвастался его дед Аменхотеп II: надпись гласит, что он убил более сотни львов между первым и десятым годами своего царствования. Но, пожалуй, существенно то, что Аменхотеп III не вел военных кампаний, не было даже обычных карательных экспедиций в Сирию в начале царствования. Он широко строил, обогащая великий храм Амона в Карнаке, как, впрочем, и другие святилища. От его погребального храма на западном берегу Нила остались только две гигантские статуи, известные как колоссы Мемнона. Выветрившиеся и обветшалые, теперь они имеют вид меланхолического достоинства, глядя невидящим взором через реку на руины могущественной столицы Египта.

Мать Эхнатона была более замечательной фигурой. Ее вступление в царскую семью было обставлено в манере, уникальной для Древнего Египта. Аменхотеп Великолепный объявил о своем браке в серии памятных скарабеев, такой же формы, как те жуки, которых современные туристы тысячами увозят из Египта в качестве сувениров, но достаточно больших, чтобы вместить короткую надпись на плоском брюшке. Надпись гласит:

«Да живет Аменхотеп III, подаватель жизни, и великая супруга царя Ти, которая живет. Имя ее отца Юйя, имя ее матери Туйя, она супруга могущественного царя, южная граница (владений) которого так далеко, как Карой, а северная граница так далеко, как Нахарин!».

Вызов, звучащий здесь, очевиден. Ти была не царского рода, возможно даже не благородного рождения; гробница ее родителей найдена, и их титулы предполагают достаточно скромное происхождение. Аменхотеп не только женился на дочери народа, но дал ей титул супруги, и надпись на скарабее ясно дает понять, с краткостью, которая граничит с надменностью, что царица выше критики и вообще каких-либо комментариев.

Нельзя удержаться, чтобы не поразмышлять о личности этой царицы Ти, поднявшейся на трон из низов. Она была главной женой в полном смысле слова; фигурируя на памятниках ее мужа более заметно, чем любая другая царица в египетской истории, получая письма от иностранных монархов, что подразумевает, что она имела голос в политических решениях. В Берлинском музее есть поразительная портретная скульптура этой дамы: жесткое маленькое личико с полным надменным ртом и умными глазами – не красивое лицо, но не все великие чаровницы истории были красотками, а Ти, безусловно, заслуживает места среди них, рядом с Клеопатрой, мадам де Монтеспан и другими женщинами, слова которых двигали царствами.

Сын Ти взошел на трон под традиционным именем своего дома, данным в честь великого бога его города. Возможно, вначале Аменхотеп IV правил вместе с отцом, но через несколько лет тот умер либо сделался слишком слаб, чтобы заниматься государственными делами. Есть свидетельства, что еще будучи Аменхотепом IV молодой царь дал толчок некоторым тенденциям, которые ассоциируются с его ересью, но на шестой год правления он довел дела до кризиса.

Средоточием кризиса был новый верховный бог Атон. Чтобы почтить его, фараон сменил имя с Аменхотепа на Эхнатона, что означает «угодный Атону». А чтобы окончательно порвать со старыми богами, Эхнатон перенес свою столицу. Фивы были домом Амона; Атон должен был иметь столицу на земле, никогда не посвящавшуюся другому богу. Фараон переселился с семьей, двором, чиновничеством и новыми жрецами на 300 миль к северу от Фив, в место, известное теперь как Эль-Амарна. На этом месте, где скалистые горы, идущие вдоль Нила, образуют просторную котловину, Эхнатон построил новый город солнечного диска Ахетатон («Горизонт Атона»). Он установил официальные пограничные вехи, навсегда посвящавшие землю Атону, и поклялся никогда не покидать ее границ.

Это было достаточно радикальным шагом, но Эхнатон пошел еще дальше. Он запретил поклонение старым богам Египта – этому расползшемуся пантеону, в сложностях которого путались сами древние египтяне. В особенности фараон возненавидел величайшего из богов – Амона. Его агенты были разосланы по всей стране, к храмам, гробницам и монументам, чтобы уничтожить ненавистное имя с камня, даже когда оно появлялось в имени собственного отца, Аменхотепа. Других богов тоже не пощадили, в некоторых случаях даже слово «боги» во множественном числе соскребали со стен.

Кто был этот Атон, ради которого царь Египта совершил такие монументальные преступления против традиции? В более ранние времена слово атон использовалось применительно к орбите Солнца, и к эпохе деда Эхнатона Атон стал именем собственным, солнечным богом, которому поклонялись. Аменхотеп III время от времени воздавал ему мелкие почести, но был он в лучшем случае второстепенным божком, пока его не открыл Эхнатон.

Старое традиционное изображение Атона как антропоморфического бога с головой сокола.

Самые ранние изображения Атона показывают его в виде мужской фигуры с соколиной головой. Это соответствует традиционному египетскому изображению богов в искусстве – с головой зверя или птицы на человеческом теле. Вскоре Эхнатон отбросил и эту традицию. Атон теперь изображался в виде солнечного диска, лучи которого заканчиваются человеческими руками, держащими символический знак слова «жизнь» – крест с петлей наверху («анх»). Бог Атон имел титулы и картуши фараона, носил, даже в качестве солнечного диска, царский змеиный урей, его юбилей, годовщина коронации, праздновался вместе с юбилеем самого Эхнатона. Что же было тогда предметом поклонения Эхнатона? Теории выдвигаются разные. По моему ощущению, то был дух одушевления и творения, скрыто присутствующий в дающих тепло и свет солнечных лучах. Этот дух и был предметом культа Эхнатона. То, что он подразумевал нечто большее, чем физическое благо, предполагается настоянием царя на ma'at.

Мы переводим ma'at словом «правда». Абстракции переводить всегда трудно, и английское слово «правда» (truth) означает для многих разных людей множество разных вещей. В древнеегипетском ma'at, несомненно, означает нечто вроде нашей концепции справедливости, правосудия; слово персонифицировалось богиней, стоявшей рядом с Ра во время суда над человеческой душой. Иероглиф для ma'at изображает перо, которое взвешивалось в сравнении с сердцем усопшего, – чтобы уравновесить перо на другой чаше весов, сердце должно быть свободно от зла. Но ma'at означало нечто большее, чем справедливость; оно определялось как универсальный порядок, божественная система правильности, правильный способ жить. Любовь Эхнатона к ma'at слишком поразительна, чтобы быть случайной, но вопрос о том, что он имел в виду, вызвал массу дискуссий. Мы не видим в культе Атона, каким мы его знаем, сколько-нибудь заметного стремления к социальной справедливости или какого-либо этического содержания, хотя это, конечно, не означает, что их не существовало. Однако безопаснее интерпретировать эхнатоновское ma'at как искренность или чистосердечие. Это понятие ясно проявляется в новых формах искусства, которые Эхнатон поощрял.

Диск Атона.

Мы уже отмечали черты этого нового искусства применительно к царским портретам, где новаторство наиболее заметно. Эхнатон сломал старый канон художественного вкуса; первоначальная свобода выражения, которую он, возможно, стремился развить, развилась в новый канон, со своей собственной совокупностью правил. Странные телесные деформации царя копировались в портретах его жены и детей и, в меньшей степени, в портретах придворных – удлиненный череп и тонкое горло, узкие покатые плечи и тяжелые бедра. Несмотря на краткость периода расцвета амарнского искусства, в нем можно различить стадии развития, признаки растущей зрелости и мастерства. Самые преувеличенные формы искусства – некоторые из них опасно граничат с карикатурой – появляются в начале царствования Эхнатона, еще до того, как он покинул Фивы. Но когда перед Первой мировой войной немецкие археологи вели раскопки в Амарне, они обнаружили руины студии скульптора по имени Тутмос, содержавшие некоторые скульптурные портреты фантастической красоты – искусство периода Амарны в его самых поздних и наивысших достижениях. Самый знаменитый из этих бюстов, прелестно раскрашенный бюст Нефертити, пользуется мировой славой – как идеализация экзотической женской красоты и как живое, дышащее изображение конкретной женщины. Трудно описывать искусство Амарны объективно. Ученые говорят о возросшем ощущении движения, о расширении использования кривых, но ни один из этих критериев не объясняет, почему портреты Амарны, особенно голова Нефертити, так захватывают воображение. Гейнрих Шефер, один из немецких специалистов по этому периоду, видит в новом искусстве повышенное эмоциональное содержание. Несомненно, налицо также повышенное чувство индивидуальности; Хафре – это божество, Сенусерт III – муж скорбей, но Нефертити – это Нефертити, и мы чувствуем, что узнали бы ее где угодно и когда угодно.

Эхнатон не только поощрял правду в художественной технике; даже темы искусства стали более откровенными и более естественными. Интимные семейные отношения изображены с поразительной свободой и шармом. Самая распространенная тема – любовь фараона к его красавице жене. Показано, как он обнимает ее, целует ее, опирается невзначай на ее плечо. Чтобы оценить, насколько смелым был в действительности выбор темы, нужно изучить длинные ряды жестких формальных изображений прежних царей и цариц.

Шестеро маленьких дочек Эхнатона были, как можно подозревать, безнадежно избалованы заботливыми родителями. Они сопровождали царя и царицу во всех поездках, сидели у них на коленях и ели с их столов на пирах. В одной сценке маленькая принцесса лукаво щекочет бока лошади, которой правит ее рассеянный отец. На картине царят семейная любовь и мир, вызывающие у зрителя наслаждение, несмотря на утрированные художественные приемы.

Новаторство в искусстве, религии и языке (ибо именно в это время диалект, известный как поздний египетский, впервые используется в официальных текстах) – все эти и другие изменения носят подлинно революционный характер. Но было ли поклонение Атону истинным монотеизмом, как полагал Брэстед? Некоторые ученые это отрицают. Они предпочитают называть атонизм хенотеизмом – поклонением одному богу, не отрицающим существование других. Они указывают, что Эхнатон никогда не отрекался от традиционных притязаний египетских царей на божественность, что его последователи поклонялись не только Атону, но и Эхнатону. Они говорят также, что титулы Атона включали имена и других богов, которые все, конечно, были солнечными богами, но тем не менее самостоятельными богами. И в качестве самого главного из своих аргументов они приводят тот, что гонение Эхнатона на имя архиврага Атона, Амона-Ра, было само по себе молчаливым признанием реальности Амона. Человек не может сражаться с врагом, которого не существует.

Религиозная догма, даже для посвященного, представляет собой лабиринт тонкостей, и, разумеется, приписывать древним людям современные концепции опасно. Но некоторые современные параллели могут быть полезны. Эхнатон называл себя сыном Атона и претендовал на то, чтобы быть единственным, кто действительно знает своего бога; возможно, он был первым, но, уж конечно, далеко не последним пророком с подобными притязаниями. Титулование Атона уравнивает бога с Шу, Ра и Атумом – древними солнечными богами, но в глазах Эхнатона это влияло на уникальность Атона не более чем концепция Троицы на монотеизм христианства. Что до последнего аргумента, то атака Эхнатона на старых богов тоже имеет исторические параллели. Когда Кортес сбрасывал ацтекских идолов с их кровавых алтарей, он пытался разрушить их божественность в сердцах верующих, не признавая реальности этих богов для себя. Преследование старых богов – стандартная практика пророков новой веры, монотеистической или нет; монотеизм по самой своей природе нетерпим, это заметно, и это понятно. Политеистические религии обычно способны и готовы идентифицировать богов других регионов с собственными богами или добавить себе несколько новых. Римляне бросали христиан львам не за то, что христиане были еретиками, но потому, что они были виновны в чем-то вроде государственной измены. Следовательно, преследование Эхнатоном египетских богов может, я полагаю, быть принято как аргумент в пользу монотеистического характера его веры скорее, чем в пользу обратного.

Трудно сомневаться в том, что личная вера Эхнатона была монотеизмом в буквальном смысле слова. Он верил в свою новую религию и отдавал своему богу безраздельную преданность всего своего существа. Особая ожесточенность его нападок на Амона могла быть обусловлена в немалой степени и угрозой трону со стороны богатого и властного жречества Амона. Но Эхнатон не ограничился атакой на Амона. И великий гимн Атона, выражающий преданность Эхнатона, не звучит как произведение политика, облачающего свои прагматические делишки в красноречивые, но пустые слова.

Надписи с этим гимном были найдены в гробницах нескольких придворных Эхнатона в Амарне, и предполагается, что он был сложен самим царем. Его поразительные параллели со 104-м псалмом[3] были впервые отмечены Брэстедом.

ГИМН АТОНУ.

Заходишь ты в западном горизонте небес, И земля во мраке, как мертвая… Львы выходят из своих логовищ, А змеи кусают. Правит тьма… Сияет земля, когда ты поднимаешься над горизонтом… Обе земли ликуют на ежедневном празднике. Люди вскакивают на ноги, ты пробудил их. Во всем мире они принимаются за работу. Как многочисленны создания твои! Они были сокрыты от нас. О ты, единый бог, силами которого никто не владеет. Ты создал землю по воле твоей, единый, Людей и животных, больших и малых, Всех, что есть на земле.

ПСАЛОМ 104.

Ты простираешь тьму, и бывает ночь; Во время ее бродят все лесные звери; Львы рыкают о добыче И ищут у Бога пищу себе. Восходит солнце, и они собираются И ложатся в свои логовища. Выходит человек на дело свое И на работу свою до вечера. Как многочисленны дела Твои, Господи! Все соделал Ты премудро; Земля полна произведений Твоих.

Это сходство не означает, что существует прямая связь между атонизмом и еврейским монотеизмом или что Моисей учился при дворе Амарны. Скорее гимн Атону и псалом представляют собой два примера литературной традиции, процветавшей на Ближнем Востоке достаточно долгое время. Некоторые из концепций и даже фраз Амарнского гимна встречаются в более ранних египетских гимнах периода XVIII династии и сохраняются и после того, как ересь Эхнатона исчезает из Египта. И все же интересно видеть в такой знакомой книге, как Библия, эхо верований египетского фараона во 2-м тысячелетии до Рождества Христова.

Эти верования, насколько мы их знаем, были красивыми, добрыми, выражаясь в любви создателя всего сущего к его созданиям и их ответном ликующем обожании. «Как прекрасен твой восход на горизонте небес, о Атон, начало жизни!» Все создания, даже самые смиренные, хвалят восход бога.

Все животные питаются своими растениями, Все деревья и травы зеленеют, Птицы летают в своих болотах, Крылья их величают дух твой. Все овцы танцуют, все крылатые создания порхают; Они живут, когда ты сияешь на них.

Атон есть также бог Нубии и Сирии.

Языки людей отличны по их речи; Различны также их вид и цвет кожи, Ибо ты, Разграничитель, разделил народы.

В безоблачном Египте феномен дождя можно рассматривать как пример изобретательности творца в заботе о его неегипетских подданных: «Ты дал жить и отдаленным странам: ты дал им Нил с неба, чтобы он нисходил на них!».

Дух радости и солнечного света, открытых пространств и восхищения многообразными красотами природы дышит в литургии Атона и проявляется в других элементах культа. Богу больше не поклоняются, как Амону, в закрытом, затемненном святилище, среди маленькой группки посвященных. Храмы Атона освещает своими лучами сам бог, великие алтари воздвигнуты в открытых дворах. Согласно рельефам гробниц, часто изображающим эту сцену, жертвы, которые Атон любит получать, состоят из цветов и фруктов, кровавых жертв нет.

В дни своего расцвета Ахетатон был, вероятно, подходящей столицей для чистого и светлого нового бога. Красивые особняки вельмож были окружены садами, бассейнами и цветниками, огорожены высокими стенами, охраняющими частную жизнь. Домики рабочих были маленькими и до монотонности одинаковыми, но и они выиграли бы рядом с некоторыми жилищами феллахов ХХ столетия. Фараон построил себе несколько дворцов. Как от большинства египетских жилых зданий, от них уцелели только фундаменты и полы – гробницы были вечными жилищами, а дома планировались только на время жизни хозяев. Дворцы были наполнены роскошной мебелью и украшениями. Некоторые из предметов, найденных в гробнице Тутанхамона, были, несомненно, сделаны в Ахетатоне, мы знаем, что домашняя обстановка проектировалась с мыслью не только о полезности, но и о красоте.

Дворцы Эхнатона имели красивые расписные полы и стены с изображениями животных, цветущих растений и грациозно порхающих птиц. Здесь он мирно жил со своей утонченной женой и шестью дочерьми. В большом храмовом дворе он поклонялся Атону в назначенные часы, а в скальном уступе за городом он приготовил себе гробницу. Эта гробница, вместе с гробницами его вельмож, была раскопана. Все они оказались пустыми; они были разграблены и изувечены в древности. Но из рисунков, высеченных на стенах погребальных камер, археологи узнали многое об Эхнатоне и его времени; быть может, самая ценная надпись – это копия великого гимна Атону. И стены царской гробницы рассказали нам, что в жизни фараона были свои трагедии. Первым человеком, занявшим место в скальном убежище, был не Эхнатон, а его маленькая дочь, принцесса Мекетатон. Сцены ее похорон еще покрывают стены одной из камер, и печаль царственных родителей изображена с горестной остротой.

Потеря дочери была жестоким ударом, но это было только первой из горестей, ожидавших Эхнатона. Потенциальные источники опасности, сосредоточенные вокруг смещенных жрецов старых богов, набирали силу. А за пределами Египта собирались другие тучи. Мы знаем о зарубежных проблемах довольно подробно – благодаря археологическому открытию, далеко превосходящему гробницу Тутанхамона по исторической ценности, хотя открыт был материал не более ценный, чем простая глина.

В 1887 г. крестьяне, обрабатывавшие поле близ Эль-Амарны, нашли непонятные предметы – разбитые квадратики из высушенной глины, едва отличимые от скрывавшей их коричневой земли. Обычный пахарь их бы выбросил, но не таков египетский феллах. Он знал, что черная почва Египта дает урожаи более ценные, чем пшеница, и что даже самый непритязательный с виду предмет может иметь ценность. Крестьяне соскребли налипшую землю и обнаружили, что плитки покрыты странными царапинами, слишком правильными, чтобы быть случайными.

Со временем эти предметы оказались в Каире. Неприглядные по виду и скромные по материалу, они вначале не вызвали интереса ни у туристов, ни у ученых. Многие плитки были сломаны, другие – намеренно разбиты, чтобы увеличить находки хотя бы по количеству осколков. Но в конце концов ими заинтересовались специалисты – странные царапины оказались клинописью. Клинопись, запрессованная в сырых глиняных табличках специальными стилосами, была письменностью древних вавилонян; в ХIV веке до н. э. это был язык международных сношений, примерно как французский в XVIII столетии нашей эры. Руины Ахетатона и антикварные лавки были прочесаны, найдено было около 300 клинописных табличек из обожженной глины. Они представляют собой образцы дипломатической переписки того времени. Архив (так называемый Эль-Амарнский) охватывал период царствования Эхнатона и его отца и включал письма от зарубежных монархов, а также рапорты и депеши от египетских эмиссаров за границей. Взятые вместе, таблички дают живую картину международного положения в 1350 г. до н. э., и картина эта для Египта далеко не блестящая.

Две из великих держав той эпохи, которые упоминаются в дипломатической корреспонденции, – это Хеттское царство и Митанни, или Нахарин. Оба царства лежат к северу от узкой прибрежной сирийско-палестинской равнины, Митанни – на верхнем Евфрате, а Хеттская держава – в Анатолии. Египетско-митаннийские отношения изменились с тех пор, как Тутмос III со своей армией форсировал Евфрат. Митаннийское царство было теперь в дружественных отношениях с Египтом, и несколько фараонов, включая Эхнатона, женились на принцессах митаннийского царствующего дома. Но хетты были лошадками другой масти.

Как Шумер, Митанни и древняя индийская цивилизация, представленная Хараппой и Мохенджо-Даро, Хеттская держава навсегда исчезла бы из памяти человечества, если бы не была воскрешена археологами. Судьбу таких культур, некогда блестящих, процветающих и могущественных, можно рассматривать как предметный урок недолговечности человеческого тщеславия. Если последние 100 лет вывели на свет божий такие открытия, то какие еще погребенные цивилизации могут лежать скрытыми под почвой нескольких континентов?

Существование хеттов не было полным сюрпризом для ученых, ибо в Библии и в других источниках содержались намеки на то, что такой народ некогда жил на Ближнем Востоке. Но только после 1906 г., когда начались раскопки хеттской столицы в Богазкёе, в Анатолии, все великолепие хеттской цивилизации было действительно оценено. Самым удивительным результатом раскопок стала расшифровка хеттского языка: ко всеобщему удивлению, он оказался индоевропейским, близким к латыни и германским языкам. Правда, говорить о речи жителей Богазкёя как о едином языке было бы упрощением, ибо там было полдюжины разных языков и две системы письма – клинопись и причудливые хеттские иероглифы. Тем не менее остается фактом, что перед 2-м тысячелетием до н. э. в Анатолию вторгся воинственный народ, который говорил на индоевропейском языке и покорил туземцев, не говоривших на индоевропейских языках, заселявших эту область. Грамматическая неуклюжесть предыдущего предложения преднамеренна; слово «индоевропейский» неприменимо к народам, применимо оно только к языкам, на которых они говорят, и я хочу избежать малейшего намека на ариев или другие расовые чудеса. Мы еще не знаем с уверенностью, кто были хеттские завоеватели, откуда они пришли и когда; но благодаря раскопкам и дешифровке многих табличек, найденных в хеттских городах, мы многое знаем о хеттской культуре, расцветшей в Малой Азии.

К периоду, который мы рассматриваем, хетты подошли в хорошей форме. Своим процветанием они были, по-видимому, обязаны одному человеку – царю по имени Суппилилиума. Обладатель этого сладкозвучного имени был, вероятно, динамичной личностью, но мы знаем о нем только благодаря его деяниям, которые были, надо признать, значительны. Одним из его главных достижений было ниспровержение Митаннийского царства, которое было слишком близко и слишком могущественно на хеттский вкус. После пробной попытки завоевания, которая провалилась (отчасти благодаря египетскому вмешательству), Суппилилиума все же захватил митаннийскую столицу и вынудил царя к бегству. Затем он смог перенести свое внимание на другую цель, Сирию, где его прежние попытки блокировались влиянием Митанни. Теперь эта нация сошла с дорожки, Вавилон был мертв, Ассирия мужала, но была еще молода. Для хеттских амбиций оставался только один источник опасности – Египет.

Сирия и Палестина с давних пор были средоточием борьбы, во времена Эхнатона не меньше, чем в наше время. Несмотря на военные подвиги Тутмоса III и его наследников, маленькие города-государства этого региона всегда лелеяли свою мечту о независимости. Нередко случались мятежи, как называли их скандализованные египтяне, особенно после смерти фараонов, когда внутренняя смута, неизбежная при восхождении на трон молодого и неопытного правителя, могла удержать египетскую армию дома. Но великие завоеватели, такие как Тутмос I и Тутмос III, были людьми энергичными и помнили об империи. Мятежи быстро подавлялись, а за ними следовали частые инспекционные поездки и бряцание саблями. Ко времени Аменхотепа III египетские провинции в Сирии уже привыкли наслаждаться процветанием. Или так казалось.

Со своего насеста, высоко в горах Малой Азии, Суппилилиума поглядывал на юг и выжидал. Отец Эхнатона в молодости оказал помощь своему шурину из Митанни, и, возможно, именно египетские войска спасли Митанни от первого хеттского натиска. Однако трудно сомневаться в том, что притязания хеттского царя в Сирии начались, когда Аменхотеп III был еще жив. Митанни наконец пало, и никаких комментариев из Египта не последовало. Затем на трон взошел новый фараон и в то время, как юный Эхнатон грезил о правде у себя дома, старый царь хеттов играл в политику силы в Азии. Он не рискнул бы на прямую военную атаку, – во всяком случае, не на Египет, даже если бы страна управлялась дураком. Были более легкие пути. Он плел свою паутину, протягивая нити в города-данники Египта и посылая льстивые письма, составленные на полированном дипломатическом жаргоне, своему простодушному «брату» в Египет.

Хеттский царь вскоре нашел орудия, которые искал, – Абду-Аширту, князя маленького государства Амор на верхнем Оронте, и его сына Азиру. После смерти своего отца Азиру принял правление Амором как вассал Египта; он также унаследовал должность «мастера грязных дел» для Суппилилиумы. Он тоже писал бесконечные письма Эхнатону, твердя о своей лояльности и описывая мужественные битвы с «предателями» в других городах.

Первые шаги Азиру в борьбе против этих «предателей», в числе которых были лояльные прибрежные города Северной Сирии, оказались успешными и не встретили сопротивления. Однако даже города, которые не почувствовали тяжелой руки аморейского князя, не питали иллюзий относительно его намерений. Старейшины богатого города Тунипа направили фараону красноречивую мольбу о помощи, продиктованную страхом и отчаянием:

«Кто прежде ограбил Тунип, не будучи ограбленным Тутмосом III? Когда Азиру войдет в Симиру, Азиру сделает с нами, что пожелает, на территории царя, нашего повелителя; и об этих вещах нашему повелителю придется пожалеть. А теперь Тунип, твой город, и слезы его текут, и нет помощи для нас. 20 лет мы взываем к нашему повелителю царю, царю Египта; но не пришло к нам ни слова – нет, ни одного!».

Неприятности начались при Аменхотепе III, но Эхнатон не предпринял шагов, чтобы исправить ошибки своего отца. Симира пала, как и боялись старейшины Тунипа; город Сидон, не видя помощи из Египта, договорился с Азиру и помог ему в атаке на Тир. В скором времени пали все средиземноморские города, подвластные Египту, за исключением Библа.

К этому времени правитель Библа, пожилой вельможа по имени Рибадди, был крайне обеспокоен. Он писал своему повелителю Эхнатону о деяниях Азиру, и он знал, что Библ будет следующим. После падения Симиры его письма исполнены жгучей страсти, и можно только дивиться настойчивости, лояльности и упрямому мужеству старого князя.

Очевидно, эти письма не дошли до Эхнатона. Азиру имел друга при его дворе, и этот человек, занимавший полезный пост главного дворецкого, как-то ухитрялся скрывать истину о том, что происходило в Сирии. Его имя было Туту или Дуду – имя, которое должно быть написано кровью рядом с именами таких предателей, как генерал Арнольд и М. Квислинг. Азиру и сам был интриганом не хуже; он даже убедил офицера египетской армии, расквартированной в Галилее, в том, что Рибадди предатель, и уговорил его послать египетских наемников атаковать Библ! После такого удара в спину город, естественно, восстал против Египта и изгнал Рибадди, передав его скипетр и его семью в руки Азиру. Мужественному Рибадди удалось вернуть Библ, но положение его было безнадежным. Азиру процветал, как процветают злые и порочные в пословицах, несмотря на то что его вызвали в Египет, чтобы дать объяснения наконец проявившему подозрительность царю. Корабли врагов Рибадди блокировали город и отрезали источники снабжения; даже жена старика умоляла его покориться Азиру. И все же он держался, прося всего 300 человек, чтобы помочь ему удержать город. На это письмо, как и на другие, не было ответа. Библ пал, и голос Рибадди более не слышен в архивах Египта.

На юге ситуация была столь же отчаянной, хотя опасность здесь была другой – полные ярости налетчики пустыни, которых называли хабиру. Эти люди интересовали историков из-за этимологического сходства их названия с евреями. Вероятно, хабиру были скорее сплавом различных этнических групп, чем отдельным племенным целым, но они вполне могли включать людей с еврейской речью и обычаями. Они не были цивилизованным народом, как египтяне и хетты, но они были могучие воины, и крепости Палестины, ослабленные годами небрежения при Аменхотепе III, падали перед ними, как колосья под серпом. И снова никакой реакции Эхнатона!

«Если войска не придут и в этом году, – писал Абду-Хеба, египетский наместник в Иерусалиме, – все владения царя, моего повелителя, погибнут. Если нет войск в этом году, пусть царь пошлет своих людей выручить меня и моих братьев, чтобы мы могли умереть с царем, нашим повелителем».

Мы не знаем, удалось ли Абду-Хеба достичь Египта или он погиб под руинами своего города, но Иерусалим пал, Мегиддо пал, и большая часть азиатских владений Египта оказалась полностью для него утерянной.

Историк здесь не может не спросить: что же за человек был Эхнатон, если он смотрел, как уходит в песок его империя, и даже не шевельнул пальцем, чтобы ее спасти? Если он был идеалист и пацифист, как полагают некоторые египтологи, как мог он бесстрастно наблюдать смерть своих подданных и предательство вассалов?

Определенного ответа нет, как нет какого-либо объяснения мотивов Эхнатона. Подлинные факты о войне в Сирии, быть может, не доходили до него. Деятельность сложной бюрократической машины сама по себе является превосходным экраном против истины, и вокруг трона, кажется, были предатели. Но даже при этом – с учетом плохих коммуникаций, обмана, бюрократической волокиты – Эхнатон ничего не предпринял, исходя из свидетельств, которые мгновенно бросили бы его предка Тутмоса III в поход с армией за спиной.

Трудности за рубежом, недовольство дома; подземный шорох потенциальной катастрофы должен был, наконец, достичь ушей Эхнатона, глухих ко всем звукам, кроме гимнов своему богу. Какое конкретное событие или цепь событий привели его к пониманию опасности, мы можем только гадать, но в течение двенадцатого года его царствования появляются признаки перемен. Сон продолжался целых шесть лет.

На двенадцатый год правления мать Эхнатона, царица Ти, прибыла в Эль-Амарну с государственным визитом. Возможно, проницательная старая дама нашла необходимые слова предупреждения для своего ослепленного сына. Она жила в Фивах и была слишком умна, чтобы не замечать признаков недовольства. Фивы были центром культа Амона, и его бездомные, дискредитированные жрецы должны были стать самыми опасными врагами нового бога и его царственного ревнителя. Бесхитростная масса простого народа, сбитая с толку странными догмами, заменившими старые, проверенные веками защитные силы жизни и смерти, могла обрести голос. Третьим источником дисгармонии была старая фиванская аристократия, оттесненная выскочками, воздававшими лицемерные почести Атону. Если слова о лицемерии покажутся вам циничными, мы должны напомнить, что некоторые из самых любимых придворных Эхнатона жили и процветали после его смерти, при воскрешенном Амоне. Его фаворит, вельможа Эйе, со временем наследовал Тутанхамону как Гор, господин Двух Земель. А наследником Эйе был Харемхеб, служивший при Эхнатоне.

Во всяком случае, Эхнатон начал наконец понимать, что все идет плохо. Одной из наиболее насущных проблем была проблема наследника. У него было шесть дочерей, но женщина не могла держать трон Гора одна. Он должен был искать наследников, выбирая мужей для своих дочерей.

Старшая дочь, Меритатон, вышла замуж за молодого вельможу по имени Сменхкара, о его родителях ничего точно не известно. Стройный, хрупкий на вид юноша, он мог быть собственным сыном Эхнатона от младшей жены или наложницы.

Вскоре после его коронации в качестве соправителя Эхнатона Сменхкара и его супруга отбыли в Фивы. Этот мальчик был одним из самых эфемерных фараонов Египта, но мы знаем, что он вновь основал храм Амона в Фивах. Факт мелкий, но значительный, ибо он означал компромисс. Эхнатон, чьи клятвы навечно удерживали его в границах города Атона, послал своего сына и дочь в цитадель Амона для примирения. Конкретная угроза, заставившая Эхнатона пренебречь своими обещаниями, если она и была, неизвестна. Возможно, с возрастом практичность сменила идеализм или изолированность фараона от политического центра Египта позволила разрастись беззаконию и беспорядку, которые с запозданием привлекли его внимание. Мы можем только гадать. Но мне трудно поверить, что взгляды Эхнатона изменились. Фанатизм или идеализм такого накала, что вдохновили глубокое искоренение вневременной религии Египта, обычно переживают человека, который держится таких убеждений.

Можно вообразить горечь фараона, вынужденного принять решение, столь противное всем его верованиям. Она была усилена концом романтической идиллии с его царицей, Нефертити.

Имя, которое ей очень подходит, означает «прекрасная женщина пришла». В ранние дни их брака Эхнатон не жалел сил, чтобы показать ей свою любовь. Хотя она была, вероятно, не царского рода, как и ее свекровь, – ибо она никогда не носила титула царской дочери, – муж составил для нее царское титулование и дал ей дополнительное имя Нефернефруатон («Прекрасны красоты Атона»). Ее титулы проникнуты лаской и нежностью: «светлорукая, грациозная, та, чей голос радует царя».

Нефертити разделяла верования мужа и поклонялась Атону рядом с ним. Возможно, она была более ревностной из них двоих, ибо в тот момент, когда Эхнатон стал делать авансы Амону, Нефертити покинула дворец и поселилась в северной части города вместе со своей второй дочерью Анхесенпаатон и ее мужем Тутанхатоном. Возможно, этим периодом датируется другой портретный бюст Нефертити, найденный в Амарне. У нее такая же гордо посаженная голова, те же изысканные черты, но время взяло свою дань. Почти неразличимое ослабление мускулов горла и подбородка, жесткость некогда нежного рта говорят о разочаровании или скорби с тончайшим мастерством, которое делает эту скульптуру еще большим шедевром, чем более знаменитый ранний раскрашенный портрет.

Раскол в некогда любящей супружеской паре не был односторонним. Эхнатон заменил имя и титулы жены именами Меритатон и Сменхкара. Он осыпал молодого человека милостями, дал ему имя, которое носила Нефертити – Нефернефруатон. Но настали времена, когда любовь фараона стала проклятием, а не благословением. Попытка примирения рухнула. Сменхкара и его жена никогда не вернулись в Ахетатон; судьба их по сей день окутана мраком.

Когда первая его надежда увяла, Эхнатон выбрал другого наследника. Тутанхатону было в то время около девяти лет, его жене, второй дочери Эхнатона, не больше одиннадцати или двенадцати. Как и Сменхкара, Тутанхатон мог быть сыном Эхнатона. Мы знаем точно, что он был связан родством с Аменхотепом III.

Выбор этого мальчика в качестве соправителя был одним из последних государственных актов Эхнатона. Не найдено записей о его смерти, похоронах или мумификации. Нефертити исчезает с исторической сцены примерно в это же время и в том же мертвом молчании.

Три года Тутанхатон оставался в городе Ахетатоне. Затем внезапно он перенес двор обратно в Фивы, сменил имя на Тутанхамон и начал восстанавливать храмы, которые Эхнатон осквернил.

«Храмы богов и богинь развалились. Земля опрокинута вверх дном, и боги повернулись спиной к этой земле. Сердца их болят, потому они разрушают то, что было сделано. Но я замыслил планы в сердце моем, стремясь послужить отцу моему Амону. Вся собственность храмов была удвоена, утроена, учетверена; труды их оплачены дворцом и поместьями повелителя Двух Земель».

Так читается реставрационная надпись Тутанхамона. Иными словами, фараон дает вчетверо против того, что другой фараон пытался разрушить. Триумф Амона был полным.

Интересны эмоции двух малолетних правителей при этой капитуляции, особенно Анхесенамон, ибо она тоже взяла имя бога, которого ее отец подверг анафеме. Были ли они согласны покориться Амону или оказались беспомощными пешками в руках взрослых игроков? Тутанхамон не имел времени, чтобы утвердиться, даже если и хотел этого. Он умер в 18 лет и был похоронен в своей маленькой гробнице в Долине царей, напротив Фив. Вскоре после похорон грабители сделали две попытки проникнуть в гробницу, но их остановили прежде, чем они достигли погребальной камеры, и проход был вновь запечатан. При фараонах XX династии Рамзес VI высек себе гробницу как раз наверху и слева от гробницы Тутанхамона, и обломки от проходки завалили нижний вход, спрятав на века до момента триумфа Картера в 1922 г. В гробнице были найдены еще две мумии – девочек-младенцев, недоношенных. Так кончились надежды амарнского семейства на учреждение династии. Но юная вдова Тутанхамона сделала одну последнюю отчаянную попытку сохранить власть.

Картуши Тутанхамона и его царицы.

Эта невероятная история известна не из египетской археологии, а из раскопок в столице хеттов в Анатолии. В царских архивах хранился клинописный текст хеттского царя Мурсилиса III, рассказывающий о послании египетской царицы к его отцу, нашему старому другу Суппилилиуме.

«Мой муж мертв, – писала она, – а сына у меня нет. Люди говорят, что у тебя много сыновей. Если ты пожелаешь дать мне одного твоего сына, он мог бы стать моим мужем. Я не желаю брать моего слугу и делать его моим мужем».

Если бы хеттский царь действовал быстро, он мог бы изменить историю. Но он был слишком хитер, чтобы распознать искренность, когда видел ее, и причина для его скептицизма имелась. «Со старых времен такого никогда не случалось!» – воскликнул он. Он послал своего человека в Египет, чтобы исследовать дело, прежде чем принять решение. «Быть может, они имеют принца; они могут пытаться обмануть меня и в действительности не хотят моего сына на царство».

В украшенных колоннами расписных залах царского дворца в Фивах царица Анхесенамон скорбела по своему юному мужу и ждала ответа. Никто не консультировал ее по поводу наследования, она была только женщина, дочь ненавистного царского дома. Поэтому ей нужно было действовать быстро и тайно, ибо она была только пешкой в текущей политической игре, которой распорядились бы по приказу победителя. Ясно, что она не могла ожидать помощи от бывших приближенных отца, хетты были ее последней надеждой.

Но дни шли, ответа с севера все не было, и Анхесенамон, вероятно, становилось труднее и труднее сохранять маску безразличия. Затем наконец пришло письмо. Мы не знаем, как оно было доставлено и кем, но его смысл понятен из письма, которое молодая царица написала в ответ. Я не знаю в древней истории более красноречивого текста.

«Почему ты говоришь, что они могут попытаться обмануть меня? Если бы я имела сына, разве писала бы я в чужую страну в манере, унизительной для меня и для моей страны? Тот, кто был моим мужем, умер, и я не имею сыновей. Может быть, мне взять моего слугу и сделать его царем? Я не писала в какую-нибудь другую страну, я писала только тебе. Люди говорят, что у тебя много сыновей. Дай мне одного, и он станет моим мужем и царем в земле Египта».

С этим посланием гонец вновь отправился в долгий опасный путь. На этот раз Суппилилиума поверил. Перед ним был, выражаясь на современном жаргоне, слишком хороший шанс без борьбы прибрать Египет к своим рукам, чтобы упустить его. Он послал сына, но слишком поздно. Согласно хеттским источникам, царевич и его эскорт были атакованы и убиты в пути пехотой и конниками Египта. Заговор был раскрыт.

А что стало с царицей Анхесенамон? Она была истинной внучкой умной, старой и незнатной Ти, которая сражалась за корону на свой манер, но, увы, ее муж не был могучим царем. Ее муж был мертв, и на его месте стоял бывший визирь Эйе, который только что приказал нарисовать себя на стене гробницы Тутанхамона в качестве наследника этого мальчика. Археологи нашли золотой перстень, несущий соединенные картуши Эйе и Анхесенамон. Это может указывать на попытку Эйе оправдать захват трона браком с вдовой фараона. Поскольку он был пожилым человеком и мог переносить лояльность от Атона к Амону без видимых уколов совести, такой брак был отвратителен для молодой царицы со всех точек зрения. Она никогда не была супругой Эйе. Царица, которая стоит рядом с ним на его рельефах, – это та же самая женщина, которая была его женой в более скромные дни в Амарне, а Анхесенамон, как и ее родители, исчезает со страниц истории.

Некоторые историки отрицают значение перстня, считая, что Эйе никогда не лелеял планов женитьбы на молодой царице. Я лично не могу предложить другого объяснения соединенных картушей, которые никогда не изображаются в паре, если отношения не являются очень близкими – родитель и ребенок, муж и жена, предшественник и наследник. Но для меня решающий довод – это горькое письмо царицы к хеттскому царю. «Может быть, мне взять моего слугу и сделать его царем?» – спрашивает она с яростным презрением. Женская интуиция так же губительна в исторических исследованиях, как и в семейных дискуссиях; однако я рискну предположить, что именно такое замечание сделала бы женщина, когда она оскорблена как женщина и как царица – авансами от человека с подчиненным положением и предательским характером – Эйе. Я подозреваю, что брака фактически не было – она не показана как его жена. Но он вполне мог планировать брак, и ему могла помешать в последний момент смерть Анхесенамон. У нас нет позитивных свидетельств, что она умерла тогда, но, как и в случае с Хатшепсут, обстановка и обстоятельства, окружающие ее исчезновение, не позволяют предположить менее драматический финал. Обычно допускается, что царица могла быть убита при попытке передать Египет хеттам, но возможно и другое объяснение. Может быть, Эйе означал «участь хуже смерти» для гордой дочери царя-еретика.

Многие из главных героев драмы Амарны исчезают со сцены так же таинственно и непонятно, как Анхесенамон. Гробница ее мужа – конечно, самое знаменитое археологическое открытие всех времен, но есть одно другое захоронение этого периода, которое должно быть отмечено. Контраст между этой гробницей и гробницей Тутанхамона по-театральному ярок.

В 1907 г. Теодор Дэвис, богатый американский археолог-любитель, откопал в отдаленном уголке Долины царей захоронение. В маленькой неукрашенной камере в скалах был найден гроб по форме мумии и скудный, торопливо собранный набор погребальной утвари. Гроб был в плохом состоянии; из-за влаги в камере сгнили козлы, на которых он стоял, и падение, а также сырость сильно повредили его. От мумии остался скелет; воры содрали золотую маску с лица, и имя покойного было срезано с гроба и с золоченых пелен, которые окутывали тело. Но осталось достаточно, чтобы Дэвис смог идентифицировать тело как принадлежавшее члену царской семьи и относящееся к периоду Амарны. Кто, кроме Эхнатона, спросил себя археолог, мог даже в смерти подвергнуться таким преследованиям, что даже имя его было уничтожено и тело поспешно спрятано в могиле, слишком убогой даже для придворного? Среди египтологов прошел слух, что найдена мумия царя-еретика.

Трезвые размышления и тщательное исследование бросили тень сомнения на первоначальное мнение Дэвиса. Антропологи изучили кости и объявили их скелетом молодого человека, на 15 или более лет моложе, чем должен был быть Эхнатон в момент своей смерти. Сменхкара, первый зять Эхнатона, подходил по возрасту, и много лет считалось, что захоронение принадлежит ему.

Недавно вопрос о мумии и захоронении поднялся снова, и, возможно, стоит рассказать об аргументах поподробнее, ибо они иллюстрируют пристальное внимание к мелочам, которого требует современная археология. Мы действительно далеко ушли от тех дней, когда динамит и гидравлический домкрат были незаменимыми помощниками археолога.

Надписи на гробе, позволяющие идентифицировать владельца, к несчастью, испорчены. Они состоят из двух главных частей: молитвы в ногах гроба и серии титулов на золоченых лентах, идущих вокруг тела закутанной мумии. Во всех случаях имя погребенного вырезано полностью. Но некоторые эпитеты остались, и это эпитеты, связанные с Эхнатоном. Первоначально имена в утраченных картушах должны были принадлежать ему, но они могли стоять в родительном падеже после другого имени, например: «Дочь царя, Меритатон, дочь Эхнатона» и проч.

Местоимения первого лица в иероглифах.

Большинство ученых согласны, что гроб был вначале сделан для женщины. Позднее он был переделан, чтобы послужить для захоронения мужчины. В Египте личные местоимения первого лица различались по роду, женский род обозначался маленькой сидящей женщиной, а мужской – сидящим мужчиной. Фараоны и боги имели отдельные местоимения, которые по форме больше напоминают сидящую женщину, означающую женский род, чем сидящего мужчину. Местоимения на гробе были переделаны из женских в царские мужские посредством добавления царской бороды и урея со змеей на лбу. Однако невозможно сказать, что за мужчина царского рода попал в гроб, предназначавшийся для принцессы.

Казалось, что решающие свидетельства можно обнаружить в самих костях. Детективные чудеса антропологов, некоторые из которых работали с полицией различных стран, хорошо известны. Исследовав скелет, теперь можно рассказать о поле, возрасте, болезнях и других фактах жизни покойного. Археологи привлекают к своей работе многих специалистов: почему бы тогда медику или антропологу не исследовать эти кости и не решить проблему?

Такие исследования были проведены. Но первое из них было проведено 50 лет назад, когда технология была менее развита, и эксперты, как это часто случается, не во всем согласны между собой. Они согласны по двум основным вопросам: кости принадлежат мужчине и во время смерти ему было не более 28 лет.

Казалось, это устраняет Эхнатона, который должен был дожить примерно до 40-летнего возраста. Но здесь мы подходим к главной проблеме. Судя по его статуям, Эхнатон страдал от некоей болезни. Археологи, которые считают, что кости принадлежат ему, спрашивают: не мог ли царь быть жертвой недуга, который изменяет те части костей, которые определяют возраст?

Теперь мы выходим за рамки квалификации среднего доктора медицины, не говоря уж о простом археологе. Египтологам потребовалось экспертное суждение специалиста по патологии. По мнению такого специалиста, теоретическому мнению, ибо он исследовал не скелет, а только неадекватно опубликованные сообщения и рисунки, такая болезнь действительно существует.

Одним из главных критериев при определении возраста костей является состояние эпифизового соединения. Средняя часть трубчатой кости называется диафиз. Эпифизы – это вторичные костные массы у окончания тела кости, связанные с диафизом промежуточными звеньями хрящей. Сама кость не растет. Изменения в сложении индивида происходят через рост связующего хряща, который со временем затвердевает, связывая вместе диафиз и эпифиз.

Кусочки хряща, связывающего диафиз и эпифиз, ясно видны на молодой кости и не завершают объединения приблизительно до 28 лет. Таким образом, эксперт может определить исходя из состояния хряща приблизительный возраст индивида в момент смерти. Эпифизовое соединение – только один из критериев, применяемых при определении возраста, но в случае с предполагаемым скелетом Эхнатона это, кажется, было главным критерием.

Теперь вот в чем загвоздка. Существует форма питуитарной дисфункции, известная как синдром Фрелиха, которая может замедлить соединение эпифизов. Человек, страдающий от этой болезни, может иметь в возрасте 40 лет кости в состоянии, обычном для 23-летних. Египтологов особенно заинтриговал факт, что мужчина, страдающий синдромом Фрелиха, может также иметь ряд телесных деформаций, которые видны в статуях Эхнатона, – тяжелые бедра и тонкие икры, увеличенные груди и живот. Питуитарное поражение затрагивает работу половых желез, придавая мужчине женские черты.

Чистый случай, несомненно. Есть только одна проблема. Жертва синдрома Фрелиха полностью и недвусмысленно стерильна.

Но что нам тогда делать с шестью дочерьми Эхнатона?

Единственный египтолог, который, насколько мне известно, прокомментировал этот предварительный диагноз, вполне готов скорее выкинуть девочек вон, чем ревизовать свою теорию, которая по некоей причине требует, чтобы скелет в убогом захоронении принадлежал Эхнатону. Мы можем поверить, что детей родила Нефертити, как свидетельствуют надписи: египтяне едва ли могли ошибаться в этом. Мы можем избавиться от выстроившейся дилеммы, очернив репутацию Нефертити: это было бы не по-рыцарски, но рыцарство не может стоять на пути науки. Однако такая клевета не просто порочна, она смехотворна. Мужчину можно одурачить однажды, в крайнем случае дважды, но даже погруженный в грезы идеалист не может быть полным идиотом в шести случаях подряд.

Очевидно, что скелет, который теперь находится в Каирском музее, необходимо вновь исследовать с помощью новейших методов. Но поскольку диагноз синдрома Фрелиха оказался невозможным из-за доказательств настолько убедительных, что найти более веские было бы трудно, я буду глубоко удивлена, если новое расследование заставит пересмотреть нашу теорию. Кости должны принадлежать Сменхкаре. Молодой человек жил некоторое время в Фивах и, вероятно, там и умер, окруженный врагами, после царствования такого короткого, что не было времени подготовить полные погребальные регалии. Отсюда необходимость переделывать гроб, предназначенный для кого-то еще. Жена Сменхкары, которой, по-видимому, первоначально принадлежал гроб, должна была иметь полный набор погребальной утвари как принцесса; она должна была иметь другой набор или часть его как царица, поэтому логично, что ее муж получил гроб, в котором она больше не нуждалась.

Эхнатон, напротив, умер в Амарне и должен быть похоронен там. Возможно, что, когда Тутанхамон покинул город Ахетатон, он перевез тела своих царственных родственников в Фивы для сохранности. Царские гробницы были чудесной приманкой для грабителей, и у фараона было достаточно хлопот с охраной некрополя в Фивах, чтобы беспокоиться об изолированных захоронениях за 300 миль от столицы. Но если все так и случилось, что же произошло с собственным гробом и золотыми украшениями Эхнатона, которые роскошью должны были превосходить тутанхамоновские? Ведь он имел на подготовку к иной жизни 17–18 лет в сравнении с 9 годами правления зятя. Кроме того, трудно поверить, чтобы Тутанхамон с такой заботливостью перенес священное тело тестя за 300 миль вверх по реке, чтобы затем засунуть его в столь недостойную могилу. Если состояние дел было настолько антагонистичным по отношению к царю-еретику, что с ним так скверно обошлись в смерти, почему было вообще не уничтожить его тело или не бросить его осквернителям гробниц в Ахетатоне?

Чтобы читатель не обвинил меня в чрезмерной детализации вопроса о мумии Сменхкары, позвольте мне заверить его, что я даже не коснулась множества проблем, связанных с его правлением. По поводу Эхнатона и его времени было потрачено больше слов, чем по поводу почти любой эпохи египетской истории, и труды ученых отличаются крайне разгоряченным тоном. Трудно быть бесстрастным, говоря об Эхнатоне, вы можете презирать его или восхищаться им, но игнорировать его нельзя. Его описывали как сексуального дегенерата и чистого духовного лидера, как фанатичного разрушителя и как великого идеалиста. Психиатры писали о его психозах, а терапевты диагностировали его болезни. Что касается египтологов, то они имеют массу теорий, проникнутых страстью, о всех аспектах жизни Эхнатона, за исключением, пожалуй, того, что он ел на завтрак. Существует школа сорегентства, которая считает, что Эхнатон несколько лет правил вместе с отцом, но существует и школа антисорегентства. Вдохновительницами веры в Атона называют многих, от царицы Ти до Нефертити, правда, большинство присуждает эту честь (или позор) самому Эхнатону. Разрыв между Эхнатоном и Нефертити мог вовсе и не быть разрывом; есть и другие объяснения стертых картушей царицы в одном амарнском дворце. Затем имеется странная надпись, которая привела некоторых ученых к выводу, что Эхнатон женился на своей дочери, той самой Анхесенамон, что была супругой Тутанхамона. Я не знаю лучшей иллюстрации субъективности некоторых типов исторических исследований, чем широко расходящиеся подходы к деяниям и характеру Эхнатона; предубежденность простирается даже на второстепенные персонажи. Некоторые люди даже негодяя Эйе рассматривают как преданного слугу своей страны, а Анхесенамон как предательницу Египта! Я, разумеется, подхожу к предмету с полным беспристрастием, как и ко всему, что относится к Эхнатону.

Город Ахетатон боролся еще несколько лет после того, как Тутанхамон дезертировал в Фивы, но он вскоре умер, как умирают города, когда уходит оживляющий их дух. Дома были снесены, прекрасные дворцы разрушены, гробницы в скалах заброшены или разграблены. Засыпанный песками, громадный город на тысячелетия исчез от взоров людей. В наше время там ведутся систематические раскопки, в последнее время, в частности, английским Обществом исследований Египта, публикация которого является итоговой работой о городе. «Горизонт Атона» отдал свои сокровища, расписной бюст Нефертити, быть может, величайшее из них, но были и другие образцы скульптуры, некоторые сделаны настолько натуралистически, что их приняли за посмертные маски. Уцелели яркие фрагменты цветных дворцовых полов, которые теперь хранятся в музеях и частных коллекциях. Планы особняков и рабочих кварталов были реконструированы; раскопаны некоторые из пограничных стел, к сожалению обезображенные временем и человеческим вандализмом; но в общем в Эль-Амарне мало осталось такого, что может заинтересовать неспециалиста. В Фивах археологи обнаружили каменные блоки и статуи из первого храма, посвященного богу Эхнатона. Они были использованы другими фараонами при строительстве великого храма Амона в Карнаке. Мумию отца Эхнатона, Аменхотепа Великолепного, нашли в хранилище царских мумий в гробнице Аменхотепа II: в последние годы жизни он, судя по всему, ужасно страдал от зубной боли. Мы имеем также мумии Тутанхамона и Сменхкары, двух юных наследников Эхнатона.

Когда Говард Картер начал свой последний рабочий сезон в Долине царей, скептики предупреждали его, что место копано и перекопано и что он не найдет там ничего. Тогда Картер посрамил скептиков, но сегодня в таком предупреждении больше правды. Не похоже, что что-нибудь новое будет найдено на этом конкретном участке. Однако полная археологическая история «века Амарны» еще не рассказана. Гробница великой царицы Ти так и не найдена. По всей вероятности, ее ограбили еще в древности, как все другие царские гробницы, за исключением гробницы Тутанхамона, но сами высеченные в скалах камеры нельзя было унести. Суровые извивы скал на западном берегу Нила еще хранят множество тайн даже сейчас.

Утеряны также мумии цариц Меритатон и Анхесенамон, несчастных дочерей Эхнатона. Нефертити намеревалась сложить свои кости в царской усыпальнице в Амарне, но в пустых, оскверненных камерах нет ничего показывающего, что она была похоронена здесь. А сам царь-еретик? Если тело, найденное в Фивах, не принадлежит ему, то где лежит его мумия?

Есть печальная возможность, что ее больше не существует. Эхнатон возбудил великую ненависть, и наиболее подходящей местью за ересь было бы полное уничтожение его тела, а с ним его души, согласно египетским доктринам. Однако активное преследование памяти об Эхнатоне началось не сразу же после того, как Тутанхамон перешел в лагерь врага. Шесть лет спустя фараон-мальчик смог еще поместить в свою гробницу много дорогих ему вещей, которыми он владел, будучи Тутанхатоном («живым подобием Атона»), включая трон, который еще носит на себе имя и изображение солнечного диска. Мы смело можем допустить, что Эхнатона похоронили со всей пышностью и почтением, подобающими божественному фараону могучей империи. Что стало с его телом после, должно быть оставлено воображению. Возможно, его враги в гневе уничтожили все дочиста. В более прозаическом варианте гробница могла быть осквернена грабителями древних времен, как мумии и сокровища других фараонов. Третья возможность – маленькая горстка верных сумела вовремя прочесть дурные предзнаменования, забрать тело своего вождя и спрятать его от ненависти Амона – слишком романтична, чтобы заслуживать рассмотрения. Но как разжигает воображение мысль о том, что мумия первого великого еретика еще лежит нетронутой в отдаленной долине близ заброшенных руин города, называвшегося «Горизонт Атона»!

В позднейшие времена имя Эхнатона и имя его бога были выскоблены из надписей точно так же, как сам фараон стирал имя Амона. Его противники пытались скрыть самый факт его существования, переписывая историю в манере, напоминающей «1984»[4]. Генерал Харемхеб, который наследовал как фараон Эйе, именовал себя наследником Аменхотепа III, игнорируя Эхнатона и его зятьев и приписывая себе все годы их правления. Когда было необходимо упомянуть об Эхнатоне, его называли не иначе как «преступник из Ахетатона». Никогда больше солнечный диск Атона не появляется на стене гробницы или храма. Линия жестких формальных портретных скульптур возобновляется с того места, где прервалась, когда Эхнатон нарушил художественный канон. Амон-Ра возвратил себе место царя богов и взял назад все, что он потерял, и даже больше того. Его приверженцы имели все причины писать после смерти Эхнатона:

Горе тому, кто оскорбляет тебя! Твой город стоит, но тот, кто оскорблял тебя, сброшен. Солнце того, кто не знал тебя, закатилось, Но солнце того, кто знал тебя, сияет; Святилище того, кто оскорблял тебя, погрузилось во тьму, Но вся земля купается в свете.

Этот триумфальный клич, однако, кажется пустым через 3 тысячи лет. Попытки стереть имя Эхнатона потерпели неудачу благодаря усилиям историков, филологов и археологов; он еще существует в памяти, будоража воображение всех, кто знает о нем. Даже великий бог Амон-Ра не вечен. Сегодня он так же мертв, как его старый враг Эхнатон, а его святилища лежат открытыми взглядам любопытных.

Глава 9. Слабеющий феникс.

Картуш Рамзеса III.

Великий взмах исторической метлы – как образно, вероятно, можно назвать подобные вещи – оказывает полугипнотический эффект. Хронологический принцип изложения имеет свои преимущества для автора, поскольку сюжет дается готовым, не нужно особенно напрягаться, чтобы выстроить определенную последовательность событий. Недостаток же в том, что есть некоторые предметы, которые не умещаются в эти рамки. Увлеченная общим потоком событий, я пренебрегла одной маленькой темой, которая заслуживает внимания, ибо она и важна, и интересна, – египетским языком и письменностью. Мы подошли теперь к концу правления XVIII династии. По различным причинам это хороший пункт, на котором можно остановить непрерывный поток истории на две-три страницы, и я предлагаю теперь исправить свое упущение.

1. ПТИЦЫ, ПЧЕЛЫ И ЦВЕТЫ.

Египетское картиночное письмо – одна из самых привлекательных систем письма, когда-либо изобретенных. Кстати, правильное существительное для маленьких изображений – иероглифы; популяризаторы иногда называют их иероглификой, и это коробит слух египтолога, как скрип ножа по стеклу. Иероглифическое (прилагательное) письмо, разумеется, совершенно отлично от египетского языка. Конкретное письмо может быть использовано для записи нескольких языков, и конкретный язык может быть записан более чем одним письмом. Иероглифы никогда не использовались для записи какого-либо языка, кроме египетского, но египетский был записан в нескольких системах письма.

Типы иероглифических шрифтов.

А – скопировано с древних рисованных и резных иероглифов в их наиболее развитых формах. В – современный печатный вариант иероглифов. С – современный упрощенный рукописный вариант.

Когда я только начала учить египетский, я была, как многие студенты, зачарована иероглифическим письмом. Было так забавно копировать маленьких птичек, цветочки и человечков, что возникала прискорбная тенденция тратить учебные часы на воспроизведение маленьких картинок, вместо того чтобы зубрить скучные грамматические правила. Правда, старшекурсникам иногда необходимо копировать тексты, поскольку часть материала, намеченного для перевода, встречается только в книгах, которые давно невозможно купить или которые ужасающе дороги. Но копирование не есть цель в себе. Оно отнимает время, которое должно быть потрачено на менее декоративные, но более полезные занятия, и оно включает, с самого начала, решение о том, что именно копировать. Вначале иероглифические тексты, которые появлялись в книгах, воспроизводились средствами фотографического процесса, а не печати. Всего несколько типографий имели комплекты иероглифических шрифтов. Шрифты эти совершенно очаровательны; они близки к воспроизводству картинок, так как египтяне вырезали их, и тонко детализированы. Студент вскоре понимает, что он не в состоянии дублировать изящные детальные типографские варианты иероглифов. Даже если он владеет необходимыми художественными навыками, у него просто нет времени. Он должен научиться писать, а не рисовать.

Обычно на этом этапе вмешивается один из профессоров и предлагает традиционные упрощения, которые оставляют в индивидуальных картинках детали, как раз достаточные для быстрой идентификации. С некоторыми типами значков традиция – штука непростая; в иероглифическом письме имеется несколько дюжин разных птичек, все с разными значениями и все очень похожие, за исключением контура хвоста или появления хохолков и гребешков в стратегически важных местах. Из техники упрощения выплывает один интересный факт: иероглифический почерк двух разных людей столь же различен, как их английский почерк. Мы, студенты, всегда могли сказать, кто копировал данный текст, даже если он не был подписан.

Когда студент преодолел первоначальное увлечение миленькими картинками и научился писать несколько сот значков, он сталкивается с ужасным фактом – с тем, что учить надо не только письмо, но и язык. Это доходит до него, если не дошло раньше, когда он начинает пользоваться стандартным учебником – «Египетской грамматикой» Гардинера. Эта книга, в которой около 600 страниц, выдержала несколько изданий. Хотя она построена как любая грамматика, с упражнениями и словарем после каждого урока, она также является стандартным справочником для взрослых ученых. Сэр Алан Гардинер является, по-видимому, ведущим экспертом в египетском языке, и нужно быть очень опрометчивым человеком, чтобы не соглашаться с ним, когда он произносит приговор по поводу перевода или грамматических тонкостей.

Студент храбро плывет дальше через начальные главы монументальной «Грамматики». В египетском языке нет падежных окончаний и имеется только два рода, что делает существительные и прилагательные очень простыми. Но затем студент сталкивается с египетским глаголом. Вот тут начинаются потери. Я не собираюсь обсуждать здесь египетские глаголы. Серьезное исследование этого феномена требует всей жизни. Достаточно сказать, что в языке дюжины глагольных форм, которые почти одинаково пишутся, но по значению сильно отличаются друг от друга.

Допустим, однако, что студент пережил первый год изучения египетского языка. То, что он выучил (не слишком твердо), есть только одна из форм языка, и не самая ранняя форма. Классический диалект египетского мы называем среднеегипетским, хотя его использование не ограничивается эпохой Среднего царства, и за него-то студент и берется вначале. В период раннего Древнего царства тексты писались в другой языковой форме, и древнеегипетский не вполне идентичен диалекту, который мы находим в «Текстах пирамид». При Эхнатоне для письменных текстов начинает использоваться форма, известная как позднеегипетский язык. Вероятно, ранее этого времени он был разговорным языком; письменный язык нередко с опозданием отражает изменения, имевшие место в разговорной идиоматике; типичным примером служат итальянский и латинский.

До сих пор мы говорили о различных формах египетского языка, записывавшихся иероглифическим письмом. Но они записывались также и другим письмом – скорописной формой, которую мы называем иератической. Иероглифы выглядели красиво на стенах гробниц или храмов, но для занятого египетского писца они были так же неудобны, как и для нас. Как мы упрощаем иероглифические картинки, чтобы писать их быстрее, так и древние писцы начинают использовать скорописные формы. За годы – а процесс начался очень рано, почти одновременно с появлением самой письменности – формы становились все более и более скорописными, пока наконец у иератических значков осталось только отдаленное сходство с их иероглифическими предками. Иератические тексты писались пером на пергаменте или керамике, но даже этот шрифт был слишком утомителен для загруженных работой писцов позднейшей бюрократии. Около 700 г. до н. э. они разработали другой шрифт – демотический. Иератическое письмо – детская игра по сравнению с демотическим; в наихудшем варианте демотический текст состоит из ряда за рядом нервозных запятых, каждая из которых представляет свой, совершенно отличный от других значок. Для чтения это совершенно ужасная штука. Взгляните на правую колонку на рисунке, приведенном ниже, и представьте, как вы пытаетесь расшифровать страницу такого текста, да не на чистой белой бумаге, а на пожелтевшем, выгоревшем, крошащемся гнилом папирусе.

Примеры иероглифических, иератических и демотических знаков.

Ссутулившись, страдая от близорукости, головной боли и боли в спине, наш гипотетический студент освоил, допустим, все формы египетского языка и письма, отмеченные до сих пор. Но это еще не конец. Последняя форма египетского языка – коптский – записывалась не иероглифами, не иератическим и не демотическим письмом, а греческим алфавитом, дополненным несколькими значками, выработанными из демотического письма, чтобы выразить звуки, в греческом не встречающиеся. Как национальный язык Египта, коптский после мусульманского завоевания был заменен арабским, но он сохранился в литургии коптской (египетской христианской) церкви. В Египте еще встречаются люди, говорящие на языке Тутмоса III, хотя сомнительно, чтобы его тень могла понять их; в отдаленных районах страны маленькие группы, говорящие на коптском, несомненно, существовали еще в 1930-е гг.

В коптском используется греческий шрифт, но это египетский язык, хотя к словарю добавлены многочисленные греческие слова. Литература не слишком увлекает египтолога, который обычно закрывает книгу на персидском завоевании. Но это один из предметов, в которых кандидат на докторскую степень должен продемонстрировать сноровку (забавное слово), как и в демотическом, иератическом, позднем, среднем и древнем египетском, археологии, искусстве, истории, а также в археологии, истории и языках соседних регионов, которые он также изучал.

Коптский язык предлагает египтологу, который преимущественно лингвист, а не историк или археолог, один великий дар. Поскольку в этом языке используется греческий алфавит, в нем воспроизводятся гласные. Таким образом, для этой формы языка мы знаем произношение, которого в других формах египетского мы не знаем. Иероглифическое письмо выражает только согласные, а поскольку иератическое и демотическое письмо произошло от иероглифов, то же относится и к ним. Поэтому, когда египтологи транслитерируют египетский, они пишут слово только согласными: nfr или bn. Когда студенты в классе читают вслух египетский текст, они следуют условности, которая, чтобы способствовать артикуляции, вставляет между согласными «е»: nefer, ben. Но если вы слушаете человека, читающего на египетском вслух согласно этой условности, вы слышите не тот египетский, на котором говорили в 1750 г. до н. э. Условность допускается только потому, что подлинная артикуляция еще вызывает сомнения. В сущности, поскольку мы имеем только согласные, поразительно уже то, что мы сумели достигнуть состояния сомнений, сменивших полное невежество. У нас есть коптский, но он был записан спустя почти 3 тысячи лет после того, как были составлены первые тексты на древнеегипетском. А за 3 тысячи лет язык может очень сильно измениться. С помощью сложных и нудных приемов, таких, как осторожная экстраполяция коптских примеров в прошлое, мы получили теперь смутное представление о том, как, возможно, произносились слова на древнем языке. Другой полезный, но ограниченный ключ дают примеры египетских слов, написанных на других древних языках: имена царей и сановников, написанные в амарнских письмах клинописью, которая, как слоговое письмо, состоит из согласной плюс гласная.

Когда мы подходим к проблеме передачи египетских имен на английском, мы сталкиваемся с другим противоречием. Между собой египтологи транслитерируют, приводя только согласные, которые даны в иероглифических значках. Но вы не можете назвать Тутмоса III Dhwty-nht и ожидать, что вас поймет кто-нибудь, кроме египтолога. Имя «Тутмос» – одна из самых неприятных условностей. Элемент «Thut» происходит от греческого слова, обозначающего бога мудрости Тота, египетское имя которого было Dwhty, «mose» означает «сын (кого-то)». Так мы получили форму, полугреческую, полуегипетскую, которая неточна и неэстетична, но так хорошо известна, что невыгодно пытаться изменить ее. В этой книге я пошла по легкому пути, используя варианты, которые сразу приходили мне в голову, даже когда я знала лучшие. Сэр Алан Гардинер в вышеупомянутой «Египетской грамматике» говорит, что имя Хатшепсут должно писаться как Хатшепсоуи, и раз он говорит, это, наверное, так и есть. Но я была не способна заставить себя это сделать. Я пыталась избежать таких устаревших форм, как Ихнатон, каковым именем Брэстед называл великого еретика; начальный слог, вероятно, произносился скорее «эх», чем «их» («х» – гуттуральное). Но когда доходит до Амона против Амена, читатель может сам сделать выбор.

Поскольку упомянутый читатель – человек интеллигентный и образованный, я не буду оскорблять его, рассказывая, что иероглифы не алфавит. Первые шаги в процессе записи были, вероятно, основаны на целых словах. Изображение пчелы означало «пчела», изображение наконечника стрелы означало «наконечник стрелы». Но полезность письменности можно сильно расширить, применяя то, что мы называем принципом ребуса. Слово «брат» имеет те же согласные, что и слово «наконечник стрелы» – «s» и «п». Тогда египтяне могли использовать слово «наконечник стрелы», чтобы написать слово «брат». Но на письме возникала двусмысленность, которой не было в речи. Два слова произносились по-разному, но поскольку гласные не писались, на письме они выглядели совершенно одинаково. Типично египетское решение этой проблемы было изобретательным – и сложным. Когда они хотели написать «брат», они добавляли к «наконечнику стрелы» второй знак – сидящего мужчину, означавшего класс «человек». Используя классовые значки или, как мы их называем, детерминативы, египтяне могли различать много слов, которые по своим согласным были идентичны.

Значки согласных, в противоположность детерминативам, означали звуки – один, два или более согласных звуков. Один значок согласной мог представлять целое слово или мог объединяться с другими значками, чтобы составить слово. Взглянем на несколько примеров.

Различное использование иероглифических знаков.

Значок, который транслитерируется как nfr и читается «нефер», изображает сердце и гортань животного, но по какой-то причине означает «хороший» или «красивый». Нефер – это трехбуквенный знак, в одиночку выражающий три согласных, без всякой посторонней помощи (рис., а). Но когда египтяне пишут слово «красивый», они обычно добавляют значки для «ф» и «р» (b). Слово читалось не как «неферер», а как «нефер»; дополнительные значки просто подтверждали прочтение. Однако значок «нефер» мог быть использован и в одиночку, в составном слове, таком, как «нефер-хат» (с), «диадема»; второй значок в этой группе изображает переднюю половину льва и означает, как вы и могли ожидать, «перед». Теперь, когда «нефер» используется как существительное, к значку добавляется детерминатив – свиток папируса, связанный с луком, который обозначает класс абстрактных понятий (d). «Неферет» может также быть женским именем – дополнительное «т» есть женское окончание, – и в этом случае добавляется детерминатив для класса «женщина» (e). Достаточно логично, что этот детерминатив обозначается фигуркой сидящей женщины. Как показывает этот пример, иероглифы вовсе не были таинственными эзотерическими знаками, как думали ранние исследователи. Иногда они даже слишком конкретны для утонченного вкуса. Детерминатив для «родить» (возьмем достаточно безобидный пример) ясен из картинки (f). Жаль, что другие слова не так очевидны.

Кстати, множественное число в египетском языке изображается тремя черточками или троекратным повторением значка, и это добавляет «w» к прочтению единственного числа. «Неферев» – красотки – пишется с тремя гортанями (g), особенно неудачный выбор, должна я признать. Несколько лет назад в одном романе о Древнем Египте появлялась героиня с мелодичным именем Нефер-нефер-нефер. После прочтения вышеприведенных абзацев вы можете видеть, что ни одна египетская дама, даже куртизанка, не могла иметь такого имени, и объяснить непонимание, которое привело автора к этой маленькой ошибке.

Вы, без сомнения, отметили еще один пункт, заслуживающий пояснений, хотя я затронула его только слегка. Если «нефер» писалось с отдельными значками для «ф» и «р», то, может быть, египтяне имели-таки алфавит?

Любопытно, что они имели все его элементы. Есть около двух дюжин значков, представлявших специфические звуки. Применив немного изобретательности, можно было использовать их, чтобы записать весь египетский словарь. Вы можете написать с их помощью свое имя или любое другое английское слово иероглифами, если вам это очень понадобится. Но египтяне так и не сделали, казалось бы, простой, но имеющий грандиозную важность шаг. Они не отменили все значки, кроме означавших единичные звуки. Не спрашивайте меня почему. Я не знаю. Однако птицы и пчелы древнего египетского письма могут иметь к нашему алфавиту более прямое отношение, чем мы думаем.

Еще в 1905 г. вездесущий Флиндерс Питри трудился в дебрях Синайского полуострова, игнорируя адский климат со своим обычным безразличием. Там была масса египетских надписей для копирования, ибо египтяне добывали прекрасную голубовато-зеленую синайскую бирюзу с древнейших времен. Но среди материала, найденного Питри, были таблички, написанные курьезным шрифтом, некоторые значки которого были явно произведены из иероглифов, тогда как другие были неизвестного происхождения. Питри скопировал тексты, хотя и не смог прочесть их, сохраняя тот же дух, который помог ему сохранять безобразные осколки керамики. Десятилетием позже материал привлек внимание профессоров Т.Э. Пита и Алана Гардинера, которые работали над всей совокупностью синайских надписей. Гардинер неохотно взялся за копии странного неизвестного шрифта, ибо у него было мало надежд извлечь из них что-нибудь полезное. Первый значок, который он отметил, изображал голову быка, и Гардинер сразу же вспомнил старую теорию, что буквы еврейского алфавита были основаны на акрофоническом принципе. В отношении к еврейскому алфавиту первоначальный простой картиночный значок стал означать начальную букву изображаемого слова, а имя буквы стало таким же, как имя предмета. «Алеф», который в еврейском соответствует нашему «А» как первой букве алфавита, означает «бычья голова».

Не мог ли странный шрифт быть алфавитным с бычьей головой, обозначающей «алеф», спросил себя Гардинер. Примеры из Синая датировали периодом Среднего царства, которое казалось слишком ранним для таких вещей. Однако в Египте и на Синайском полуострове в то время были семиты, и они могли говорить на языке, отдаленно родственном еврейскому. Это казалось слишком простым, чтобы быть правдой; но когда Гардинер двинулся дальше, он нашел и другие соответствия. Момент триумфа наступил, когда он смог прочесть слово «Баалат», используя семитские значения, которые он придал различным значкам. Это имя женской ипостаси презренного Ваала Ветхого Завета, и оно должно вполне логично появиться на табличках, посвященных богине, которая в своей египетской форме была Хатор, богиней любви и красоты и покровительницей общины горняков, называвших ее Повелительницей бирюзы.

Процесс, посредством которого эти неоцененные семитские гении вывели систему алфавитного письма, мог идти следующим образом: они знали формы иероглифических значков, которые покрывали скалистые уступы, где они работали, хотя не могли дать им их египетские имена. Так, они взяли знак воды (египетское обозначение «н») и прочли это как свое слово для воды «мем» или что-нибудь в этом роде. Применение акрофонического принципа дало им для этого знака значение «м». Используя египетские иероглифы и свои собственные слова для объектов, которые они представляли, семитские горняки выработали настоящий алфавит – один из древнейших, – который распространился на Финикию и бог весть куда еще и стал со временем предком нашего собственного алфавита.

К несчастью, «Баалат» была высшим достижением Гардинера; другие попытки применить принцип к дополнительным группам значков сработали не так хорошо, и вокруг его теории еще идут ученые дебаты. Мне она нравится по той простой причине, что это интересно (и потому, что так сказал сэр Алан Гардинер), и вот я передаю ее вам.

2. ВЗГЛЯНИ НА ТРУДЫ МОИ!

Нет видимой причины, почему Египет не должен был бы в прежнем блеске подняться с пепелищ, оставленных мелкими пожарами амарнской ереси, как поднялся он после огромных пожаров двух Переходных периодов. Мужчинам и женщинам, которые прожили жизнь при первых царях XIX династии, возрождение, вероятно, казалось очевидным. Однако для меня – я думаю, было бы нечестно включать сюда кого-то еще – величие Египта ушло. Слово «величие» нелегко определить. Но определять ли египетские достижения в терминах грозного и успешного империализма Тутмоса III или дерзких духовных нововведений Переходного периода, сказочного иконоборчества Эхнатона или более чем восточной роскоши двора его отца – в любом почти смысле расцвет египетской культуры окончился. Такая интерпретация немного отдает радикализмом и более чем немного – субъективизмом. Легче всего доказать ее в сфере политической деятельности. За исключением коротких периодов внутреннего покоя при сильных фараонах, внутренняя картина отражает медленный, но несомненный упадок. Попытки фараонов XIX династии вернуть потерянные египетские владения далеко не достигли пределов, заложенных Тутмосом III, а их наследники не смогли удержать даже то немногое, что было возвращено. Неощутимые вещи отражают личные вкусы автора, однако немногие смогут отрицать, что скульптура и живопись видели и лучшие дни, а литература, хотя нередко хорошая, не так изящна, как произведения прошлого. Печально видеть упадок такой яркой и привлекательной культуры, как египетская, но было бы тщетно раскрашивать умирающий организм яркими красками жизни. Вернемся к истории там, где мы ее оставили, когда трагедия Амарны закончилась.

Эйе, старый сановник, который распорядился короной Тутанхамона и – я подозреваю – его вдовой, недолго наслаждался своими сомнительными победами. После его смерти в Египте не осталось человека, который мог бы иметь хоть сколько-нибудь легитимные притязания на трон Двух Земель. Эхнатон и все его наследники ушли, антиатоновское движение, начавшееся при Тутанхамоне, набирало силу. Современные надписи говорят нам, что внутреннее положение в Египте было далеко от процветания. Египет нуждался в сильной руке, чтобы подавить внутренние беспорядки и гражданскую грызню. Сильную руку он и получил. Наследником Эйе стал человек военный, по имени Харемхеб, который служил при Эхнатоне и Тутанхамоне. Довольно печально видеть, как мало истинных обращенных получила вера Атона. Поистине это была личная религия царя и его семьи; многие из ближайшего окружения Эхнатона поспешно и позорно повернулись к ней спиной, как только он умер.

Харемхеб гордился расчисткой хаоса в Фивах. Тутанхамон приписывал себе честь восстановления ортодоксии и реставрации храмов, оскверненных указами Эхнатона; Эйе был ревностным слугой Амона; но ни один из них не был достаточно благочестив в глазах Харемхеба. Ортодоксальность генерала так настойчива, что заставляет задуматься, не слишком ли демонстративно он ее проявляет. В его царствование действительно началось активное преследование памяти об Эхнатоне. Божественный фараон, которого Харемхеб приветствовал, уткнувшись носом в песок, стал «этим преступником», когда настала очередь самого генерала сделаться богом.

Под каким благовидным предлогом Харемхеб потребовал себе трон Гора, мы, вероятно, никогда не узнаем. Амон, конечно, приветствовал его как сына, и некоторые ученые думают, что он установил свою легитимность, женившись на сестре Нефертити, которая пережила антиамарнскую чистку. Трудно понять, что пользы было бы от этого генералу. Нефертити не была членом царского дома, кроме как по браку, и в любом случае она была сильно запятнана ересью. Маловероятно, что жена Харемхеба была ее сестрой; если бы такая дама имелась в наличии, на ней женился бы Эйе. Наиболее вероятно то, что Харемхеб претендовал на трон de jure bellis[5], как и многие до и после него.

Хоть Харемхеб и был человеком военным, он имел мало возможностей для войны. Хаос в Египте отнял у него большую часть царствования, и он, кажется, успешно с ним справился. Он не имел сына и, умирая, передал царство старому другу, тоже генералу, по имени Рамзес. С этого фараона начинается собственно XIX династия.

Рамзес I был стариком, когда взошел на трон, и процарствовал всего год или два. Его сын, Сети I, был человек в расцвете лет, мужественный и энергичный правитель. Ему принадлежит честь ряда более или менее похвальных деяний: он широко и со вкусом строил, держал под контролем внутренние дела и сделал первую попытку вернуть потерянные Египтом азиатские владения. Его военные кампании были успешными, но ограниченными; казалось, он понимал, что нужно иметь больше сил, чем у тогдашнего Египта, чтобы вернуть все территории, завоеванные Тутмосом III. Он посвятил своим победам серию очень красивых рельефов на стенах великого храма в Карнаке. Сегодня их изящные линии среди яркого солнечного света и резких теней египетского климата делают их самыми декоративными из всех древних рельефов. Однако для многих из нас Сети памятен другим – он владеет (или владел?) самой приятной мумией, когда-либо найденной в египетской гробнице.

Египетские мумии вообще не слишком красивы, и назвать мумию Сети лучшей может показаться сомнительным комплиментом. Но она больше, чем лучшая из плохих; это положительно симпатичная мумия, с чертами человека истинно царственной внешности и благородного вида, со спокойным лицом спящего.

Элегантная мумия Сети найдена не в его гробнице; как многие другие царские мумии, ее много раз переносили по соображениям безопасности. Но гробница была достойна своего обитателя. Сегодня это одна из трех или четырех гробниц Долины царей, которые всегда показывают туристам, и она, бесспорно, является наиболее впечатляющей из всех. Ее общая длина свыше 300 футов, стены коридоров и камер украшены привлекательной живописью, изображающей фараона и богов, во многом еще сохранившей первоначальные цвета. Эти следы краски всегда вызывали у меня странное чувство несущественности времени. Три тысячи лет прошло с тех пор, как рука художника накладывала оранжевый и белый, синий и золотой; и все же цвета остались, как хрупкие следы реальности, и в некоторых случаях мы можем видеть даже удар кисти в руке, давно обратившейся в прах.

Сети несет ответственность за еще один туристский аттракцион, на этот раз в Абидосе, который вполне достоин визита. Абидосский храм прекрасен и обладает рельефами очень высокого качества. Будучи в Абидосе, он мог быть посвящен только Осирису, что предполагает приятную иронию: святилище убитого бога построил человек, названный в честь его убийцы! Сети был назван в честь Сета, Врага, он перенес столицу Двух Земель в город в северо-восточной Дельте, который был связан с Сетом, и он отдавал своему титульному божеству подобающие почести. Вспомнил ли он злосчастное движение Сета в далекий период II династии и попытался имитировать его? Это в высшей степени сомнительно; ведь для него это была такая же древняя история, как и для нас. Но если он знал о событии, почему же предпринял попытки воздавать Сету более чем должное? В Абидосе, где изо всех мест на земле имя Сета было наименее уместным, фараон заменил фигуру Сета, образующую часть его собственного имени, иероглифическим образом Осириса. Вот решение, которое только теолог или египтянин может рассматривать как сносное.

Картуш Рамзеса II.

Слушая рассказы знакомых, которые имели счастье путешествовать по Египту, я привыкла удивляться враждебности, которую они питали к Рамзесу II. Тогда я не знала об этом человеке ничего особенно благоприятного, но вместе с тем не осознавала ни одного деяния, которое могло бы вызывать презрительное ворчание при упоминании его имени. Теперь, побывав в Египте, я понимаю их реакцию – я тоже рычу. От Рамзеса устаешь – от его лица, фигуры, имени, наляпанных на половине всех стенных поверхностей, еще стоящих в Египте. По крайней мере, так кажется. Он был, вероятно, самым монументальным эгоцентриком всех времен. Египетская скульптура в период его правления была в упадке, и статуи Рамзеса, мозолящие глаза, обычно грубы и непривлекательны. Но самое худшее – это просто их количество, уступающее только количеству его картушей.

Он был сыном Сети I и фараоном, который сделал имя Рамзес почти синонимом царской власти. Ему помог в этом еще один Рамзес, под номером третьим, но главная ответственность лежит на нем. Если средний человек знает имя хотя бы одного египетского царя, это имя почти наверняка будет Рамзес, а слава Рамзеса II создана путем щедрого применения хорошо известного принципа современной рекламы – повторения. Как мало заслуживал он репутации, которую построил для себя, можно видеть всего по одному яркому эпизоду его карьеры и профессиональной пользе, которую он извлек из него, чтобы создать желанный имидж.

Его отец Сети начал отвоевывать назад утерянные азиатские владения Египта. Как далеко старику удалось зайти, мы не знаем, но он, очевидно, снова поставил египетских вассалов на место в ряде областей Палестины и Сирии. Рамзес горел желанием превзойти отца; он хотел быть полководцем. Свой первый поход, в четвертый год правления, он предпринял в Южную Палестину, легко разбив азиатские племена кочевников. На следующий год он подготовил более амбициозный проект.

Его цель была действительно знаменитым сирийским городом. Тутмос III брал его дважды, хоть и не без труда. Это был дом самого неприятного соперника Тутмоса, и он до сих пор оставался важным в стратегическом плане. Он назывался Кадеш. Кадеш был мощной крепостью, и обороняла его мощная армия, ибо противниками Рамзеса были теперь хетты. Суппилилиума, только раз перехитривший самого себя в деле со вдовой Тутанхамона, давно умер, но его внук Муваталлу еще чувствовал, что хетты имеют права на города-государства Северо-Восточной Сирии. Столкновение с хеттами в эти годы было так же неизбежно для любой египетской армии, нацеленной на экспансию, как столкновение с Митанни было неизбежно для Тутмоса III. Хеттское царство сменило Митанни как самая важная держава региона, хотя хетты были, вероятно, более могущественными.

Египетская армия в этот период была впечатляющей организацией, профессиональной по характеру, хорошо обученной и хорошо снаряженной. В одном она изменилась в сравнении с днями расцвета при Тутмосе: все больше и больше частей состояли не из египтян, а из наемников и побежденных врагов, принужденных служить под египетскими знаменами. Армия Рамзеса была разделена на четыре корпуса, названных по именам величайших богов Египта – Амона, Ра, Птаха из Мемфиса и Сутеха, семитского божества, родственного (из всех богов) Сету.

Через месяц после того как армия покинула Египет, Рамзес стоял на холме примерно в 15 милях от Кадеша, вероятно пытаясь разглядеть мрачные башни и мощные стены крепости на расстоянии. Мощь его армии и собственная самоуверенность не оставляли у него сомнений в скорой победе. Он выступил на Кадеш рано на следующее утро, надеясь закончить дело до заката.

Корпусом Амона Рамзес командовал лично, и он повел его по крутым склонам к броду через Оронт, где армия должна была переходить реку. Пока он готовился к переправе, двое бродячих бедуинов были пойманы египетскими разведчиками и приведены к фараону. Они объявили себя дезертирами, которые стремились сражаться на правильной – египетской – стороне, и принесли приятные новости: хеттов в Кадеше не было вовсе, они отступили в Алеппо, далеко на север. Восприятие Рамзесом этой ободряющей информации было, без сомнения, окрашено тем, что именно ее он и хотел услышать. Он двинулся к городу, оставив корпуса Птаха, Сутеха и Ра далеко позади, и в своем рвении обогнал даже корпус Амона. Когда фараон раскинул лагерь к северо-востоку от города, заранее торжествуя победу, с ним были только телохранители.

Затем случилось непредвиденное: египтяне поймали еще двух азиатов, и сведения, которые те сообщили под ударами палок, явно не совпадали со сведениями двух бедуинов. Хетты на самом деле были не в Алеппо. Муваталлу перебросил всю свою армию на восточный берег реки, чтобы зайти египтянам в тыл и неожиданно ударить с фланга.

Даже Рамзес Невозмутимый, должно быть, потерял дыхание на несколько минут, когда услышал эти новости. Реакция его была типичной: он позвал своих командиров и объявил им, какие они дураки. Затем он послал гонцов на юг, чтобы вызвать корпус Ра. Корпус Амона наконец соединился со своим самонадеянным вождем, и Рамзес знал, что корпус Ра тоже где-то рядом.

В лагере хеттов все развивалось хорошо – с хеттской точки зрения. Муваталлу, хеттский царь, был стратегом настолько превосходящим Рамзеса, что это чувствуется даже в египетском варианте истории, который не предназначался для прославления врага. Начать с того, что он обманул Рамзеса с помощью специально подосланных бедуинов. (Безымянные бедуины были патриотами высочайшего разбора: они рисковали головой в случае, если египтяне не поверили бы их истории, и я лично надеюсь, что они ускользнули от охраны в суматохе, которая вскоре последовала.) Затем, пока Рамзес беспечно двигался по равнине на западной стороне Кадеша, Муваталлу повел свою армию к восточной стороне города, невидимый египтянами, пересек брод и врезался в корпус Ра, прежде чем его командирам могло даже пригрезиться, что в радиусе 50 миль вокруг имеются какие-то хетты.

Рамзес, топая и потея, не осознавал указанной катастрофы, пока беглецы из разбитого и деморализованного корпуса Ра не ворвались в его лагерь и промчались через него, увлекая с собой перепуганных солдат Амона. Хеттские преследователи окружили лагерь, там был Рамзес, совсем один, не считая хеттов.

Расположение войск в битве при Кадеше (по «Истории Египта» Дж. Г. Брэстеда).

Он говорит, что был совсем один, и, даже учитывая поэтическую вольность, заявление это, вероятно, недалеко от истины. Несколько офицеров, остатки личной охраны – немного против 2500 колесниц, полных разъяренными хеттскими солдатами. Согласно Рамзесу, однако, у него вовсе не было поддержки. «Не было со мной ни капитана, ни колесничего, ни солдата армии, ни щитоносца, моя пехота и колесницы растаяли перед ними, ни один из них не встал твердо, чтобы драться».

Тогда фараон обратился к Амону: «Разве я делал что-нибудь без тебя, разве я не шел и не останавливался по твоему приказу? Почему твое сердце заботят эти азиаты, о Амон, такие порочные и не ведающие бога?».

Доведя себя до нужного градуса религиозного накала, Рамзес самолично бросился на врага. Он крушил их в одиночку, загоняя в реку. Похоже, мы должны присудить Рамзесу одну добродетель: храбрости ему хватало. И он был восхитительный лжец, но, с другой стороны, чего было от него ожидать: даже если бы царь приказал писцам записать рассказ о глупости и поражении, ужаснувшиеся придворные тихонько увели бы его подальше, а затем удостоверились, что на стенах его храма начертан традиционный панегирик. Мы знаем, что Рамзес пережил битву, вернулся в Египет и правил еще много лет. Корпуса Ра и Амона в панике бежали на север, корпус Сутеха был далеко позади, около брода, и вообще не видел битвы. Корпус Птаха был единственной надеждой фараона, но он не мог рассчитывать продержаться, пока эти войска подойдут. И тут счастливая случайность резко изменила картину боя. Для соединения с армией Рамзеса II от морского берега двигались египетские новобранцы. Мы не знаем точно, откуда они пришли, ибо они называли себя просто «парнями из земли Амурру». «Парни» напали на хеттов с тыла, и с их помощью царь ухитрился удержать поле битвы, пока лучи заходящего солнца не осветили наконечники золоченых штандартов долгожданного корпуса Птаха, спешащего по пыльной дороге на выручку своему фараону.

Ночь положила конец сражению, но не принесла полной победы. Хетты отступили в город, оставив Рамзесу окровавленное поле битвы; солдаты корпусов Амона и Ра, краснея от стыда, вернулись к царю, которого они бросили. Рамзес говорит, что хетты затем попросили мира, который он великодушно даровал.

Здесь мы сталкиваемся с одной крупной проблемой историографии. Иными словами, как много этого вранья мы можем проглотить? Мы видели, как разнообразны и как замечательны источники, из которых историк может черпать информацию, необходимую для связного рассказа о том, что происходило в прошлом. Когда письменных источников мало, историк использует другие материалы, которые требуют сложного анализа. Но даже когда событие хорошо документировано, даже когда мы имеем письменный, псевдоисторический отчет, нам следует еще оценить достоверность источника. Нужно задать множество вопросов. Написан ли рассказ очевидцем или автор полагался на информацию из вторых рук? Если первое, то хороший ли он наблюдатель? Если второе, экзаменовал ли он своих свидетелей и пытался ли проверить их зрение и правдивость? Каковы предубеждения автора – был он за или против людей, о которых пишет? Даже если он заявляет, что им двигало только желание зафиксировать истину, достаточно ли он отстранен от сцены и актеров драмы, чтобы писать о них беспристрастно? Имеет ли он сознательную или бессознательную цель – очернение либо прославление человека или верования, самовозвеличивание, пропаганда? В некоторых случаях мы должны изучить жизнь самого хрониста или историка, дабы раскрыть его предрассудки и влияние, которое они могут иметь на его интерпретацию событий.

Наша задача оценки документов Древнего Египта относительно легка, поскольку мы можем начать с допущения, что каждый писец имел один или два камня за пазухой. Анналы различных царей не есть бесстрастная фиксация событий, они предназначены, чтобы прославлять царей на земле и в будущей жизни. Поэтому мы можем и обязаны принимать каждое высказывание в этих анналах cum grano salis[6]. Мы не можем даже быть уверены, что Тутмос III был так уж хорош, как его рисуют. Мы думаем, что он (а когда я говорю «он», я имею в виду, конечно, того писца, который делал надписи под бдительным оком царя), был достаточно точен в исполнении воли повелителя. Мы можем проверить некоторые его отчеты через другие источники, и его история имеет некий неопределимый, но все же оттенок правдоподобия. Принадлежащая Рамзесу версия битвы при Кадеше – прозрачный, наивный панегирик, а то, что случилось на самом деле, было так плохо, что даже египетский писец не смог скрыть ни масштаба катастрофы, ни царской глупости.

Поскольку мы знаем, что целью рассказа было прославление царя, мы можем спокойно допустить, что любые антирамзесовские или антиегипетские замечания, вероятно, верны. Поэтому, интерпретируя надпись, посвященную битве, мы устанавливаем, что Рамзес в расчете на быструю победу обогнал свою армию, что он доверчиво проглотил историю двух бедуинов-перебежчиков, что корпус Ра был захвачен врасплох и уничтожен, что большая часть войск, находившихся в лагере вместе с царем, обратилась в беспорядочное бегство. Мы можем установить также, что Рамзес каким-то чудом уцелел и вернулся домой. Египтологи обычно признают личное мужество Рамзеса, осуждая его как плохого стратега и никуда не годного генерала, но мы не можем быть уверены даже в этом. Рамзес мог провести часы боя, спрятавшись, например, под телегой, в то время как некий безымянный (и недолговечный) герой Египта собрал в лагере скудные силы и стойко продержался до прибытия помощи. И пусть никто не думает, что мной руководит неприязнь к человеку, пребывающему в мумифицированном состоянии несколько тысяч лет. Я вполне готова признать, что в битве Рамзес мог проявить себя, как Ахилл. Ахилл тоже был не слишком умен. Все, что я говорю, – это что мы никогда не узнаем, был Рамзес храбрецом или нет.

Мы знаем, что битва при Кадеше не дала тех результатов, которыми хвастались египтяне, – результатов, которым трудно было бы поверить в любом случае, просто исходя из ситуации, возникшей в конце первого дня битвы. Египетская армия была сильно деморализована, а четвертая часть ее сил уничтожена в самом начале боевых действий. Хетты, разумеется, серьезно пострадали после полудня, но они отступили в город в полном порядке, их предводитель убит не был (если бы это случилось, египтяне бы ликовали, злорадствовали и приписали бы все лично Рамзесу). Непостижимо, чтобы хетты смиренно покорились после такого сомнительного поражения, о котором говорят египетские надписи.

К счастью, чтобы доказать, что египтяне проиграли эту битву, нам не нужно полагаться на логику. Благодаря одному из тех почти чудесных совпадений, которые иногда происходят, мы имеем в своем распоряжении хеттскую версию описания той же самой битвы из царских архивов хеттской столицы в Богазкёе. Согласно этой версии, Рамзес был побежден и вынужден был отступить, потеряв большую часть территории, которой владел его отец.

Конечно, к хеттским записям применяются те же критерии, что и к египетским; цари хеттов питали к лести не больше отвращения, чем их коллеги по ремеслу с юга. Но, хотя анналы Рамзеса говорят о дальнейших победах в Азии в позднейшие годы, окончательный результат соперничества между египтянами и хеттами не выглядит решающим поражением одной из сторон. На двадцать первый год царствования Рамзеса между двумя державами был заключен мирный договор – первый письменный международный договор, дошедший до нас. И чтобы чудо было более полным, мы имеем обе версии. Египетский экземпляр договора сохранился на стенах Карнака и Рамессеума, а хеттская копия – на двух глиняных табличках из Богазкёя. Вероятно, это архивная копия с оригинала, который предположительно был начертан на серебряных пластинах.

Тексты поразительно схожи. Это указывает, что они действительно являются параллельными версиями одного и того же соглашения. Начинаются они со ссылки на прежние договоры, ни один из которых не известен. Затем оба правителя взаимно осуждают любые попытки будущих вторжений и клянутся сохранять вечный мир. Кроме того, стороны обязывались оказывать друг другу военную помощь при вторжениях извне, а также при восстаниях внутри страны, выдавать друг другу беглецов. Египетская версия читается следующим образом:

«Если один, или два, или три человека убегут из земли Египта и придут к великому правителю хеттов, великий правитель хеттов задержит их и сделает так, чтобы направить их назад к Рамзесу, великому правителю Египта. Что касается человека, который будет приведен к великому правителю Египта, то его преступление не будет поставлено ему в вину; его дом, или его жены, или его дети не будут уничтожены, он сам не будет казнен, и увечий не будет нанесено его глазам, его ушам, его рту или его ногам».

То же самое предусмотрено в отношении беглецов из страны хеттов, прибывающих в Египет. Поразительный аспект этого раздела заключается не в самом понятии экстрадиции, не в несомненном призвуке юридической фразеологии, но в гуманизме, объединяющем обоих царей. Он кажется совершенно необъяснимым, если мы не допустим наличия некоего взаимно принятого морального или юридического кодекса, говорящего не столько о справедливости, сколько о милосердии, ибо преступление правонарушителя прощается ему.

Договоры параллельны почти в точности, но не до конца. Египтяне чувствовали себя обязанными добавить «предисловие», объясняющее, что договор был дарован всемилостивым Рамзесом после того, как хеттский царь приполз на коленях, умоляя о мире. Воздержусь от комментариев.

Несколько лет спустя договор был скреплен царским браком, и принадлежащая Рамзесу версия этого дипломатического шага так же характерна для эгоманьяка. Описано, как хетты «приходят боязливыми шагами, принося все, чем владеют, в дань его величеству. Старшая дочь прибывает первой, чтобы удовлетворить сердце повелителя Двух Земель».

Рамзес, очевидно, не мог распознать нелепости, даже если она подбегала и кусала его за ногу. Он подразумевает, что несчастная хеттская принцесса была брошена в хищные лапы дракона Рамзеса ее дрожащим отцом; но в других местах он меняет роль дракона на роль рыцарственного принца, который во главе блестящего эскорта спешит, чтобы встретить обещанную невесту со всеми почестями. Рассказ завершается на второй ноте волшебной сказки: «Она была прекрасна в глазах его величества, и он полюбил ее больше всего на свете».

Стыдно гасить блеск этой милой истории, превращающей стандартный дипломатический брак в рассказ о любви с первого взгляда; но, конечно, версия, которую мы имеем, – это еще одна стандартная придворная фикция. Хеттская принцесса – бедная девочка – была поднята до ранга главной царской жены, но на ее троне уже было тесновато. Женское отделение было стандартным архитектурным элементом всех египетских дворцов, но, вероятно, немногие египетские фараоны имели гарем такой площади, как Рамзес. Мы не знаем точно, сколько жен он имел. Большинство из них были, строго говоря, не женами, а занимали место, аналогичное месту законной наложницы. Выше по рангу стояли в гареме царские жены, которые были не так многочисленны, как наложницы. Мы обычно считаем царскую жену царицей, но женщина, которая действительно занимала место царственной супруги, именовалась в Египте великой женой царя или главной царской женой. Иногда это была дама незнатного рода, иногда – единокровная сестра царя или родная его сестра. Браки между братьями и сестрами были обычным явлением в египетском царствующем доме, хотя мы не можем быть уверены, что их могли себе позволить менее знатные люди. Фараон был законом в себе, в браке, как и в прочих делах, и мы имеем несколько случаев брака отцов и дочерей; по крайней мере, материалы трудно интерпретировать иным образом.

Рамзес II был одним из фараонов, который женился на собственной дочери. Возможно, он временно забыл, что он ее родственник: общая численность его потомства превышала 150 человек, и нельзя ожидать от человека, чтобы он четко удерживал в памяти такое количество маленьких лиц. По причине отцовской гордости – или какой-то другой – Рамзес любил выставлять своих детей напоказ, и, посетив Луксорский храм в Фивах, вы можете увидеть больше сотни царских отпрысков, вырезанных на стене, все в ряд, как сардинки.

Луксорский храм был только одним из многих памятников, воздвигнутых Рамзесом II к вящей славе Рамзеса. Чтобы достичь этой благородной цели, он не пощадил трудов своих предков, разрушая храмы и пирамиды прошедших веков, чтобы получить удобные готовые строительные блоки. В то время египетская столица располагалась в районе Дельты, который не был раскопан археологами столь методично, как Верхний Египет. Самые знаменитые храмы Рамзеса находятся в Южном Египте, и они включают несколько стандартных туристских достопримечательностей. Это, во-первых, великий Гипостильный зал в Карнаке, самый импозантный зал этого тесного и запутанного храма. Его роскошный погребальный храм, за рекой, напротив Карнака, носит название Рамессеум и тоже входит в список «вещей, которые обязательно надо посмотреть в Фивах». Из всех монументов наиболее известен высеченный в скале храм Абу-Симбел в Нубии. Фасад этого храма с его четырьмя колоссальными статуями Рамзеса II в последние годы бессчетное число раз воспроизводился в газетах и журналах. Это самая заметная из египетских древностей, которым угрожала новая плотина в Асуане. Второй храм в том же месте, меньшего размера, был посвящен Нефертари, одной из цариц Рамзеса. Специальный комитет ЮНЕСКО собирал средства на спасение этих храмов от погребения в воде, но это фантастически трудная задача, ибо оба они высечены из камня прямо в скалах. План, одобренный комитетом, предлагает, чтобы весь храм был вырезан из скалы и поднят на гигантских домкратах. Пространство, освободившееся под ним, должно заполняться железобетоном по мере того, как поднимается храм, и со временем оба храма будут стоять на искусственных пьедесталах выше уровня воды. Трудность, точнее, главная трудность, ибо есть технические проблемы, связанные с распределением веса, нагрузками и т. п., – это деньги. Проект должен стоить около 60 миллионов долларов.

Как ни ошеломительна такая сумма, она невелика в сравнении с военным бюджетом государства, даже среднего по размерам. В момент, когда я пишу, она кажется слишком большой любящим культуру правительствам мира. Судьба Абу-Симбела висит на волоске, и время истекает. Когда вы прочтете эти строки, решение будет принято и вы будете знать то, что для меня неразгаданная тайна: будет ли Абу-Симбел погребен под миллионами тонн воды или морская пехота появится вовремя, чтобы его спасти? Унизительно думать, что мы, люди мира, можем так бездумно отдавать себя и все, чем мы владеем, бедствиям войны и проявлять такую скаредность в деле спасения и сохранения[7].

Если Абу-Симбел уйдет под воду, мы можем утешаться мыслью, что, хотя этот храм весьма внушителен, он, откровенно говоря, не является одним из самых прекрасных сооружений в мире. Он не является и хранилищем секретов, которые еще предстоит открыть; он срисован, многократно описан, сфотографирован и даже отражен в живописи. Мои чувства археолога терзает, иногда до боли, перспектива потери огромной массы нетронутых знаний вместе с известными памятниками; вид большой части Нубии с ее сотнями, быть может, тысячами молчаливых свидетелей человеческого прошлого, исчезающих навсегда и безвозвратно под водой. Это знание должно быть обширным, оно могло бы заставить нас пересмотреть все наши концепции египетской истории и даже истории древнего человека вообще. Могло бы? Мы не знаем. И очень возможно, никогда не узнаем. Красота не полностью разрушена, если она живет в копиях, фотографиях и описаниях, но эта часть потенциального человеческого знания может погибнуть навсегда, если ее однажды смоет волной.

Единственный сомнительный пункт в приведенном выше трюизме состоит в том, можно или нет действительно назвать Абу-Симбел прекрасным. Гипостильный зал, Рамессеум и Абу-Симбел представляют архитектурные труды того века, но, честно говоря, ни одно из этих сооружений не удовлетворяет наиболее возвышенным художественным запросам. Они импозантны, внушительны, величественны, все что хотите – но не прекрасны. В сравнении с жемчужиной Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри храмы Рамзеса с трудом занимают второе место во всем, кроме размеров. Ту же критику можно применить к его статуям, с ужасающим числом которых можно было бы примириться, если бы скульптура была получше. Нет сомнения, Рамзес был в полном восторге и от храмов, и от статуй; размеры и количество были для него главным критерием эффективности искусства. Если бы он мог обставить собственными колоссами берега Нила от Элефантины до Мемфиса, он бы умер счастливым.

Хотя эти амбиции (признаюсь, моего собственного изобретения) никогда не осуществились, Рамзес, вероятно, отходил в лучший мир с приятным чувством, что он сделал все, что мог. В других делах он был не менее прилежен. Вокруг мужчины – наследника трона опасной неопределенности не возникало. Рамзес снабдил Египет сыновьями почти в таком же изобилии, как статуями. Он процарствовал 67 лет; когда он умер, ему было, вероятно, около 80. Действительно солидный возраст, если учитывать состояние тогдашней медицины, но Египет славится здоровым климатом, а беспорочная жизнь в старости сказывается. Солидное число наследных принцев оставило надежды и ушло в мир иной, пока Рамзес процветал. Ему наследовал его тринадцатый сын Мернептах, который сам уже достиг среднего возраста, когда получил долгожданную корону. Бедняга заслужил мирное царствование, так долго прождав его, однако ему выпала несчастная судьба встретить величайший вызов, с которым сталкивался Египет со дней гиксосов.

3. НАРОДЫ МОРЯ.

Человек, который вскарабкался наконец к трону Гора, не был мускулистым фараоном-воителем. Изысканная двойная корона скрывала лысину, но линии парадного платья безжалостно выдавали пухлый живот – корсетов в Древнем Египте не было. Мернептах занимал трон всего 5 лет, когда получил весть, которая ускорила потерю немногих оставшихся у него волос.

Почти два столетия военные амбиции Египта были направлены к Сирии и на восток. С тех пор как ярость Яхмоса гнала бегущих гиксосских захватчиков в Палестину, именно в этой области возникали наибольшие трудности и самые насущные опасности. Битвы в Нубии, на юге, и с ливийцами, к западу от Дельты, были всегда, но то были мелкие стычки в сравнении с угрозой великой коалиции сирийских князей и восточных империй – Митанни и хеттов.

Теперь статус-кво начало меняться, и резко меняться. Новый ветер подул у границ изолированного зеленого египетского острова, ветер холодный и едкий от северной ярости. Непосредственная угроза Египту, как гласили вести, достигшие пожилого царя в марте пятого года его правления, исходила из пустынных областей к западу от Дельты, которые были заняты различными ливийскими племенами. Марайе, царя ливийцев, гнала нужда; он вел не только своих воинов, но всех людей своего племени, женщин и детей, со скотом и скарбом. Однако угроза ливийцев была не новой. Новым и тревожным было присутствие среди военных союзников Марайе чужих народов, имевших странные имена: акаваша и лука, турша и шеклеш. Возможно, они не будут звучать так странно, если привести их общепринятые ныне эквиваленты: ахейцы и ликийцы, тирренцы и сицилийцы.

В египетских архивах все эти племена названы народами моря. Мы знаем их из истории Греции, а также Италии, если тирренцы действительно предки этрусков. Как они сделались союзниками ливийского вождя, остается тайной, но кажется, что происходило брожение, тревога и великое движение народов через Малую Азию. Древняя империя хеттов зашаталась на своем фундаменте; Мернептах послал в страну зерно, чтобы облегчить жестокий голод. Немного подумав, мы можем проследить большую часть народов моря до их родины в Малой Азии. Тирренцы перед эмиграцией жили в Лидии, ахейцы, возможно, обитали в микенской колонии Милет к югу от Лидии.

Если голод и общая неразбериха, отмеченная в хеттских хрониках этого периода, затронули всю территорию Малой Азии, «народы моря» могли быть вынуждены к переселению голодом или давлением других племен с тыла. Каковы бы ни были мотивы, они и ливийцы представляли собой внушительную угрозу Египту, и Мернептах искал совета у богов.

Боги его ободрили. Сам Птах явился царю во сне и протянул ему меч. Следуя этому символическому совету, Мернептах послал армию. Мы не можем осуждать его за неучастие в походе, он, вероятно, был уже слишком стар и слишком толст для упражнений такого рода. Но победа, с ортодоксальной точки зрения, была даром богов, которые использовали людей и оружие как инструменты, так что успех был вполне справедливо приписан контакту Мернептаха с божеством. Свыше 6 тысяч врагов было перебито, 9 тысяч взято в плен.

Мернептах увековечил «свою» победу письменно, на стене в Карнаке. Он также заказал резную стелу – на оборотной стороне стелы Аменхотепа III, но он не собирался извиняться за мелкую узурпацию такого сорта после великого примера, который подавал ему отец. Надпись на стеле является одним из наиболее известных в египтологии текстов, и по довольно специфической причине. Она выдает стандартные крикливые похвалы царю-воителю, оканчиваясь длинным списком завоеванных городов; впрочем, слово «завоеванных» следовало бы взять в кавычки, ибо существует немного свидетельств, что Мернептах вообще сражался в районах, которые он якобы завоевал. Стиль этого победного гимна напоминает современный футбольный репортаж, в котором, кажется, соблюдается неписаное правило против употребления слова «победил». Южная Калифорния разбила, опрокинула, прошла по телам или вытеснила противника; Мернептах ограбил, опустошил и разрушил. Среди различных глагольных форм мы находим следующую фразу: «Израиль опустошен и не имеет семян».

Естественно, эта стела именуется «стелой Израиля», и читатель может понять, почему она так широко известна. Это первое и единственное упоминание о стране израильтян во всех египетских надписях, которыми мы владеем. И конечно, оно служит отправным пунктом досадного вопроса об Исходе, который мы затронули в главе о II Переходном периоде и отложили для рассмотрения в будущем.

Ученые-библеисты давно искали злого фараона Исхода, и прежде ведущим претендентом на это звание был Мернептах. Пропагандисты теории потерпели крах, когда в 1898 г. была найдена мумия Мернептаха, покоившаяся в мире, хоть и в бедности; они ожидали, что она давным-давно растворилась в водах Красного моря. Мумия, в сущности, не имеет отношения к проблеме; Мернептаха как фараона Исхода исключает эта самая стела, которая показывает, что во времена сына Рамзеса II Израиль уже был интегрированной нацией или народом.

Кто же был тогда фараоном Исхода? И был ли вообще такой фараон? Был ли на деле – будем посмелее – Исход вообще?

Популярный компромиссный ответ гласит, что единого массового Исхода, описанного в Ветхом Завете, не было. Азиатские народы постоянно мигрировали в Египет и из Египта как посетители или побежденные рабы, согласно превратностям существования Египетской империи в Азии. Группа людей, потомки которых образовали часть Израильского царства, могла проникнуть в Египет с гиксосами; другая группа могла быть приведена в цепях за победной колесницей Тутмоса III; одна из групп активно действовала в пустынях Палестины в период правления Эхнатона, если хабиру, которые опустошали южную часть Египетской империи, имели какую-то связь с евреями. Библейский рассказ особо отмечает города сокровищ Питом и Рамзес, что означает, что некоторые евреи таскали камни при отце Мернептаха. Имеется вероятность, что города были добавлены позднейшим составителем первоначального рассказа, ибо имя Рамзеса рано разрослось в мыслях людей, которые думали о Египте. Или, возможно, активное большинство лидеров Израиля попало в рабство к Рамзесу. Как вы можете видеть, проблема не простая. Но мы можем признать рабство и исход (с маленькой буквы), не гадая, почему египтяне ни разу не отметили ни того ни другого события. В глазах самодовольных эгоцентриков Нильской долины все азиаты были на одно лицо, жалкими и незначительными, и их деяния весили очень мало во вселенском порядке. Маленькая группа азиатов, которая называла себя или стала называть себя евреями, естественно, видела проблему в несколько ином свете.

Отважному – или удачливому – старому Мернептаху, который не был фараоном Исхода, после битвы с ливийцами и народами моря оставалось править еще несколько лет, и он потратил их, подражая отцу: он снес столько монументов, сколько успел, и построил себе новые. Поскольку он правил не так долго, как Рамзес, он и не смог причинить такого ущерба. Когда он умер, как любят говорить египтологи, наступил период анархии. Он наступает с этого момента с тревожной частотой. В течение этого конкретного наступления виден некий образец, который дает нам ощущение deja vu (дежавю). Женщина узурпировала трон, приняв титулы фараона; наследование неопределенно, некоторые картуши стерты, и другие нарисованы поверх них. Фактическая последовательность правителей теперь кажется установленной благодаря применению того же принципа, который прояснил последовательность Тутмосидов: наложение картуша царя А на картуш царя В не обязательно означает, что царь А царствовал позже. Да, очертания знакомы, но это всего лишь очертания. Царица Таусерт для нас только имя, не личность, как Хатшепсут; другие персонажи также лишь двухмерные фигурки на стенах гробниц. Вероятно, это впечатление вытекает из того факта, что мы знаем об этих людях меньше, чем о Хатшепсут и ее друзьях и врагах, но это как-то симптоматично для Египта эпохи упадка. Снова и снова мы находим повторения прежних ситуаций, попытки вернуть славу прошлого. Но как Таусерт – только тень Хатшепсут, так и поздняя история Египта есть лишь слабое подобие того, что уже было.

4. ПОСЛЕДНИЙ ИЗ РАМЕССИДОВ.

Генеалогическая неразбериха заканчивается с началом новой, XX династии. Сетнахт, ее основатель, был человеком неизвестного происхождения, но если у него отсутствовали царственные предки, у него были достойные царя достижения. Он прекратил внутренние неурядицы в стране и установил престолонаследие, его сын был последним из «великих» туземнорожденных царей Египта.

Этот сын принял имя Рамзеса (мы называем его Рамзесом III), и он старался во всем подражать своему тезке. С этим именем уже приходилось считаться, и обезьянье подражание подвигам предка было, без сомнения, умышленным; оно слишком точно и слишком последовательно, чтобы быть иным. Мы говорили о Рамзесе II с некоторым пренебрежением (вероятно, несправедливо, поскольку разница между ним и его коллегами-монархами скорее в степени, чем в роде), но если он был не бог весть что, Рамзес III был еще меньше. Еще раз попытка воссоздать прошлое может воспроизвести только нечто, уступающее оригиналу. Рамзес III строил с размахом и без ложной скромности. Его самое знаменитое сооружение – это его погребальный храм Мединет-Абу, который сегодня возвышается на западном берегу Нила, напротив Карнака, неподалеку от погребального храма его идола Рамзеса II. Его изучали более интенсивно, чем любой другой египетский храм. Восточный институт копировал тексты и вел раскопки в самом храме и вокруг него более 30 лет. Результаты наполняют несколько огромных томов, каждый в половину моего роста, и воистину можно сказать, что они не уступают в точности и аккуратности любому продукту современных археологических методов. Если вы посетите Мединет-Абу, – а вы это, несомненно, сделаете, поскольку он входит в стандартный тур, – вас поразят многочисленные надписи. Я лично заинтересована в этих текстах, поскольку потратила целый семестр, переводя некоторые из них для семинара, и я созерцала исписанные стены с ненавистью. Хвалебные тексты так же напыщенны, монотонны и помпезны, как архитектура. Еще раз повторю – сравните это с Дейр-эль-Бахри.

Рамзес III с подругой.

Мединет-Абу был больше чем храм. Фараон имел здесь свой дворец, один из нескольких, которые он содержал, с обычными конторами и помещениями для слуг. Гарем свой Рамзес держал в здании у ворот, и рельефы, сохранившиеся здесь, целомудренно указывают на предназначение помещения. В защиту могу сказать, что египтяне не видели ничего шокирующего в наготе; климат и здравый смысл одинаково диктовали относительный минимум одежды в неформальных ситуациях.

Рельефы и надписи Мединет-Абу говорят о более серьезных вещах, чем развлечения с девушками из гарема. Когда Мернептах разгромил морские народы и ливийцев, он мог поверить, что разрешил проблему раз и навсегда. Но он столкнулся только с первой волной великих миграций или переселения народов, отмечавших 1-е тысячелетие перед христианской эрой и перекроивших политическую карту большей части Ближнего Востока. Морские народы и ливийцы вновь пришли в движение, старые племена, досаждавшие Мернептаху, нашли себе новых союзников. Некоторые из новых имен можно идентифицировать: дану – это, возможно, данайцы «Илиады», а пелесет – несомненно, филистимляне, которые селились вдоль побережья Палестины и так раздражали израильтян в последующие годы. Эти люди были не столько армией, сколько ордой вооруженных муравьев, огромной толпой воинов, волов, фургонов и телег, надвигавшихся на восточные земли, как божья кара. Они нанесли смертельный удар хеттам и спустились к Египту по морю и по суше.

Рамзес III разгромил их в яростных битвах и на суше, и на воде. В трех отдельных сражениях он позаботился о ливийцах и морских народах, что делает его военные успехи намного более впечатляющими, чем подвиги Рамзеса II. Но было одно важное различие. Рамзес II, при всей его неспособности, дрался при Кадеше, ведя агрессивную войну за сотни миль от Египта. Люди, которые сражались под командой Рамзеса III, дрались спиной к стене, сознавая, что поражение означает для них рабство или гибель. Египетская империя была, по сути, мертва. Позднее будут попытки воскресить ее, будут и другие слабые имитации элементов прошедшей славы. Но ка Тутмоса III, правящего в Западной стране мертвых, не воплотилось в Египте вновь.

Конец XX династии – ужасающий спектакль. Почти все документы, уцелевшие от того времени, начиная с последних лет правления Рамзеса III, рассказывают одну и ту же сказку о коррупции и злоупотреблениях, о смертельной гнили, проникшей в каждую клеточку политического сообщества. Смерть Рамзеса III является примером, неуместно было бы назвать ее хорошим примером. Он был убит членами собственной семьи в заговоре, включающем чернейшее предательство, колдовство и взятки. Заговорщиков возглавляла царица по имени Ти, которая хотела видеть своего сына на троне Египта. Истинный наследник, будущий Рамзес IV, не преуспел, спасая жизнь своего отца (а было ли это его целью?), но он защищал собственные права с ревностью, которой не проявлял в других делах своего краткого правления. Царица, ее сын-претендент и некоторые чиновники были схвачены и отданы под суд.

Во время заседаний всплыла мерзкая история с черной магией. Один из преступников «начал делать человеческие фигурки из воска, надписанные так, чтобы они могли быть приняты начальником гарема». Любопытно, с какой целью? Может быть, восковые фигурки использовались так же, как в европейском колдовстве? Такую куклу можно было отождествить с конкретным человеком посредством обрезков ногтей или волос, вплавленных в воск; увечья, причиняемые кукле, вызывали соответствующие увечья на человеческом теле. Использование этих «восковых человечков» – вещь древняя, очень древняя, но невозможно быть уверенным, что египтяне использовали их именно таким образом. Есть предположение, что одна из кукол изображала Рамзеса III, одушевленная посредством магического свитка и превращенная в марионетку в руках заговорщиков. Хотя мы не вполне понимаем средства, смертоносная цель такой магии достаточно ясна. Хуже того, некоторые из судей подпали под влияние двоих обвиняемых, пьянствовали с ними во время процесса. Все преступники погибли. Незначительных людей казнили, но лицам более высокого ранга была предоставлена привилегия самоубийства под надзором.

Последние фараоны XX династии представляют собой скучный список из восьми Рамзесов. События их царствований столь же малоинтересны. Азия как область завоеваний была закрыта для Египта, и Рамзес VI был последним, при ком разрабатывались рудники в Синае. Моральное разложение распространялось и углублялось. Около 1150 г. до н. э. внезапная инфляция подняла цены на головокружительную высоту. Работники некрополя в Фивах, люди, которые строили и ремонтировали гробницы западного берега, множество раз прибегали к забастовке, требуя плату, которую им задолжали. Каждый раз ответственные чиновники обращались к ним со словами утешения и обещаниями, которые никогда как следует не выполнялись. Ограбление гробниц, которое никогда не удавалось предотвратить полностью, расширялось и сходило безнаказанно. Мы можем сочувствовать грабителям, которые, должно быть, действовали с помощью работников некрополя, долг которых состоял в защите гробниц. Но они голодали из-за недостатка хлеба, который честно заработали, в то время как молчаливые мертвецы в скалах блистали золотом и драгоценными камнями. Несколько документов свидетельствуют о взяточничестве и прямом воровстве чиновников казначейства и двора.

Жрецы не отставали в жадности от своих коллег в государственной бюрократии. Граница между государственными и религиозными функциями не была резкой, и человек мог занимать должности в храме и при дворе одновременно. Но если ему приходилось выбирать, служба богам была предпочтительнее. В то время как власть и богатство фараонов постоянно сокращались, владения храмов становились еще больше. Так называемый папирус Харриса, относимый к концу правления Рамзеса III, описывает масштабы храмовых владений. Мы не уверены, указывают ли фантастические цифры только размеры даров Рамзеса богам или общие объемы, включающие эти дары, но в любом случае владения жречества должны были быть громадными. Оценки варьируются от двух процентов населения Египта и пятнадцати процентов земель до почти двадцати процентов населения и почти одной трети обрабатываемых земель. Цифры не были бы так внушительны, если бы богатства делились поровну, Египет имел столько богов и столько храмов, что общий объем мог быть справедливо поделен. Но львиной долей богатства владели великие боги Египта, и величайший из них, Амон-Ра в Фивах, был самым могущественным и по мирским меркам. Один ученый подсчитал, что Амону одному принадлежали пятнадцатая часть населения и одиннадцатая часть земель.

Еще для эпохи XVIII династии всезнайство историков позволяет нам прогнозировать опасность тех тенденций, которые так живо иллюстрирует папирус Харриса. Мы можем рассматривать щедрость Тутмоса III и его наследников к их богу-покровителю как дурное предзнаменование, ибо знаем, что должно произойти. Предполагалось, что в религиозном эксперименте Эхнатона, если не в поведении самого Эхнатона, присутствовал элемент политической целесообразности. Однако такая интерпретация предполагает, что кто-то обладал замечательным пониманием ситуации, которая в то время не приняла еще своих позднейших форм и, вероятно, никогда не описывалась в таких недвусмысленных терминах. Концепция жречества и светской власти как отдельных соперничающих единств противоречила всему египетскому миросозерцанию.

Каковы бы ни были причины ереси, результаты не ослабили Амона, но обновили его силу. С прогрессирующим одряхлением государства и вереницей слабых фараонов, цеплявшихся за имя Рамзеса как за талисман, мощь Амона продолжала расти. При Рамзесе XI мы имеем свидетельства восстания против первосвященника Амона: возможно, святой человек несколько поторопился в доведении своей власти до ее логического результата.

К этому времени должность первосвященнника Амона сделалась наследственной, как царский трон. Надменный прелат, который был сброшен, унаследовал должность своего отца и демонстрировал заносчивость, приказав вырезать себя на стене храма в том же размере, что и фараон. Это было немыслимо в прежние времена, и оскорбитель получил по заслугам – хотя за это ли или за другую наглость, мы не знаем.

Его наследник на высоком посту был крупной фигурой. Здесь предвидимый конфликт между жречеством и верховной государственной властью сокращается до реальных пропорций, ибо Херихор, сделавшийся воплощением и того и другого, не был, начать с того, бойцом одного из лагерей. Он был солдат и, поднявшись до ранга вице-короля Нубии, командовал большой, сильной армией. Пост первосвященника был скорее дополнением к его престижу, чем его источником. Когда он добавил титул первосвященника к своему военному рангу, он получил больше престижа, чем любой человек в Египте, исключая фараона, и больше реальной власти, чем любой человек, включая фараона. Было только делом времени приспособить функцию к факту и взобраться на трон – с задней стороны.

Херихор был достаточно благоразумным человеком. Вероятно, он покровительственно разрешил Рамзесу XI, жалкому призраку прежнего величия, сохранить корону до конца жизни, хотя потомку Рамзеса III мелкие унижения от выскочки-жреца могли казаться хуже смерти. Рельефы на стенах одного из святилищ в Карнаке рассказывают обо всем с иронической ясностью, которая не требует слов. Во внешних дворах первосвященник узурпирует функции фараона и приносит жертвы от своего лица; во внутренних дворах, построенных позже, он узурпирует корону и картуш. Так проходят Рамессиды – без слез и почестей, но не без песен и преданий, благодаря второму и третьему носителям униженного теперь имени.

Глава 10. Долгое умирание.

Картуш Псаметиха.

1. ПРИКЛЮЧЕНИЯ НЕЗНАЧИТЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА.

Однажды весной, около 30 столетий тому назад, один египетский жрец отправился из Фив в долгую и утомительную деловую поездку. Его пунктом назначения был город Библ, а его миссией – закупка кедрового дерева для строительства священной барки Амона-Ра. Имя посланца Амона было Уну-Амон, и его приключения описаны в одном из самых знаменитых папирусов Древнего Египта. Этот рассказ – прототип всех исторических романов, счастливое сочетание фактов и вымысла, трагикомедия приключений и злоключений. Кроме того, мы узнаем из него массу вещей о положении дел в Египте и вокруг него в XII столетии до Рождества Христова.

Повелителем Уну-Амона был первосвященник Амона Херихор, который сместил ничтожных Рамессидов XX династии и основал новую, XXI династию. В рассказе упоминается о Рамзесе XI, так что, возможно, этот жалкий призрак царской власти еще не умер. Но когда Уну-Амон выехал из Фив, он вскоре вступил на территорию еще одного претендента на царский статус – Несубанебдеда, известного грекам под именем Смендеса из города Таниса в Дельте. Прежде чем продолжать путешествие, Уну-Амон должен был получить разрешение северного царя Верхнего и Нижнего Египта. Это было легко, ибо между Смендесом и Херихором существовало «взаимопонимание», но мы видим один из симптомов раскола, который история иллюстрирует.

Жрец сел на корабль, отплывающий в Палестину, – другой плохой признак, ибо эмиссар, посланный богом с такой миссией, в лучшие дни имел бы собственный флот. К моменту, когда корабль пришел в город Дор в Палестине, запас денег, не слишком большой по-видимому, был украден у него одним из членов экипажа. В ярости Уну-Амон обратился к правителю Дора с требованием правосудия либо возмещения, предпочтительно последнего. Князь встретил это необоснованное требование с поразительным терпением; в сущности, он кажется намного лучше воспитанным человеком рядом с египтянином. Мы почти видим, как он поднимает бровь и спокойно вопрошает: «Ты говоришь всерьез или сочиняешь? Я ничего не знаю о том, что ты мне рассказал». Князь указал, что вор не принадлежал к числу его подданных; если бы это было так, он бы возместил деньги – предложение, которое снижает сумму до пустяка, который не к лицу египетскому посланцу Амона. Но поскольку вор был с корабля Уну-Амона, князь чувствовал, что на нем нет обязательств. Он предложил устроить обыск. Когда обыск оказался бесплодным, бедный египтянин отправился дальше, с отчаявшимся сердцем и широко открытыми глазами.

Вскоре после того, как он достиг Библа, он возместил большую часть своей потери. Хотя он излагает подробности несколько туманно (по понятным причинам), можно догадаться, что он «освободил» некоторых подданных князя Дора от 30 фунтов серебра, прямо сообщив жертвам, что он взял их деньги в возмещение того, что было у него украдено их соотечественниками. Этот лицемерный аргумент – если его можно назвать аргументом – был воспринят ограбленными с удивительным смирением, что заставляет читателя задуматься о том, пробыл ли Уну-Амон на месте преступления достаточно долго, чтобы обсудить проблему. Итак, он устроился на берегу гавани в Библе и поздравил себя с успехом. Рано он радовался. По причинам, которых Уну-Амон не объясняет, князь этого города невзлюбил его. «Я провел 29 дней в его гавани, и он посылал ко мне ежедневно, говоря: «Убирайся из моей гавани!» – мрачно сообщает Уну-Амон.

Через 29 дней Уну-Амон понял намек. Он искал корабль, отправляющийся в Египет, когда произошел странный инцидент. Мы бы назвали это удачей или совпадением, но в глазах египтянина это, несомненно, чудо, произведенное прямым божественным вмешательством самого Амона. Во время церемонии в храме один из приближенных князя был «охвачен богом» и закричал: «Приведите бога, приведите посланника, который несет его; Амон – тот, кто послал его!».

Случилось так, что жрец вместо денег привез походную статую бога, которая называлась «Амон путевой». Слова вдохновенного юноши были так точны, что игнорировать их было невозможно. Князь Библа послал за Уну-Амоном.

«Я нашел его сидящим в верхней комнате спиной к окну, и волны великого Сирийского моря разбивались за его спиной», – поэтически повествует египтянин. Два человека обсудили дело. С каждым словом Уну-Амон все больше влезал в неприятности. Князь не пожалел едких слов перед униженным египтянином. Он признал, что Амон был верховным богом, что Египет был когда-то осью мира, что его страна многим обязана мастерству и знаниям, которые приобрела у Египта. Но это все в прошлом. Где же корабль Уну-Амона, саркастически вопрошал князь, ибо человеку с такой важной миссией, несомненно, дали бы официальное судно для путешествия? Где его верительные грамоты? И самое главное – где его деньги? Библ не подчинялся правителю Египта. Даже в прошлом, когда фараон заказывал партию прекрасного кедрового дерева, он платил за него, и платил хорошо. Князь приказал принести свои расчетные книги, чтобы подтвердить это.

Уну-Амон «хранил молчание в этот великий момент». В сущности, ему почти нечего было сказать. Но один аргумент у жреца все же был, и он использовал его. Он говорил о власти и могуществе Амона, о даруемых им духовных выгодах, рядом с которыми простые золото и серебро – пустяки. Речь его была мастерской, вполне достойной человека, который мог уклониться от обвинения в грабеже, и она имела результаты. Князь Библа позволил ему послать в Танис за товарами в обмен за лес и начал грузить кедр.

Неприятности, однако, не кончились. Очнувшись от чар египетского красноречия, князь начал сомневаться в предприятии, на которое неосмотрительно согласился. И в завершение всего, как раз в момент, когда Уну-Амон уже собирался отплыть в Египет с трудно доставшимся кедром, он увидел суда, входящие в порт. Они принадлежали князю Дора и мчались в погоню за деньгами, от которых египтянин освободил жителей Дора. Как только тот опознал корабли, он понял, что пропал. Внешняя невозмутимость и англосаксонская флегма были неизвестны древним; когда они страдали, они хотели, чтобы каждый знал об этом. Стенания Уну-Амона разносились по всему побережью Библа с такой силой, что слышно было и во дворце. Можно только дивиться ораторским талантам нашего героя. Его характер и персональные привычки, очевидно, возбуждали мгновенную ненависть в людях, с которыми он сталкивался, но, как только он начинал говорить, ситуация оказывалась под контролем. Князь Библа реагировал на риторику Уну-Амона как загипнотизированнный кролик. Хотя громкие жалобы Уну-Амона – до того, как суда причалили! – были явным признанием вины, князь его поддержал. Он послал сказать убитому горем египтянину, чтобы тот не беспокоился, и подкрепил совет, прислав в подарок продовольствие, а взаймы – египетскую певичку. На следующий день он посадил жреца Амона на корабль и отправил из Библа подальше, испустив, без сомнения, искренний вздох облегчения. Египтянин высадился на Кипре, и местные жители, естественно, захотели его убить; такова была, кажется, мгновенная реакция большинства людей, которых встречал Уну-Амон. Он пробился через толпу и воззвал к царице Кипра о защите. Тут папирус, к несчастью, обрывается, но, без сомнения, красноречие Уну-Амона еще раз спасло ему жизнь. Он вернулся в Египет, чтобы рассказать свою историю.

Самый важный исторический факт в этой плутовской истории рассказывает нам об упадке былого могущества Египта, об ослаблении его влияния в областях, которые некогда контролировались чванливыми египетскими войсками. Развал отразился в том пренебрежении, с которым к некогда могущественной державе относились за границей. Династия, которую мы, вслед за Манефоном, называем XXI, была фактически составлена из двух царствующих домов: один, основанный первосвященником Амона Херихором, удерживал южную область, а наследники Смендеса правили Дельтой.

Столицей северного царства был город Танис. Фараоны XIX династии перенесли свой политический центр в Дельту, но в смерти всегда возвращались в Фивы, чтобы быть похороненными на священном кладбище на западном берегу Нила. XXI династия сдала Фивы полностью; царские гробницы этого периода были найдены французским археологом Пьером Монте, который работал в Танисе в 1950-х гг. Он имел счастье натолкнуться на одно из тех раззолоченных потаенных мест, которыми время от времени вознаграждаются усилия археологов. Гробница сына Смендеса Псусенна I как-то ухитрилась остаться незамеченной трудолюбивыми грабителями могил. Сам царь еще покоился в ней, богато украшенный, а в боковых камерах находились две мумии ближайших придворных, на одной из которых была портретная и довольно красивая золотая маска. Позднее в гробнице Псусенна были тайно похоронены еще два царя XXI и XXII династий. Но эти захоронения производят впечатление только в сравнении с большинством раскопанных гробниц, которые совершенно пусты. Рядом с золотом и вызолоченными гробами Тутанхамона серебряный гроб Псусенна выглядит бедно. Некоторые вещи, в частности вазы и чаши из драгоценных металлов, еще хорошей работы, но и по массе, и по общему мастерству это погребальное убранство нельзя сравнить с убранством эпохи XVIII династии.

2. БЫСТРЫЕ И МЕРТВЫЕ.

Официальный перенос столицы на север во многом лишил Фивы их былой славы. Задолго до того времени город Амона стал практически двойным городом. На восточном берегу реки возвышались великие храмы Карнака и Луксора, гавань и портовые строения, а также жилой район, населенный главным образом государственными и храмовыми чиновниками. На другом берегу Нила, в тени западных уступов, лежал великий город, принадлежавший мертвым. Поколениями гробницы царей и вельмож, как в ульях, пронизали холмы. Шеренга великих погребальных храмов стояла вдоль края узкой полосы обрабатываемой земли, и фараоны Нового царства строили там свои дворцы. Мертвые были не единственными обитателями западных Фив, они требовали армии рабочих, жрецов, солдат и художников, чтобы содержать «дома вечности».

Царский некрополь на западном берегу Нила никогда не был в полной безопасности, но с упадком власти трона после XIX династии страшные ограбления умножились и часто сходили безнаказанными. Мы имеем документ, один из наиболее любопытных из открытых нами папирусов, в котором приводятся подробности ряда ограблений в правление Рамзеса IX, около 1120 г. до н. э. Перед нами угнетающая картина массовой коррупции. Обвиняемые – скромные рабочие, нищета которых может извинить их преступления, но даже самая поверхностная попытка читать между строк указывает с болезненной ясностью, что в дело были замешаны более важные преступники. Единственная светлая, сияющая фигура принадлежит обвинителю Пасеру, говоря современным языком, мэру восточных Фив, города живых. Коллегу Пасера в западных Фивах звали Павераа. Он был не только мэром западного города, но и шефом полиции некрополя и нес ответственность за охрану гробниц, царских и всех прочих. Это был человек, которого Пасер обвинял, как минимум, в халатности.

Если подойти к делу цинично, мы можем поразмышлять о мотивах Пасера. Как и его коллега с другого берега реки, он был политик, а когда выступает политик, опытные в делах света люди склонны глядеть на изнанку благородных речей. Но было бы добрее считать Пасера единственным светлым огоньком в мрачном мире. Без сомнения, в нем слышится праведник. Получив информацию, что грабители могил в городе мертвых под управлением Павераа процветают, он быстро сформулировал обвинения для визиря. Его информатор был точен; Пасер отметил по именам десятерых царей, четырех цариц и многих вельмож, у которых «дома вечности» были недавно ограблены.

Визирь назначил следственную комиссию и – какой в этом неприятно современный оттенок – назначил главой ее мэра западных Фив. Учитывая должность Павераа, это было совершенно логичное решение, но Соломон на месте визиря мог бы усомниться, что Павераа в таком деле окажется совершенно беспристрастным. Комиссия протопала через жгучие пески – дело было в августе, когда большинство людей просто впадают в коллапс между десятью и четырьмя, – и проверила все названные гробницы. Она сообщила результаты. Из отмеченных Пасером гробниц только одна царская и две принадлежавшие царицам были ограблены, в отношении гробниц вельмож мэр восточных Фив продемонстрировал поразительную, стопроцентную точность.

На первый взгляд доклад, по-видимому, подтверждает обвинения. Грабеж, несомненно, прогрессирует быстрыми темпами, точная доля оскверненных гробниц к делу, в сущности, не относится. Но мэр западных Фив истолковал результаты комиссии иначе. На следующую ночь он позволил – мягко выражаясь – своим людям, рабочим из западных Фив, устроить демонстрацию в честь своей мести. Толпа проложила себе путь к дому обвинителя, Пасера, и окружила дом, выкрикивая оскорбления. Пасер разозлился. Он унизился до того, чтобы спуститься к дверям и обмениваться оскорблениями с толпой. В потоке брани разъяренный Пасер крикнул, что не собирается сдаваться; что он слышал и о других гробницах, которые были разграблены.

Его соперник из-за реки немедленно сообщил визирю о последних событиях, приняв тон оскорбленной невинности. Новая следственная комиссия собралась на следующий день в храме Амона; Пасер заседал вместе с некоторыми высокопоставленными вельможами и самим визирем. Этот господин – самый высокопоставленный чиновник в стране – действовал так, чтобы сделать бессильной комиссию, которую сам же и назначил. Он открыл заседание заявлением, в котором подразумевалось, что он сам уже проверил подозрительные гробницы и не нашел ничего худого. Это лишило Пасера всех козырей. Вообразите, как он ерзал на скамье и становился бледнее и бледнее, по мере того как подозреваемые, которых он притащил, понимая намек визиря, все отрицали.

Это был конец Пасера. Являлся он реформатором или нет, но он попытался плыть против течения. Он утонул. Мы никогда не слышим о нем снова, тогда как его противник, Павераа, оставался на своих должностях и 17 лет спустя. Под его управлением ограбления могил продолжились и расширились. Время от времени судили и казнили, уступая условностям, какого-нибудь мелкого столяра или скромного медника, но из самого папируса так очевидно, кто были подлинные виновники, что остается удивляться, как любой человек, читавший его, мог не видеть истины. Ответ, вероятно, в том, что высшим чиновником, занимавшимся этим делом, был визирь, а он вызывает у меня большие сомнения.

Из запротоколированных признаний грабителей ясно, что подкуп чиновников входил в нормальные деловые издержки ремесла. Ситуация развивалась от плохого к худшему; к периоду XXI династии фиванские цари-жрецы были готовы к крайним мерам. Сокровища большинства гробниц были разграблены дочиста, но царские мумии оставались еще нетронутыми. Вопрос был в том, сколько это продлится. Если оставить их в гробницах, о которых знали практически все, какой-нибудь разочарованный вор может уничтожить священные останки (как и было сделано одной шайкой грабителей, записи о суде над которой до нас дошли). Потомки Херихора, стоявшие у власти в Фивах, придумали план. Царская комиссия собралась на совет по поводу проблемы мертвецов. Решение, которое они приняли, было последней отчаянной мерой. Одно за другим, ограбленные тела древних фараонов собрали вместе, и однажды ночью – безлунной ночью, без сомнения, – можно было разглядеть длинный кортеж, извивавшийся, крадучись, сквозь черные каньоны западных Фив. В маленькой, незначительной камере, высеченной в скалах вблизи храма Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри, тела величайших фараонов Египта нашли под покровом тайны последний покой. Мало осталось у них царских украшений, и торопившиеся жрецы не имели времени для церемоний. Гробы просто всунули внутрь, ставя один на другой, пока маленькая гробница не была заполнена. Затем усталые чиновники ретировались, вход был замаскирован – и молчание воцарилось вокруг на 3 тысячи лет.

Тайник в Дейр-эль-Бахри был не единственным; чтобы спрятать другие царские мумии, была выбрана гробница Аменхотепа II в Долине царей. Большинство мумий были без гробов и в худшем состоянии, чем останки, спрятанные в Дейр-эль-Бахри. Позднее другая гробница была зарезервирована для высших жрецов Амона, мумии 153 из них были найдены, с семьями, в другой гробнице близ Дейр-эль-Бахри. Теми или иными средствами секрет множества захоронений был сохранен хорошо; и, что довольно странно, все три тайника были открыты в наше время за период около 20 лет.

Близ Фив есть маленькая арабская деревушка под названием Гурнех, обитатели которой могут гордиться уникальным отличием. Они являются наследниками старейшего семейного бизнеса в мире: они и их предки грабили гробницы в Фивах почти 4 тысячи лет. Нет ничего удивительного или сверхъестественного в долгой истории ремесла, если подумать о непреодолимых искушениях местоположения; однако нельзя не почувствовать, что стремление жителей Гурнеха к грабежу объясняется не только поисками богатств. Иногда оно кажется сродни одержимости. Вспомним ограбление гробницы Аменхотепа II в 1903 г., когда воры должны были точно знать, что мумия фараона полностью лишена всех ценностей.

Самой знаменитой – или печально знаменитой – из всех грабителей могил была семья Абд-эр-Рассул. Один из братьев, Мухаммед, состоял на службе Мустафы-Аги, консульского служащего в Фивах. Другие братья, Ахмед и Сулейман, торговали древностями. Преимущества были слишком велики, чтобы ими пренебрегать, когда братья в 1871 г. нашли тайник в Дейр-эль-Бахри. Консульские служащие имели некоторый дипломатический иммунитет, и братья могли думать, что он распространяется и на них.

Братья были слишком ловки, чтобы наводнять рынок; они постепенно продавали мелкие объекты, папирусы и т. п., значительно увеличив семейные доходы. Тем не менее тот факт, что им приходилось сбывать находки на рынке, при всей их осторожности, выдал их в конце концов. Вновь были применены детективные таланты одного археолога, а методы были методами обычного полицейского расследования.

Мир археологии – маленький мир, и коллекционеры и ученые поддерживают связь друг с другом. Через несколько лет после того, как братья нашли золотую жилу, отдельные предметы начали показываться в частных коллекциях и музеях всего мира. Предметы были очень ценными, однако ни об одном открытии новой гробницы официально не сообщалось. Дело привлекло внимание Гастона Масперо, французского египтолога, директора Каирского музея древностей. Методы Масперо приводили в ярость Питри, но это был блестящий, полный энтузиазма ученый, а его порядочность не вызывала сомнений. Масперо стал внимательно следить за рынком древностей, и постепенно начала всплывать система. Вероятный источник новых находок был сужен до Фив; хотя они поступали из захоронений разных людей, тот факт, что все вещи поступали на рынок более или менее одновременно, указывал, что они были найдены вместе. Искать тогда нужно было не единичную царскую гробницу, а тайник. Масперо просил полицию поискать в Фивах человека, который тратит слишком много денег.

Семья Абд-эр-Рассул вскоре попала под подозрение, но ничто не могло побудить их выдать секрет, хотя методы, применявшиеся местными властями, были не всегда корректными. Затем между братьями возник конфликт, и воры раскололись. Мухаммед думал, что его братья получают львиную долю добычи, и не чувствовал к ним того полного доверия, которое столь близкие родственники должны чувствовать друг к другу. Из чистой самозащиты, боясь, что они выдадут его, Мухаммед выдал их первым.

Масперо не было в Египте, когда Мухаммед сознался в грабеже, но его ассистент, брат германского египтолога Гейнриха Бругша, сразу же прибыл в Фивы. Его привели к пустынному ущелью, в котором находился заваленный глыбой вход в подземелье. Спустившись в глубокий колодец, археологи достигли длинной галереи, высеченной в скалах. Наконец они нашли небольшую комнату, уставленную сверху донизу саркофагами. Эмиль Бругш остолбенел перед своей находкой – гробами могущественнейших фараонов Египта, наваленных один на другой, как в штабеле дров. Он отправил мумии в Каир по воде, и, когда неторопливые суда плыли вниз по течению, деревенские жители собрались на берегу, плача и стеная, как тысячелетия назад. Это было трогательное зрелище, но позволительно спросить себя: оплакивали они потерю своих древних царей или уничтожение солидного источника местной занятости?

Тайник в Дейр-эль-Бахри был по числу находок самым драматическим открытием, когда-либо сделанным в Египте; конечно, его превзошли по исторической ценности другие находки и затмила гробница Тутанхамона. Но здесь мы имеем подлинные физические останки людей, которые правили одной из самых могущественных империй мира тысячи лет назад, людей, имена и репутации которых были стары, как легенда. Ученых несколько смущало, что эпохальное открытие было сделано шайкой жуликов, но счастливые озарения приходят в голову даже необразованным. Они были готовы забыть и простить. В припадке щедрости Каирский музей древностей нанял предателя Мухаммеда на работу. То было хорошей демонстрацией практической ценности высокоморальных жестов. В 1891 г., через 10 лет после находки в Дейр-эль-Бахри, Мухаммед пришел к Грибо, преемнику Масперо, и покончил с долгой и болезненной внутренней борьбой своей новой лояльности к Музею древностей против старых инстинктов и семейных уз. Необразованные, но вдохновенные парни семейства Абд-эр-Рассул нашли другой тайник и неплохо попользовались им, пока Мухаммед боролся со своими принципами (борьба продолжалась очень долгое время). То было третье из больших массовых перезахоронений, тайник первосвященников Амона-Ра. Второй, в гробнице Аменхотепа II, был найден в 1898 г. Лоре, профессиональным египтологом, который несколько поправил пошатнувшуюся репутацию своих коллег в сфере интуиции. С мумией Аменхотепа II были найдены, среди прочих, мумии Тутмоса IV, Аменхотепа III и Сети II.

Останки фараонов, найденные Лоре, были привезены в Каир и помещены, как и останки других царей, в Каирский музей, где они и лежат сегодня. Мумия Тутанхамона, в печальном состоянии из-за тех самых снадобий и притираний, которые должны были увеличить надежду на ее сохранность, еще покоится в своем золоченом охраняемом гробу в Долине царей. Скелет его брата (?) Сменхкары также в Каире.

После того как тела могущественных владык были найдены в наше время, они могли бы ожидать окончания своих скитаний, пусть даже в достойных условиях музейного сопровождения. Но это не так. Царственным мумиям пришлось совершить еще одно путешествие – короткое, но, к несчастью, с отчетливым привкусом черной комедии.

В начале 1930-х гг., когда к власти в Египте пришла Национальная партия, премьер-министр Нахас воздвиг дорогостоящий мавзолей для хранения тела Заглула, основателя партии. Позже правительство националистов пало, его сменила враждебная коалиция, которая хотела уменьшить пропагандистское влияние Заглула и его мавзолея. Чтобы рассеять общественный интерес, новый премьер-министр приказал поместить царские мумии в гробницу рядом с националистическим идолом. Затем националисты вернулись снова и решили, что слишком много восхищения изливается на мумии и недостаточно – на их героя. Они направили в музей короткое сообщение, предложив руководству забрать мумии своих древних фараонов. Сотрудники музея, в некотором замешательстве, наняли пару карет «Скорой помощи» и посреди ночи проникли в мавзолей. Последний – пока что – погребальный кортеж царственных покойников Древнего Египта проследовал по улицам спящего города во двор музея, и тела были почтительно перенесены в пустующую комнату. Некоторое время после этого, чтобы их увидеть, необходимо было получить разрешение соответствующего египетского министерства, и только ученым и почетным посетителям предоставлялась эта привилегия. Когда я в 1960 г. была в Египте, единственным критерием доступа для туристов был входной билет ценой около одного американского доллара; это было недешево в сравнении с входным билетом в сам музей, который стоил около десятой части этой суммы, но зато не ограничивал число зрителей учеными и членами царствующих домов. Сегодня мумии находятся все вместе в одной комнате, под охраной человека, проверяющего входные билеты. Они лежат в отдельных стеклянных ящиках под покровами из пурпурного бархата. Бархат выцвел и запылился.

Быть может, цена билета отпугивала огромное большинство непочтительных зевак. За 10 центов в Каирском музее можно столько всего увидеть, что только некрофилы и археологи склонны платить дополнительную сумму за привилегию взглянуть на жалкие останки древних покойников. Конечно, эти ветхие тела заслуживают по меньшей мере вежливого молчания, и я полностью согласна с любым эдиктом, исключающим доступ остряков и комедиантов. Мы имели парочку мумий в Восточном институте, когда я была студенткой, – две маленькие старые дамы (они были действительно стары), известные среди студентов как Мерт и Мэйбл. Я находила их настолько же интересными, как все остальные, но клички заставляли меня ежиться. Я не уверена, что рекомендовала бы визит к царским мумиям Каира в качестве веселого развлечения. Секненра лежит там с дырами от боевого топора в черепе и ртом, искаженным в крике смертной тоски; Рамзес II, великий воитель и бабник, еще сохранил на своем сморщенном черепе остатки неприятных, ржавых седых волос; даже Сети I, который был, должно быть, очень статным и красивым мужчиной, сильно высох. Оттуда выходишь с ощущением сильной жажды и одновременно со смутным отвращением к еде или питью, которое сохраняется некоторое время. Солнце кажется слишком ярким, а шум городских улиц странно режет слух.

3. СМЕШАННЫЕ ДИНАСТИИ.

Какое-то время XXI династия в Танисе номинально контролировала страну, хотя потомки Херихора в Фивах время от времени выскакивают с царскими титулами. Династия кончилась около 950 г. до н. э. – дата кажется почти недавней в сравнении с седой древностью, с которой мы начали, – и была сменена первой правящей семьей неегипетского происхождения, если не считать гиксосов. Эти иностранцы, цари XXII династии, были ливийцами; они называли себя вождями мешвеша. Мешвеш было одним из ливийских племен, побежденных Мернептахом и Рамзесом III, но те мешвеши, которые стали фараонами Египта, жили здесь с давних пор. Мы имеем аккуратное семейное древо, возводящее их предков к XX династии, когда те поселились в Египте. Стела происходит из очень известного места – фантастического Серапеума в Саккаре. Это гигантское подземное сооружение было местом погребения священного быка Аписа, одного из воплощений бога Птаха; после того как бык умер, он стал Осирисом-Аписом, а во времена Птолемеев гибридным существом Сераписом, развившимся из двойственной природы мертвого бога. Серапеум производит мрачное впечатление, слишком живо напоминающее посетителю об участи смертных. Некоторые из огромных каменных саркофагов настолько велики, что в них можно устраивать званые обеды.

Первый царь и основатель ливийской, или XXII, династии носил варварское (с египетской точки зрения) имя Шешонк. Как Сусаким, он хорошо известен библеистам, ибо именно он ограбил Иерусалим на пятом году царствования Ровоамова. Сусаким не счел Иерусалим достойным упоминания на громадном входном портале, который он построил в Карнаке, но он, вероятно, добрался до Палестины.

XXIII династия отличается безнадежной неразберихой; цари ее темны, и вся династия может быть современницей XXII. Царство снова распадалось на мелкие государства, из которых оно поднялось. Судя по прошлому Египта, нация созрела для вторжения, которое она и получила в лице ассирийцев, и они были не единственными. Египтяне не слыли такими уж адептами в мистериях, как полагали розенкрейцеры, и их разнообразные вклады в цивилизацию не включают планшетку для спиритических сеансов. Но если бы они вызвали тень Тутмоса III, он, вероятно, предупредил бы своих отдаленных потомков присматривать за азиатами. Но Тутмос был мертв слишком давно; и его бы удивило направление, откуда пришли наконец неизбежные завоеватели.

4. ВСАДНИКИ СО СВЯЩЕННОЙ ГОРЫ.

На ровных пространствах песка поднимаются пирамиды, ряд за рядом. Серый дымок кадильниц тянется к небу, и голоса жрецов, закутанных в белое, распевают древние священные гимны: «О Амон-Ра, повелитель Священной горы…».

Подождите минутку. Амон-Ра и пирамиды? Это анахронизм поднял свою безобразную голову. Высеченные в скалах гробницы сменили пирамиды примерно тогда, когда Амон только начал свое захватывающее восхождение к высшей власти.

Нет, это не анахронизм. Пирамиды и великие храмы Амона строились одновременно, но не в Египте. Мы должны теперь отступить назад во времени и на юг в пространстве и увидеть расцвет странной гибридной культуры, которой суждено было оказать значительное влияние на умирающую культуру Древнего Египта. Люди далекой страны и чуждой расы (я употребляю это слово в поэтическом смысле) еще раз идут с оружием в страну Гора; но они приходят как спасители, не как завоеватели и представляются как истинные наследники сына Осириса, идущие против дегенератов, называющих себя фараонами.

Мы уже упоминали о Нубии, когда рассматривали Среднее царство, но тогда нам пришлось пренебречь этим регионом из-за нехватки места. Другие события Нового царства заслуживали больше внимания, ибо Нубия не была проблемой в течение этого периода. В начале XVIII династии фараоны Египта без труда вернули себе наследие Среднего царства на юге, вновь заняв старые крепости и построив новые. Более того, они построили города и храмы; разница в архитектурном стиле указывает, что больше не было нужды в мощных укреплениях, которые воздвиг Сенусерт III для обуздания яростной независимости «народа С». Граница Нового царства на юге со временем установилась на четвертом пороге. Торговля процветала; египетские купцы, жрецы и ремесленники наполняли реку судами. Даже в период битв постамарнского периода в Нубии царил мир, и, возможно, именно непрерывный приток богатств из этого региона позволял позднейшим царям поддерживать блеск своих имперских дворов и возводить дорогостоящие храмы, хотя источники доходов на востоке постепенно исчезали. Эти цари строили и в Нубии, как в Египте, и некоторые храмы великолепны. Вся эта деятельность влияла на нубийцев. Уже во II Переходном периоде есть признаки, что они заинтересованы в египетских изделиях и воспринимают египетскую культуру.

В политическом отношении Нубия становилась все более важным фактором во внутренних египетских делах. При XVIII династии была установлена должность «царского сына в Куше», который был вице-королем всех южных земель. В период XX династии сильные люди из Нубии приложили руку к гаремному заговору, который покончил с бурной карьерой Рамзеса III, а также к приходу Херихора, вице-короля Нубии и первосвященника Амона, к власти в Фивах. Это событие имело место около 1085 г. до н. э.

Коллапс египетского единства и престижа в позднейшие годы – помните бедного Уну-Амона и его путешествие в Библ? – отразился в Нубии отсутствием надписей и других материалов. Мы не знаем точно, что там происходило. Следующий занавес поднимается над бурной активностью, но что происходило за сценой и подготовило путь к новому возрождению, неизвестно.

Когда занавес поднимается, он открывает сцену, которой мы никогда не наблюдали прежде при изучении Нубии. Место действия – не городок и не египетская крепость, но большой красивый город с царским дворцом и храмом Амона, венчающим высокий холм с плоской вершиной. Холм известен теперь под названием Джебель-Баркаль. А руины города Напата найдены на дальнем конце плодородной Донгольской полосы. К северу расположено царское кладбище; в полуразрушенных пирамидах когда-то хранились тела царей Напаты.

Царство, столицей которого был этот город, греки позже называли Эфиопией. Мы обычно применяем этот термин к Абиссинии, но греки, очевидно, называли эфиопами любой темнокожий народ в отдаленной Африке. Мы избежим путаницы, называя эту страну ее египетским именем – Куш.

Таковы декорации и программа спектакля. Теперь начинается пьеса.

Имеется пролог, подробности которого туманны; он касается царя Куша по имени Кашта, миссия которого заключалась в том, чтобы возродить Египет. Мы не имеем его надписей, поэтому не знаем, когда и как глубоко он вторгался в Египет и вторгался ли вообще; но мы думаем, что его власть простиралась на часть Верхнего Египта. Реальный герой первого акта – его сын Пианхи.

Посмотрите на него, когда он занимает место фараона. Он претендует на все титулы и носит все регалии египетского царя. Великий бог Амон простирает оберегающую руку над сыном своим Пианхи, а Пианхи поклоняется богу в благочестии и чистоте. Он правил своими землями 21 год. Распри местных вельмож на севере Египта не давали им времени на вторжения в области, занятые Кушем.

Затем, в первый месяц двадцать первого года правления, с севера пришли зловещие новости. Некто возвысился среди династов Дельты, человек по имени Тефнахт из Саиса. Он захватил весь запад и идет на юг с многочисленной армией, страна Двух Земель объединилась вокруг него, и князья укрепленных городов, как псы, прыгают у его ног. Гераклеополь осажден. Намлот, князь Гермополя, признал Тефнахта своим господином, преступив клятву верности Пианхи.

Пианхи встретил новости громким смехом.

Его верные придворные удивились. Не сошел ли их правитель с ума? Но Пианхи только подчеркивал свою беззаботность. Он был так уверен в результате, что даже не отправился на поле битвы сам. Войска, которые он послал в Египет, получили примечательные инструкции; они шли, чтобы завоевывать, конечно; но не менее важным было их поведение при подходе к священному городу Фивам, резиденции Амона-Ра. «Омойтесь в реке, оденьтесь в лучшее полотно, снимите тетивы, уберите стрелы; пусть ни один вождь не хвалится своей мощью, ибо нет силы без Амона».

Воздав почести богу в Фивах, армия вступила к северу от города в битву на воде и выиграла ее. Затем она пошла на Гераклеополь и сняла с него осаду. Среди осаждавших были Намлот, князь Гермополя, объединившийся с соотечественниками против нубийца Пианхи, и Осоркон III, последний фараон слабой XXIII династии; хотя он имел столь высокий титул, он был, очевидно, только князем среди многих князей.

Армия Пианхи гнала египтян на север; во главе с Намлотом они бежали в Гермополь и заперлись здесь. Кушиты окружили город и послали вести домой.

Пианхи остался недоволен известиями о победе. Он хотел услышать об уничтожении противника и должен был знать, что не сможет мирно поклоняться Амону, пока Тефнахт и Намлот еще на свободе. Он презрительно игнорировал «фараона» Осоркона, и не без причины. Когда Пианхи, решив взять дело в свои руки, отправился на север лично, Осоркон поспешил выразить ему покорность. К этому времени Пианхи подошел к Дельте. На пути он, конечно, остановился в Фивах, чтобы принять участие в великом празднике Амона, а затем отправился на битву, укрепленный милостью бога. Большая битва должна была состояться у Гермополя, где Намлот еще держался, но с величайшими трудностями. «Дни проходили, и Гермополь стал протухшим, лишенным ароматов». Согласно надписи Пианхи, граждане города пришли умолять его о мягких условиях сдачи. Пианхи был тверд, пока не появились дамы. Жена и дочь Намлота пришли к женщинам Пианхи (что они делали в военном походе, не объясняется) и, лежа на животах, умоляли кушитских цариц заступиться за них перед господином. Очевидно, рыцарские чувства не умерли; возможно, Пианхи также склонили к снисходительности богатые дары, которые прислал Намлот.

Поведение Пианхи при триумфальном вступлении в город было благочестивым и строгим до педантизма. Прежде всего он посетил храм – храм Тота, покровителя писцов и всего города, и только потом посвятил свое внимание добыче. Среди добычи был и гарем Намлота, обитательницы которого с надеждой приветствовали его величество по обычаю женщин. Пианхи их не тронул. (Это проявление целомудрия очень мило, но не вяжется с тем фактом, что Пианхи потащил собственных женщин даже на войну.).

Страсть разбудили в Пианхи не женщины Намлота, а его лошади. Когда он посетил конюшни, он увидел, что лошади, естественно, исхудали во время осады. «Моему сердцу больнее, – заявил Пианхи смиренному Намлоту, – от того, что мои лошади страдали от голода, чем от других твоих злых дел». «Мои» – сказано в истинно царской манере, но Пианхи был немного несправедлив. Лошадям повезло, что они вообще остались в живых, если город дошел до такого жестокого голода, как описано в рассказе. Быть может, Намлот особо заботился о них, зная главную слабость кушитского царя. Любовь Пианхи к лошадям подтверждается и другими свидетельствами, в особенности тем, что он первым начал хоронить любимых жеребцов на почетном месте близ царской гробницы. Когда кающийся мятежник хотел добиться у Пианхи милости, он предлагал ему коня.

Несмотря на плохой присмотр Намлота за царскими лошадьми, Пианхи милостиво обошелся с ним и с другими бунтовщиками. Даже Тефнахту было позволено вернуться в его город после торжественных клятв не устраивать мятежей снова.

Наивный Пианхи поверил клятвам. Это была ошибка, но ошибка симпатичного человека. В своем благочестии Пианхи был безнадежно старомоден, а возможно, он верил клятвам других, поскольку сам никогда не нарушал своего слова. Бессмысленно говорить о моральных правах на завоевание Египта. В некотором смысле он был иностранец и оккупант, но прирожденные египтяне, с которыми он сражался, жестоко грызлись между собой в течение поколений и принялись бы снова за старое, как только он оставил бы страну. Вокруг расы или этнического происхождения Пианхи велось много дебатов; некоторые египтологи хотят сделать его ливийцем, другие считают его потомком египетских эмигрантов в Нубии. Доказательства обеих этих удачных мыслей крайне темны; нет причин не принимать Пианхи за того, кем он кажется, – за нубийца, что бы это ни означало. Судя по самому значительному фактору – культурной принадлежности – Пианхи был египтянином и считал себя наследником долгого и богатого прошлого страны.

Итак, довольный Пианхи отплыл домой в Напату, оставив Тефнахта, без сомнения, потирающим руки и хихикающим, как Яго. В Фивах Пианхи воспользовался обычаем, установленным несколькими столетиями раньше. После XXI династии власть первосвященника Амона была постепенно передана – подумать только! – женщине, одной из принцесс царского дома, которая носила титул супруги бога. Это был древний титул цариц, точное значение которого трудно установить, но в поздний период он принял религиозное значение и, вероятно, подразумевал, что дама, о которой идет речь, была посвящена богу. Мы не знаем мужей или детей этих женщин, но они приобрели некоторую политическую и религиозную власть. Когда приходила новая династия, дочь царя становилась приемной дочерью правящей супруги бога, что давало царской семье мощную опору в Фивах. Пианхи потребовал от правящей божьей супруги, чтобы она взяла его дочь под крыло. Та охотно сделала это, тем более что сама была дочерью отца Пианхи, который поставил ее на пост как наследницу дочери последнего царя предшествующей династии.

Как только Пианхи отбыл, Тефнахт принялся за старое. Мы не знаем, что делал Пианхи, пока его враг нарушал свои торжественные клятвы; нубиец прожил достаточно долго, чтобы установить в храме Амона в Джебель-Баркаль красивую стелу с надписью на хорошем египетском. Именно из этой стелы мы и почерпнули историю нубийского завоевания. Несомненно, однако, что Тефнахт достаточно преуспел, чтобы сделать своего сына фараоном. Этот сын, известный грекам как Бокхорис, был единственным царем XXIV династии (по Манефону). Нубийцы, начиная с Пианхи, основали XXV династию. Налицо легкая хронологическая путаница, но это еще наименьшая часть той неразберихи, которую представляют собой годы Позднего Египта.

Бокхорис продержался недолго; Манефон говорит, что его сжег живьем Шабака, наследник и младший брат Пианхи. Сожжение, быть может, и придумано, но Шабака действительно положил преждевременный конец Бокхорису и его династии. Кушит завоевал весь Египет, перенес свою столицу в Фивы и правил как царь Египта и Куша.

На этом пункте мы приобретаем новые источники информации. Самый важный исходит из Ассирии, которая пролагала себе путь к мировому господству в серии кровопролитных войн в Западной Азии. С этого времени мы можем видеть Ассирию и Егпет также и глазами израильтян. Книги Царств рассказывают об ассирийском терроре и о «надломленном тростнике» Египта, на который мелкие царьки Иудеи и Израиля пытались опереться в борьбе за независимость против яростных воителей Саргона и Синаххериба. Египетские надписи придерживаются характерного молчания относительно Ассирии.

То было время Осии, когда Саргон II увел Израиль в плен и Египет не прислал помощи. Имя египетского фараона в Книгах Царств нельзя отождествить ни с кем из правивших в то время в Египте людей; он мог быть вице-королем или генералом. Позднее, возможно при Шабаке, происходит первая встреча двух держав – Ассирии, молодой, надменной, на ранней заре своей мощи, и Египта, ветхого колосса, который 3 тысячи лет возвышался над Востоком. Синаххериб Ассирийский повел свои армии на Иерусалим, и, когда египетские солдаты пришли защищать своего временного союзника, ассирийский царь посмеялся над ними, используя знакомую аналогию сломанного тростника. Но чума – или вмешательство Господа – опустошила ряды ассирийцев, и армии пришлось отступить, не дав сражения. Критическое столкновение было еще впереди.

Шабаке наследовал его брат Шабатка, а ему, в свою очередь, наследовал второй и последний из великих кушитских царей – Тахарка. Он оставил в разных частях Нубии несколько стел, поэтому мы знаем о нем больше, чем о некоторых его предшественниках. Тахарке было только 20, когда старший брат избрал его соправителем, и 25, когда он начал править один. Его пирамида – крупнейшая в Напате, но она кажется патетически маленькой даже в сравнении с царскими гробницами Среднего царства. Несмотря на плохую конструкцию, пирамиды Напаты еще стоят на равнине близ Священной горы, Джебель-Баркаль. Они находятся в полуразрушенном состоянии и выглядят странно из-за того, что угол наклона граней круче, чем стандартный 52-градусный угол египетских пирамид. Все они в древности были ограблены, в наше время их раскапывал Рейснер, которому точные и утомительные методы позволили реконструировать генеалогию многих поколений кушитских царей.

Прежде чем Тахарка занялся своей пирамидой, ему пришлось столкнуться с другими проблемами. Фивы, на его вкус, располагались слишком далеко на юге; большую часть времени он жил в Танисе, где, как можно предположить, было удобнее наблюдать за опасной активностью ассирийцев. Синаххериб, бич Иерусалима, был мертв, но Асархаддон, его сын, был еще более грозным воителем. Ему пришлось иметь дело с рядом восстаний среди вассальных городов Финикии, в некоторых из них мы можем разглядеть тонкую нубийскую руку Тахарки. Попытки отвлечь ассирийцев только откладывали неизбежное. В 671 г. Асархаддон двинулся маршем на юг, гоня армию Тахарки перед собой, пока наконец не оказался под стенами древнейшего Мемфиса, столицы Менеса. Есть доля истины в мрачном отчете ассирийского царя об этой кампании; египетские архивы, нет нужды говорить, красноречиво молчат о событиях. Асархаддон отдает Тахарке должное; битвы были кровопролитными, и он лично нанес не менее пяти ранений кушитскому царю. Доблесть Тахарки ни к чему не привела. Ассирийцы взяли Мемфис и сровняли с землей его легендарные стены. Среди пленников оказались женщины из гарема Тахарки и его старший сын.

В последующие годы случайности жизни и смерти превратили борьбу между Ассирией и Египтом в смертельные качели; уход Асархаддона позволил Тахарке на время вернуть Мемфис, но после смерти ассирийского царя его сын Ашшурбанапал вернулся, чтобы наказать упрямых египтян. Еще раз Тахарка бежал из Мемфиса и был преследуем до самых Фив. Ассирийцы заняли этот город, но не причинили большого ущерба. Тахарка уже отбыл в Напату, где и оставался.

Вплоть до этого момента ассирийцы совершали одну важную ошибку, которую позднейшие завоеватели не повторяли. Они завоевывали – и уходили. Унося с собой тяжелый груз добычи, вынудив у египетских вассалов, поставленных ими у власти, великие клятвы в верности, они уходили. И как только они уходили, мятеж начинался снова. Даже в агонии вырождения и поражений египтян было трудно завоевать.

Когда Ашшурбанапал покинул Египет, прогнав Тахарку домой в Куш, он оставил за собой вакуум власти. Мелкие князьки страны, как можно предположить, вновь начали по-обезьяньи копировать имперское достоинство. Тахарка вскоре умер, его племянник Танутамон сел на его место. Но сандалии Тахарки оказались слишком велики для Танутамона, а ведь даже Тахарка не сумел остановить ассирийцев. Снова кушитский царь пошел на север, занял Мемфис и правил Египтом, правда недолго. Ашшурбанапал вернулся, и его вторая военная кампания прикончила Танутамона. Он последовал примеру дяди, отступив сперва в Фивы, а затем, когда город оказался под угрозой, в Напату. На дальнем юге кушитские цари были в безопасности; ни один ассириец не хотел преследовать их через труднопроходимые области у нильских порогов. Но Фивы, брошенные так называемым царем, испытали ярость ассирийцев в полной мере. Разгром Фив был наглядным предметным уроком мятежникам; более 50 лет воспоминания о нем терзали память людей и нашли отзвук в словах пророка Наума, когда он грозит Ниневии подобной судьбой.

Библейское описание разгрома Фив наводит ужас, но реальность не могла быть настолько ужасной. Местный князек Ментуэмхет, который был наместником кушитских царей, продолжал править в Фивах, когда ассирийцы ушли. Но Танутамон так и не вернулся. Если говорить о национальных психозах, можно сказать, что у кушитских царей появился египетский травматический комплекс. Вверх и вниз, взад и вперед; всякий раз, как они приходили в Мемфис, появлялись ассирийцы и заставляли их паковать вещи. Хватит так хватит. Они в полной безопасности процветали в собственном царстве, и там с этого времени и оставались. Последующая история царства Куш, которое отвернулось от Египта и обратилось на юг, весьма любопытна, и я хотела бы иметь время поговорить о ней подробнее. Столица была в конце концов перенесена еще дальше на юг, в Мероэ, и здесь жалкая версия египетской культуры влачила существование столетия, смешиваясь с различными туземными элементами.

Последние пирамиды Африки были построены в Куше, странные маленькие кирпичные имитации величественных памятников Гизы и Дахшура. Развился новый мероитский язык, возводились и поддерживались дворцы и храмы. Куш смотрел на Египет как на источник своей культуры, но никогда более не думал о его завоевании. Великолепие Египта, помутившее зрение Пианхи и Тахарки, ослепило Танутамона.

5. ВЕРНЕМСЯ К ЧЕРТЕЖНОЙ ДОСКЕ.

Рано или поздно большинство историков поддаются искушению открыть в истории ее причины. Мы имели случай поразмышлять о причинности выше, когда говорили о происхождении цивилизации и предложили простую аналогию с телегой на склоне холма. Эту фигуру речи можно продвинуть дальше. Она применима, с удобством, которого я, признаться, не предвидела, не только к процессу роста, но и к процессу упадка. Но я допускаю, что у читателя достаточно воображения, чтобы изобрести собственные образы: телеги, скрипя, останавливаются на плоских и монотонных равнинах и т. п. Рассмотрим вместо этого некоторые из факторов, которые выдвигаются как причины упадка египетской цивилизации: подъем жречества, которое не только контролировало парализующий объем национального богатства, но и душило экспериментирование и новые идеи; появление железа, которого нет в Египте, как материала для изготовления оружия и инструментов; давление великих миграций народов; загнивание врожденного египетского гения или этоса под давлением плохо ассимилированных влияний извне; все более формализующаяся социальная структура, где богатые становятся богаче, а бедные – беднее; вытеснение содержания формой и отказ от борьбы в интеллектуальной и духовной областях.

Вот что мы имеем: этакая милая репрезентативная выборка. Я тут ничего не придумала. Пожалуй, мне стоит изобрести парочку собственных объяснений:

1) есть фатальное нечто в психологии египетского народа, ведущее к регламентации и слепому повиновению; 2) воля богов.

Сомневаюсь, что смогу убедить читателя принять всерьез мою вторую причину; даже благочестивые историки допускают, что божество работает посредством некоторых различимых правил. Первое из моих предположений звучит не так неубедительно. Однако его абсурдность станет очевидной, когда я признаюсь, что взяла это предложение из контекста, не имеющего ничего общего с Древним Египтом, – из комментария по поводу событий, которые привели ко Второй мировой войне. Я изменила только название народа. Ссылка на фатальное нечто в психологии народа не объясняет ничего, кроме неспособности комментатора дать объяснение. Единственное различие между волей богов и врожденными расовыми характеристиками состоит в том, что первая вышла из моды, в то время как вторыми – увы! – обходятся слишком часто. Любое из двух может быть верным (хотя я позволю себе усомниться в этом), но ни одно из них не является особенно полезным в качестве принципа исторического исследования.

Факт, что приемлемые теории причинности довольно зыбки, является тревожным, если нам хочется верить, что реальные причины действительно существуют. В XIX столетии в дополнение к воле богов (Божьей воле) пришло и ушло несколько теорий. Историку опасно играть с понятием причинности; если он заходит слишком далеко, то оказывается в смертоносных объятиях философа. Историки – и кто их осудит – стараются избегать таких столкновений. Их причины, как правило, лишены философских глубин, но являются прозаичными, деловыми объяснениями, понятными каждому начитанному человеку. Но исторические причины неизбежно попадают под влияние интеллектуального климата эпохи. Мы более не приемлем сверхъестественных объяснений – Бог и дьявол равно вышли из моды, – поскольку наше современное мировоззрение не включает веру в прямое вмешательство таких сил в человеческие дела. Экономические объяснения еще сохраняют респектабельность, несмотря на неудачное использование идей бедного Карла Маркса, но большинство историков не считают их вескими причинами.

В наши дни очень популярными стали психологические причины, применительно к нациям или к индивидам. Не нужно большой проницательности, чтобы найти египтянина, который наиболее популярен среди психологов. Фрейд находил Эхнатона захватывающе интересным, хотя его детские воспоминания безвозвратно утрачены. Один психолог дает сто очков вперед самому Фрейду: в недавней книге он не только снабжает читателя недостающими подробностями о детстве Эхнатона и провозглашает его страдающим от Эдипова комплекса; он предлагает новую теорию, что Эхнатон-то и был, в сущности, Эдипом.

Отметая теорию Эдипа-Эхнатона, я жестоко несправедлива к историкам, применяющим психологические методы, ибо ее нельзя принимать всерьез ни как психологию, ни как историю. Она представляет одну из безумных школ, которые расцветают на периферии многих научных дисциплин, и отличается от продукции пирамидиотов только более правдоподобным видом. Вам не нужно ничего знать о египетской археологии, чтобы понять, что писания пирамидиотов – нонсенс; по этой причине египтологи редко беспокоятся об их опровержении. Египтологи нечасто ввязываются в публичные дискуссии на эту тему, но они должны это делать. Разумеется, уравнение Эдип=Эхнатон звучит смехотворно. Оно действительно смехотворно, однако не следует отбрасывать его без исследования. Мы не можем позволить себе отбрасывать любую теорию только потому, что она явно противоречит всем нашим предвзятым понятиям об актуальности. Теория Эдипа-Эхнатона не имеет ценности не потому, что она нова и пугает новизной, а потому, что она основана на ряде ложных утверждений и ложных интерпретаций, представленных со значительным мастерством и с респектабельной имитацией научного стиля. Ошибки ее могут быть вскрыты только читателем, который очень многое знает о египетской культуре. Однако ее основной грех против истинной учености тот же самый, что пятнает книги пирамидных мистиков. Автор не работает с открытой мыслью. Он не использует факты, чтобы построить теорию, но отбирает факты, чтобы поддержать предвзятую и несокрушимую веру. Какие бы методы ни выбрал для работы историк, он должен применять их без предрассудков и быть готовым пересмотреть или отбросить свою теорию, столкнувшись с фактом, не поддающимся его инструментам.

Превосходный пример капризности исторической моды – теория подъема и падения «великого человека». Проще говоря, это биографический подход к истории. Сюжеты прошлого производятся актерами; великие мужчины и женщины в силу своих личностных свойств или положения не только влияют на форму событий, но и заставляют их происходить. После периода относительной респектабельности эта теория была до некоторой степени заменена обратной, получившей название «культурного процесса». Не люди делают события, а события делают людей. Гитлер не развязывал Второй мировой войны; обстоятельства в Германии и в остальной Европе произвели бы это фатальное несчастье, даже если бы Гитлер вовсе не родился и некий иной лидер был бы извергнут политическим сообществом, чтобы взять на себя роль, которой требовал характер эпохи. Эхнатон не инициировал религиозной революции; страна созрела для реформы, и общее чувство того времени вынудило бы Египет к такому движению, с Эхнатоном или без него.

Культурный процесс может показаться вам крайним взглядом на историю. Я думаю, это так и есть, и счастлива сообщить вам, что теория «великого человека» снова входит в моду. Необходим, вероятно, некий средний подход; любой человек является продуктом своей культуры в широчайшем смысле слова, но отрицать особость Эхнатона или Гитлера просто невозможно.

Похоже, однако, что нам еще далеко до последних причин. Мы не только видим, что категории объяснений меняют свой статус с тревожной частотой, но мы всегда имеем перед собой некоторые более элементарные проблемы. Мы можем изолировать дискретные культурные или политические феномены – появление железа, богатство жречества. Но что здесь причина и что следствие? Следствие одной из причин может быть причиной другого следствия, или может быть ни тем ни другим, либо обоими сразу, либо просто фактом. Иногда вы не можете отличить одно от другого без оценочной ведомости, а оценочная ведомость еще не составлена. Ситуация достаточно неприятна для скромного ученого, который только пытается объяснить изолированное явление в отдельно взятой культуре. Когда историк пытается распространить объяснение на мир в целом и составить универсальную теорию истории, у него действительно начинаются неприятности.

Одна из последних – и, несомненно, наиболее хорошо известных – теорий истории принадлежит профессору Арнольду Тойнби. Его интересная работа «Study of History» достигла теперь внушительного объема в 12 томов, но число томов критических отзывов о его работе превышает эту цифру во много раз. Критики нападали на него, исходя из разных оснований и с разной степенью ожесточения. Египтологи не остались в стороне. Они быстренько указали, что первоначальная великая схема не подходит к египетской истории, насколько мы ее знаем. В оригинальной теории молодая цивилизация вырабатывает себя в универсальное государство, как в Египте в эпоху Среднего царства, которое со временем подвергается давлению из двух источников: внешний пролетариат, или варварские вторжения, и внутренний пролетариат, из рядов которого поднимается новая универсальная религия. Зарубежными варварами в Египте могут быть гиксосы, но универсальная церковь, которую профессор Тойнби видит в религии Осириса, в действительности не отвечает его спецификациям. (Будем к нему справедливы; нужно признать, что в своей интерпретации веры в Осириса как народной религии он следует Брэстеду, взгляды которого устарели; в своем последнем ревизионистском томе профессор Тойнби замечает, что не его вина, если эксперты меняют свои мнения.) Главная трудность, однако, возникает в связи с тем, что произошло в Египте после гиксосов. Теоретически должна была возникнуть совершенно новая культура, взлелеянная в утробе универсальной церкви. По гипотезе Тойнби, последние 10 столетий египетской истории следует рассматривать даже не как стагнацию, но как окаменение; бальзамирование настолько успешное, что даже труп не знал, что он мертв. Схема не работает для Египта, и профессор Тойнби с обезоруживающей искренностью признал это в своем самом последнем томе. Египет был главной мелью, на которой застревала теория, но не единственной; пересмотренная теория принимает эти исключения в расчет. Не обсуждая ревизию подробно, мы можем только сказать, что она, вероятно, тоже столкнется с критикой. До сих пор ни одна общая теория не преуспела в охвате всех примеров без жестокой прокрустовой хирургии; и ни один теоретик еще не убедил своих критиков, что его теории верны или даже просто работают.

Настоящая дискуссия есть очень поверхностное, ограниченное прощупывание некоторых типов проблем, с которыми мы сталкиваемся, когда говорим о причинах в истории. Мы даже не решили важного вопроса о том, существуют ли такие причины. Однако мы, вероятно, поступаем правильно, когда ищем их и говорим о них. Интеллектуальный климат нашей собственной эпохи требует объяснений. Мы хотели бы, если бы могли, свести все явления к системам логических последовательностей. Отчасти это вызвано влиянием физических наук, и это влияние не всегда к лучшему. История может быть научной в своем подходе, и социальные исследования могут быть социальными науками в том смысле, что они применяют бесстрастный, критический и строго логический анализ к своему предмету. Но нельзя ожидать, чтобы дисциплины, имеющие дело с человеком и его своеобразными делами, использовали методы или давали результаты физических наук. Человеческий эксперимент не воспроизводится в лабораторных условиях; мы никогда не сможем контролировать наши образцы в такой степени, чтобы изолировать относящийся к делу стимул или определить специфический результат. Моя личная антипатия к использованию термина «научное» в гуманитарных дисциплинах вызвана тем, что самое применение слова порой внушает применяющему, что такая изоляция и такой детерминизм возможны. Иногда мне хочется, чтобы так и было.

В наше время мы чувствуем более личную потребность анатомировать прошлое в поисках его патологий, ибо, согласно некоторым историкам, наша собственная культура проявляет тревожные признаки болезни. Как бы вы ни определили стадии развития цивилизации и на какую бы ступень вы ни поместили нас сейчас, в XX столетии христианской эры, кажется маловероятным, что мы находимся в начале какого-то процесса. Это оставляет нас с неприятной возможностью приближения к концу. Если это так, нам приличествует раскрыть, в меру наших способностей, где мы находимся и почему. Если универсальные причины существуют и мы способны их разглядеть, мы можем узнать, как избежать их наиболее катастрофических следствий.

Такова одна из причин нашего поиска причин. Есть ли у нас основания предполагать, что мы найдем их, это другой вопрос. В настоящий момент похоже, что наш единственный выход, если нам суждено пасть, – приземлиться достаточно изящно.

6. ФИНАЛЬНОЕ УНИЖЕНИЕ.

Оставим теперь эту угнетающую тему и продолжим, с комфортабельной дистанции, рассмотрение заката и падения кого-то другого. Ассирийцы покончили с властью Куша, но они еще не покончили с Египтом. Ассирийская мощь простерлась до крайних пределов; обширная и недовольная империя требовала постоянных карательных экспедиций, чтобы держать завоеванные области под контролем. Ашшурбанапал не мог выделить достаточно войск для постоянной оккупации Египта. Ему пришлось полагаться на лояльность вассалов, которых он отобрал. А египетские клятвы в верности писались вилами на воде. Хвалить ли египтян за их упрямую ненависть к чужеземному господству или проклинать как клятвопреступников, но нужно признать, что они лежали спокойно только мертвыми. Ашшурбанапал, уходя домой, оставил Египет в руках человека из Саиса по имени Нехо. Нехо, разумеется, поднял мятеж при первом же удобном случае и был со временем доставлен своим огорченным повелителем в Ниневию. Сын Нехо, Псамметих I, был основателем XXVI, или саисской, династии. Псамметих, должно быть, имел в себе искру древнего огня. Он убедил ссорящихся вельмож объединиться против ассирийцев и захватил контроль над Фивами, принудив «супругу бога» «удочерить» его дочь.

Успех Псамметиха дал его подданным иллюзию возрождения. Но то была не более чем иллюзия. Прилив подлинной жизненной силы производит новые культурные черты, которые напоминают продукты других ренессансов только по мощи и творческому заряду того импульса, который их порождает. Но когда импульс и энергия отсутствуют, оглядывающееся назад общество стремится подражать прошлому, имитируя его внешние символы. Именно это и происходило в так называемом Саисском возрождении в период XXVI династии.

Самым ярким проявлением возрождения живописи было копирование – копирование настолько точное, что люди того времени воспроизводили штрих за штрихом роспись старых гробниц Древнего и Среднего царств. Не все искусство было рабским подражанием; начавшись в предшествующей династии, возможно под влиянием энергичных кушитских правителей, появляется новый стиль в скульптуре. Он виден в своих лучших образцах в некоторых головах царей и вельмож. Это твердые вещи, твердые по поверхности и по стилю, формализованные и все же оставляющие впечатление реализма. Эти две кажущиеся несовместимыми характеристики – натурализм и формализм – обнаруживаются в одно и то же время и в одних и тех же произведениях искусства. Результаты крайне любопытны. Но работы такого оригинального типа редки.

Изменившийся тон литературных текстов еще яснее указывает на изменение национальных установок. Есть некий шарм в поздних наставлениях мудрости; чувства, которые они выражают, кое в чем более симпатичны нам, чем довольно хладнокровная практичность более ранних советов молодым людям. Возьмем, например, такой отрывок из «Наставлений» отца, обращенных к сыну:

«Удвой пищу, которую ты даешь матери, носи ее, как она носила тебя. Она имела в тебе тяжелый груз, но она не оставляла его мне. После твоего рождения она еще была обременена тобой; ее грудь была три года у тебя во рту, и хотя грязь от тебя была отвратительна, ее сердце не отвратилось. Когда ты возьмешь жену, помни, как твоя мать рожала тебя и растила тебя; не давай жене своей причины осуждать тебя, не заставляй ее вздымать руки к богу».

В этих словах много чувства, хотя тон и откровенный выбор деталей поднимают текст над простой сентиментальностью. Сравним их теперь с наставлениями Птахотепа из периода IV династии по тому же предмету:

«Если ты человек с положением, ты должен основать семью и любить свою жену дома как подобает. Наполняй живот ее и одевай ее; притирания полезны для ее тела. Заставь ее сердце радоваться, ибо она есть прибыльное поле для своего господина».

В вопросе об относительной мудрости этих отрывков вкусы могут различаться, но в том, что касается смены установок, сомнений нет. Господствующая тема позднейших текстов – покорность и терпение; ключевое слово, которое повторяется ужасающе часто, – «молчание». Египтянин эпохи Древнего царства посмеялся бы над таким руководством к успеху: что, сидеть и молчать в то время, как бойкий на язык пройдоха прокладывает себе путь наверх? Самоутверждение ранних династий не лишено привлекательности; оно беззаботное, хвастливое и очень симпатичное. В своих величайших образцах оно смело вопрошать бессмертных богов о смысле жизни. Если люди могли хвастаться молчанием, дух Древнего Египта действительно умер.

Тема молчания обнаружена в другом «Наставлении», еще более позднем, которое, помимо того что дает установки конкретной эпохи, представляет для нас необычный интерес. Мудрость Аменемопе можно датировать VI–VII столетием до н. э.

Читатель может помнить, что мы отмечали параллели между знаменитым солнечным гимном Эхнатона и одним из псалмов, а затем отвергли романтическую историю на том основании, что сходство не доказывает прямой связи между Египтом и Израилем в тот период. С текстом Аменемопе такого драматического заключения трудно избежать, ибо параллели с библейской Книгой Притчей Соломоновых настолько близки, что только зависимость одного текста от другого может удовлетворительно объяснить сходство. Предполагалось, что египтяне заимствовали свой текст у евреев, но большинство ученых склоняются к противоположной интерпретации. Нет ничего «не египетского» в содержании текста Аменемопе; он абсолютно совместим с чувствами эпохи, выраженными в ряде других культурных явлений. Если мы сравним этот текст с текстом Книги Притчей, особенно со стихами 22:17–22:24, мы найдем повторение тех же предписаний, часто почти теми же словами. Но окончательное подтверждение связи является действительно изящным образцом филологического исследования, позволившего одному египтологу скорректировать еврейский текст.

Этим египтологом был Адольф Эрман, учитель целого поколения археологов, не только германских, но и британских и американских. Просматривая отрывок в Притчах, Эрман отметил 20-й и 21-й стихи главы 22, которые в Библии короля Якова[8] выглядят следующим образом:

Have I not written unto thee excellent things, in counsel and knowledge, That I might make thee know the certainty of the words of truth; that thou mightest answer the words of truth to them that send unto thee?

Слова excellent things были отмечены вопросом. В еврейском тексте стоит shilshom, «прежде», то есть очевидная ошибка; первоначальные редакторы предложили shalishim – «офицеры, чиновники», что вряд ли лучше. Еврейский язык в его первоначальной письменности напоминает египетский (и другие семитические языки) в том, что в нем пишутся только согласные. Много позже была разработана система, указывающая гласные посредством точек, маленьких значков, которые ставились над строкой или под ней. Читатель заметит, что еврейские слова, которые были предложены для спорного места, отличаются только значками (то есть только гласными), согласные в них одинаковы.

Эрман, конечно, был знаком с текстом Аменемопе, и он нашел в нем пассаж, который во многих отношениях казался схожим с двумя стихами Книги Притчей. Но египетский текст читается: «Посмотри эти тридцать глав, они развлекают, они поучают. Они главные из всех книг; они дают невежественному человеку знание».

Когда Эрман исследовал текст, ему внезапно пришло в голову, что еврейское слово «тридцать» – sheloshim, слово, которое включает только мелкие различия в значках и больше подходит к смыслу еврейского текста, чем любой из предложенных ранее вариантов. Египетский текст содержит в точности тридцать глав: еврейский текст разделен иначе, но он содержит тридцать различных поучений. Открытие Эрмана не только решило вопрос о заимствовании между двумя источниками, но и сделало направление заимствования вполне определенным, ибо использование слова «тридцать» более логично в египетском тексте. Применимость числительного в еврейском тексте не так очевидна, и легко понять, почему позднейшие копиисты неверно читали слово или пытались заменить его более логичной – для них – альтернативой.

После эфемерного, теневого отражения величия, которое появлялось в период XXVI династии, стареющий нильский гигант захромал еще быстрее по бесславной дороге к уничтожению. Ассирия пала, но Вавилон занял место завоевателя, и последние фараоны Египта сражались в своих безнадежных битвах с помощью наемников, греков, которые в больших количествах селились в Дельте. К концу династии упадок Вавилона дал Египту мирную передышку, но Вавилон попал в руки персидского завоевателя Кира, Ахеменида. Кир оставил своему сыну Камбизу огромную империю, включавшую большую часть известного древним мира, за исключением Египта. Камбиз исправил этот недостаток. В 525 г. до н. э. в битве при Пелузии он сломал хребет египетской независимости. Страна стала провинцией обширной Персидской империи, и XXVII династия из списка Манефона состоит из персидских царей. Династии с XXVIII по XXX снова были туземными; слабые князья пользовались тем, что Персия была занята в других местах, чтобы утвердить иллюзорную независимость. В 343 г. до н. э. персы вспомнили о Египте. В результате мы имеем XXXI династию, опять персидскую, которую позже объединили с XXX династией Манефона – в целях симметрии, я полагаю.

Тем временем в варварском македонском захолустье некий юноша видел странные сны. Александр сунул Египет в свой набитый дорожный мешок в 332 г. до н. э. За ним последовали греки, римляне, арабы, турки; албанский авантюрист и корсиканский капитан артиллерии; британские администраторы и французские советники. Египетская история не кончилась в 332 г. до н. э., но египетская культура изменилась до неузнаваемости. Древние боги умерли, и их храмы сделались каменоломнями для приверженцев других исповеданий. Язык ушел из человеческих знаний, и иероглифы стали источником диких спекуляций и мистических теорий. Мудрость Египта должна была стать легендой, но его ученость была потеряна под грузом 20 столетий пыли и невежества. Однако еще сегодня лес колонн в Карнаке трубит об имени Рамзеса мужчинам и женщинам из стран, о существовании которых завоеватель даже не слышал, и пока последний камень не упадет с граней Великой пирамиды в Гизе, люди будут дивиться могуществу и самонадеянности ее строителя.

Великое множество книг на археологические темы кончаются на таких звучных фразах, как эта последняя. Популярность темы имеет весьма веские причины. Физическая сохранность великих египетских памятников – замечательное явление само по себе, если вспомнить, что большинство других цивилизаций, сравнимых по древности, различимы для нас только в очертаниях глиняных фундаментов или как вербальные реконструкции. Такие сооружения, как пирамиды, храм в Карнаке, храмы Фив, Абу-Симбела и Абидоса, были бы удивительны, даже если бы не были так стары; по размерам и великолепию они превосходят руины почти всех других известных нам культур.

И все же я предубеждена против подчеркивания именно этого аспекта; точнее сказать, я предпочитаю другие аспекты. Гробницы, храмы, золото Тутанхамона – все это вещи волнующие и драматичные, однако они не так интересны для меня, как другие, менее осязаемые контакты с древним и чуждым нам миром. Мой интерес к археологии стимулировался вначале сказками о спрятанных сокровищах, но со временем я обнаружила, что идеи прошлого привлекают меня еще больше, чем его артефакты. И это привело к другому, очень личному и, быть может, субъективному открытию. Люди, которые читают и пишут об истории, имеют обыкновение дивиться «неожиданно современному» звучанию древнего института или выражения. Я испытывала это сама, и я люблю холодок узнавания, который чувствуешь при такой встрече. В более широком смысле работы прошлого, возбуждающие наши эмоции, не являются ни древними, ни современными, ни египетскими, ни американскими – они просто человеческие. Специфическое выражение данной мотивации может больше не использоваться или не приниматься нашим обществом; но оно может быть вполне законным в культуре, в которой действует, и когда мы приходим к пониманию других элементов этой культуры, то видим за незнакомым фасадом экзотического обычая человеческое стремление, которое узнаваемо, как наши собственные черты в зеркале.

Это не значит обесценивать историю или пренебрегать ее уникальностью. Богатство и разнообразие предлагавшихся решений многочисленных проблем, стоящих перед человеком, удивляет и ужасает; жизни не хватит на то, чтобы охватить их многогранную сложность. В этом бесконечном разнообразии заключается одна сторона притягательности исторических исследований, а в очаровании исторических обычаев – другая. Египетские погребальные обычаи – возьмем единичный пример – по совершенно понятным причинам интригуют читателей многих поколений: процесс мумификации, сложно устроенная гробница, магический ритуал, богатое убранство и утварь покойного. Читая описания фантастических гробниц, мы дивимся изобретательности их строителей, которые предусмотрели каждую постижимую неприятность, которая может случиться с обнаженной душой, путешествующей сквозь тьму к бессмертию. Каким фантастически гротескным, каким причудливым был духовный мир, который провидели эти давно умершие незнакомцы!

И затем мы набредаем на единственное предложение, на изолированную фразу. И церемониальная маска исчезает, открывая особенную едкую горечь человеческого стремления к бессмертию, со всей его неуверенностью и болезненным желанием. «Никто не возвратился оттуда, чтобы рассказать нам, как они живут».

Плач по мертвому ребенку, требование справедливости, стремление возлюбленного к возлюбленной – перед нашим признанием универсальности человеческих эмоций время и пространство сжимаются, барьеры языка, цвета кожи и национальности рушатся; мы читаем мысли человека, мертвого уже три тысячелетия, и называем его братом.

Краткий словарь.

Ба — одна из форм, в которых проявляется мертвый человек; птица с человеческой головой, парящая близ гробницы.

Картуш – овальная фигура, заключающая в себе имя царя или (в поздние периоды) царицы.

Фаянс — неглазурованная керамика, как используют это слово египтологи; скорее, это субстанция, сделанная из истолченного в порошок кварца и превращенная в пасту с помощью окиси натрия или другого связующего вещества; из нее формуются мелкие предметы – перстни, статуэтки, амулеты и т. п. Они покрываются глазурью, обычно ярко-синей или зеленой.

Ка – один из аспектов человеческой личности, сотворенный вместе с человеком и по его образу и подобию; переживает человека, и ему приносятся жертвы.

Мастаба – гробница раннего периода, низкая, прямоугольная, с наклонными сторонами.

Ном — административный округ в Древнем Египте. Древний Египет был разделен на 42 нома, каждый из которых управлялся наместником фараона – номархом.

Обелиск – высокий, квадратный в сечении столб, завершающийся наверху пирамидальным острием; египетские обелиски были покрыты надписями.

Пектораль – украшение, которое носили на груди обычно подвешенным к ожерелью из проволоки или бус.

Опускной камень – тяжелый каменный монолит, опускаемый после похорон с целью блокировать вход в гробницу или пирамиду.

Пилон – церемониальные ворота с двумя фланкирующими башнями в форме массивных пирамид.

Стела — каменная плита с резьбой и надписями, воздвигнутая в память о событии или человеке; египетские стелы имели обычно прямые бока и округлую вершину.

Примечания.

1.

Первый среди равных (лат.). (Примеч. ред.).

2.

Работа У.Ф. Эджертона вышла после работ известного русского египтолога академика Б.А. Тураева, который излагает всю эту запутанную историю, опираясь только на Зете, Навилля и Брэстеда. (См. Тураев Б.А. История древнего мира. Л., 1935. Т. 1. С. 261–262). (Примеч. перев.).

3.

В русском синодальном переводе Библии – псалом 103, стих 20 и далее. (Примеч. перев.).

4.

Имеется в виду роман английского писателя Дж. Оруэлла. (Примеч. ред.).

5.

По праву победителя (лат.). (Примеч. ред.).

6.

Букв. «с крупинкой соли», с иронией (лат.). (Примеч. ред.).

7.

Огромный пещерный храм, а также меньший по размерам храм жены Рамзеса II, находящийся неподалеку, были разрезаны на блоки (каждый весом до 30 тонн) и перенесены на новое место по соседству, расположенное более чем на 60 м выше прежнего. Эти грандиозные работы велись около пяти лет. В сентябре 1968 г. храмы были открыты для посетителей. (Примеч. ред.).

8.

Б и б л и я к о р о л я Я к о в а – классический английский перевод Библии, исполненный и изданный в первой половине XVII в. В русском синодальном переводе эти два стиха звучат так:

Не писал ли я тебе трижды в советах и наставлении, Чтобы научить тебя точным словам истины, дабы ты мог передавать слова истины посылающим тебя? (Примеч. перев.)