Человек против мифов.

"Время скрадывает много старых обманов, Но цивилизация дает заблуждениям новую пищу; Людская чаща легко вспыхивает тайным пламенем От слова крылатых идей, с которых не спросишь ответа, Внезапно, словно хвойный лес от тлеющего обломка Спички любого бродяги. Если огонь не затопчешь, Пока он не разгорелся, иль ловкими цепами не загасишь, Спалит десятилетние посадки со всеми прошлогодними скирдами. И оставит за собой черную землю". Роберт Бриджес "Завет красоты", I, 559-607 "Вот те предрассудки, о которых я хотел здесь упомянуть. Если остались еще какие-либо в этом же роде, то они легко могут быть исправлены каждым при небольшом размышлении". Б. Спиноза

Глава первая.

ВВЕДЕНИЕ. МИФЫ И ФИЛОСОФИЯ.

"Вы философ, доктор Джонсон, – говорил Оливер Эдвардс. – В свое время я тоже пытался стать философом, но, уж не знаю как, мне всегда мешало мое жизнелюбие". Так возобновляли свое знакомство два старых приятеля по колледжу, одному из которых было 65 лет, а другому – 67. Осмелюсь заметить, что ученость доктора Джонсона мрачностью вряд ли уступала широте, а торжественностью – мрачности. Бедняга Оливер, который "так и не набрался жизненного опыта", едва ли мог отличить пессимизм от философии; да ведь и то правда, что некоторые философы всегда только и занимались тем, что объясняли, как ухитриться поладить с этим печальным миром. Надо сказать, что Джонсона нельзя причислить к философам-профессионалам, у которых совсем иные склонности и которые иногда заметно уступают ему в мудрости. И еще мне кажется, что не одно жизнелюбие помешало Оливеру Эдвардсу стать философом. Люди, носящие это все еще высокое звание, принадлежат к дивной традиции. В ее начале высится тень великого Фалеса, на ее современный период тоже легла тень... только чья? Дьюи, Рассела, Сантаяны, Витгенштейна? Язык перебирает имена – и не может их назвать. Ибо это не тень какого-то человека – это тень мира.

Тенью мира, между прочим, мы называем ночь. Не хочу слишком настаивать на моей метафоре, потому что современное состояние философии и человеческой мысли в целом – это пока еще не...сплошной беззвездный мрак, в ночи студеной ужаса стена.

Скорее это те двусмысленные сумерки, которые могут оказаться и рассветом, и закатом. Философы-профессионалы, как видно, верят в непогрешимость собственных мнений, но не слишком верят в философию. У некоторых из них не хватает даже откровенности признаться в своем незнании того, что же такое философия. Эта последняя идея сама по себе поражает гораздо меньше, чем готовность ее высказать. В самом деле, что может быть абсурднее, когда человек после целой жизни умственного труда вдруг признается, что не имеет ни малейшего представления о том, чем же он собственно всю жизнь занимался?

Одна из причин такого странного положения в том, что философия, которую можно было бы назвать "официальной", представляет собой непрерывную традицию самовоспроизведения. Каждый философ находит себе пищу в трудах предшественников и первым делом обратится сначала к Гегелю и Канту, чем к реальности. Отсюда – систематическая разработка унаследованных идей, борьба систем при осторожной игре собственного воображения. В этом процессе одни теории совершенствуются, другие гибнут. И то и другое требует от философов почти одинаковых усилий.

Вторая причина та, что философия имеет дело с широкими обобщениями, поэтому она кажется далекой и даже пугает. Если вы скажете: "За обедом я буду есть обдирный хлеб", – и поступите соответствующим образом, то речь пойдет о конкретной буханке и конкретном обеде, и всем все будет ясно. Если вы скажете еще: "За обедом я буду есть обдирный хлеб, потому что это питательно", – вас опять же легко поймут, хотя вы и перейдете в область диетики. Если же вы после этого приметесь подробно объяснять, почему обдирный хлеб питателен, вы коснетесь ряда таких наук, как химия и физиология, и понимать вас станет значительно труднее, во всяком случае, предмет разговора будет не таким знакомым. Тут, сделав небольшую паузу, вы, может быть, скажете: "Ну, так или иначе, чем питательней будет моя пища, тем я буду здоровее". Здесь к уже затронутым вами наукам прибавится медицина, и широта вашего обобщения соответственно увеличится. С таким обобщением согласится каждый – и вовсе не из желания скрыть свое невежество. Но вот предположим, что вам или кому-нибудь еще пришло на ум спросить: "Каким образом обмолоченные, просеянные, съеденные и переваренные семена растений могут превращаться в кости и ткани?" Вряд ли вы будете сознавать, что повторяете вопрос, заданный Анаксагором двадцать пять веков назад: "Как может образоваться волос из того, что не волос, или плоть из того, что не плоть?" И в самом деле, как? Факты, накопленные наукой, показывают, что это действительно происходит. Но каким образом?

Попробуем подойти к вопросу с другой стороны. Вы только что сказали: "Чем питательней будет моя пища, тем я буду здоровее". Теперь предположим, что непочтительный друг вам отвечает: "Ну и что?" В этом замечании проскальзывает то, что у почетных ораторов называется "бросить вызов". (Вот уже двадцать лет они бросают мне этот вызов все тем же баритоном, идущим из тех же чревовещательных глубин.) Надо отвечать, и, конечно же, вы ответите: "Здоровье – благо". "Благо для вас или для всех?" – продолжает неумолимый экзаменатор. "Для всех" – говорите вы, не желая занимать чисто эгоистической позиции. Но ясно, что как только вы ответили на вопрос "Ну и что?", вы обратились к этике. А когда вы сказали "Для всех", вы сделали выбор в пользу определенной этики. А так как этика является частью философии, то вы неизбежно замечаете, что начали философствовать, еще не положив куска хлеба в рот.

Если мы чуточку продолжим диалог, исчезнут и последние сомнения. "Почему, – спрашивает ваш собеседник, который, возможно, воображает себя Сократом, – почему здоровье благо для всех?" "Потому, – отвечаете вы, – что от здоровья бывает хорошее самочувствие". "Ого, – произносит ваш собеседник, обличая в себе не Сократа, а профессора американского колледжа, – я вижу, вы гедонист; а поскольку вы явно хотите максимального удовольствия для максимального числа людей, то вы и утилитарист". "А что, здесь что-нибудь не так?" – спрашиваете вы с заметным беспокойством. "Здесь много что не так; возьмите хотя бы гедонистический парадокс". Вы чувствуете, что почва уходит из-под ног; нужно срочно искать скалу для опоры. Да вот и она: "Я считаю, что сохранять здоровье – долг каждого". Но скала разлетается вдребезги.

"Дорогой мой, – говорит профессор, – вы изменили свою позицию. Теперь вы кантианец. Однако неужели вы действительно думаете, что заботу о здоровье можно дедуцировать из категорического императива?" Полный провал; ну-ка, поищем что-нибудь ненадежней. "Удовольствие это или долг, а здоровыми хотят быть все". Снежная лавина обрушивается на вас вместе со вздохом профессора: "Ох, ох, теперь вы путаете факт и оценку. Элементарнейший ляпсус". – "Профессор, возьмите еще кусочек хлеба".

Сказать вам, как надо было действовать? Главное – захватить инициативу. Когда профессор спросил: "Почему здоровье благо для всех?" – надо было ответить: "Существует предрасположенность в пользу этого мнения. Докажите, что подобный взгляд неверен". Благодаря такому маневру вы меняетесь ролями: теперь вы спрашиваете, он отвечает. Он делает паузу, изучая поле битвы, и вы можете спутать все его мысли ледяным "Ну?".

Профессору прекрасно известны все тонкости различных этических теорий, и он не хочет занять позицию, под которую легко подкопаться. Тогда он делает пробный шаг: "Знаете ли, определить значение слова "благо" нелегко". "Конечно, – отвечаете вы, – но разве это основание для того, чтобы не сделать попытки?" "Да нет, разумеется, – говорит профессор, которого вы ловко обошли. – Однако _я склонен полагать, что профессор Джордж Э. Мур прав, говоря о неопределенности блага". Вы и не слышали о Джордже Э. Муре, но надо держаться избранной стратегии: "Не хотите ли вы этим сказать, что слово "благо" нечто означает, но мы не можем сказать, что именно?" – "Эта точка зрения несколько парадоксальна, – вздыхает профессор. – Скорее я склонен думать, что называя что-то благом", вы просто выражаете свое личное одобрение. Все равно как если бы вы говорили что-то определенным тоном". – "Как поросенок, одобрительно хрюкающий у корыта?" – спрашиваете вы. "Ну, грубо говоря, так, хотя я воздержался бы от такой аналогии".

Теперь вы готовы нанести coup de grace. "Так значит, когда я говорю, что здоровье благо для всех, то это простое хрюканье?" – "Да, если вы настаиваете на подобном способе выражения". "А если кто-нибудь еще думает, что здоровье или болезнь – благо, он тоже просто хрюкает?" – "Да". – "Профессор, верните мне этот кусок хлеба". – "Но ведь вы только что мне его дали". – "Простите, но я теперь хрюкаю по-другому".

Хотя вы этого не знали, профессор оказался так называемым логическим позитивистом, представителем одной из наиболее странных философских сект, учение которой мы рассмотрим позднее. Суть дела, однако, в том, что он своими вопросами поставил вас в тупик, а вы своими вопросами поставили в тупик его – довольно-таки тернистый путь к полному взаимопониманию. В конце концов выяснилось, что вы не знаете точно, что имеете в виду, а он – по собственному признанию вообще ничего не имеет в виду.

Перед нами философский процесс par excellence. Он заключается в анализе понятий. Он позволяет получить следующие результаты: 1) Мы выясняем, имеет ли термин или утверждение какое-либо значение; 2) мы выясняем, каково в конечном счете это значение; 3) мы выясняем, какие другие утверждения следует допустить, чтобы данное утверждение было истинным. Конечно, можно взяться за это дело с излишним рвением и в результате свести его к копанию в мелочах и казуистике. Однако если вы не отдадите ему все свое свободное время и все доступное вам терпение, вы неизбежно остановитесь на полдороге в познании мира и своего отношения к нему.

Скажем, то, что здоровье – благо для вас или благо для всех, в действительности не так уж очевидно, как может показаться на первый взгляд. Легко найти смысл, в котором это утверждение будет истинным, сказав, например, что здоровье – одна из многих ценностей. Но если мы скажем, что здоровье – высшая ценность, то наше утверждение, по всей вероятности, окажется ложным. Ценность здоровья явно определяется ценностями "более высокого порядка", которым оно служит. Прежде чем поздравлять человека с добрым здравием, хорошо бы указать, на что он его употребляет. Есть здоровяки, поступки которых так отвратительны, что мы можем счесть их недостойными жизни, не то что крепкого здоровья.

Таким образом, всякие усилия в пределах мыслимых возможностей выявить значение утверждений и их предпосылки относятся к области философии. Не хочу сказать, что для этого нужно быть философом-профессионалом. Напротив, такое занятие доступно каждому, кто обладает разумом и необходимым навыком анализа. Поистине желательно, чтобы каждый человек пробовал заняться философией, тогда философы-профессионалы смогли бы оторваться от созерцания собственной традиции, а остальная часть человечества – подняться до философии. Если мы вместе возьмемся за дело, то очень возможно, что большинство из нас в итоге достигнет цели.

ФИЛОСОФИЯ И НАУКА.

Греки понимали под философией организованную систему всех человеческих знаний о вселенной. Конечно, внутри нее существовали подразделения. Была философия природы, этики, политики, логики, "души", небесных тел и, конечно, медицины. Больше того, при благоприятных возможностях для учебы человек мог надеяться, что сможет авторитетно высказываться по всем этим предметам. Скажем, Платон по крайней мере дважды суммировал в пределах одной работы весь объем своих знаний и догадок[1]. А собрание сочинений Аристотеля – это своего рода энциклопедия одного автора.

Столь славные начинания в наши дни невозможны, так как требуют непомерных знаний. Сегодня биолог, например, не только не знает всего естествознания, но даже всей биологии. Ему известна только собственная "область", скажем, ботаника, или паразитология, или генетика, а возможно, только один раздел этой области. Это похоже на намеренное сужение диапазона знаний ученого. Однако в действительности дело обстоит иначе: происходит не сужение области знаний отдельного ученого, а невероятное увеличение всего объема знаний. Ум ученого по-прежнему напряжен до предела, но он не может охватить все науки. Сосуд, который некогда вмещал все человеческое знание о мире, теперь лишь капля в море.

Я знаю, что модно бранить специализацию и превозносить достоинства "широкого кругозора", недооценивать анализ и переоценивать синтез. Но – или я жестоко ошибаюсь – кругозор самых крикливых поклонников широкого кругозора широк, но пуст, а самым ревностным защитникам синтеза (за отсутствием анализа) нечего обобщать. Ученый, вынужденный специализироваться, если он хочет знать что-либо досконально, может отказаться от своей специализации, только отказавшись заодно и от всех знаний, которые у него есть, вместе с теми, которые будут.

Специализация говорит о триумфе науки, не о поражении. Она – свидетельство обширности человеческого знания, не его нищеты. И как не приходится жалеть об этом, когда дело касается отдельных личностей, так и специализация отдельных дисциплин – тоже не предмет для сожалений. Долгие века, в течение которых философия охватывала Всё существующее знание (не такое уж большое), сменились эпохой, когда молодые науки покинули родительский кров, захватив с собой все необходимое и предоставив остальное философам. Так, "философия природы" – стала физикой, химией, астрономией и т.д.; "политическая философия" – социологией; "учение о душе" – психологией.

С точки зрения истории, содержание философии – это пожитки, оставленные другими науками. Никто не взял этику, даже социологи; никто не взял логику; никто не взял эстетику; никто не взял метафизику (ибо кому она нужна?). Все эти предметы и стали частью философии, несмотря на то что математики алчно поглядывают на логику, а джентльмены от изящных искусств не отказались бы полакомиться эстетикой. Счастлив сообщить, что эти предметы до сих пор не поддались никаким соблазнам.

Но можно посмотреть на дело и по-другому. Каждая научная дисциплина явно имеет свои границы. Физика и химия, например, тесно связаны, но обязательно наступит момент, когда от физики вам надо будет переходить к химии. Химия и биология тоже тесно связаны, но опять-таки обязательно наступит момент, когда вы окажетесь на территории биологии, но не химии. Затем в каждой науке есть более широкие и менее широкие обобщения, причем более широкие претендуют на охват всего корпуса знаний. А как быть с обобщениями, выходящими за пределы одной науки? Ну, когда они охватывают две или три науки (скажем, математику и физику или химию и биологию), мы еще можем представить дело компетентным ученым. В сущности именно так в науке создаются пограничные области – и вот уже у пас есть математическая физика и биохимия. Ну, а обобщения, выходящие за рамки всех паук? Любой ученый, наверное, скажет о них что-либо важное, но ни один не сможет исчерпывающе рассмотреть их на базе своей собственной дисциплины.

Существуют ли такие обобщения? Конечно, да, а мы, смертные, сталкиваемся с ними ежедневно и чуть ли не ежеминутно. Возьмем, например, вторую мировую войну, с которой несколько лет каждый из нас был связан теснейшим образом. Мы должны были определить свое отношение к войне: считать ли ее справедливой или омерзительной. Некоторые люди считали ее абсолютным злом на том основании, что она ничем не отличалась от первой мировой войны, которая также была абсолютным злом. В ответ на настойчивые вопросы эти люди, возможно, сказали бы: "История ведь постоянно повторяется, вот и сейчас тоже". Если бы мы спросили: "А чем это доказать?" – они, вероятно, ответили бы: "Дело в том, что весь мир устроен наподобие машины, в нем без конца повторяется одно и то же".

Здесь перед нами, конечно, обобщение, согласно которому всякое изменение имеет механический и повторяющийся характер. А понятие изменения не может быть полностью объяснено ни одной наукой: это явление, которое известно во всех науках. Больше того, разные науки довольно-таки по-разному определяют изменение: когда вы изучаете неорганические вещества, изменение выступает как "энергия", а когда вы изучаете органику, изменение выступает как "жизнь". Однако вопрос, реально поставленный противниками второй мировой войны, на деле таков: считать ли изменение простым повторением или постоянным появлением чего-то нового в мире? Если последнее, то не исключено, что вторая мировая война в корне отличалась от первой, а отсюда может следовать совершенно другая оценка.

Вопрос, который сначала возник как спор на общественную тему, теперь, как мы видим, целиком перешел в область философии. На этот вопрос не может ответить ни одна наука в отдельности. Не в силах на него ответить и все науки, вместе взятые, как ни важны их факты. На этот вопрос способен ответить только тот человек (почти каждый), который исследует все факты с точки зрения, охватывающей все эти факты. Думаю, такая точка зрения будет истинно философской. И, если я не ошибаюсь, истиной окажется и то, что философская деятельность никогда не может быть совершенно оторванной от человеческой жизни.

Так что вроде бы не должно быть большой трудности при определении, когда именно исследование становится философским. Всегда, когда мы имеем дело с обобщениями, выходящими за пределы какой бы то ни было науки или группы наук. Всегда, когда мы имеем дело с проблемами, затрагивающими природу логики и научного метода. Всегда, когда наши проблемы касаются определения моральных ценностей, – а большинство наших проблем так или иначе связаны именно с этим. В заключение, пожалуй, можно сказать, что именно философия выясняет для нас смысл наших же слов, а также говорит, имеют ли наши слова действительно какой-нибудь смысл.

ПОЛЕЗНОСТЬ МИФОВ.

"Несчастья человека, – писал барон Гольбах, – объясняются его незнанием природы". Это истинная правда, от которой, несомненно, зависит будущее человечества. Конечно, знания приносят удовлетворение сами по себе. Даже если нам не удается избежать ударов судьбы, мы находим некоторое утешение в том, что знаем причину наших несчастий. Но как неизмеримо возросло бы наше удовлетворение, если бы у нас не было нужды в утешениях, если бы наше понимание "судьбы" с увеличением знаний превратилось в овладение ею!

В физическом мире такое овладение широко осуществляется, и это великое завоевание последних трех столетий. Нам нет необходимости распространяться о гигантских масштабах господства человека над природой. Достаточно сказать, что это господство сегодня столь велико, что позволяет удовлетворить основные потребности всего населения земли. Мы можем защититься от любого стихийного бедствия, которое мы способны предсказать, и можем представить себе безграничное изобилие, которое способна обеспечить нам наша техника. Деяния современного человека, несомненно, доказывают, что именно знание, а не вера передвигает горы.

Однако, обращаясь к обществу, к отношениям человека с ближними, мы не находим ничего подобного. Щедрые дары, так искусно взятые у природы, распределяются несправедливо, а несправедливое распределение, в свою очередь, роковым образом препятствует их производству. Когда наступают кризисы, мы терпим нужду из-за того, что много произвели. Вместо того чтобы облегчить труд всем людям, наши машины дарят немногим праздность и богатство, многим – праздность и нищету.

Нас истребляют и разоряют войны. Целые народы страдают и обращаются в рабство из-за того, что у них или на их земле есть желанные сокровища. Оказалось, что упоение жестокостью свойственно не только жителям тех стран, где развивался фашизм, но и респектабельным гражданам демократических стран. Наконец, сама наука и все методы беспристрастного исследования находят в фашизме безжалостного врага, естественная потребность которого – сеять обман и ложь.

И в то же время мы, конечно, кое-что знаем о человеческой природе и обществе. Знаем довольно много, но эти знания ограничены, не находят применения и явно извращаются небольшими привилегированными группами, стремящимися сохранить свою власть. Подобное стремление требует обмана широких человеческих масс. Из-за этого верования выбираются и пропагандируются не ввиду их соответствия науке, а ради их воздействия на поведение людей. Вообще истину в этом мире всегда терпят ровно настолько, насколько она выгодна верхушке общества. Не так давно было время, когда эта верхушка не могла допустить в народе знания о том, что земля круглая.

В ученом мире существует иерархия наук с математикой и физикой наверху и психологией и социологией внизу. Ученые верхних ступеней высокомерны и неуязвимы; те, кто ниже, частью смиренны, частью – бунтари. В основе подразделения лежит критерий точности. Приятно считать, что чем более математичной становится наука, тем она точнее и что между точностью и истиной есть прямая зависимость. Я считаю этот критерий достаточно сомнительным, но – главное – не он настоящая причина иерархии. Настоящая причина в том, что естественные науки с политической точки зрения довольно нейтральны, тогда как общественные науки начинены взрывчаткой. Поэтому становится желательным принизить престиж последних и даже заявлять, что такой вещи как общественные науки вообще не может быть. Многие ученые-естественники помогли распространению именно этих взглядов.

Но так же верно и то, что болезнь гнездится в самих общественных науках. Я не говорю об ученых, которые, поддавшись корысти, послушно посвятили свою жизнь изготовлению аргументов ad hoc. Я имею в виду тот факт, что на ученых оказывают давление, что они склонны подслащивать горькую правду и привносить в изучение общества ту точку зрения, которая уже сформировалась под влиянием изучаемого общества. Все эти трудности можно преодолеть или во всяком случае уменьшить, но пока они существуют, они мешают науке стать такой научной, какой она могла бы быть. Например, психология была бы гораздо более научной, если бы множество ученых не стремились доказать, что у рабочих относительно низкий коэффициент умственного развития, а зависимые народы психологически неспособны на самоуправление. Социология была бы гораздо научнее, не будь она скована необходимостью затушевывать влияние экономики на социальное поведение. Когда говорит корысть, наука молчит.

Однако физические науки не должны слишком обольщаться тем почтительным благоговением, которое они вызывают. Ведь было время в истории, когда они занимали то же место, какое сейчас занимают общественные науки. Аристократы, управлявшие феодальным обществом по божественному предназначению (как думали тогда), подкрепляли свою власть тщательно построенной системой мифов о природе вселенной. Они с крайней нетерпимостью относились к первым научным открытиям. Бруно был сожжен, а Галилею грозила та же участь не потому, что они говорили истину о вселенной, а потому что истина о строении мира была несовместима с господством аристократов. Естественные науки были одним из орудий борьбы, которое буржуазия ковала против аристократии; поэтому аристократия должна была всеми силами помешать изготовлению этого оружия. Утверждение Галилея, что Земля – шар, вращающийся вокруг некоторой оси, в то время, когда феодальный миф говорил, что она плоская и неподвижная, было таким же "подрывным актом", как утверждение современного социолога, что войны порождаются природой капитализма. Против Галилея была пущена в ход вся мощь инквизиции. А против неосторожного социолога пускаются в ход все силы администрации и различных комиссий по анти-какой-нибудь деятельности.

Вместе с отрезвляющим уроком, заключенным в словах "когда-то и мы были на вашем месте", ученые-физики, может быть, начнут осознавать, что их собственная деятельность искусно ограничена экономическими интересами. Правда, от них как от естественников не требуют создания мифов: я ни разу не слышал, чтобы кто-то из них утверждал, что природа атомов, составляющих человеческое тело, такова, что должна делать его ищущим прибыли живым существом. Тем не менее в дискуссии о проведении атомных исследований ученым пришлось объединиться против различных попыток ограничить или даже вообще закрыть целую область исследований. Открытие и особенно обнародование истины всегда находится под той или иной угрозой. Чтобы процветала вся наука, иерархия наук должна уступить место равноправному сотрудничеству.

Множество мифов о природе вселенной еще сохранилось. Существует убеждение, что прислоненную к стене лестницу надо обойти, а бородавки можно вывести, приложив к ним в полнолуние кусочек поджаренного сала. Ежедневные газеты, беспристрастные сеятели объективной истины, все еще предлагают своим читателям советы непогрешимой астрологии. Однако в физике как таковой эти безобидные заблуждения отсутствуют. Иное дело – общественные науки. В них тьма тьмущая мифов о природе общества, и эти нелепые мифы, вопиющие со страниц множества увесистых томов, проникают в самое сердце науки. Есть ли задача важнее, чем разоблачить эти мифы и вдохнуть жизнь и бодрость в самое драгоценное исследование, проводимое человеком, – в исследование собственной природы и своего предназначения.

Надо заметить, что мифы не приносят пользы человечеству в целом. Не мифы, а знания способны устранить причины страданий. Не приносят мифы особой пользы и группам людей в качестве объектов веры для их членов. Зато мифы могут быть очень полезны какой-то одной группе, когда в них верят все остальные члены общества. Так, хотя аристократу могло быть все равно, плоская земля или нет, ему было крайне важно, чтобы его враг, купец, не узнал о том, что она круглая, и не стремился разбогатеть, торгуя по всему земному шару. В наши дни побудительная причина осталась той же, хотя контекст, разумеется, сильно изменился.

Современное общество отличают три основные особенности, которые мифы призваны скрыть или оправдать.

Во-первых, это намеренный отказ от изобилия. Если не считать военной промышленности, мы выпускаем гораздо меньше продукции, чем позволяет наша техника, и мы не развиваем нашу технику так быстро, как могли бы. Иными словами, мы производим изобилие только тогда, когда имеем разрушительные цели. Когда цель – созидание, наша экономика работает со скрипом, лязгом и остановками.

Во-вторых, существует вопиющее неравенство в распределении того, что мы производим. Огромную концентрацию богатств на одном конце общественной лестницы уравновешивает (или даже превышает) концентрация нищеты на другом ее конце. Ослепительное благополучие городских богачей не может заслонить собой бесславную и унизительную судьбу, навязанную колониальным народам за границей и особо избранным жертвам (например, американским неграм) на родине. Трезво взглянув на эту картину, ни один человек не подумает, что здесь торжествует справедливость.

В-третьих, несмотря на наши демократические общественные институты, мы, граждане Соединенных Штатов, не управляем нашей национальной экономикой. Этой экономикой распоряжается очень небольшая группа людей, а метод управления установлен природой самой экономики. Это значит, что товары производятся и могут производиться, только если их производство служит источником прибыли. Нашим политическим институтам более свойственно подчиняться приказам экономики, чем нашей экономике – выполнять распоряжения политических институтов.

Если вы внимательно рассмотрите эти три обстоятельства, то вам станет ясно, что они не могут существовать без мифов. Например, ни один здравомыслящий человек сознательно не откажется от общества изобилия, ведь это значило бы отказаться от хорошего жилья, пищи, одежды, медицинской помощи и образования – от всего, чего он всю жизнь добивается для себя и своей семьи. Чтобы погасить в людях стремление к обществу изобилия, их нужно разубедить с помощью определенных учений, в которых доказывалось бы, что эта Цель или неосуществима, или нежелательна.

Предположим, вы пытаетесь доказать, что общество изобилия недостижимо. Вы не сможете утверждать, что изобилие нельзя создать по техническим причинам, так как мы обладаем широкими возможностями производства и они все увеличиваются. Теперь никакой Мальтус не сможет никого убедить в том, что население земли неизбежно достигнет таких размеров, что не сможет прокормиться. Поэтому утверждение о невозможности изобилия должно опираться на какую-то иную основу. Можно сказать, например, что человек по своей природе всегда останется эгоистом и будет стремиться к войнам, поэтому людей невозможно заставить заботиться об изобилии для всех, а тем более – трудиться ради него; пусть уж они голодают, страдают и убивают друг друга до конца времен или человеческого рода. Или можно сказать, что человек по природе не способен создать план построения общества изобилия: ведь на свете столько "посредственных" умов, и даже "лучшие" умы не смогут правильно решить такую огромную задачу. Так или иначе, надо будет говорить, что изобилие, хотя и возможно технически, невозможно психологически. Во всяком случае, оно неосуществимо.

Теперь предположим, вы пытаетесь доказать, что общество изобилия нежелательно. Правда, изобилие, при котором наступит легкая и спокойная жизнь, настолько желанно, что аргументы против него трудно подобрать. Тем не менее, они существуют. Например, можно сказать, что "свобода" лучше "ощущения безопасности", что лучше создать несколько стойких, отважных душ, чем множество изнеженных посредственностей. Можно сказать, что люди "низшего сорта" не заслуживают изобилия, что они его не оценят, да и не хотят его. Потом можно сказать, что поскольку все имеет две стороны, то изобилие тоже, наверное, имеет свои недостатки: например, "душа" могла бы захлебнуться в море чувственных наслаждений, если бы ей не выпадали суровые испытания. Мне кажется, вы обязательно заметите, что человек, выступающий против изобилия для всех, необычайно заботится о духовном богатстве бедняков.

Две другие особенности современного общества, неравенство и экономические привилегии, порождают мифы точно таким же образом. Мифы о низших расах и о биологической неприспособленности явно рассчитаны на то, чтобы показать невозможность социального и экономического равенства для всех людей. Миф о том, что "все зависит от точки зрения", превращает равенство в индивидуальное и прихотливое представление отдельного человека, а миф, согласно которому "все проблемы являются чисто языковыми", отделывается тем объяснением, что слово "равенство" не имеет никакого смысла. Подобным образом мифы о том, что "человеческую природу не изменишь", что "богатые относятся к приспособленным, а бедные – нет", что "каждый должен заботиться о себе", пытаются оправдать господство меньшинства над большинством. Большая часть социальных мифов антидемократична, а это подтверждает, что истина – на стороне демократии. Большая часть социальных мифов направлена на то, чтобы сохранить статус-кво, а это подтверждает, что будущее принадлежит человечеству.

Каким группам выгодны социальные мифы? Просто-напросто – тем, кому выгодна современная организация общества: владельцам монополий и картелей, богатство которых создается трудом местного населения и населения колоний. Я буду называть эти группы иногда "реакционными", а иногда "фашистскими". Разница между ними, быть может, трудноуловима, но, несомненно, существенна. Реакционеры – это те, кто сохраняют свое привилегированное экономическое положение в условиях политической демократии; фашисты – это те, кто, пользуясь своим привилегированным экономическим положением, намереваются свергнуть политическую демократию. Конечно, бывает переход из одной группы в другую: Крупп-реакционер без труда стал Круппом-фашистом. Этот переход ускоряется, когда для ограничения власти реакционеров используются демократические институты. Ибо свобода, которой жаждут реакционеры, – это свобода дешево производить и дорого продавать; равенство, к которому они стремятся, – это равенство одинаково низкой заработной платы; и братство, которое их восхищает, – это братство миллионов покорных рабочих, которые от зари до зари безропотно надрываются у станков, им не принадлежащих, и производят богатства, для них навсегда недоступные.

АНАЛИЗ МИФОВ.

Было бы ошибкой думать, что мифы – это чистый вымысел, составленный кем-то с заранее определенной целью. Скорее это представления, давно ожидавшие своего часа в некоторых книгах и некоторых умах, пока вдруг не обнаружилась их пропагандистская ценность. Возьмем к примеру идею о том, что отдельные вещи реальны, а классы и системы – абстракции; такая мысль изложена Стюартом Чейзом в книге "Тирания слов". Это очень древнее учение. Его можно найти в греческой философии, но лучше всего оно представлено в средневековой теории, называющейся номинализмом; в свое время она сыграла революционную роль в развитии философии. Теория эта никогда не была верной. В XIV в. она была революционной потому, что была направлена против феодального строя. В XX в. в том виде, в котором она использована мистером Чейзом, она реакционна, потому что применялась в борьбе против антифашистского движения.

Или возьмем мысль Герберта Спенсера, что бедность – признак биологической неприспособленности. Нельзя сказать, что Спенсер создал свою теорию с сознательным намерением оправдать экономическую конкуренцию. Просто его поразило сходство между жизнью джунглей и экономическими отношениями в середине XIX в. Он решил, что законы джунглей можно не без оснований перенести на общество и в соответствии с этим разработал свою идею. Итог его трудов был встречен шумным одобрением, но, думаю, до конца дней ему и в голову не пришло, что он всегда был пропагандистом.

Более того, в некоторых мифах содержится зерно истины, только среди огромного числа двусмысленностей и искажений это зерно совсем теряется. Однако сам миф все равно сохраняет некоторую атмосферу правдивости. Эти мифы обладают значительным преимуществом по сравнению с другими мифами, которые нужно хорошенько подогреть, прежде чем в них вспыхнет огонек убедительности. Например, в каком-то смысле человеческая природа действительно неизменна и в каком-то смысле верно, что все имеет две стороны. Но выводы, естественно вытекающие из этих верных утверждений, прямо противоположны тем, которые от них хотят. Создатели мифов, оседлавшие эти учения, могут вдруг обнаружить, что под ними непокорные скакуны, готовые выбросить их из седла при малейшей оплошности.

В известном смысле так обстоит дело со всеми мифами, – и наполовину истинными и целиком ложными. Одна из самых приятных задач критика – показать, что даже если миф истинен, он или не доказывает того, что от него требуют, или доказывает прямо противоположное. Рассмотрим теорию, что жизнь – борьба, в которой выживает приспособленный и погибает неприспособленный. Эта теория призвана продемонстрировать неуместность выдачи пособий по безработице и социального обеспечения вообще, так как подобные меры помогают выжить неприспособленным за счет приспособленных. Сам Спенсер именно на этом основании возражал против всеобщего образования. А теперь предположим, что жизнь – это действительно борьба и что обнищавшие массы, объединившись, свергают власть богачей. Отсюда должно следовать (не так ли?), что обнищавшие массы самым убедительным образом доказали свою приспособленность и неприспособленность богачей. Иными словами, теория Спенсера оправдывает как революцию, так и статус-кво. Если вы оправдываете насилие, выдавая его за обычное положение вещей, то вы не имеете права заранее намечать, кто будет победителем. Во всяком случае, теория, одинаково оправдывающая прямо противоположные действия, в своем существе должна быть бессмысленной.

Несмотря на различное происхождение, мифы пропагандируются одинаковыми средствами. При всем их разнообразии они текут по одним и тем же каналам сообщения: печать, радио, библиотеки, публичные выступления. Они формируют те взгляды, в свете которых беспристрастно толкуются новости. Все знакомятся с новостями, но никто не знакомится с этими взглядами. Мысль о том, что все имеет две стороны, можно счесть разумной, хотя и расплывчатой, и вот в соответствии с ней комментатор начинает доказывать, что у реакционеров наряду с недостатками есть и достоинства, а у демократов наряду с достоинствами – недостатки. С мнением, что человек по своей природе всегда останется эгоистом, также можно согласиться как с разумным, и в соответствии с ним наш комментатор принимается выкидывать из новостей любой намек на благородство, самопожертвование или общественное сознание – по крайней мере, среди демократов.

Вся профессия обозревателя ведь и держится на предположении, что люди говорят не то, что думают. Если бы слова общественных деятелей можно было всегда (или часто) принимать за чистую монету, обозревателям нечего было бы истолковывать, за исключением действительного хода исторических событий. Но это потребовало бы от них знания истории и лишило положения людей, знакомых б "внутренней информацией". А внутреннего нет без внешнего, и нет тайных истин без скрывающего их покрова. Обозреватели текущих событий должны поэтому заранее предполагать существование такого покрова и убеждать своих слушателей, что он – порождение лживой природы человека.

Результаты этого поразительны. За один год журналист может написать около 350 статей, если учесть оплачиваемый отпуск. За десять лет он может написать 3500 статей, а за двадцать – 7000. При норме по 500 слов на статью общее количество составит 3 500 000 слов, а журналист будет все еще писать полный сил или по крайней мере просто писать. Так вот, есть журналисты, которые, достигнув таких высот, ни разу во всех 7000 статей и в 3 500 000 слов не сказали ни одного доброго или сердечного слова о человечестве. Слово за словом, предложение за предложением, печатные строки, как длинные змеи, расползлись по всей земле и уже дотягиваются ядовитыми жалами до звезд. Но ни разу ни словом, ни фразой, ни печатной строкой эти сочинители не помогли людям в борьбе против угнетателей, ни разу не проявили ни малейшего сочувствия к слабым и чудовищно обманутым. "Стоит ли кусать руку, которая нас кормит", – скажут они. Они не посмели бы укусить, даже если бы могли, и не смогли бы, если бы захотели; потому что от сытости челюсти слабеют.

Поскольку социальные мифы лежат в основе оценки событий и изложения политики, то ясно, что мы никогда не сможем верно понять ни этой оценки, ни этой политики, пока не рассеем иллюзорной подоплеки и не заменим ее истиной. Справиться с этой задачей могут в первую очередь философы, но именно от ее решения они до сих пор всячески уклонялись. Вот почему их книг почти не читают, а их аудитории стыдливо пустуют. Да и кому охота размышлять над тем, "вкраплены ли ценности в структуру вселенной", в то время как редакторы, комментаторы и политики сомневаются в том, заслуживает ли простой смертный кружки молока в день? И кому охота обсуждать вопрос о дружественности вселенной, в то время как дипломаты ласкают взором атомную бомбу?

Растрачивая энергию на обсуждение иррелевантных вопросов, философы забыли о своих традициях, особенно о тех, которые процветали в XVII и XVIII вв. Ибо в то время и великие, и второстепенные философы в пух и прах разносили все мифы, на которых Держалось феодальное общество. От этого баснословного сооружения, чье основание вросло в землю, а вершина касалась небес, они не оставили камня на камне. С того дня, как Декарт сделал подкоп под главные ворота, и до тех пор, пока Кант не взорвал пороховой склад, работа велась усердно, рьяно и даже весело. Защитники крепости отчаянно сопротивлялись, но были бессильны против смертельных выстрелов Вольтера и энциклопедистов, пригвоздивших их к стенам их собственных укрытий.

Как удалось разрушить это здание? Путем показа внутренней абсурдности мифов и их несоответствия фактам. Путем искоренения из физического мира и человеческой истории всех представлений о чудесах. Ведь реальное существование чудес, нарушающих нормальный ход событий, явно превратило бы мир из системы в хаос, вырвало бы его из-под контроля человека и подчинило прихоти какого-либо сверхъестественного существа, бога или дьявола. Для такого мира подошло бы колдовство, а не наука. Колдун восторжествовал бы над физиком.

В социальных мифах XX в. тоже скрыто немало чудес. Если бы, например, человек с "белой" кожей только по этой причине оказался добродетельнее и умнее человека с "черной" кожей, то перед этим чудом померкло бы даже пребывание Ионы во чреве кита. Если бы биологическая эволюция в самом деле прошла сложный путь от древних пресмыкающихся через миллиарды промежуточных форм жизни к венцу творения, промышленным магнатам, то это чудо затмило бы чудо Иисуса Навина, остановившего Солнце. Если бы истина действительно была тем, за что ее каждый принимает в данный момент, и если бы все проблемы решались с помощью словаря, тогда весь мир стал бы настолько чудесным, что в нем ровно ничего нельзя было бы понять, включая и сами чудеса.

Философский анализ социальных мифов будет у нас идти тем способом, который я предложил в начале этой главы. Прежде всего попытаемся установить действительный смысл мифа, если таковой имеется. Потом сравним этот смысл с объективными данными всех относящихся к делу наук. После выявим, какие утверждения миф заранее предполагает и какие из него следуют. И, наконец, необходимо ясно показать воздействие мифов на поведение человека, задаваясь вопросом, как верящий в истинность мифа поступит в том или ином случае. В конечном счете должно стать ясным, что миф не соответствует фактам, что в нем либо утверждаются, либо подразумеваются нелепости и что он либо парализует стремление к усовершенствованию мира, либо вызывает противоположное стремление. Иными словами, мифы превращают верящих в них людей в эскапистов – или в штурмовиков.

В этой книге собраны и проанализированы, конечно, далеко не все мифы. Однако, я думаю, их можно считать основными и наиболее распространенными. Они носят подлинно философский характер, так как принадлежат к наиболее широким обобщениям и из них следует множество конкретных выводов. Более того, они связаны со многими проблемами классической философии, поэтому каждый, кто знаком с историей мышления, легко поймет механизм их построения.

Два мифа, "О том, что искусство нельзя смешивать с политикой" и "О том, что каждый должен заботиться о себе сам", связаны с теорией ценностей; первый миф затрагивает эстетическую, а второй – этическую проблему. Четыре других – "О том, что все имеет две стороны", "О том, что все зависит от взгляда на вещи", "О том, что все проблемы носят чисто словесный характер" и "О том, что слова не могут мне повредить" – относятся к теории познания и почти исчерпывают эту область. Последние четыре имеют явное отношение к природе человека и общества. Если брать все человеческое знание в целом, то эти мифы являются обобщениями меньшего масштаба, но в своей области их можно считать основными, т.е. если бы они были не мифами, а истиной, то смогли бы перевернуть все то, что считается современным знанием в этой области.

А теперь, я думаю, пора пригласить читателя заглянуть в глубь вопроса, независимо от того, стал ли он философом по выбору, по случаю или по склонности.

Глава вторая.

О ТОМ, ЧТО ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ПРИРОДУ НЕ ИЗМЕНИШЬ.

У человека было множество странных идей о мире и окружающих предметах, но самые странные – о себе. То он считал себя жертвой случая или судьбы, то игрушкой в руках богов или демонов, то любимцем неба или природы, то "отребьем Адама", то последним и прекраснейшим жившим созданием эволюции. Он сочинял мифические генеалогии и приукрашивал настоящие. Он оплакивал потерянный рай, золотой век, близость к природе; и с такой же верой он ожидал новых небес, нового рая и новых совершенств. Он исследовал космос и покорил атом. Кажется, он познал все, кроме самого себя.

Одна из причин этого в том, что знание проявляется в овладении. Если человек построит мост, способный выдержать движение всех видов транспорта, вы легко поверите, что он разбирается в технике. Но подобные доказательства в форме живого фактического свидетельства почти отсутствуют в общественной жизни. Мы уже имели возможность убедиться в том, что хотя люди умеют овладевать физической вселенной, их сознательная власть над собственными отношениями значительно слабее. В этом самом важном вопросе люди кажутся более несведущими, чем, возможно, они есть на самом деле.

Это кажущееся незнание можно обнаружить и в анархическом состоянии психологии. В ней нет ни единой ведущей теории, которую принимали бы все психологи, как, например, все физики принимают теорию относительности. Напротив, в ней борются за признание несколько учений. Одни, например фрейдисты, утверждают, что поведение человека, несомненно, обусловливается врожденными побуждениями; другие, например бихевиористы, утверждают, что оно, несомненно, обусловливается воздействием окружающей среды. Такой разнобой мнений свидетельствует о том, что эта наука еще незрела, а производимые ею отбор и анализ фактов очень несовершенны.

Какой бы незрелой ни была психология, нет оснований предполагать, что она так и не достигнет зрелости или никогда не сможет Удачно обобщить свои данные. Новые исследования, вероятно, смогут выявить такие обобщения, а увеличение устойчивости в общественных отношениях, несомненно, ускорило бы этот процесс. А пока ко всем психологическим теориям следует относиться с осторожностью, в том числе и к той, которую я собираюсь изложить в данной главе.

Неустоявшееся положение психологии способствует увековечению мифов, а мифы, пока они существуют, задерживают развитие науки. Люди, уже сделавшие для себя социальные выводы, могут легко ссылаться на все, что похоже на научные данные, раз пет достаточно авторитетного учения, способного положить конец такой практике. К тому же все мы – люди среди людей и незаметно для себя на основе опыта общения составляем определенное представление о человеческой природе, т.е. все мы – доморощенные психологи и так же мистически верим в непогрешимость наших взглядов, как человек, верящий в самостоятельное лечение, всегда предпочитает домашние средства советам врачей.

Подобная атмосфера плодит иллюзии, и среди них, по-моему, наиболее распространена та идея, что "человеческую природу не изменишь". Эта древняя банальность давным-давно была бы отправлена в дом для престарелых идей, если бы в ней не было постоянной потребности. Ее провозглашала самая разношерстная публика: грешники и святые, господа и рабы, философы, монахи, богословы, психиатры, журналисты, политики и профессора. Все ее повторяли, многие в нее поверили, немногие понимали.

Ее используют по-разному. В мире есть бедность? Это оттого, что люди по природе расточительны. Есть безработные? Это оттого, что люди по природе ленивы. Бывают войны? Это оттого, что люди по природе воинственны. В мире экономической конкуренции люди обманывают, оскорбляют и разоряют друг друга? Это потому, что люди по природе преследуют корыстные цели. Одни всегда были рабами, другие – рабовладельцами или одни были подданными, другие – королями? Это потому, что так им было на роду написано, – каждому свое.

Или вот еще. Мы хотим перевоспитать преступников и предотвратить их появление? Бесполезно: ведь изменить человеческую природу невозможно. Мы хотим установить справедливость и равенство в отношениях между расами? Бесполезно: человеческую природу не изменишь. Мы хотим распространить свет научных знаний на все человечество? Бесполезно, человеческая глупость непобедима.

А вот другой, гораздо более тонкий вариант той же идеи: мы хотим распространить избирательное право на миллионы людей, которые его лишены? Невозможно: сначала они должны получить образование. Мы хотим отменить некоторую дискриминацию против евреев и негров? Невозможно: сначала нужно изменить человеческие "взгляды". Мы желаем решительно улучшить природу общества? Невозможно: сначала следует изменить человеческие души, "материализм" должен отступить перед "духовностью".

Может показаться, что взгляды этой последней категории допускают возможность изменения человеческой природы. Но это впечатление обманчиво, так как признаваемое изменение полностью отрывается от социальной среды, в которой оно только и может произойти. Таким образом, изменение становится отвлеченной идеей, приятно парящей в умах ее приверженцев.

Возьмем, например, лишение американских негров избирательных прав. Наш воображаемый противник говорит, что он как демократ любит негров, но он считает, что сначала они должны получить образование, а уж потом голосовать. Прекрасно, мы восхищены его демократичной любовью к ближнему. Но получить необходимое образование негры могут, только получив соответствующий доступ в школы. А получить соответствующий доступ в школы они могут только при наличии соответствующих государственных ассигнований. А соответствующие государственные ассигнования будут выделены только при избрании таких законодателей, которые будут истинными представителями людей, лишенных избирательных прав. А таких законодателей будет мало до тех пор, пока людям, лишенным избирательных прав, не позволят голосовать. Поэтому наш приятель, откладывая участие негров в голосовании, откладывает и их образование, которое ведь и призвано подготовить людей для права голоса. Он сам препятствует тем изменениям, которых, по его словам, желает, и циники могут предположить, что в действительности он никогда к ним и не стремился.

Довольно легко быть идеалистом, пока идеалы не связаны с действием. Подобные люди перед лицом неопровержимых аргументов или необходимости решения обычно прячутся за утверждение о том, что никакие реальные изменения невозможны, паши усилия ведут лишь к несущественным улучшениям. Ибо защита неосуществимости изменений – это фактически защита невозможности изменения вообще. Так что третий вариант рассматриваемой идеи сводится к первым двум. Их стоит рассмотреть.

Утверждения, представленные в первой группе, объясняют определенные экономические и политические меры тем, что людям "естественно" поступать таким-то образом. Это высказывание – не простая констатация факта, а его косвенное оправдание. Приверженцы этой точки зрения, носящей многообещающее название "реалистической", способны если не глубоко, то пространно рассуждать о неизменных установленных природой или богом законах человеческого поведения. Картина небесного движения планет всегда вызывала у наблюдателей восхищение и даже благоговейный страх. Перенесите эти чувства на столь же неизбежное движение людей, и вы убедитесь, что даже преступления и жестокости людей начинают приобретать космическое величие. Невозмутимый реалист дает волю чувствам и радостно покоряется непобедимому статус-кво.

Взгляды, представленные во второй группе, очень близки к взглядам первой, если не считать того, что они полностью пренебрегают этикой. Сторонники этих взглядов, не обремененные моральными соображениями, чувствуют себя еще привольней. Они, пожалуй, согласятся, что войны и голод, конечно, ужасны. Но вопрос не в том, что вы хотите, скажут они, а в том, на что вы можете рассчитывать; а именно в силу человеческой природы войны и голод неизбежны. Равенство, конечно, восхитительная вещь, но, к сожалению, "факты" говорят, что одни люди стоят ниже других и их никак не уравнять.

Здесь перед нами реалист, который был бы идеалистом, если бы вульгарный здравый смысл постоянно не давал ему дурацких советов. Он совершенно согласен с любым принципом, который слывет благородным, и посему утверждает, что сердце его всегда на правой стороне, где бы эта сомнительная сторона ни находилась. Не он придерживается принципов: принципы поддерживают его. Он сочетает удовольствие от своей добродетельности с удобством бездействия. Можете вообразить, как он счастлив.

Во всей этой пестроте взглядов и темпераментов мы теперь можем обнаружить общую цель. Эта цель – вовсе не просвещение человечества светом научных знаний, а, наоборот, предотвращение социальных перемен с помощью сумерек вымышленной безысходности. Если людей удастся убедить в том, что между ними и их сокровенными мечтами лежит непреодолимая пропасть, то они (как полагают) прекратят свою борьбу за лучшее и удовольствуются крохами, которыми облагодетельствует их судьба. Усмиренные подобной философией, они смогут прострадать всю свою короткую жизнь в убеждении, что тяжкий труд, крушение надежд, смерть и все прочие постигшие их несчастья посланы им самой природой.

Теперь мы можем рассмотреть тот скелет, на котором держится дряблая плоть этих аргументов. Нам говорят, что некоторые аспекты человеческой природы изменить невозможно, а именно они мешают заметно улучшить условия нашего существования. Иными словами, как бы ни были великолепны перспективы и убедительны программы, люди по-прежнему будут идти старыми путями, приведшими к стольким несчастиям. Будь это действительно так, единственно разумным выходом было бы отменить эти программы и забыть о перспективах, пусть даже и то и другое означало конец всякой человеческой надежде.

В основном принято говорить о двух неизменных "аспектах" человеческой природы: 1. Все люди до одного – безнадежные эгоисты; 2. В своей массе люди глупы и неспособны к учению или по меньшей мере недостаточно умны, чтобы хоть с какой-то разумностью управлять человеческими делами. Если верно первое из этих утверждений, обязательно выйдет, что люди неспособны построить устойчивое общество на сотрудничестве. Если верно второе, человечеству никогда не удастся защитить себя от превратностей судьбы или социальных "вывихов". Эти выводы ужасают. Да истинны ли посылки? Давайте посмотрим.

ЧЕЛОВЕК – БЕЗНАДЕЖНЫЙ ЭГОИСТ.

От Трасимаха до Маккиавели и далее к их сегодняшним последователям тянется длинный ряд зловещих толкователей, провозглашавших это учение с плохо скрываемым удовольствием.[2] Принятие его почитается вершиной земной мудрости и даже, выражаясь по-богословски, путем к спасению. Странно, что человек может надеяться на рай, признав себя сперва творением ада; но если я правильно понял высказывания авторитетов, они утверждают именно это.

Во всяком случае, слово "эгоизм" означает то, что иногда называют бесчеловечностью, – когда интересы других людей приносятся в жертву собственной выгоде. Крайним проявлением эгоизма является такая форма организованного насилия, как война. Соответственно мы отовсюду слышим, что войн невозможно избежать, раз источник их кроется в природе человека, которая неизменна. Рассмотрим несколько примеров этой точки зрения.

"Человек – это хищное животное. Я буду повторять это снова и снова... Борьба – первичный факт жизни, сама жизнь, и самый сердобольный пацифист не в силах полностью искоренить то наслаждение, которое она ему дает в глубине души"[3].

"На его (доктора Чарлза У. Мейо) взгляд абсурдно воображать, что когда-либо станет возможным покончить с войной. Склонность к войне – в крови человека и потому не подчиняется нашему контролю"[4].

"Ничто из достигнутого в Сан-Франциско, не изменит существа природы человека, в которой и кроются запутанные причины войны"[5].

Мистер Болдуин признает этот "факт" со стоицизмом, достойным военного обозревателя:

"Путеводная звезда все же светит; может быть, к ней не приблизиться за какие-то одно-два столетия. Но тем не менее стоит продолжать борьбу, идти вперед; даже если бы мы знали, что эта звезда – мираж, наши усилия не будут напрасны. Смерть – неотъемлемая часть жизни. Однако смерть не причина для отчаяния. В основе всех философских представлений о человеке лежит мысль об окончательной победе жизни над смертью. Тогда, зачем отчаиваться из-за повторения войн?".

Зачем отчаиваться? Да затем, что на войне гибнут наши друзья. Потому что все построенное нами может быть уничтожено. Потому что вести одну войну, чтобы потом начать другую, – идиотизм. И если человеческая природа действительно порождает неизбежные войны, то примем этот факт, не окружая его такой безутешной чепухой.

Может кого-то немного приободрит то, что, по мнению Болдуина пока что стоит гоняться за миражами. Иными словами, он думает, что некоторые иллюзии полезны для всего человечества. Но человек, думающий, что некоторые иллюзии полезны, обязательно окажется немного небрежным при различении иллюзии и реальности.

Кроме того, быть может, он заблуждается относительно связи между человеческой природой и войной. По-моему, так оно и есть. Герр Шпенглер и доктор Мейо тоже заблуждаются.

Я уже говорил, что война – это предел бесчеловечного отношения между людьми. Таким образом, это крайнее проявление определенного человеческого поведения. Если мы сможем показать, что этот вид поведения не составляет неотъемлемую часть человеческой природы, тогда его крайнее проявление также не будет неотъемлемой частью человеческой природы. Например, чрезвычайная искристость является крайним проявлением света пламени. Тогда, если нам удастся доказать, что свет не обязательно исходит от пламени, мы сможем заключить, что свет не обязательно бывает чрезвычайно искрящимся.

Так, давайте спросим себя, действительно ли все человеческие поступки влекут за собой лишения и жертвы других людей? Не подлежит сомнению, что некоторые поступки ведут к таким последствиям. Но все ли? Ответ, конечно же, будет отрицательным. Когда речь идет о дружеских отношениях, доля таких поступков сравнительно невелика. В общественной сфере она значительно больше, но даже здесь разделение труда, лежащее в основе современного общества, независимо от того, насколько сильна в нем конкуренция, является чем-то вроде неосознанного сотрудничества, направленного на общее благо. В обществе, где никто ничего не делал для другого, не могло бы существовать разделение труда. Да и вообще такого общества не может быть.

Допустим, мы установили, что некоторые действия человека приносят другим людям пользу, хотя, конечно, не все. Отсюда мы можем вывести, что поведение, приносящее пользу другим людям, по меньшей мере, так же соответствует человеческой природе, как поведение, приносящее вред. А если это верно, то просто невозможно утверждать, что человек по природе эгоистичен в том смысле, что эгоизм присутствует во всех его поступках.

Однако справедливость вышесказанного не исключает того, что эгоизм может быть свойственным человеку наряду с общественным сознанием и как таковой он неискореним. Эта точка зрения, выраженная конкретным языком, должна означать, что в мире есть такие желанные и жизненно необходимые для людей вещи, что ради них они готовы принести вред другим. По-видимому, такие вещи есть. Но, прежде чем предсказывать, что люди повсеместно и неизбежно должны творить несправедливость ради собственной выгоды, вам надо сделать еще одно предположение, а именно что этой цели нельзя достичь никакими другими способами. Ведь если желаемое можно получить каким-либо другим путем (например, с помощью сотрудничества), то почему мы должны предполагать, что люди от него откажутся? Единственным достаточным основанием будет то, что человеческое поведение всегда эгоистично. Но мы только что убедились в ложности этого утверждения. Следовательно, никакого такого основания вообще не существует.

Предположим, нам говорят, что все люди чего-то хотят, стремятся удовлетворить свои желания и, таким образом, постоянно заботятся о себе. Конечно, это так. У человека нет иных желаний, кроме собственных, и когда он их удовлетворяет, то про него можно сказать, что он заботится о собственных интересах. Но забота о себе – не эгоизм. Забота о себе состоит в удовлетворении человеческих желаний, а эгоизм – это удовлетворение своих желаний за чужой счет. Мы можем признать, что забота о себе является существенной чертой человеческой натуры. Я с этим совершенно согласен. Но мы отнюдь не можем вывести отсюда, что сущностная черта человеческой природы – эгоизм. Мы можем сделать такой вывод, только предположив, что все наши желания удовлетворяются за счет других. А это предположение так же ложно, как и приведенное выше. Как и все люди, мы ежедневно удовлетворяем наши желания, и удовлетворение некоторых наших желаний, несомненно, связано с удовлетворением желаний других людей. Будь это не так, не могло бы существовать, например, взаимного угощения.

Раз уж мы коснулись вопроса о желаниях, давайте посмотрим, что же обычно хотят люди. Если оставить в стороне такие обманчивые абстракции, как "власть", и обратиться к так называемым нормальным желаниям в отличие от маний и извращений (т.е. патологических состояний), то мы обнаружим, что людям прежде всего нужны пища, кров, одежда, общение, игра и чувственная любовь. Насколько нам позволяет судить анализ собственного поведения и наблюдение за поведением других людей, – как живших в прошлом, так и наших современников, – эти основные желания присущи всем людям. К тому же они – необходимые условия существования индивида и расы. Разумно утверждать, что поведение человека всегда будет определяться этими желаниями.

Но где же "неизбежный" эгоизм? Сами по себе эти желания явно выглядят вполне невинно и по меньшей мере два из них – общение и чувственная любовь – социальны по своей природе. Как же на такой безобидной основе могло возникнуть представление о человеческой порочности? Будь эти желания по своей природе порочными, мы совершали бы дурные поступки всякий раз, когда едим, играем или одеваемся. Совершенно очевидно, что зло заключается не в самих желаниях, а лишь в способе их осуществления. Взгляд на эти желания как на зло – взгляд тирана, власти которого угрожают потребности простых людей. Вполне вероятно, что именно здесь залегают социальные корни мифа о человеческом эгоизме.

Давайте подытожим паше доказательство. Мы видели, что не все, а только некоторые действия людей приносят вред другим людям и, следовательно, заслуживают названия "эгоистичных". Однако эгоизм этих действий определяется не самими желаниями, а условиями, в которых действия совершаются. Если эгоизм – врожденное свойство человеческой природы, тогда он проявлялся бы при всех условиях. Однако он проявляется только при некоторых условиях. Следовательно, эгоизм – не врожденное свойство человеческой природы. Это доказательство modus tollens[6] во имя вящей славы человечества.

Теперь мы можем вернуться к крайнему проявлению человеческого эгоизма, с которого мы начали. Если, как мы убедились, природе человека не присущи свойства, вынуждающие людей причинять вред друг другу, тогда ей не присущи свойства, толкающие людей к войне. При определенных условиях войны происходят, но в человеческой природе нет ничего такого, что неизбежно порождало бы подобные условия. Для человеческой природы существование подобных условий не является необходимым. На самом деле, по-моему, человеческая природа такова, что люди в один прекрасный день сделают существование подобных условий невозможным.

Стоит отметить, что война не только не совместима с человеческой природой, но противна ей. Если бы война была такой же потребностью человеческой натуры, как, скажем, общение, то во время войны люди чувствовали бы себя свободно и легко. На деле происходит совсем обратное. Война настолько противоречит нормальному человеческому образу жизни, что людей нужно тащить на нее: не случайно в современных армиях имеется штат психиатров, лечащих связанные с войной психические заболевания. Чувство счастья хорошо показывает, какие условия соответствуют человеческой природе; вот тест на выявление противоестественности войны.

Остается сказать еще одну вещь. Учение о неисправимом эгоизме человеческой природы – не только утверждение недостоверного факта, но и определенная моральная оценка: осуждение. Как и в других социальных мифах, в нем соединились (если не сказать, перемешались) научные и нравственные понятия. Нам говорят не только, что люди таковы, каковы они есть, но и что они плохи. По-видимому, видеть – значит не одобрять, а знать – осуждать. Только диву даешься, как столь погрязшие в злодействах существа смогли создать те нравственные нормы, на основании которых они сами себя осуждают, как столь закоснелые грешники смогли хотя бы подумать о возможности исправления. Однако нравственные суждения сами по себе оказывают определенное воздействие на общество, и это воздействие следует рассмотреть.

Если эгоизм – неизбежное свойство человеческой природы, тогда на всех людях лежит равная вина. "Адамов грех лежит на всех". По если принять за непреложную основу, что все одинаково виновны, то ни одного человека и ни одну группу людей нельзя считать особо преступными. К тому же, создается впечатление, что один грешник не имеет права осуждать другого. Из этих условий вытекают такие социальные выводы.

1. Оказывается невозможным считать какого-либо человека или группу людей источником общественной несправедливости и, следовательно, источником угрозы благополучию человечества. Такой человек или такая группа людей могут спрятаться за якобы общую и равную вину и за их спинами избежать осуждения. Эксплуататор, спекулянт и империалист-колонизатор могут сказать: "Я всего лишь человек". Именно это они и говорят. Сущность защиты Геринга на Нюрнбергском процессе сводилась к тому, что он делал только то, что на его месте сделал бы каждый.

2. Для каждого из нас становится невозможным на основании морального права требовать уничтожения несправедливости. Ведь если верно, что все люди одинаково грешны и ни один грешник не имеет права осуждать другого, тогда никто из нас не может осудить спекулянтов, эксплуататоров и империалистов.

Я хорошо помню, как во время гражданской войны в Испании преподобный Э. Дж. Мусте заявлял, что все страны виновны в агрессии и поэтому ни одна не имеет права препятствовать немецкой и итальянской агрессии в Испании. Такие аргументы парализуют действие. Если бы мы ими руководствовались, то из соображений высокой морали нам бы просто пришлось сдаться фашистским державам.

На мой взгляд, именно здесь кроются социальные корни учения о человеческом эгоизме. Оно существует потому, что выполняет специальную функцию, а не потому, что соответствует действительности. Оно существует потому, что за ним прячутся власть имущие со своим антиобщественным поведением. Оно существует потому, что убивает в нас веру в моральную необходимость борьбы с ними. Таким образом, оно является одной из многочисленных цепей, сковывающих человечество. Люди могут совершать преступления, но нет преступления более чудовищного, чем их вера в свою неисправимость.

БЕЗНАДЕЖНАЯ ГЛУПОСТЬ ЧЕЛОВЕКА.

Хотя, как мы теперь замечаем, человек по своей природе не так уж эгоистичен, чтобы не суметь построить лучший мир, еще не исключена возможность того, что люди не обладают и не могут обладать достаточным для этого умом. Может оказаться, что среди людей царит непроходимая глупость или, если не придерживаться столь крайних взглядов, что человеческий ум слаб по сравнению с теми проблемами, решение которых позволило бы людям стать хозяевами своей судьбы.

Широкая печать пестрит замечаниями подобного рода. Писатели (могу вас заверить) склонны думать, что выступление в печати обязательно требует проявления умственных способностей. Считается, что эти проявления, которые иногда высокопарны, а иногда кошмарны, возвышают писателя над читателем и безмерно возвышают над тем, кто не хочет читать. Таков тон размышлений одной журналистки.

"Как люди, которые пишут, читают лекции, путешествуют, развлекаются и добираются до престижного положения и первой полосы, представляют себе времяпрепровождение скромной личности? Он ест. Он женится. Он смотрит за детьми, смотрит бейсбол или бокс и говорит на эти темы. Что еще ему остается делать?"[7].

Пусть журналистка простит мне, если я найду описанную ею жизнь "скромной личности" достаточно полной и интересной. К тому же между простым и знаменитым человеком нет такой уж непроходимой пропасти. Я не знаю, часто ли люди, которые пишут, читают лекции, путешествуют, развлекаются и при этом добиваются высокого положения, ходят на бейсбол, но мне прекрасно известно, что временами они вступают в брак. И даже могут иметь детей, а имея детей, могут даже заботиться о них. Однако автор очерка делает следующие мрачные выводы:

"Не потому ли невежественные люди отвергают мудрость, что не понимают ее? Или это происходит потому, что она просто их раздражает? Я думаю, что справедливы оба объяснения".

Эти строки могут служить примером снобистской или просто вульгарной версии доктрины о человеческой глупости. Однако существует и другая более тонкая и более философская версия, в которой подчеркивается не столько всеобщая глупость, сколько фатальная неадекватность даже лучших человеческих умов. Когда капитализм сотрясала последняя депрессия, не раз высказывались требования такой перестройки системы, при которой анархия индивидуального планирования была бы заменена общественным планированием. Эти требования были вполне обоснованны, и приверженцы старых взглядов, которые все-таки прислушиваются к доводам, когда с ними встречаются, были вынуждены заявить, что социальное планирование неосуществимо, хотя и желательно. Основанием для этого утверждения служило меланхолическое сравнение грандиозности задачи со слабостью человеческого ума.

Уолтер Липпман, взгляды которого не всегда были так же невозмутимы, как его стиль, в очень спокойном тоне подробно изложил эту теорию. Вот что он писал:

"Тот факт, что человеческий ум способен составить только неполное и упрощенное представление о действительности, существенно ограничивает всю политику, всю деятельность правительства. Океан опыта нельзя влить в бутылочки нашего разума. Ум – это инструмент, развившийся в борьбе за существование, и напряжение, которое испытываешь при построении цепи логических рассуждений, напоминает очень утомительную позу человека, стоящего по стойке смирно; она должна смениться более естественным положением – согнувшись или сидя"[8].

Доказательство Липпмана построено на аналогии, а все доказательства по аналогии, строго говоря, несостоятельны. Данное никоим образом не лучше остальных в своем хромающем роде. Вопрос ведь не в том, сможете ли вы стоять прямо бесконечно, а сможете ли вы стоять достаточно долго для того, чтобы достичь своей цели. Совершенно верно, что невозможно без конца сосредотачиваться на цепи логических рассуждений. Вопрос в том, можете ли вы напряженно думать до тех пор, пока не получите желаемого результата?

Тут, по-моему, всякого поразит то обстоятельство, что всю эту теорию пришлось положить под сукно на время войны. Ни одна страна и ни одна коалиция стран явно не могла бы вести мировую войну, опираясь на теорию, согласно которой общественные проблемы слишком громадны для человеческого понимания. Принять такую точку зрения означало бы отдать на волю случая дело победы и парализовать скептицизмом любой стратегический план, любую политическую программу. Если целые народы достаточно хорошо могут понимать общественные отношения, чтобы успешно мобилизовать все силы для ведения войны, то только заоблачный Липпман может доказывать невозможность такой мобилизации в мирное время. Человек, который сначала уверял нас, что "было бы заблуждением воображать, будто идея о возможности сознательного управления ходом развития человечества заслуживает доверия", потом вынужден был признать, что заблуждением является недоверие к этой идее.

Если довод опровергается реальным ходом событий, значит в доводе что-то не так. И действительно. Когда Липпман говорит, что "океан опыта нельзя влить в бутылочки нашего разума", он думает о каждом отдельно взятом человеке (как бутылке), одиноко противостоящем вселенной. Совершенно верно, что ни один человек не в силах в одиночку понять всю реальность, хотя величайший из философов Нового времени, Спиноза, считал даже это возможным. Однако все меняется, когда вселенную пытается понять не индивид, а человечество. Наука – это общественная собственность, т.е. она принадлежит всем ученым в их взаимосвязи. Относительно малые знания каждого ученого взаимодействуют с малыми знаниями других и со временем приводят к истинному и универсальному знанию вроде теории относительности и к истинному и универсальному приложению этих знаний, например, использованию атомной энергии. Одному человеку, может быть, и не под силу так глубоко изучить общество и физический мир, чтобы управлять ими, но вряд ли можно сомневаться в том, что человечество в целом сможет осуществить и то и другое.

Так что же доказал господин Липпман? Он показал, что общество, отданное во власть несогласованно действующих индивидов, – это общество, где благосостояние граждан почти целиком зависит от случая. Он показал, что если мы хотим исключить случайности и заменить их управлением, то мы должны объединиться и действовать сообща.

Интересно, как это американцы, чья собственная история свидетельствует о победах разума, могут, хоть на момент, поверить в неисправимую глупость человечества. Эту идею опровергает не только американская, но и всеобщая история. Среди людей редко царило более универсальное невежество, чем в средние века, когда больных лечили с помощью астрологии, а превратности судьбы с той же долей ошибки объясняли вмешательством либо святых, либо бесов. Однако человеку удалось хотя бы частично освободиться от этого состояния и создать современную науку и технику. Решение неотложных проблем явилось прекрасной школой общественного опыта, в которой люди научились понимать мир и управлять им.

Наконец, хотя мы с вами по-прежнему можем считать, что человек по слабости ума не может распорядиться даже собственной судьбой, все-таки нам лучше было бы помнить о том, что современные верхи общества в это не верят. Напротив, они глубоко убеждены в своей способности управлять обществом по собственному усмотрению. Миф предназначается не для них, а для масс. И, когда их действия приводят к вопиющей социальной катастрофе, они обращаются к этому мифу, равно как и к мифу о человеческом эгоизме, потому что это позволяет им взвалить свою вину на якобы порочное человечество. Например:

"Мы не можем предотвратить войну, если не признаем, что ее истинный источник, ее основная причина кроются не в злонамеренности правителей и дипломатов, не в алчности международных финансовых кругов и поставщиков оружия, не в "противоречиях капитализма". Главная причина – несовершенство политических суждений простых людей и избирателей"[9].

Так что, видите ли, дипломатические интриги и борьба за рынки сбыта не имеют ничего общего с войнами. В войне виновны мы по причине несовершенства наших суждений. Пожалуй, в этом есть доля истины. Но только предпочтут ли дипломаты и охотники за рынками, чтобы наши суждения стали более проницательными?

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА И СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ.

Доктрина неизменности человеческой природы, кроме сокрытия преступлений правящих кругов преследует более важную цель: защиту существующего общественного строя. Поскольку во многих странах мира господствует капиталистический строй, эта теория пытается доказать, что в силу определенных свойств человеческой природы капитализм как форма общественного устройства неизбежен. Если под термином "капитализм" мы будем понимать общество, где земля и средства производства принадлежат частным лицам и управляются ими с целью получения прибыли, тогда его противоположностью будет общество, где земля и средства производства являются общественной собственностью и служат не извлечению прибыли, а простому производству товаров. Соответственно, теория о неизменности человеческой природы преследует, в частности, цель доказать, что социализм невозможен. Вот три примера:

"Мы полагали, что личная заинтересованность и частная инициатива составляют основу непрерывного прогресса и что какие бы меры предосторожности не принимались против некоторых нарушающих закон лиц и некоторых незаконных действий, мы не должны уничтожать динамику, которую личный стимул и частная инициатива придают нашей жизни и деятельности"[10].

"Человека заставляют трудиться только два стимула. Один из них – страх наказания, другой – надежда на вознаграждение. Страх наказания, кнут надсмотрщика или хозяина, гонит на работу раба. Надежда на прибыль или вознаграждение вдохновляет усилия свободных людей. Уничтожить систему стимулирования, т.е. так называемую капиталистическую систему, основанную на получении прибыли, значит уничтожить инициативу американского народа. Вместо свободных людей, побуждаемых к труду благородным стремлением к прибыли, мы превратимся в рабов государства, которых гонит на работу страх наказания"[11].

Эту теорию можно примирить с фактами, только предположив, что Советский Союз, несмотря ни на что, – капиталистическое государство. Это предположение легко проверить: захватите с собой в СССР сто тысяч долларов и посмотрите, разрешат ли вам построить и оборудовать там завод и нанять рабочих. Такого разрешения вы не получите, и именно в этом заключается различие между социалистическим и капиталистическим государством.

Вместо того чтобы обсудить достоинства двух систем и получить обоснованные доказательства, противники Советского Союза годами не могли разобраться в странном парадоксе: социализм для них одновременно был и опасным, и находящимся на грани гибели. В целях "обороны" они прибегли к помощи бойкотов, договоров и военной интервенции против страны, которую их собственная теория объявляла беспомощной. Эта теория отличалась внутренней последовательностью – ведь если бы социализм противоречил природе человека, то он не смог бы создать промышленность, набрать и вооружить армию, получить поддержку народа. Но оказалось, что теория не соответствует фактам.

Ошибочным в этой теории было определение человеческой природы в узких рамках поведения, характерного только для одной общественной системы. Этой ошибки легко можно было избежать, не касаясь неприязни к социализму, просто признав, что природа человека когда-то соответствовала феодализму, до этого – рабовладельческому строю, а еще раньше – различным формам патриархата. Для этого не обязательно даже обращаться к истории: чтобы показать, что человеческая природа согласуется со множеством общественных систем, достаточно провести антропологический обзор современных обществ. Вполне возможно, что человеческой природе необходимы стимулы, но получение прибыли, конечно, только один из них, а в своей чистой форме он даже не существует для большей части человечества.

Но если человек жил при разных общественных формациях и всегда, как мы видим, оставался одним и тем же существом, то отсюда следует, что исходя из природы человека нельзя делать выводы о том, каким должен быть данный общественный строй. Зато природа человека наводит на мысль о необходимости общественных изменений. Ведь общественные изменения происходят как раз потому, что у всех людей вообще одинаковые основные нужды, и когда они понимают, что их невозможно удовлетворить в рамках данной общественной системы, они ее меняют. В ходе этих изменений меняются и сами люди. Давным-давно исчез первобытный воин, и ни подражание, ни циничная выходка не смогут возродить его в современном обществе. Ушли в прошлое старейшина рода, греческий аристократ, римский патриций. Предан забвению средневековый рыцарь со своей алебардой. С каждым из них исчезли и отчасти к облегчению всего человечества не только плоть и порода, но и целый образ поведения. Современный человек ведет себя не так, как свободнорожденный или раб маленького полиса, и не так, как крепостной или феодал. Он ведет себя, как гражданин своей страны, и готов стать гражданином мира.

Таким образом, сущностью общественного человека является изменение. С исторической точки зрения человечество можно представить как огромное и меняющееся множество со сроком жизни не 70, как можно сказать об индивиде, а, скажем, 500 000 лет. Его совокупная история включает самые разнообразные культуры, цивилизации, экономические системы, религии, состояния техники и философии. Все они многообразно взаимодействовали друг с другом, постоянно изменяясь при этом сами. Римляне покорили греческий мир, но их культура была эллинизирована. Современная колонизация Африки вызвала изменения в жизни аборигенов, не всегда (и даже редко) благоприятствующие им, но можно сказать, что туземцы не остались в долгу и "отомстили", повлияв через свое искусство на европейскую живопись и скульптуру. Недавняя мода на неотомизм показывает, что философия одной экономической системы (феодализма) может оказать влияние на мышление другой (капитализма).

Нет основания предполагать, что величайший процесс, называемый историей, навсегда остановится на современном этапе. В самом деле, сегодня события следуют друг за другом с такой быстротой, что за одну человеческую жизнь, если она окажется достаточно долгой, может произойти больше событий, чем раньше, казалось, за всю историю. Однако события развиваются не так быстро, чтобы ничего нельзя было разобрать. В потоке событий можно выделить общее направление. Прежде всего мы видим, как простой человек, или "скромная личность" (как назвал его наш эссеист), побуждаемый своей человеческой природой, древней неистребимой потребностью в пище и крове, приобретает новые навыки, новые знания, усваивает новый образ жизни, чтобы удовлетворить в новых условиях свои нужды. Мы видим, как он начинает понимать, что с расширением общественного сотрудничества растет изобилие, и поэтому глупо цепляться за жизнь по законам джунглей, за бессмысленную конкуренцию. Это преобразование вызывается не столько очарованием отвлеченных идеалов, сколько конкретными потребностями человеческой природы и общества. Некоторые стороны человеческой природы изменяются потому, что другие остаются неизменными. Ветхий Адам всегда нов, потому что Новый Адам всегда древен.

Таким образом проиграли те, кто связывал свои надежды на личное господство с неизменностью человеческой природы. Теперь, когда все их аргументы разбиты, мы можем сказать им свое последнее слово. Беда не в том, что вы не можете изменить человеческую природу. Беда в том, что человеческая природа не может изменить вас.

Глава третья.

О ПРИСПОСОБЛЕННОСТИ БОГАТЫХ И НЕПРИСПОСОБЛЕННОСТИ БЕДНЫХ.

Год 1848-й... В то время, страшное для высших кругов европейского общества, разразилась катастрофа: короли полетели со своих тронов, а сильные мира сего повсюду узнали, что означает поступь людей, марширующих по улицам. В феврале был Париж и падение Луи Филиппа, в марте – Вена и бегство Меттерниха, Милан и восстание против Австрии, уличные бои в Берлине, отречение короля в Баварии. Английская аристократия, укрывшись на своем острове, сначала с изумлением, а потом с ужасом наблюдала за полной победой революции на континенте. В Англии действовали чартисты, сила которых, казалось, возрастала.

2 января 1849 г. Чарлз Гревилль выразил в своем бесценном дневнике охватившее его чувство огромного облегчения. Опасность миновала, словно с уходом старого года кончилась власть народа. "Невозможно вообразить себе то возбуждение, – писал он, – которое мы наблюдали во всех слоях общества; это была всеобщая вакханалия: невежество, тщеславие, наглость, нищета и честолюбие заполонили весь мир и, не зная никакого удержу, перевернули все вверх дном. Никогда прежде (или почти никогда) демократам и филантропам не удавалось без всяких помех и препятствий осуществить свои намерения или получить полную свободу для разработки грандиозных и фантастических планов. На этот раз они получили такую возможность, и результаты их деятельности мы видим по всей Европе: это бездна разрушений, ужас и отчаяние".

Так думал в то время "толстяк" Гревилль, правнук пятого графа Уорвика. И поэтому так же просто, как он вытирал пот со лба, Гревилль разделался с "преходящими" попытками народа жить в мире и не терпеть нужды. Он не читал призывов немецкого эмигранта, который также проживал тогда в Лондоне и, заметив призрак, бродивший по Европе, напоминал рабочим о том, что им нечего терять, кроме своих цепей.

Когда затихли волнения 1848 г., когда прежние монархи пригладили свои растрепавшиеся меха, а новые – окружали себя соответствующей их званию пышностью, элита общества начала подновлять свою идеологию. Для этого было самое время, потому что идеи, как и машины, устаревают, а поддержать современное правительство с помощью феодальных теорий так же трудно, как вскопать огромное теперешнее поле лопатой. Если у читателя есть склонность к экспериментам, он может попробовать подсчитать, сколько человек ему удастся склонить к роялизму с помощью теории о божественном происхождении королевской власти.

Идеи, служащие для поддержания власти правящей группы, должны соответствовать интеллектуальному климату своей эпохи. Этот климат определяет не просто одна и та же погода, а чередование солнца и дождя, штиля и бури, мороза и жары. На службе у правителей состоят особого рода метеорологи, которые, давая разные сводки о разной погоде, тем не менее всегда пытаются доказать, что данный климат самый благоприятный из всех возможных. В средние века подобные мероприятия пышно процветали, ибо тогда было много тайн и мало знаний. Но с появлением науки, в которой знаний гораздо больше, чем тайн, положение современных поставщиков идеологии значительно усложнилось. Несравненно легче получать желаемые выводы из вымышленных, а не из реальных фактов. Но даже науку можно использовать в своих целях – и вот теория эволюции, любимое детище научной мысли XIX в., разделив общую участь, стала служить власть имущим. Повелители человечества, считавшие некогда, что власть дана им от бога, теперь согласны были получить ее от предков – обезьян.

Итак, после событий 1848 г. быстро пролетели два года и в Лондоне вышла книга, которая, претендуя на научный анализ общественных явлений, объясняла, почему одни богаты, а другие бедны, почему филантропия предполагает сентиментальное искажение этики, почему недостатки правительства прямо пропорциональны его влиянию на жизнь общества. Эта книга, которую чуть было не окрестили пугающим именем "Демостатика", вышла под названием "Социальная статика", не менее тяжеловесным, но со временем приобретшим некоторое изящество. Ее автором был Герберт Спенсер, и это была его первая книга.

Из многочисленных способов почувствовать себя в этом мире по-домашнему уютно, пожалуй, самый простой – обнаружить, что твоя жизнь подчиняется тому же ритму или образцу, который характерен для целого ряда других явлений.

Англичанин XIX в., одновременно пророк и строитель промышленного капитализма, с удовлетворением наблюдал в животном мире еще более острую борьбу, чем в человеческом обществе. В животном царстве убегает, естественно, быстрый, а побеждает – сильный. Даже радости отцовства, насколько они доступны менее развитой нервной системе, достаются самым привлекательным с биологической точки зрения самцам. Преуспевающий финансист, задерживающийся после делового дня за бильярдом в своем клубе, мог бы отметить свою близость к органической природе, где серьезное соперничество также чередуется с соперничеством в игре.

Со своей стороны, Спенсер имел трезвый взгляд на вещи. Когда Джордж Элиот однажды поинтересовалась, почему у него на лбу нет морщин, он ответил: "Наверное, потому что я ничему не удивляюсь"[12]. Согласно его собственным словам, он не пытался разрешить уже поставленные проблемы, а создавал свои обобщения на основе случайно поступающей информации. "Итак, мало-помалу, ненавязчиво, без серьезных намерений и особых усилий с моей стороны возникала последовательная и стройная теория"[13]. Этот метод исследования был приятен, но не слишком надежен; поэтому Гексли не без едкости заметил, что "трагедия в представлении Спенсера – это дедукция, убитая фактом"[14].

Однако именно с помощью этого метода Спенсер создал теорию, которую мы здесь рассматриваем. Он предложил классическое описание социального дарвинизма ровно за девять лет до создания теории Дарвина. Утешительно сознавать, что распространение эволюционной теории на общество произошло значительно раньше, чем эта теория была подтверждена с биологической точки зрения. Это наводит на мысль о возможности ошибок и чрезвычайно облегчает задачу критика. "Ученым", которые до сих пор воспевают борьбу за существование и тигриную доблесть приспособленных к выживанию, не мешало бы вспомнить о том, что их теория возникла как плод бессознательных размышлений человека с гладким лбом и невозмутимым умом.

БОРЬБА ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ.

Что же так ясно увидел Спенсер? Повсюду в хаотичном органическом мире господствует закон борьбы. И виды и отдельные особи сражаются за свое существование и в ходе этой борьбы вынуждены пожирать друг друга. Любому организму угрожает опасность стать пищей для другого. Червь – пища для птицы, птица – для охотника. А сам охотник? Он может выпасть из этого пищевого цикла, если будет обходить стороной джунгли или сборища каннибалов. Во всяком случае, нельзя отрицать зависимость жизни от пищи. Тот, кто живет, должен есть, а тот, кто ест, должен убивать.

Итак, интеллектуал XIX в. взирал на космический спектакль, более ужасный, чем тот, который мог привидеться древнему поклоннику Молоха, на зрелище неизбежного эгоизма и неумолимой жестокости. Это была "природа с кровавыми клыками и костями", от вида которой дрогнул Теннисон. Однако Спенсер разглядывал ее с невозмутимым спокойствием и принялся извлекать определенные уроки для общества.

Каким бы печальным и невыносимым для нежных душ ни было это зрелище, говорил он, в нем есть свои светлые стороны. "Гораздо лучше, если жвачное животное, с возрастом утратившее силу и здоровье и переставшее получать удовольствие от жизни, погибнет от зубов какого-нибудь хищника, чем будет влачить жалкое существование, страдая от различных недугов, и наконец умрет от истощения"[15]. Невольно вспоминаешь доводы волка, объясняющего престарелой овце, какое благодеяние он ей может оказать. Приходит на ум и кардинал Беллармине, оправдывавший сожжение юных еретиков тем, что за долгую жизнь они заслужили бы большее проклятие.

Но есть, оказывается, и другая светлая сторона.

"К тому же заметьте, – говорит Спенсер, – что хищники освобождают стада травоядных не только от особей, переживших свой расцвет, но и от больных, уродливых, наименее резвых и сильных"[16].

Таким образом, "предупреждается вырождение вида в результате размножения его худших представителей и обеспечивается сохранение организмов, полностью приспособленных к окружающим условиям и, следовательно, более способных создать счастье". Иными словами, сообщество животных выигрывает от уничтожения своих неприспособленных членов. Хищник невольно проявляет свою доброту повсюду, где он охотится.

Отложим ненадолго серьезное обсуждение этого вопроса, а остановимся на тех утешительных перспективах, которые открываются перед нашим взором. Тигр добывает себе на обед оленя не только с помощью зубов и когтей, но и благодаря тому, что бегает быстрее оленя. Олень, которого он поймает, будет менее быстрым в сравнении с ним, чем другие олени. С другой стороны, если тигр не сумеет нагнать или подстеречь в засаде ни одного оленя, то этим он докажет свою полную неприспособленность и долго не проживет на позор своему роду. Таким образом, в великой борьбе за существование проигрывает тигр, который не может поймать оленя, и олень, которого можно поймать. Это довольно парадоксально. Вероятно, если тигр, который не может поймать добычу, встретит оленя, который не может убежать, то он получит пищу и, следовательно, выживет; в то же время тигр, способный поймать добычу, встретив оленя, который может убежать, останется без пищи и, следовательно, неизбежно погибнет. Случись эти неуместные и противоречащие представлениям Спенсера события, приспособленный оказался бы неприспособленным и наоборот. Большую катастрофу трудно себе представить.

Эти рассуждения – игра логической фантазии. Я к ним добавлю одно серьезное доказательство: допустим, что выживут самые быстрые олени и самые быстрые, самые прожорливые тигры. Допустим, что путем полового отбора они смогут передать эти восхитительные качества своим потомкам, которые разовьют их еще больше. Затем, через несколько поколений, соперничество между самым приспособленным тигром и самым приспособленным оленем станет чрезвычайно сложным и изощренным. Mutatis mutandis[17], во всем органическом мире ежегодное уничтожение менее одаренных животных может поставить под угрозу безопасность самих победителей, вынужденных охотиться за животными, которых все труднее и труднее поймать, или скрываться от тех зверей, от которых все труднее убежать. Быстроногая молодая лань, убежавшая от тигра, изловившего ее дядюшку, позднее может попасть ему в лапы просто потому, что дядюшек больше не останется. Таким образом, конечным результатом величественного процесса эволюции будет замечательное совершенство в условиях полнейшей необеспеченности. И удивительные способности не принесут никакой пользы их обладателям.

Итак, Спенсер понял – или ему так показалось, – что теорию. борьбы в животном мире можно приложить к человеческому обществу. Картина общественной жизни показывает обогащение одних и разорение других; она показывает одних за работой, а других – в праздности (за исключением, как ни странно, войны); она показывает, что одни повелевают, а другие подчиняются, одни свободны, а другие рабы. И прежде всего она показывает отчаянную борьбу за материальные и социальные блага, которых слишком мало, чтобы хватило на всех. Ясно, что в результате останется несколько (а возможно, и много) проигравших и проигравшими будут те, кто не проявил нужных для победы качеств. Более того, поражение в экономической борьбе чревато теми же серьезными последствиями, которые грозят пойманному оленю. Год за годом голод и болезни уносят из общества его неудачливых членов, предоставляя победителям возможность быть украшением и светом будущих поколений. И Спенсер объясняет, кого именно он имеет в виду.

"Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих «на мели и в нищете» – все это воля мудрого и всеблагого провидения"[18].

Нетрудно заметить, что, разбивая людей на классы, Спенсер ухитрился подобрать для их определения слова, имеющие оттенок морального неодобрения, и поэтому тайно протащил в свои рассуждения оправдание, которое мы впоследствии распутаем. Ясно, что под "бездарными" и "бездельниками" он подразумевает низкооплачиваемых и безработных, под "неблагоразумными" – тех, кто затеял рискованное предприятие и разорился, под "слабыми" – всех, кому никак не удается распоряжаться собственной социальной судьбой. Это неудачливые и неприспособленные люди, от которых "мудрое всеблагое провидение" избавляется как можно скорее.

По крайней мере оно от них избавится, если мы не вмешаемся и не замедлим этот процесс. К сожалению Спенсера, находится немало "ложных филантропов" и "друзей бедноты", которые добиваются принятия законов о бедных, раздачи пособий, страхований по безработице и правительственных проектов по борьбе с незанятостью. Эти меры не только задерживают исчезновение неприспособленных, но безрассудно делают это за счет приспособленных. Мистер Миллиардус, финансовый гений, платит налог, чтобы поддержать мистера Мозолистые руки с его семьей, хотя тот даже не может отличить акции от облигации, в жизни не видев ни ту, ни другую. У господина Миллиардуса денег больше, потому что он способнее. Он платит налог, потому что у него больше денег. Следовательно, он платит налог, потому что он способнее. Это в высшей степени несправедливо. Что это за правительства, если они не считаются с величайшим законом жизни?

Однако все это негодование немного неуместно. Дело в том, что естественные законы отличаются от моральных и юридических законов тем, что их нельзя нарушить. Если мне вздумается нарушить закон тяготения, прыгнув с десятого этажа, то последовавшая за этим катастрофа будет не наказанием за нарушение закона, а фактом, вытекающим из моей неспособности нарушить закон. То же можно сказать о законе выживания: самая благонамеренная филантропия не может помешать отсеву неприспособленных, она способна лишь замедлить этот процесс и, следовательно, переложить свою "ношу" на плечи потомков. Но сам процесс отбора, по словам Спенсера, "неизбежно осуществляется, страдания неизбежно продолжаются. Никакая сила на земле, никакие хитроумные законы, придуманные государственными деятелями, никакие проекты по усовершенствованию мира, никакие коммунистические панацеи, никакие реформы, которые когда-либо предлагались или будут предлагаться, не могут уменьшить их ни на йоту"[19].

Игнорирование различия между естественным законом и законом моральным или юридическим – одна из старейших ошибок, которая приводится в учебниках по логике как типичный пример ошибочной двусмысленности. Но люди по-прежнему совершают эту ошибку, забыв о ее гибельных последствиях. Например:

"Хотя я не слишком религиозен, я глубоко уважаю законы Бога, как они проявляются в природе, – законы, одинаково понятные христианину и язычнику, интеллектуалам и дикарям; законы, стоящие над временем, расовой принадлежностью, географическим положением; законы, рядом с которыми смешны жалкие попытки конгрессов и законодательной власти свести на нет или ослабить их действие. Один из них – закон тяготения. К счастью, законодатели до сих пор не занялись им. Другими такими законами являются закон естественного отбора, или выживания наиболее приспособленных, и закон спроса и предложения. Любой законодательный орган, от конгресса до церковных синодов, обрушивается на них"[20].

Доказательства мистера Линна не разумнее доказательств Спенсера, но интересно, что он ссылается на более могущественный авторитет, на самого бога. Пожалуй, еще интереснее сопоставить два следующих отрывка. В начале своей статьи Линн сделал такое замечание:

"Автор хотел бы подчеркнуть, что в данной статье он не выражает взгляды какой-либо группы, к которой он принадлежит или принадлежал".

А в конце статьи редактор поместил следующее примечание:

"...Мистер Линн, бывший журналист, который в 1913 г. стал помощником Джозефа Р. Гранди по Пенсильванской ассоциации промышленников...".

Такова политическая и общественная наука XX в.

ВЗГЛЯД НА ЭЛИТУ.

В аргументации, предложенной господами Спенсером и Линном, можно выделить две основные идеи: 1. Никакие попытки облегчить судьбу человечества не могут существенно изменить реальный ход событий; 2. Те незначительные изменения, которые удается осуществить, нежелательны, ибо они замедляют отсев неприспособленных и отбор приспособленных. Поэтому все реформы неизбежно оказываются не только бесполезными, но опасными.

Если мы (ко мне это не относится) признаем существование социальной элиты, вознесенной на современную высоту волной эволюции, тогда естественно поинтересоваться тем, что за люди ее составляют. Согласно Спенсеру, элиту составляют, конечно, победители в экономической борьбе: богатые, состоятельные и, может быть, еще люди среднего достатка. Среди них одни будут пользоваться влиянием главным образом в экономике, другие – в политике. Разумеется, есть и третьи, чье влияние на общество объясняется литературным или художественным талантом, хотя этим последним труднее добиться признания.

Порой мне кажется, что исторические эпохи зло пародируют свои излюбленные идеи, как будто в событиях заключена тайная насмешка, которая, вырываясь наружу, нарушает привычное спокойствие. Пародийность обеспечивается той решительной и даже отчаянной скрупулезностью, с которой некоторые деятели эпохи осуществляют в своей жизни содержание идей, на которых они были воспитаны. Ибо на каждого св. Франсиска есть свой брат Джунипер, на каждого Наполеона – Луи Бонапарт. Господствующей идеей нового времени был Индивидуализм с большой и двусмысленной буквы "I" (англ. I – "я"). Современная история, начиная с Возрождения и кончая Романтизмом, дала нам множество имен подлинных гениев. Затем начинается пародия, достигающая своего апогея тогда, когда паясничающие политики и ученые шуты объявляют себя самыми совершенными творениями эволюции, приспособленными для жизни и процветания.

Если в елизаветинской Англии Индивидуализм проявился во всем блеске пылкой юности, то в викторианской Англии мы видим карикатуру на него. Индивидуализм утверждает, что интересы человечества – это интересы отдельных личностей, что история – это пышная процессия героев, а свобода – движение социальных атомов в пустоте, где не бывает столкновений. Сам не ведая об этом, индивидуалист эпохи постромантизма предстал уже в карикатурном виде: он понимал интересы личности как собственные интересы, историю – как долгое ожидание его появления на свет, а свободу – как разгул безумных сумасбродств. "Джентльмены, – говаривал тогда своим студентам один преподаватель Оксфорда, – вы оскорбили не только Всемогущего Бога, но глубоко огорчили и меня!".

Удивляет всеобщее равнодушие к тому, как это барственное "I" проявляется в общественных взаимоотношениях. В Ирландии английский государственный чиновник по имени Сент-Джордж, напившись, потерял шляпу и обратился к ирландским католикам со следующей речью: "Черт бы вас всех побрал! Я пришел освободить вас, а вы украли у меня шляпу"[21]. Уильям IV, чье вступление на престол всего больше удивило его самого, подписывая официальное соболезнование по поводу кончины своего брата, упрекает своих подчиненных: "Что за отвратительное перо вы мне подсунули". А через несколько дней, приветствуя делегацию франк-масонов, он заявляет: "Господа, если бы моя любовь к вам равнялась моему невежеству во всем, что вас касается, она была бы безграничной".

В XIX в. приспособленные были поистине очень эксцентричны. Нельзя не вспомнить старика Карлейля с его "ежедневными порциями проклятий" в адрес "ужасного, отвратительного положения вещей", включая, между прочим, негодования, вызванные показом обезьян в Лондонском зоопарке. Вспоминается доктор Арнольд из Регби, потрясенный тем, что его беззаботные воспитанники "так много грешат и так мало раскаиваются", встревоженный появлением тред-юнионов – "ужасных орудий злонамеренности и подстрекательства к бунтам и убийству", и многому научившийся у "добродетельного бедняка", которого "весьма поучительно посетить". Вспоминаешь Джереми Бентама, завещавшего усадить его скелет на председательском месте на банкете в честь столетия Бентамского общества; или Оскара Браунинга, преподавателя Кембриджского университета и поклонника королевской власти, заметившего, что Вильгельм II был "самым приятным императором, которого ему довелось встречать"" или лорда Панмура по прозванию "Бизон", государственного секретаря по военным вопросам и непримиримого врага реформ Флоренса Найтингейля, усложнявшего проведение Крымской компании такими телеграммами: "Лорд Панмур – генералу Симпсону. Капитана Джервиса укусила многоножка. Как он сейчас себя чувствует?" Был еще и лорд Керзон, самый блистательный из блестящих снобов, который однажды на банкете, желая польстить присутствующим, сообщил, что он взял себе за правило общаться с теми, кто умней его. На что лорд Хьютон, мгновенно проснувшийся от такого высказывания, довольно громко заметил: "Ну, это совсем нетрудно"[22]. Да, в XIX в. приспособленные были действительно с большими причудами. Их далеко ушедшие вперед потомки, люди непомерного самомнения и безграничной лживости, развили эти черты до пределов, и не снившихся их предшественникам. Дух захватывало при виде Геринга и Геббельса, сидящих на вершине эволюции, как будто вселенная миллиард лет трудилась для того, чтобы произвести на свет тучность и подлость. Таким образом, если одни приспособленные – люди со странностями, а другие – злодеи, то усомниться в правильности этой теории весьма простительно.

НЕИЗБЕЖНОСТЬ И ЭТИКА.

Теория эволюции принадлежит биологии: она пытается объяснить, как существующие виды стали такими, какими мы их видим сегодня. Следовательно, она – просто общее истолкование собранных данных. Еще прежде чем теория приобрела законченный вид, Спенсер применил ее к человеческому обществу и смешал ее с этикой, т.е. Спенсер утверждал, что тот же самый процесс, который в животном мире отделяет биологически приспособленных от неприспособленных, в человеческом обществе отделяет экономически преуспевающих от неудачников, а в моральной сфере хороших от плохих. Только так можно истолковать тот отрывок, где говорится о "мудром всеблагом провидении". Таким образом, в человеческом обществе в одну группу одновременно попадают люди биологически приспособленные, добившиеся экономических успехов и высоконравственные, а в другой группе соответственно оказываются люди биологически неприспособленные, экономически неудачливые и безнравственные.

Ясно, что если Спенсер хочет с помощью эволюционной теории оправдать существующее распределение собственности, он должен отождествить эти три подгруппы. Ведь если некоторые экономически преуспевающие люди окажутся биологически неприспособленными, тогда нельзя будет объяснить их экономический успех, сославшись на "закон" эволюции; и если некоторые биологически приспособленные или экономически преуспевающие окажутся безнравственными, то невозможно будет доказать, что они заслуженно владеют своими богатствами. По тем же причинам невозможно объяснить экономический крах с биологической точки зрения или доказать, что бедняки страдают заслуженно.

Когда Спенсер применил эволюционную теорию к обществу и сочетал ее с этикой, он совершил два гигантских скачка, не соблюдая при этом правил полета. Ибо вовсе не очевидно, что биологическую теорию можно превратить в социологическую, или что обобщения, полученные на материале межвидовых отношений, будут справедливы для отношений внутри одного вида. Еще менее очевидно, что научные обобщения из области фактов можно трансформировать в моральные обобщения из области ценностей. Можно сказать, что ход эволюции был таким-то и привел к таким-то результатам, но отсюда еще очень далеко до выводов о моральной ценности эволюции животного мира и о положительности ее результатов. Поэтому, если даже допустить, что богатые и влиятельные люди биологически приспособлены, отсюда еще не следует их моральная пригодность. Они могут быть как угодно приспособлены физически, но тем не менее с точки зрения морали выглядеть весьма плачевно. Взятая сама по себе, эволюция животного вполне может оказаться нравственной де-волюцией.

Насколько мне известно, никаких смягчающих доводов нельзя обнаружить ни у Спенсера, ни у других мускулистых защитников этой теории. По-видимому, они предполагают, что раз уж вы признали неизбежность определенных событий, вы признали и их моральную ценность. Сказать, что данное общество должно быть таким, каково оно есть, и таково, каким должно быть, значит с готовностью вынести ему оправдание. Победителями в экономической борьбе неизбежно оказываются те, у кого были силы для победы. Иначе и быть не могло, поэтому все должны быть довольны.

Небезынтересно рассмотреть значение слова "неизбежность". Спенсер и другие применяют это понятие в том смысле, что определенные события могут происходить независимо от действий человека. Тогда социальная неизбежность означает человеческое бессилие в общественных делах, причем мы бессильны именно облегчить страдания простых людей. Прилив исторических событий забрасывает нас, ничтожных людишек, куда пожелает; и тем, у кого нет крепких зубов и сильных рук, нечего рассчитывать на то, что им удастся вырыть себе убежище в ближайшей скале.

Если согласиться с тем, что социальная неизбежность означает человеческое бессилие, то под вопрос будет поставлено само существование какой-либо реальной основы для этики. Этика подразумевает, и не может не подразумевать, возможность изменения окружающей среды в соответствии со сделанным выбором. Предположим, я решил, что принесу наибольшую пользу человечеству, став ученым. Но если я не смогу получить необходимого образования или, получив его, мне не удастся его применить, то никакое мое решение ни к чему не приведет. Оно окажется не более, чем пустой фантазией. Теперь представьте, что такая же участь постигнет не только это решение, принятое одним человеком, но и все решения всех людей. В подобном случае вся этика рухнет. Где ничего нельзя осуществить, там не стоит принимать никаких решений, а где не стоит принимать никаких решений, там понятия пользы или ценности не имеют никакого смысла. Подобный мир не хорош и не плох, он просто существует.

Если вслед за Спенсером мы признаем, что современное общество создано и поддерживается действием силы, не подчиняющейся человеческому контролю, мы обнаружим, что к такому обществу совершенно невозможно применить моральную оценку. Так как этика принадлежит к сфере человеческих возможностей, то все лежащее за пределами этой сферы просто не относится к морали. Если общество поместить вне этих пределов, оно станет такой же не связанной с моралью реальностью как, например, кометы или землетрясения, которые просто существуют и проявляются определенным образом. Но если общество не является моральной сущностью, то ни его структуру, ни его части нельзя назвать хорошими или плохими. Мы сможем описывать общественные события, но никогда не сможем сказать, какими им следовало или следует быть. Именно это и пытается доказать спенсерова теория. Можно поэтому сказать, что поставленная в ней задача оказывается невыполнимой в силу ее же собственных доводов. Признать общественные отношения неизбежными значит навсегда отказаться от их оправдания. Можно сказать, что богатые приспособлены, но назвать их хорошими нельзя; можно сказать, что бедные неприспособлены, но нельзя назвать их плохими.

Неизбежность имеет еще одну сторону, совершенно упущенную теорией Спенсера. Отрицательной чертой неизбежности является ограничение человеческих возможностей, а положительной – то, что она дает нам определенную возможность: возможность уверенно предсказывать результаты наших собственных действий или наших общественных программ. Знание этого освобождает нас от напрасных усилий и, вовсе не лишая нас сил, отдает вселенную в нашу власть. Предположим, мы стремимся к некоей цели (у) и знаем, что она будет результатом определенного действия (х). Тогда, чтобы достичь у, нам нужно просто сделать х. В данном случае неизбежность здесь заключается в связи между х и у, и именно благодаря ей мы можем достичь своей цели. Однако Спенсер и его последователи дают понять, что мы получаем или не получаем у независимо от наших действий. Таким образом, они учитывают только отрицательную сторону неизбежности, что позволяет им представить невозможными те самые изменения, которые наиболее желательны с моральной точки зрения. Это наипростейший способ сохранить полюбившийся статус-кво.

Увлечение отрицательной стороной вопроса характерно для людей, имеющих определенный интерес в определенном общественном строе; здесь их "вечное нет" любым возможным изменениям. Однако у Спенсера эта черта усиливается складом его характера. "Никто не станет отрицать, – пишет он, – что я слишком критичен... Во мне преобладает стремление выискивать недостатки, к несчастью это так"[23]. Так, например, после посещения картинных галерей в Италии он долго обсуждал недостатки великих мастеров и их плачевную неспособность справиться со светотенью. Он решил, что Вагнер был "великим художником, но не великим музыкантом", эту похвалу он приберег для Мейербера. Он считал, что критичность – но, по Ламарку, в более развитой форме, – он унаследовал от отца, который постоянно отчитывал других людей за их недостатки. Однажды он обрушил на голову какого-то прохожего одно из своих непрошенных нравоучений. "Понимаешь, хозяин, – сказала добродушная Жертва, – люди бывают разными, и я вот такой, какой есть". Среди неприспособленных, как можно заметить, есть немало мудрых и терпеливых людей.

ХОРОШИ ЛИ ПРИСПОСОБЛЕННЫЕ?

Итак, мы видим, самый антидарвинистский дарвинизм тайком протаскивает этику в науку, одновременно представляя общество в таком виде, который исключает применение этики. Пожалуй, будет полезно посмотреть, как это делается.

Главное зло в этой теории заключено в термине "приспособленный". Получилось так, что еще со времен древних греков это слово приобрело ярко выраженный моральный оттенок. У Платона и Аристотеля оно обозначало главное этическое понятие (хотя и не в дарвинистском смысле); у Платона понятие пригодности вознеслось даже на высоту космического принципа. Хотя эти люди не могли навечно закрепить значение этого слова, они много сделали для закрепления за ним определенного оттенка. Слова умерших философов, как смутное эхо, вновь и вновь оживают в повседневной речи. И оказывается, что когда бы мы ни произносили слово "приспособленный", мы совершенно бессознательно наделяем его моральным одобрением. Если вещь "приспособлена", то нам кажется, что она хороша, и, наоборот, если вещь непригодна, она должна быть плохой. Поэтому, хотя у слова "приспособленный" столько же значений, сколько контекстов, однако в любом контексте оно содержит хотя бы слабый намек на моральное одобрение. Я думаю, почти никто из последователей Спенсера (и никто из последователей Ницше) так и не понял, что этическое содержание фразы "выживание приспособленных" – всего лишь шепот и эхо, без субстанциального наполнения и опоры.

Нам это совершенно ясно, когда мы видим, что в научном дарвинизме термин "приспособленный" применяется к людям, животным и растениям в одном и том же смысле. Если бы термин, взятый в его строго научном значении, действительно обладал этическим содержанием, то мы должны были бы распространить это содержание на растения и животных и говорить о добрых и злых ящерицах, добрых и злых дубах. Но это явная чепуха. Нравственные эпитеты относятся только к человеку или к вещам, которым он дает ту или иную оценку. За эволюционным процессом можно признать единственное моральное достоинство: в результате его появились, наконец, существа, способные быть нравственными. Но о выживании ящериц можно только сказать, что у них есть определенные свойства, позволившие им выжить.

Мы лучше поймем связь между эволюцией и этикой, если рассмотрим свойства, имеющие, так сказать, ценность для выживания. Таких свойств много, и разных, со времени Дарвина их список очень расширился и теперь включает не только биологические, но и физические и химические свойства. Из них всего популярней сила, быстрота, сообразительность, защитная окраска, естественные средства самозащиты (зубы, клыки, когти и т. д.). Одно из важнейших качеств – плодовитость, так как вид, производящий многочисленное потомство, с точки зрения статистики имеет больше шансов выжить. Это качество помогает выжить кроликам, у которых только и есть, что быстрые ноги, и еще, пожалуй, большинству растений. Но спенсерианцы никогда не упоминают о плодовитости. Так как бедные плодовитее богатых, перенесение этого представления на общество могло бы привести нас к выводу, что бедные приспособленнее богатых, – вывод, которого избегают любой ценой. Это намеренное умолчание всего четче выявляет тенденциозный характер всей теории.

Среди качеств, способствующих выживанию, есть одно, которое Дарвин подчеркивает, а Спенсер – нет: сотрудничество. Дарвин пишет:

"Самым обычным средством взаимовыручки у высших животных является предупреждение об опасности с помощью общих для всех сигналов... Кролики громко стучат по земле задними лапами, овцы и серны делают то же передними ногами, производя также звук, похожий на свист. Многие птицы и некоторые млекопитающие ставят сторожей..."[24].

Дарвин перечисляет другие виды сотрудничества:

"Стадные животные оказывают друг другу множество мелких услуг: лошади покусывают, а коровы вылизывают друг у друга зудящие места, обезьяны ищут друг у друга паразитов"[25].

Сотрудничество проявляется как при защите, так и при нападении. Дарвин с восхищением рассказывает о том, как старый бабуин спас молодого от нападения своры собак[26]. Спаситель наверняка не был знаком с законами природы, по которым он должен был бы радоваться смерти своего более слабого соплеменника.

Интересно, что из длинного перечня различных качеств, способствующих выживанию, только к немногим можно применить моральную оценку. Может быть, сила; может быть, плодовитость; без сомнения – сообразительность и сотрудничество. Однако, как можно убедиться, ничто, даже сотрудничество, не есть добро по своей сути, ценность всего выявляется только смотря по употреблению. Разве самсоны ценнее для общества, чем ньютоны? Разве ловкий и вороватый ум ценнее несколько медлительного, но честного? Разве сотрудничество фашистских государств ценнее, чем отказ всего мира сотрудничать с ними? Все эти качества способствуют выживанию видов и отдельных особей, но в остальном они могут оказаться иногда хорошими, иногда дурными. Способность к выживанию их еще не оправдывает, пока оно само по себе не будет благом, а оно не будет благом, пока люди своими поступками не докажут, что достойны жизни.

Стало быть, биологически приспособленные не обязательно бывают нравственными и не обязательно преуспевают в экономическом плане. Сила, ум, плодовитость и сотрудничество не всегда обеспечивают экономический успех. Нам всем известны случаи, когда слабость, глупость, бесплодие и эгоизм увенчивались богатством и высоким положением. Более того, поскольку эти качества действительно влияют на экономический успех, то их влияние при различных социальных системах проявляется по-разному. В скотоводческом патриархальном обществе плодовитость играет важную роль, поэтому здесь не прекращается острое соперничество между Лией и Рахилью. Но в современном обществе плодовитость приносит одни расходы, а не приумножение богатств, поэтому здесь не Лия, а Рахиль больше соответствует идеалу жены. В машинный век физическая сила также не представляет большой материальной ценности. Ум ценится гораздо больше. Сотрудничество? Кажется, его главным образом ценит начальство в работе своих подчиненных.

Если, таким образом, биологически приспособленные не обязательно бывают людьми высокоморальными и экономически преуспевающими, тогда отождествление этих трех подгрупп становится невозможным и теория Спенсера теряет смысл. Отождествление неприспособленных, бедных и безнравственных также оказывается неправомерным. Люди, которых Спенсер называет ленивыми, неблагоразумными и неспособными, стали такими прежде всего из-за своего общественного положения, а не просто из-за дурной наследственности. Они ленивы, потому что для них нет работы, они неблагоразумны, потому что конкуренция требует от них невозможного в их положении риска, и они неспособны (если это действительно так), потому что не смогли получить образование или у них отняли работу по специальности. Не эволюция выбрасывает на свалку сильного, умного, квалифицированного механика сорока пяти лет. Это делают люди, которые не отличаются ни здоровьем, ни добротой, но тем не менее преуспевают.

К тому же теория содержит скрытый парадокс: благосостояние богатых и могущество сильных прямо зависят от нищеты бедных и бессилия слабых. Богатство приобретается именно путем извлечения прибыли, из труда наемных рабочих. Не будь наемных рабочих, не было бы ни прибыли, ни богатства. И если бы теория Спенсера соответствовала действительности, то богатые были бы вынуждены всеми силами бороться с эволюцией, чтобы она не лишила их этих "более слабых" существ, без которых их собственное могущество немыслимо. Последний раз переходя на жаргон Спенсера, можно сказать, что приспособленным нужны неприспособленные так же, как паразиту нужен хозяин, чтобы выжить. Но неприспособленным вовсе не нужны приспособленные – даже как источник благотворительности, – они прекрасно могут обойтись без них.

ПРИСПОСОБЛЕННОСТЬ И ФАШИЗМ.

С 1850 г. пропагандисты разыграли немало вариаций на тему о биологическом неравенстве в оркестровке теории Менделя (тоже искаженной). В 20-х годах, после первой мировой войны, была сделана попытка соединить эту тему с националистическими страстями, порожденными конфликтом, и, таким образом, смешать в одну неразличимую кучу нацию, расу и вид. В широко известной тогда книге – из тех, которые читают "осведомленные люди", – доктор Сэмюэл Дж. Холмс, биолог, замечал:

"Хотя у многих наших эмигрантов прекрасное происхождение, возникают серьезные сомнения относительно того, соответствует ли большинство греков, южных итальянцев, португальцев, сирийцев и турок общему интеллектуальному уровню народов нордической расы"[27].

Позднее человек по имени Гитлер, хоть и не был ученым, придерживался таких же взглядов на народы многих стран.

С углублением социального кризиса в середине 30-х годов стало возможным говорить в мрачных тонах обо всем человечестве. Биологические факты не изменились, но в период отчаяния мрачные выводы казались более убедительными. И доктор Алексис Каррел поспешил их изложить.

"Большинство цивилизованных людей обнаруживают лишь какую-нибудь примитивную форму сознания. Они способны выполнять несложную работу, которая в современном обществе обеспечивает человеку выживание....Они породили громадные стада детей со столь же низким умственным развитием"[28].

Я немного спотыкаюсь на этом отрывке, потому что не привык к идее детских стад, однако замечаю, что на этот раз неполноценными автор считает не только греков, сирийцев или турков, а "цивилизованных людей" вообще. Доктор Каррел предоставил своим читателям возможность смотреть с презрением на каждого человека.

Ученым-двойникам Холмсу и Каррелу принадлежит также и заслуга освещения самого темного закоулка псевдодарвинизма. Вы помните, что Спенсер обличал социальные реформы за замедление процесса отсева неприспособленных. Ну что ж, если замедлять этот процесс нежелательно, тогда, возможно, следует его ускорить. Если "неприспособленные" действительно тормозят прогресс, то от них, конечно же, нужно как можно скорее избавиться. Доктор Холмс предлагает "ввести некоторые меры для поощрения расового самоубийства у тех, кого природа скупо наделила желанными дарами"[29].

А доктор Каррел писал:

"Прежде человек выживал только благодаря своей способности приспосабливаться. Современная цивилизация с помощью гигиены, удобств, хорошей пищи, спокойной жизни, больниц, врачей и медсестер продлила жизнь многим людям с физическими недостатками. Эти хилые существа и их потомки в значительной мере способствовали ослаблению белой расы. Возможно, нам следует отказаться от этой искусственной формы здоровья и стремиться только к естественному здоровью, следствию превосходной способности к адаптации и врожденной сопротивляемости к заболеваниям"[30].

В самом деле, "возможно"! Осмотрительное и необходимое "возможно", так как большинство читателей доктора Каррела содрогнулись бы от ужаса, если бы хоть на мгновение увидели последствия подобных доктрин. Для коллаборационистов характерно то, что, уклоняясь от совершения преступлений, они подготавливают для них идеологическую почву. То, что проповедовал Каррел, исполнили нацисты: организованное уничтожение целых народов, известное под отвратительным эвфемизмом "геноцид". На харьковском процессе сотрудник немецкой тайной полевой полиции Рецлаф показал, что его учили, будто "народы СССР, и в частности русские, относятся к низшей расе; большинство из них следует уничтожить, а меньшинство – использовать в качестве рабов крупных немецких землевладельцев"[31].

Прежде чем нацисты усовершенствовали технику массового уничтожения, они подходили к этой задаче так:

"После автоматной очереди я увидел, что несколько женщин, шатаясь и беспомощно размахивая руками, с душераздирающими воплями бросились к стоявшим немцам. Немцы расстреливали их из пистолетов... Матери, потерявшие от страха и горя рассудок, с криками бегали по поляне, прижимая к груди детей и ища спасения. Гестаповцы вырывали детей у матерей и, раскачав их за ноги или за руки, бросали в яму. Если матери бежали за ними, их пристреливали"[32].

Разве есть более страшные признаки вырождения, чем массовое избиение детей? Конечно же, нет; но прежде чем погрязнуть в подобных преступлениях, нужно научиться смотреть на детей как на "стада". Каррел и Рецлаф стоят так близко друг к другу, что между ними с трудом помещается пфеннинг. А между псевдодарвинизмом и фашизмом нельзя просунуть даже страницу "Социальной статики".

После событий 1848 г. прошло сто с лишним лет. Может показаться, что ясный горизонт ранних надежд растаял в зловещем мраке. Так могут подумать многие, но не те, кто познал тайну современной истории: движение простых людей по пути прогресса. Это движение народов, крепнущее и ширящееся по всему миру, показывает несостоятельность и клеветы Гревиля, и мрачной лженауки Ницше, и хромающих домыслов Спенсера. Оно уже смело и сметает нацистов, превращая борьбу за существование в победу и торжество разума, а легенду о джунглях – в реальность подлинной цивилизации.

Человек преобразует мир.

Глава четвертая.

О ТОМ, ЧТО ЕСТЬ ВЫСШИЕ И НИЗШИЕ РАСЫ.

В американской политике существует традиция, требующая, чтобы кампании по выбору президента как можно больше напоминали цирк. Эта традиция свидетельствует об определенной жизнерадостности при подходе к проблемам, которую, пожалуй, можно назвать нашей национальной чертой. Однако выборы – дело серьезное, и мы вправе осудить традицию, заставляющую кандидатов, и особенно кандидатов оппозиции, превращаться то в акробатов, то в клоунов, то в знахарей.

Предвыборная кампания 1944 г. несколько отличалась от предшествующих. Умопомрачительность акробатики, злобность клоунады и надувательство в торговле снадобьями превзошли все виденное ранее. Во всей этой шумихе внимательные слушатели могли различить резкие тона, характерные для немецкой политики накануне прихода к власти Гитлера.

Конечно, трудно было на глазах у всех открыто нападать на человека, который одновременно был президентом и главнокомандующим вооруженными силами. К тому же граждане, трижды избиравшие его на эту должность, вряд ли могли поверить в якобы совершенные им беззакония. Поэтому стратеги оппозиции выбрали в качестве главной мишени другого человека, иностранца по происхождению, профсоюзного деятеля по профессии. Выбор был точным, ибо стратеги хотели вызвать наимощнейший взрыв ненависти у наибольшего числа людей. Они были на волосок от успеха.

Жертвой этой стратегии стал Сидни Хиллман, председатель Объединения американских рабочих, занятых в производстве одежды, и председатель комитета политического действия в Конгрессе производственных профсоюзов. В ходе предвыборной кампании он не совершил ничего необычного: он выставил своего кандидата и активно способствовал его избранию. Однако господин Хиллмаи был представителем той либеральной рабочей организации, к которой реакционеры относятся особенно враждебно. Одновременно он не был защищен от излюбленного способа нападения фашистов, так как был евреем.

В октябре 1944 г. около трех миллионов американцев получили бесплатные почтовые открытки за подписью некоего Базби, конгрессмена из Иллинойса. На лицевой стороне открытки на самом видном месте была напечатана краткая биография Хиллмана, который, согласно легенде, "родился в России... женился на Бесси Абрамович... создал коммунистический комитет политического действия в Конгрессе производственных профсоюзов". На обратной стороне открытки помещалось следующее обращение: "Это твоя Америка. Неужели ты хочешь отдать ее Сидни Хиллману?".

В американской политической жизни открытое преследование человека за то, что он еврей, до сих пор остается одним из табу. Во всяком случае, некоторые приличия в этом отношении соблюдаются. Поэтому составитель открытки мог указать на этот факт только косвенно, упомянув девичью фамилию миссис Хиллман. Таково воздействие политики на учтивость.

Чтобы составленное по этому рецепту варево было достаточно ядовитым, автор влил в него содержимое другой гитлеровской склянки – антикоммунизма. Господин Хиллман "родился в России" и, следовательно, мог усвоить свойственный этой стране радикализм. Почему ему не выпало счастье родиться в Великобритании, где он мог бы проникнуться духом иерархии, порожденной разной степенью приспособленности? Господин Хиллман возглавляет "коммунистический" комитет политического действия в Конгрессе производственных профсоюзов. Какие еще доводы нужны логике? Оказывается, нужны. И не только ей, но и избирателям.

* * *

Ораторы, авторы передовиц и кандидаты высокомерно верят в могущество слов. Они думают, что определенные удачно найденные слова, расположенные в определенном верно угаданном порядке, при многократном повторении способны произвести неотразимое впечатление. Любому фразеру и рекламному агенту кажется, что стены Иерихона рухнут при звуке его трубы. Если голос у трубы мощный, то иногда это случается. Но иногда у трубачей от натуги просто лопаются щеки. Пожалуй, человечество от этого только выигрывает.

В журнале "Конгрешионал рекорд" от 12 сентября 1944 г. на странице 7709 можно обнаружить одну из подобных попыток повалить стены. Однако здесь к звукам трубы примешивались нотки антисемитизма. Я приведу всю беседу:

Миссис Люс: Господин спикер, я прошу у палаты представителей всеобщего согласия на десятисекундное выступление.

Спикер: Есть ли возражения на запрос представительницы от Коннектикута?

Возражений не было.

Миссис Люс: Господин спикер, рассейте наши подозрения относительно Сидни.

Это было самое короткое выступление за всю историю палаты представителей. И одно из самых разоблачающих.

15 декабря 1944 г. представительница штата Коннектикут получила аудиенцию у папы Пия XII. Ее слова дошли до нас в сообщении Ассошиэйтед Пресс, которая облекла их в строгую форму косвенной речи:

"Республиканка Клара Бут Люс (штат Коннектикут) сказала, что женщины всегда меньше мужчин верили в мир, навязанный силой, и больше – в мир, построенный на основе понимания и милосердия".

Все ли женщины?

* * *

В январе 1946 г. сенат Соединенных Штатов готовился обсудить законопроект о занятости. Поступило предложение представить законопроект на рассмотрение сената, и это предложение было встречено обструкцией. Надо заметить, что обструкция – чисто парламентский прием, придуманный для того, чтобы помешать принятию законопроекта, который при голосовании обязательно прошел бы. Оппозиционное меньшинство может помешать утверждению законопроекта при условии, что его представители добровольно подвергнутся тяготам бесконечного говорения. На самом деле бесконечно говорить невозможно, ибо через некоторое время сенаторы преспокойно отказываются от своей уловки и переходят к другим вопросам.

Обструкцию против законопроекта о занятости возглавил сенатор Билбоу из Миссисипи. По его высказываниям можно судить о том, какие политические принципы определяют его поведение. Вот одно из наиболее интересных.

Сенатор Джонсон из Южной Каролины: "Я хотел бы задать сенатору из Миссисипи один вопрос. Не думает ли он, что для процветания страны было бы полезным, если бы удалось провалить 60 или даже 75 процентов всех законов, принятых палатой представителей и сенатом?".

Сенатор Билбоу: "Я всегда считал, что провалить закон гораздо лучше, чем принять его"[33].

Но в данном случае нас больше интересуют социальные взгляды сенатора и отношение к ним сената. Ниже мы еще раз столкнемся с некоторыми из них. А сейчас мне хочется процитировать точно по "Конгрешионал рекорд" первый абзац из письма, отправленного сенатором Билбоу по его собственному признанию некоему доктору Джеймсу А. Домбровскому:

"Глубокоуважаемый Домбровский! (Смех).

Мой приятель из Джексона, штат Миссисипи, недавно переслал мне те два грязных листка, которые ваша антиамериканская, коммунистическая, нечистокровная, ратующая за социальное равенство негров группа рассылает по всей стране в безумном желании состряпать юридическое дело против права и прерогативы сенатора или сенаторов Соединенных Штатов устраивать обструкцию тем нежелательным законам, которые предлагаются вниманию этой великой организации"[34].

Содержание данного отрывка не вызывает удивления, если помнить о том, кто его автор. Удивляют начальные слова:

"Глубокоуважаемый Домбровский! (Смех)".

Иначе говоря, при упоминании фамилии "Домбровский" в сенате Соединенных Штатов раздавался смех.

* * *

В Польше, около Майданека, нацисты построили огромный лагерь смерти[35]. За колючей проволокой находилось множество зданий, но два из них представляют особый интерес. В одном был обнаружен склад одежды, снятой с жертв, – страшная свалка, в которой было все, от мужских костюмов до детских башмачков.

В другом здании было три комнаты. В первой заключенных заставляли раздеться, во второй их пропускали через душ, а в третьей ставили так тесно друг к другу, что невозможно было упасть. В эту комнату были проведены три трубы и, кроме того, было отверстие, через которое конвойный мог наблюдать происходящее внутри.

Когда в комнату загоняли не менее 200 человек, внезапно из труб начинал сыпаться дождь кристаллов. Соприкасаясь с воздухом, эти кристаллы выделяли смертельно ядовитый газ. Глядя через отверстие, охранник должен был определить момент гибели всех двухсот человек – обязанность для него, несомненно, приятная.

Через некоторое время трупы погребали, слой за слоем, в огромных рвах. Но когда волна сражений отхлынула на запад, нацисты стали пытаться скрыть все следы своих преступлений. Для этого они выстроили крематорий, пять расположенных в ряд печей, каждая из которых могла вместить человеческое тело. Тела подавались в печи ковшами соответствующей формы и размера. Сначала кремация шла медленно, так как в печах не хватало жару. Но затем с помощью нацистской "науки" температуру в печах удалось поднять до 1500 градусов по Цельсию, и печи начали сжигать до 2000 трупов в день. Таким способом в Майданеке было уничтожено не менее 1 500 000 человек.

Однажды вечером, когда печи работали полным ходом, мимо проводили группу вновь прибывших заключенных. Это было ошибкой, так как узникам не полагалось знать о подобных вещах. Случайно здесь же оказался нацистский комендант. Среди заключенных была женщина, которая, увидев, какая судьба их всех ожидает, громко закричала. Комендант приказал ей замолчать, но у нее уже началась истерика. Тогда последовала новая команда – и два охранника схватили женщину и бросили живьем в печь. Ярко вспыхнули загоревшиеся волосы, раздался последний ужасный вопль. Потом тишина, тишина, тишина фашистской смерти.

Эти эпизоды складываются в узор таких событий, которые не принадлежат исключительно прошлому, а могут произойти и сейчас. Существует прямая, непосредственная связь между бесплатной почтовой открыткой, коварным лозунгом, смехом сенаторов и фабрикой смерти в Майданеке. Именно этой дорогой шла фашистская Германия.

Как путешествия не начинаются с конечных пунктов, так и самый отъявленный расист не может сразу построить лагерь смерти. Перед ним – долгий путь к цели, и он надеется захватить вас с собой. Ведь если вы с ним не пойдете, ему туда никогда не добраться.

Поэтому он пользуется любой насмешкой и нашептыванием, пустой болтовней и беспечной беседой, различными заведениями "для узкого круга", системой квот в школах и колледжах, тайными пунктами в уставах клубов и студенческих организаций, тысячами фальшивых проявлений неравенства, на которых держится проводимая им кампания. Он играет на человеческом тщеславии, на стремлении обманутых и разочарованных людей хоть в чем-нибудь почувствовать свое превосходство. Но нашему обществу этого, как видно, мало, и оно внушает расовые предрассудки детям, еще не успевшим ни в чем разочароваться.

Таким образом, расисты поставили перед нами огромную и страшную проблему. По грандиозности эта проблема может сравниться только с проблемой полной перестройки общества. В борьбе с расизмом мы должны использовать любое действенное оружие: избирательное право, чтобы удалить расистов с арены общественной жизни; законодательство, чтобы запретить подобную практику; образование, чтобы освободить людей от развращающего влияния мифа. Это вопрос личной безопасности. Ибо социальное неравенство во всех своих проявлениях – от сегрегации до массовых убийств – всегда приводит к потреблению тех, кто не желает жить и умереть рабом.

ПОСТУЛАТЫ ПРЕДРАССУДКА.

В той мере, в какой понятие расы вообще научно применимо, оно применимо как способ классификации человеческих существ по их отдаленным истокам. Таким путем этнограф может, скажем, проследить (по крайней мере предположительно) перемещение народов в далекие века, предшествовавшие записанной истории. Сравнивая черепа и геологические пласты, в которых они были найдены, он может узнать и кое-что об эволюции homo sapiens. Но уважающий себя этнограф никогда не будет представлять пилтдаунского человека "зловещим", а кроманьонца – "дружелюбным".

Что такое классификация? Это в каком-то смысле регистрация факта – а именно того факта, что определенное число индивидов обладает одним или несколькими качествами сообща. Кроме того, это инструмент, выполняющий в качестве такового функцию точки отсчета, вокруг которой можно строить систему знаний. Изучающие химию, ботанику, зоологию при всей головоломке, какую им задают всевозможные виды и подвиды с их неудобоваримой терминологией, тем не менее признают, что без этой классификации соответствующую область знания так и не удалось бы систематизировать.

В качестве инструментов для приведения знаний в систему различные классификации обнаруживают различную степень эффективности. Простого факта, что такой-то класс существует или может быть выделен, еще недостаточно. Полезность, а тем самым научная значимость выделения того или иного класса возрастают пропорционально количеству знания, которое можно с его помощью привести в систему. Никто не мешает создать класс "желтых вещей", куда войдут, среди прочего, нарциссы и сера. Можно будет утверждать, что такой класс существует, но его значение окажется ничтожным. Так мало можно сказать о представителях этого класса на основании факта их вхождения в него, что едва ли здесь вообще достигается какая бы то ни было организация знания. Класс существует, однако он относительно, а может быть и абсолютно, бесполезен.

Но вот объединение крыс, белок и бобров в один класс "грызунов" очень полезно. Несмотря на значительное различие внешнего вида этих животных, они имеют одинаковое строение зубов, и между прочим это строение их зубов может очень многое объяснить в их поведении и образе жизни. Так что многое из того, что мы знаем о крысах, белках и бобрах, может быть систематизировано вокруг этой классификации. Класс существует и является полезным научным инструментом.

Вы, наверное, заметили, что, избрав строение зубов как основу для классификации, мы сумели систематизировать так много знания вокруг такой мелочи. Структура зубов в нашем примере – хорошая иллюстрация того, что мы называем "сущностными свойствами". Это – ключевые свойства; они лучше любых других проясняют, чем являются вещи и что они делают. Наоборот, свойство "желтый" совершенно бессильно объяснить природу нарциссов и серы, между которыми, по сути дела, только внешнее сходство. В своих сущностных свойствах они глубоко различны.

Желая систематизировать знание, вы постараетесь поэтому строить свою классификацию на сущностных свойствах. Вам надо будет выделять классы, представители которых имеют максимальное сходство между собой и максимальное отличие от представителей других классов. Однако предположим, что вместо организации знания вы вознамерились организовывать невежество и предрассудки. Вам тогда надо будет поступать как раз наоборот. Вы должны будете отбирать несущественные свойства, отбрасывая сущностные. Вы должны будете совершенно обойти вопрос о реальном сходстве представителей группы между собой. Вы должны будете создавать расплывчатые и текучие классы, чтобы включать в них каких угодно индивидов на ваш выбор. Устроив все таким образом, вы сможете приступать к удалению определенных представителей из данного класса или к введению в него других, маневрируя в зависимости от тактической надобности. Подобно нацистам, вы сможете сделать из японцев "арийцев", а из русских – "азиатов". А что, если наука ни при какой натяжке не в состоянии отождествить ваши классы с расами? Велика беда! Ведь вы систематизируете не знание, а предрассудки; вы распространяете не просвещение, а ненависть. А главное, вы в корне развращаете умы людей, приучая их презирать науку и доверяться мифу.

Поэтому, когда расист вступает на эту звериную тропу, которая обязательно кончится строительством лагерей смерти, он отделывается от всякой науки и всякой логики. Основой для расовой классификации он делает не сущностное свойство, а такое, которое по его расчетам вы сможете легко распознавать, а после необходимой тренировки и ненавидеть. И надо сказать, что нет более бросающегося в глаза свойства, чем цвет человеческой кожи, а из черт лица – более явственной, чем форма носа. Стоит открыть глаза, и мы заметим, что у одних кожа желтая, у других коричневая; что одни носы крючковатые, другие плоские. Запас интеллигентности, необходимый для констатации этого, не больше запаса, необходимого для разглядывания чего-нибудь прямо в упор. Если теперь вас удастся научить ненависти к желтой коже и черной коже, крючковатым носам и плоским носам, вы одним скачком сможете превратиться в законченного расиста. И для этого вам не понадобится вовсе никакой интеллигентности.

Отсюда ясно, что расизм и наука едва ли имеют между собой что-то общее, кроме использования нескольких одинаковых терминов, да и эти термины расисты так безжалостно обработали, что всякий разумный смысл в них оказался погребен под толщей злоупотребления. Больше того, сила расизма так возросла, а его определения стали такими дикими, что честные ученые недоумевают, вправе ли они еще употреблять прежнюю терминологию. Ведь если расисты фанатически убеждены, что евреи, например, составляют особую расу, то ученым, со своей стороны, очень хорошо известно, что ничего такого евреи не составляют. А если многие тысячи людей принимают прежнее значение слов, то какой толк ученому применять слово "раса" в собственном, более строгом и спокойном смысле? Он неизбежно почувствует, что немало выиграет, если начнет пользоваться просто каким-нибудь другим словом.

Однако такая точка зрения будет ошибкой. Это будет значить, что мы примиряемся с правом расистов злоупотреблять терминами и насиловать их значения, а такого права, по-моему, ни у кого нет. Наоборот, надо ввязаться в борьбу, надо отстоять словарь. Вместо предоставления новых языков для заучивания, мы должны приучить людей к научному употреблению языка, какой у них уже есть. Если расы существуют, то давайте уж выясним, в каком смысле они существуют. Если существуют наследуемые характеристики, то давайте с такой же определенностью выясним, что это за характеристики. Но, главное, попробуем понять предпосылки, на которых покоится вся позиция расистов.

Что утверждает расизм? Он утверждает, что есть опознаваемые по определенным физическим чертам группы человеческих существ, которые простым фактом своего существования представляют определенную угрозу для остального человечества и которые человечество может поэтому с полным правом изгонять, наказывать, а то и уничтожать. Чтобы обосновать это утверждение, расистам по сути дела пришлось бы доказать следующие тезисы.

1. Что определенные группы людей настолько непохожи по своей природе на остальное человечество, что их поведение тоже в корне аномально.

2. Что эти черты поведения передаются по наследству, так что ни один представитель данных групп не может быть их лишен и никогда не в силах отделаться от них.

3. Что по крайней мере некоторые из этих черт "дурны", причем "дурные" черты доминируют.

4. Что другие группы, представители которых обладают "хорошими" чертами, должны тем самым по праву господствовать над группами, представители которых обладают "дурными" чертами.

Чуточку размышления – и вы увидите, что именно таких тезисов должен придерживаться расист. Свое желание изолировать меньшинства и подвергнуть их разнообразной дискриминации ему надо подпереть каким-нибудь принципом, вот он и апеллирует к нравственному превосходству своей собственной группы над другими. Даже если признать этот его тезис, все равно можно будет поставить ему на вид, что более высокой группе следовало бы довоспитать более низкую до своего уровня. Но расист воспитывать не хочет; он хочет давить. Он поэтому держится взгляда, что черты поведения низшей группы неустранимы, потому что врожденны. А если врожденны, то должны быть связаны с природной сущностью группы, причем эта природная сущность должна в корне отличаться от природной сущности других групп. Различию этому можно придать такое значение, что представители "низшей" группы покажутся людьми только во внешнем подобии, но не в реальности. Один убежденный нацист был совершенно уверен, что его жертвы едва отличимы от животных. Остальной мир пришел к сходному мнению о нацистах. Таковы четыре постулата, на которых стоит расистская точка зрения. И хотя расисты – люди буйных страстей и скудного ума, они обнаруживают смутную осведомленность об этой сути своих взглядов. Чего они не знают и не хотят знать – это что все четыре постулата вместе с выводом из них ложны.

КРИТИКА РАСИЗМА.

Итак, перед нами четыре тезиса, чья истинность принимается на веру, и пятый тезис, служащий основанием для действия. Те четыре относятся к этому одному как посылки к заключению. Вообще говоря, если какая-либо посылка в доказательстве оказалась ложной, заключение становится еще не ложным, а всего лишь сомнительным: оно может оказаться истинным по каким-то другим основаниям. Но в рассматриваемом нами доказательстве никаких других оснований не может быть. Ведь, аналитически раскрывая суть расистских постулатов, мы выбирали только посылки, чья истинность должна обязательно предполагаться, чтобы заключение оказалось истинным. "Чтобы Д, – говорили мы, – оказалось истинным, А, Б, В и Г заранее должны быть обязательно истинными". А отсюда мы уже вправе заключить, что если А, или Б, или В, или Г ложны, то ложно и Д. Иными словами, нам достаточно доказать ложность одного из этих постулатов, чтобы доказать ложное заключение. На самом деле все четыре постулата ложны. Непонятно, куда девать излишек.

Я в таком случае предлагаю брать эти постулаты один за другим в том порядке, в каком они приведены, и подвергать анализу. Преимущество такой процедуры заключается в том, что она полностью выявит внутреннюю абсурдность расистских взглядов. Дело в том, что, по-моему, недостаточно подобрать какое-то количество фактов в пользу противоположных взглядов. Доводы станут намного убедительней, когда мы покажем, что расизм не только противоречит фактам, но и любой разумной мерке представляет собой нелепость. Итак, примемся за первый постулат.

1. Определенные группы людей настолько непохожи по своей природе на остальное человечество, что их поведение тоже в корне аномально.

Когда какие-нибудь две группы в корне отличаются друг от друга, это различие касается их внешности, их действий и их отношений с остальным миром. В такой ситуации представители одного класса похожи друг на друга гораздо больше, чем на представителей других классов. Львы, например, коготковые животные, а лошади – копытные. Их внешний вид, образ жизни, отношения к остальному миру соответствующим образом различаются. Они не могут спариваться между собой; они не могут даже жить сообща, поскольку лев будет рассматривать лошадь как лакомую пищу, а лошадь льва – как опасность, от которой надо бежать. Очевидно, мы имеем здесь два в корне различных животных типа. Если удастся доказать (а это явно не удастся), что расовые различия подобны различию между львом и лошадью, расизм может рассчитывать на некоторое научное обоснование.

Возьмите теперь другой пример. Если бы вам пришлось сравнивать тигра с леопардом, вы немедленно обнаружили бы на первом характерные полосы, на втором – пятна. Однако вы заметили бы также, что у тигра с леопардом очень значительные сходства. Оба коготковые животные и оба принадлежат к семейству кошек. Сверх того оба относятся к тем представителям этого семейства, которые способны рычать, тогда как другие умеют только мурлыкать. Взвесив существенность этих разнообразных свойств, вы увидите, что, хотя полосы тигра и пятна леопарда представляют наглядное средство для различения обоих видов, эти свойства имеют не такое уж большое отношение к их поведению. Их природа и образ жизни определяется их принадлежностью к семейству кошек. Если удастся доказать, что расовые различия подобны различию между тигром и леопардом, расизм окажется лишен какой бы то ни было научной базы.

В представлении сенатора-антрополога Бильбо расовые различия подобны различию между лошадью и львом:

"Я сказал, что сегрегация – закон природы. В природе сегрегация совершенно естественна. Она естественна в мире животных. Что-то не видно, чтобы лошади на лугу смешивались с коровами. Нет, коровы сами по себе идут сюда, лошади сами по себе – туда. Свиньи и овцы держатся врозь. Свиньи ходят сами по себе, овцы – сами по себе. Этот общий закон относится и к человеческой расе. Люди монгольских рас сплачиваются между собой. Они женятся друг на друге и хотят жить вместе и заниматься делами вместе. То же индейцы. Только негритянская раса, насколько я знаю, стыдится своей расы и стремится получить для себя социальное равенство с белой расой. Ее вожди в своем большинстве проповедуют, что сегрегация, смешение и взаимные браки между белыми и черными, – единственное разрешение расовой проблемы в нашей стране"[36].

Сенатор О'Дэниел соглашается с ним во всем, кроме вопроса о самоощущении негритянской группы:

"Техас – дивный штат. Заявляя это, я прошу не истолковывать никакие мои слова против ФЕПС в смысле посягательства на права цветной расы. На Юге мы любим цветных и они любят нас. И мы, и они держимся своего места. Не знаю, что бы мы делали без них или они без нас. Мы хорошо уживаемся, мы только не живем вместе. Мы не заключаем браков между собой. Цветные в Техасе горды своей расой. Они так же гордятся своей расой, как белые гордятся своей расой"[37].

Сенатор Джонстон переходит от науки к теологии:

"Я замечаю, приезжая в Нью-Йорк, что цветное население сосредоточивается в Гарлеме. Это объясняется врожденным инстинктом. Можно убедиться что представители одной расы группируются вместе; им хочется быть вместе. Они не хотят, чтобы с ними смешивались другие расы. Просто-напросто такова человеческая природа. В прошлом тоже всегда было так. Обсуждаемый законопроект (ФЕПС) – попытка изменить то, что создал Бог. Не мы так устроили. Бог сделал мое лицо белым, какие-то другие лица – желтыми, какие-то – черными. От меня это не зависит. Конгресс не может изменить это положение вещей"[38].

Следует сказать, что свойства, служащие ученым основой для различения рас, в основном физической природы; сюда входит рост, форма черепа, цвет кожи, глаз, волос, строение и количество волос. Согласно расизму, который тоже в каком-то смысле опирается на эту основу, наиболее усовершенствованное человеческое существо должно быть примерно шести футов роста, с продолговатым черепом, со светлыми и волнистыми волосами. Отклонения от этой нормы, смотря по их степени, наткнутся на разное по интенсивности неодобрение.

Таковы предполагаемые отличия. Из них расисты надеются дедуцировать определенные черты поведения. Они верят, например, что лицо с курчавыми волосами и негроидной кожей будет также и ленивым; что человек с черными волосами, смуглым цветом лица и орлиным носом будет склонен к ростовщичеству в деловых вопросах. Расисты напичканы реальными и фантастическими примерами, которые они будут приводить ad nauseam в подтверждение своих убеждений. У них наготове и примеры другого рода, не столь многочисленные и менее яркие, которые они приведут в качестве "исключений" для утешительной демонстрации своей полной объективности. Однако в научном отношении все эти старания напрасны. Первым набором примеров никакое правило не доказывается, а потому и второму набору примеров тоже не для чего служить исключением.

Какая вообще связь может существовать между тем, как люди "выглядят", и тем, как они себя ведут? Что вообще можно предсказать об их поведении, основываясь на голом факте цвета кожи, фактуры волос и роста? Совершенно ясно, что ничего здесь не предскажешь. Если высокие и белокурые люди – "нордические", как их раньше называли, или "арийцы", как их называют теперь, – в силу одного этого добродетельны и интеллигенты, то, знаете ли, добродетель в наши дни стала исключительно легким делом. Если низкорослые и черные тем самым порочны, то порок для них неизбежен. Их нечего осуждать, как их самозванных нравственных антиподов нечего хвалить.

Найдя непростым делом установление связи между цветом кожи и характером, некоторые расисты возложили свои упования на форму и размер головы. Крупный череп должен вмещать большой мозг, а большой мозг, казалось бы, даст человеку лишнюю способность думать. Но увы, надежды тщетны! Самый большой мозг, какой обнаружен до сих пор, принадлежит идиоту, тогда как у нескольких людей великого ума мозг был довольно-таки небольшим. Объем человеческого мозга и форма человеческой головы не имеют ровно никакого отношения к интеллигентности.

Точно так же абсолютно невозможно соединить различающие расы физические атрибуты с какой бы то ни было доброкачественностью или злокозненностью поведения. В еще большее замешательство приводит тот факт, что не удается обнаружить группы, поголовно обладающие хотя бы заданными физическими атрибутами. Рост колеблется внутри групп: негры шиллук, живущие у истоков Нила, почти двухметрового роста, тогда как соседствующие с ними коричневые пигмеи не достигают и полутора метров. Высокие люди живут рядом с низкорослыми по всему свету[39]. Форма головы колеблется внутри групп: длинноголовых и круглоголовых можно найти среди, например, американских индейцев или народов Малой Азии – даже среди близких родственников.

Что до цвета кожи, то здесь факты самые примечательные. В географическом аспекте можно говорить, что самые темные кожи обнаруживаются в западной Африке, самые светлые – на северо-западе Европы, а самые желтые – в юго-восточной Азии. Но, оказывается, это лишь крайние пределы, а не нормы, потому что по большей части кожи людей мира имеют промежуточные оттенки. По всей вероятности, эти промежуточные оттенки представляют общий прототип, а крайности – позднейшее развитие. В этом плане всякая расовая классификация, опирающаяся на цвет кожи, даст диаметрально противоположные результаты в том, что касается направления эволюционного развития.

Больше того, теперь известно, что цвет кожи определяется двумя химическими составами, один из которых (каротин) вызывает желтоватую окраску, другой (меланин) – коричневатую. Известно также, что у каждого из нас кожа содержит эти химические вещества, хотя и в различном соотношении. Эти колебания в сочетании с окраской, создаваемой подкожными кровеносными сосудами, и объясняют всякое наблюдаемое разнообразие.

Мне кажется поразительным, что единство человечества громко говорит о себе в тех. самых характеристиках, которые, казалось бы, разделяют нас. Мы можем быть черными, белыми и желтыми, но у всех нас есть и меланин, и каротин. Мы братья и по коже, н по внутреннему строению.

Так что за расистскими категориями стоит очень шаткая логика. Представители каждой группы таковы, что они разделяют с представителями других групп даже те свойства, которые присущи, по-видимому, только им. Общая основа каждой группы такова, что ровным счетом ничего нельзя из нее вывести относительно поведения ее представителей. Расовые классификации, таким образом,. не служат организации знания и не подразделяют людей на группы со сколько-нибудь значимыми характеристиками. Короче говоря, они относятся как раз к таким классификациям, которые, мы сказали, годятся только для организации незнания. Разве в таких изобретениях можно почерпнуть хоть какое-то основание для разумного самоуважения?

Провал расовых классификаций объясняется, естественно, тем обстоятельством, что люди живут не цветом кожи, формой головы или количеством волос, а теми качествами, которые делают их людьми. Делите людей как хотите и на каком угодно основании, между ними всегда будет больше сходства в силу их общей человечности, чем искусственно проведенных различий на основании отобранных вами свойств. У них одинаковая анатомия, одинаковая физиология, одинаковая психология. У них одни и те же основные экономические потребности, одно и то же стремление к товариществу и игре. Ни один из них не безразличен к условиям окружения, и для всех существует возможность стать лучше или хуже. Это имел в виду Шекспир, когда заставил своего Шейлока сказать:

"Разве у еврея нет глаз? Разве нет у еврея рук, членов, измерений, чувств, привязанностей, страстей? Питает та же пища, ранит то же оружие, поражают те же болезни, лечат те же лекарства, греют и студят те же зима и лето, что христианина? Если вы нас колете, разве у нас не течет кровь? Если щекочете, разве не смеемся? Отравляете – разве не умираем? И если вы обидите нас, разве мы не отомстим? Если мы подобны вам в остальном, то уподобимся и в этом"[40].

Эта последняя фраза – очень глубокое добавление; ибо на человеческое поведение действует, независимо от расы, не только анатомия и физиология, но и общество, т. е, поведение других людей.

Перед лицом широкой общности человеческих характеристик совершенно невероятно, чтобы расовые различия оказались хоть в каком-то смысле основополагающими. Будь они таковыми, нам пришлось бы предположить, что природа взяла на себя труд создания одной и той же анатомии, одной и той же физиологии несколько раз с крошечными различиями, начиная каждый раз заново после очередной попытки. Ничего подобного явно не происходило. Различные человеческие группы явно имеют общее происхождение. Их различия явно не первичны, а представляют собой довольно-таки позднее развитие на шкале эволюции. И, словно всего этого было еще мало, природа настолько перетасовала за пятьдесят тысячелетий различные "породы" за счет смешанных браков, что едва ли можно найти хоть одного представителя какой бы то ни было чистой расы. Мы отбрасываем поэтому первое из утверждений расистов, что определенные группы людей так непохожи по своей природе на остальное человечество, что их поведение тоже имеет коренные отклонения. Природа и поведение людей в самом широком смысле одинаковы. И если, как иногда говорят расисты, каждому свойственно держаться подобных себе, то отсюда должно следовать, что верховный долг людей – держаться друг друга. Логика стоит не за фашизм, а за демократию. Вот почему, мне кажется, фашисты предпочитают мыслить кровью.

МИФОЛОГИЯ КРОВИ.

Возьмем теперь второй постулат расистов.

2. Эти черты поведения передаются по наследству, так что ни один представитель данных групп не может быть их лишен и никогда не в силах отделаться от них.

Из всей мистики, которая зачумляла человечество бесчисленные годы, мистика крови, наверное, самая фанатичная. И недаром: кровь – гениальная жидкость, без которой ни одному из нас не жить. Поэтому и драгоценная. Кровь тесно связана с нашим физическим существованием и потому интимна. Она течет под кожей и потому сокровенна. Нечто драгоценное, нечто интимное, нечто сокровенное – любому мистицизму ничего больше и не надо.

Сверх того, кровь имеет долгую историю в качестве поэтической метафоры. Ее заставляли символизировать как жизнь, так и пожертвование жизнью, как искупление, так и проклятие, как вторжение нового, так и сохранение старого. Символ, способный указывать на такое множество противоположных вещей, великолепно отвечает потребностям тех, кто хотел бы придавать ему любой угодный им смысл. Затушевывая различие между метафорой и фактом, они могут выдать идею за описание реального мира. И они могут найти себе легковерных слушателей.

В феодальном обществе, где перед аристократами стояла проблема закрепления владений за семьей, было полезно считать, что собственность способна переходить от отца к сыну по праву "крови". Апологеты системы умели задрапировать в пестрые одежды этого мифа тот простой экономический факт, что каждая аристократическая семья являлась центром крупного земельного владения. При капитализме, когда источники богатства надо искать в управлении системами заводов и в доступе к крупным рынкам, идея (или символ) крови неизбежно должна была расшириться до охвата целых народов. Это распространение понятия было достигнуто в XIX в. за счет соединения идей "крови" и "нации". Граф Гобино, менее скандально известный как автор детективов, воздвиг свою теорию социального превосходства на национальных разделениях. XX в. осталось раскрыть механизмы сочетания "крови" с "расой".

Идея кровного родства по расе служила двум главным целям: она служила для наций извинением на случай осуществления ими иностранных завоеваний и в то же время позволяла разделять собственное население у себя в стране. Скажем, поскольку люди немецкой национальности и их потомки рассеяны по всему свету, для нацистов была очень полезной возможность заявлять, что Германия находится там, где есть германская "кровь". При всяком расширении территории рейха немцев, нововозвращенных в лоно отечества, можно было называть "спасенными" от ига чуждого народа низшей расы. Вермахт, несомненно, надеялся домаршировать до полного такого "спасения" всех лиц с немецким происхождением. Миру пришлось самому спасаться от этих спасителей.

В то же самое время нацисты упрочили свое владычество на родине, создав подозрительное разделение внутри собственного народа. Оседлав распространенный и фанатично поддерживаемый предрассудок, они взвалили на евреев вину за все ими же самими обостренные или спровоцированные бедствия. Быстрыми, хотя и незаметными, скачками началось ожесточение целого народа, и в конце концов люди, которые не были фактическими убийцами, дозрели до готовности по крайней мере наряжаться в одежду жертв.

Если исследование о социальных приложениях мифов "крови" недостаточно для демонстрации их лживости, несколько научных фактов должны привести к однозначному выводу. Прежде всего кровь делится на группы, однако эти группы не имеют ни малейшего отношения к расовой классификации. Они обнаруживаются у представителей любой мыслимой расы. Люди демократического склада ума, должно быть, испытывают некоторое удовлетворение, узнав, что у них одинаковые группы крови с австралийскими бушменами и американскими аборигенами. И чем-то вроде печати на единстве человечества может служить то наблюдение, что самая нужная при переливании часть крови – плазма, а она совершенно одинакова у каждого.

Во-вторых, носитель наследственных черт – не кровь, а биологические единицы, называемые "генами". Оказывается, что данные генетики, подобно всем другим научным данным, свидетельствуют больше в пользу единства человечества, чем его расовой иерархичности. Поскольку люди, скорее всего, имеют общее происхождение и поскольку на протяжении истории между человеческими сообществами практиковались смешанные браки, для различных народов по всему миру обладание определенным геном может быть зарегистрировано в сочетании с любой физической характеристикой. Поэтому, вознамерившись отграничить определенную "расу" на почве конкретных свойств, вы обнаружите, что все индивиды ввиду каких-то одних своих качеств подлежат зачислению в нее, а ввиду каких-то других – отчислению.

В-третьих, расизм пытается выдать за наследственные совершенно ненаследуемые черты поведения. Глухонемота и гемофилия определяются генами, но никакие данные не указывают на то, что подобным образом детерминируется политическое и социальное поведение. Если, например, постулировать существование гена прибыльности в капиталистическом смысле, то придется предположить, что феодалы и древние рабовладельцы мотивировались в своем поведении еще какими-то другими генами, которые перестали быть доминантными. Придется говорить, что гены капиталистического поведения находились при феодализме в рецессивной фазе или что они возникли благодаря мутации. Честное историческое описание социальных изменений уступит тогда место туманной и мифической прикладной генетике.

В чрезвычайно широких рамках унаследованной анатомии и физиологии человеческое поведение определяется влиянием окружения. Сильнейшее влияние оказывает само общество. Капиталисты существуют не благодаря каким-то особым талантам по части наследственности, а в силу конкретного общественного способа производства и распределения товаров. Тот же общественный способ определяет как появление, так и природу класса промышленных рабочих. Не генетика виновата, что эти классы таковы, каковы они есть, или что так называемые расовые группы оказываются привязаны к тому или другому классу. Даже господствующий фольклор признает этот факт, пропагандируя возможность восхождения от одного класса к другому.

Итак, только по социальным и никогда не по биологическим причинам негров "последними нанимают, первыми выгоняют", предоставляя им доступ по большей части к работе обслуживания. Только по социальным и никогда не по биологическим причинам евреев видишь по большей части связанными с несколькими конкретными профессиями и призваниями. И эти социальные причины не делают большой чести правителям общества, потому что негры обязаны своей участью чьему-то решению держать их в качестве громадного резервуара максимально дешевой рабочей силы, а евреи – желанию "арийских" бизнесменов устранить ловких конкурентов.

Но если нацисты подарили нам миф о "душе расы", предопределяющей ее поведение, то, надо признать, они подарили нам также и наиболее полное опровержение этой доктрины. В самом деле, когда они вплотную подошли к проблеме консолидации своего режима и мобилизации германского народа на завоевание других стран, они вовсе не доверились никакой возвышенной тевтонской личности и никаким первобытным шорохам леса. Наоборот, они захватили прессу, радио, школы, университеты, различные средства культуры и навязали им свою волю. Иначе говоря, они использовали каждое мыслимое средство воспитания в своем народе желаемых качеств.

Что бы ни говорила фашистская теория, фашистская практика откровенно признает, что социальное поведение обусловлено воспитанием. А если так, то мы с полным основанием можем ожидать, что от воспитания оно и изменится. Соответственно, если мы обнаружим у некоторых людей черты поведения, которые сочтем нежелательными, наш долг будет заключаться не в сегрегации или аннигиляции этих людей, а в устранении причин, идущих от окружения.

СУЩЕСТВУЮТ ЛИ "ПЛОХИЕ" РАСЫ?

Объединим два последних постулата, потому что оба они имеют дело с этикой:

3. По крайней мере некоторые из этих черт "дурны", причем "дурные" черты доминируют.

Другие группы, представители которых обладают "хорошими" чертами, должны тем самым по праву господствовать над группами, представители которых обладают "дурными" чертами.

Эта туманная мораль крайне неубедительна, потому что утопает самое для нас необходимое – знание о поведении конкретных людей. В ней явственно сказывается желание осуждать оптом и оправдывать оптом до всякого изучения действительного поведения. Кроме того, если невозможно сколько-нибудь точное обобщение физических характеристик расы, маловероятно, что мы больше преуспеем, обобщая ее нравственные характеристики. Нам будет достаточно мороки с установлением смысла "добра" и "зла" даже и без приложения этих терминов к целым группам людей и распоряжения их судьбами сообразно такому приложению. Нам доставит достаточно труда определение содержания нравственных принципов и без того, чтобы отягощать массы всеми терзаниями, какие способно изобрести ханжество. Осуществлению нравственных суждений мешает не столько общая "греховность" в качестве недостатка разумения, сколько тот глаз, в котором оказывается бревно, когда человек недоволен сучком в глазу другого.

Впрочем, по-моему, вопрос можно разрешить проще и без обращения к метафизическим тонкостям. Предположим, мы сравниваем поведение якобы низших рас с поведением якобы высших рас. Результаты настолько же очевидны, насколько отрезвляющи. Не негр и не еврей послали оскорбительную открытку или изобрели провокационный лозунг. Не негры и не евреи построили лагерь смерти в Майданеке. Нет, сделали все это "арийцы". За всю историю ни негры, ни евреи, ни представители какой бы то ни было "низшей" расы не принесли человечеству страданий, которые хоть отдаленно можно было бы сравнить со страданиями от самозванных "высших" рас.

Нравственный баланс, таким образом, как раз противоположен тому, что утверждает расизм. Если обладание всеми мыслимыми грехами есть добродетель, то расисты добродетельны. Если изобретение всяческих несправедливостей есть справедливость, то расисты справедливцы. Если купаться в чудовищной нечистоте значит быть чистым, то расисты чисты. Но к этим "арийцам" и всему их невыносимому отродью с гораздо большим основанием относится знаменитый приговор Джонатана Свифта: они "самая вредоносная раса отвратительных грызунов, какой природа когда бы то ни было допускала ползать по лицу земли".

Если уж группы людей действительно можно оценивать в нравственном смысле, то "людоедство" последних лет совершенно ясно показывает, кому какую оценку надо дать. Впрочем, пустимся еще в одно, последнее, предположение, самое дикое из всех. Предположим, что эти "арийцы" со всем их снаряжением из плетей, газовых камер и портативных виселиц, со всеми их издевками, высылками и сегрегациями тем не менее нравственно выше других групп. Даст им это их превосходство право покорять других, правя и угнетая по произволу? Мыслимо ли, чтобы в такой чудовищной вещи была истина? Угнетение есть принудительная и насильственная эксплуатация со стороны небольшой группы людей. Превосходство силы способно обеспечить и увековечить эксплуатацию, однако никакое превосходство – ни физическое, ни нравственное – не может ее оправдать. Демократическая этика должна ненавидеть ее и желать ей полного разрушения.

* * *

Итак, даже если расист сможет доказать (а он не сможет), что человеческие группы глубоко различны, даже если он сможет доказать (а он не сможет), что такие различия передаются в виде наследственных черт поведения, и даже если он сможет доказать (а он не сможет), что поведенческие черты определенных групп хороши, а других плохи, то все равно он не сможет доказать, что группа с хорошими чертами вправе господствовать над другой. По всем своим четырем постулатам он получил абсолютную отметку, а именно ноль. Дрожь пробирает при мысли, как близко эти люди подошли к господству над всем миром.

Дрожь пробирает, но потом решаешься действовать. И мы должны действовать. Терпеливым воспитанием и действенным политическим управлением мы должны добиться того, чтобы в общественной жизни народов не было больше Майданеков, не было больше Гитлеров, не было больше Квислингов, не было больше расистов-конгрессменов и антисемитских лозунгов. Когда это произойдет, станет возможным делиться хлебом по-дружески и есть его без скрипучего аккомпанемента ненависти.

Нет причин, по которым бы нам это не удалось. Высшая раса земли, род человеческий, создавала своих высших представителей и нашла их в нас, демократических народах мира. У нас есть необходимое знание; у нас есть необходимая сила; у нас есть необходимое единство знания и силы для достижения победы. Как бы ни подкрепляли себя расистские мифы насилием и ненавистью, они не смогут в конце концов одолеть нас.

Глава пятая.

О ДВУХ СТОРОНАХ ВСЯКОГО ВОПРОСА.

В августе 1933 г. старый, но вряд ли почтенный журнал "Ливинг эйдж" опубликовал серию из трех статей под боевым заголовком "Вперед с Гитлером". К тому времени фальшивка с поджогом рейхстага, зверские причуды штурмовиков и реакционные страстишки нового режима достигли всей очевидности. И все-таки одному из авторов, д-ру Алисе Гамильтон, удалось сохранить при виде всего этого безмятежность. Она смотрела с птичьего полета, она пыталась понять нацистов, и вот что вышло из-под ее пера. "Легко оптом осудить подобных людей как сумасшедших или трусов, но это будет упрощенчеством. В конце концов не надо забывать, что Германия на военном положении, а нам, конечно, памятна странная перемена, случившаяся с некоторыми из наших собственных идеалистов во время Великой войны. Несмотря на всю эту жестокость, лицемерие и отвратительную личную мстительность ощущаешь среди плодов нового движения в Германии нечто такое, по чему германский народ изголодался; какими бы гротескными или даже истеричными ни казались отрешенным англосаксам словоизвержения его приверженцев, они не вполне абсурдны; в них есть кое-что, требующее от нас работы мысли"[41].

Разумеется, сочинительница приведенных слов никоим образом не симпатизировала нацистской идеологии. Сама рассудительность тона тому свидетельство. Здесь есть лишь некая упрямая объективность, которую не поколебать зрелищем нескольких случайных преступлений. И все-таки несомненно, что общее впечатление от этих слов благоприятно для нацистов и для "плодов нового движения в Германии". В момент, когда решительное выступление народов мира могло бы еще покончить с властью Гитлера и тем самым избавить человечество от надвигавшейся катастрофы, автор приглашал нас помедлить и подумать.

Алиса Гамильтон апеллировала при этом к конгениальной черте в нас самих, к тому обстоятельству, что мы – "отрешенные англосаксы". Мы-де поэтому должны не доверять упрощенческим и лежащим на поверхности объяснениям; мы должны вспомнить, что "осуждать легко"" мы, наконец, должны сочувствовать тому, по чему "германский народ изголодался". Современная журналистика полна чудес, но не думаю, чтобы где-то она могла дойти до более замечательного злоупотребления объективностью.

"Отрешенный англосакс"! Недурное наименование для той породы политического животного, которой посвящается эта моя глава. Буду, однако, употреблять его как нарицательное, очистив от расистских обертонов, потому что ведь совершенно ясно, что носящее это имя животное процветает под любым солнцем и среди всех народов. Свой главный талант оно приобретает в процессе обучения, не по наследству. Это – трудное искусство бездействия.

На первый, неосновательный, взгляд подобное искусство может показаться необычайно простым: стоит расслабить мышцы – и последует желаемый эффект. Но действие часто бывает столь необходимо и как биологическая потребность, и как социальный императив, что ничегонеделание явно требует специальных предлогов. Предрассудки, о которых мы беседовали во II и III главах, внушают нам бездействие под предлогом воображаемой бесплодности действия. Если человеческая природа неизменна или если зло социальной несправедливости вызвано к жизни непреложными законами эволюции, то, ясное дело, нечего утруждать свою голову (или ноги) лишними хлопотами.

Правда, такие основания для бездействия больше свойственны людям не слишком обостренной нравственной чуткости, чья удовлетворенность своей собственной судьбой оставляет им разве что чувство недоумения перед лицом чужих бедствий. Здесь нет ничего из ряда вон выходящего, ибо именно таково одно из отупляющих последствий частной собственности. Существует, однако, значительная группа лиц, обладающих благополучием и даже богатством, и все-таки сохранивших участие к своим собратьям. Они чутки к страданиям, они возмущаются несправедливостью. Для них было бы совершенно естественным действовать подобающим образом; больше того, они постоянно готовы именно так и поступить. Всю жизнь они словно балансируют на канате: ничтожное движение – и они беззаветно, глубоко, безвозвратно ринутся в действие.

Задача тех, кто желает предотвратить подобную активность, сводится, понятным образом, к тому, чтобы дать таким людям и дальше балансировать на канате. Фокус тонкий – неуспех в нем имеет необратимые последствия. Что ж! Пускай фокус тонкий, да зато чертовски простой. Ну-ка, подумайте, чем можно заниматься, балансируя на канате? Только одной единственной вещью, а именно говорением. А о чем вы будете говорить? Разумеется, о сравнительных достоинствах падения на правую или на левую сторону.

И еще одну группу людей можно добавить к этой категории – людей, наслаждающихся жаром деятельности и близостью к событиям, но не желающих связывать себя ни одним конкретным направлением. Они жаждут слияния с действием и такого знания всего происходящего, как они выражаются, "изнутри", какое для артиста-канатоходца недоступно. Однако в то же самое время они желают сохранить то, что считают своей беспристрастностью и своей неподкупностью. Беспристрастность оказывается в таком случае способностью плавать во всех течениях, как рыба в воде, а неподкупность – вечной неспособностью решиться на что-то одно. Так что по соседству с канатоходцем мы можем поставить эту болтающуюся личность, а болтанка, надо сказать, не относится к видам гимнастики. Гимнастика есть дисциплина, болтанка – отсутствие таковой. Самые ошеломительные эскапады в ней получаются просто вследствие игры противонаправленных сил, на которые болтающаяся личность не оказывает ровно никакого влияния. Носимый, как пробка на воде, всевозможными волнами, такой человек следует наиболее сильному потоку и, как ему мерещится, мудро и величественно скользит среди привычных стихий, имея небо над головой и силу потока под собой. Он рад непосредственному знакомству с несущими его водами и самодовольно констатирует свое собственное внутреннее постоянство – подлинная, чистая, нетонущая пробка. Мир – такой громадный и текучий, такой бурный и изменчивый – предстает ему в облике вечного прилива и отлива. Бурун встречается с буруном, воронка – с воронкой, механически и неумолимо. Пробка взмывает но склону громадной волны, успевает увидеть на ее коньке множество аналогичных вершин и стремглав скатывается по другому склону. Ведь у каждой волны, по-видимому, два склона. По бокам каждой впадины две волны. Во всяком вопросе две стороны.

Не спорю: нелишним будет сразу признать, что в каком-то строгом логическом смысле у всякого вопроса действительно две стороны. Для любого высказывания всегда возможно найти другое, полностью противоречащее ему высказывание; второе высказывание должно будет тогда содержать то, что необходимо, и не более, чем необходимо, для опровержения первого. Так, например, если я скажу, что здесь вчера шел дождь, мое утверждение будет опровергнуто высказыванием, что здесь вчера не было дождя[42]. Но, к несчастью, для любителей уклоняться от выводов в каком-то столь же определенном смысле одно из утверждений обязательно будет ложным. Совершенно очевидно, что два высказывания: "Вчера здесь был дождь" и "Вчера здесь не было дождя" – не могут быть истинными одновременно. Столь же очевидно, что одно из этих высказываний должно быть истинным, а другое ложным. Даже люди самой закоренелой отрешенности должны понять, что две "стороны" здесь совершенно не одинаковы в том, что касается истины. Не случайно при всяком споре крайне важно, чтобы центральное существо дела было аккуратно выражено в терминах логических противоположностей. Это – единственный способ до конца понять, о чем идет речь.

По той же причине, если где-то имеют место две равноценные альтернативы, они не будут противоположными альтернативами; а если они не противоположные, их числу не обязательно ограничиться двумя. Не существует никакого предела, которым можно было бы ограничить число высказываний, способных оставаться непротиворечивыми между собой. Болтающаяся и балансирующая личность стоит поэтому перед такой дилеммой: если альтернативы находятся между собой в отношении противоречия, их будет ровно две, однако одна из них будет ложной; а если альтернативы не противоречат друг другу, они, возможно, согласуются между собой, однако по числу их будет не обязательно две. Под вопросом оказывается или их число, или их равноценность.

Вполне вероятно, что ни болтающийся, ни балансирующий человек не будет чересчур тревожиться об этой дилемме. В конце концов они не занимались строгим мышлением в терминах логических противоречий, а просто, как люди широкие и видавшие свет, замечали, что рано или поздно всякая борьба заставляет людей сгруппироваться в две партии. Еще меньше их обеспокоит возможное умножение числа сторон. Чем больше сторон, тем шире поле для дискуссий. Чем шире поле для дискуссий, тем больше неопределенности. Чем больше неопределенности, тем дольше можно откладывать действие. Боюсь, моя дилемма только утвердит человека типа "и вашим, и нашим" в его испорченности.

Испробуем другой подход. Когда люди говорят, что в любом вопросе две стороны, они лишь в последнюю очередь думают об установлении научной истины. Они думают скорее о политических и социальных проблемах. Они знают, что различные программы соперничают между собой за широкую поддержку. Они с полным основанием не доверяют пылу зилотов и хитрости пропагандистов, и убеждение, что "многое можно сказать в пользу тех и других", дает им уйти из тупика.

Надо сказать тут, что принципы теряют свою содержательность в той мере, в какой используются как простые орудия спора. При инструментальном употреблении принцип начинает выступать в таком множестве разнообразных контекстов, что любая строгость его изначального понятия расшатывается, и вместо него встает множество значений, соответствующее множеству контекстов. Возникающая отсюда двусмысленность губит всякую строгость мысли. Принцип становится пустой фишкой, которой манипулируют в попытке избежать разгрома.

Учение о двух сторонах всякого вопроса страдает от чрезмерной многозначности больше любого другого из обсуждаемых в этой книге мифов. Мы только что наблюдали, что его строгое, логическое значение как раз никого не интересует. Поскольку, таким образом, это учение с самого начала отрывается от своего логического значения, мы с полным основанием можем заранее ожидать массу разнообразия и прихотливого произвола среди реально имеющих хождение значений. Они совершенно невыводимы из логического содержания первоначального высказывания, но должны зависеть от разнообразных обстоятельств, в которых произносится высказывание. Может оказаться, что мой перечень значений неполон; или, наоборот, я мог чересчур удлинить его. (Кажется, прелести балансирования начинают захватывать и меня!) Во всяком случае, я могу только апеллировать к личному опыту читателя, который решит, насколько я прав.

Итак, в высказывании о двух сторонах любого вопроса я нахожу возможность не менее семи значений. Сразу же перечислю их, а потом перейду к обсуждению каждого по очереди. Вот эти семь значений.

1. Важные социальные проблемы раскалывают людей на две группы, каждая из которых предлагает определенное количество весомой аргументации и проявляет определенное количество эгоистической заинтересованности.

2. В любой данной ситуации существует плюрализм одинаково хороших вариантов.

3. Во всех теориях есть определенное количество истины и определенное количество заблуждения, и поэтому следует брать долю истины от каждой.

4. Выступление на той или иной стороне вредит научной беспристрастности.

5. Чем лучше начинаешь понимать противоположные теории, тем больше начинаешь сочувствовать выдвигающим их людям.

6. В споре каждая сторона имеет право быть выслушанной.

7. Никогда нельзя принимать решение, не изучив тщательно все дело.

Первое, второе и третье значения характерны, я бы сказал, для болтающейся, четвертое, пятое и шестое – для балансирующей личности. Седьмое, явно верное, может быть отнесено к кому угодно.

ШЕСТЬ ЗНАЧЕНИЙ-ПРЕДРАССУДКОВ.

1. Первое из возможных значений заключается, по-видимому, в том, что пускай не во всяком, но в любом важном вопросе есть две стороны и что на каждой из этих сторон можно обнаружить определенное количество весомых аргументов и определенное количество эгоистической заинтересованности. Иначе говоря, важные вопросы создают поляризацию сил. Поскольку они постепенно захватывают все население, становится все меньше и меньше людей, не присоединившихся к тому или другому лагерю. Выбор лагеря опирается на понимание людьми своих интересов; иначе говоря, они выбирают лагерь, который считают дружеским, а не вражеским. Пока продолжается борьба, оба лагеря стараются выставить себя в наилучшем возможном свете, а поскольку лидеры обоих лагерей не будут лишены пропагандистского таланта, обе программы будут казаться одинаково убедительными. Как противоположные и вместе с тем одинаково убедительные, обе программы, по-видимому, взаимно уничтожают друг друга. Будучи продиктованы эгоизмом, обе программы предстают одинаково подозрительными. Болтающаяся в воде пробка не видит разницы между плаванием на той или другой стороне волны. Итак, одинаковая убедительность – и одинаковая подозрительность. Первое приводит в замешательство, второе парализует волю. Между прочим, замешательство – результат скрытой абстрагирующей операции ума: обе программы "взвешиваются" на одних весах, т.е. сравниваются по принципу их внутренней связности и внешней притягательности так, как если бы они не имели никакого отношения к конкретной исторической ситуации. Это отношение, однако, и есть самое главное в них, и именно оно в конечном счете определяет их достоинства. Абстрагированные от своего непосредственного социального контекста программы могут казаться явно равноценными; возвращенные своему контексту, они обнаружат решительную несхожесть. Выбор, ничего не дававший о себе знать в вакууме, теперь вопиет о своей настоятельной необходимости. Выбирающее лицо, против воли увлекаемое всеми этими голосами, словно пением сирен, может теперь спастись, только заткнув уши.

Паралич воли, в свою очередь, происходит от предположения, что наличие эгоистической заинтересованности с обеих сторон одинаково портит их программы. Может показаться поразительным, но действительно есть люди, которые отстраняются от участия в человеческих делах потому, что любое социальное учреждение и любое политическое движение лишены в этом смысле абсолютной чистоты. Зачарованные неподражаемым блеском идеала самопожертвования, такие люди сидят в ожидании движения и программы, которые не давали бы никакой выгоды своим начинателям. Они долго прождут, потому что социальное движение, участники которого сознательно занимались бы созданием невыгод для себя лично, было бы поистине очень странным социальным движением. Так что заявление об эгоистической заинтересованности обеих спорящих сторон несет в себе примерно столько же смысла, как заявление пробки, что по обеим сторонам волны – вода.

Конечно, эгоистическая заинтересованность вполне может вести к искажению принципов. Она их и искажает всякий раз, как требует обмана других людей. Однако заинтересованность не всегда (а для большинства из нас даже и не часто) требует обмана других. Наоборот, заинтересованность вполне совместима с честностью, причем до такой степени, что Франклин в приливе оптимизма объявил честность лучшей политикой. А где нет обмана, там нет и намеренного извращения принципов. Так что мы не можем из наличия заинтересованности у той или иной группы обязательно делать вывод о показном характере ее программы. Если человек помогает мне потушить пожар в моем доме, чтобы предохранить свой собственный, с моей стороны будет идиотизмом говорить о лживом характере его поведения. И будет недостатком вежливости, если я по той же причине откажусь поблагодарить его со ссылкой на то, что он не имел в виду оказать лично мне никакой услуги.

Стоящая за подобными доводами скрытая гипотеза – это предположение, что политика, выгодная мне, автоматически лишается возможности послужить благу других. В свою очередь, такой тезис покоится на точке зрения независимости личных человеческих интересов от интересов всех других людей, а может быть, и противоположности им. Bellum omnium contra omnes – война всех против всех – принимается за основополагающий факт. Это допущение, как мы видели в гл. III, – чистая фикция. Даже животное царство демонстрирует не меньше взаимного сотрудничества, чем взаимной борьбы. Ложность вышеназванного допущения – основание для всех наших надежд на достойный мир.

Стало быть, факт наличия в программе определенной группы эгоистической заинтересованности недостаточен для доказательства обманного или злого характера данной программы. Обман и зло могут быть только плодом реального действия программы. Но чтобы основательно судить о действии, надо попытаться рассмотреть все проблемы и пути решения в совокупной исторической перспективе. Под таким углом зрения вопрос о наличии или отсутствии в действиях той или иной группы эгоистической заинтересованности становится поистине пустяковым, Прежде всего требует ответа совсем другой вопрос: какую роль данная группа играет в социальном прогрессе? Если место группы таково, что она играет прогрессивную роль, го ее "эгоистическая заинтересованность" – не минус, а благодеяние для человечества.

Подобная ситуация относится прежде всего к рабочему движению. Рабочие занимают в нашем обществе такое место, что их борьба за улучшение своего положения есть одновременно борьба против неравенства и тирании – в большом и малом, которые мешают и угрожают каждому. Некоторые части общества (особенно низшие слои среднего класса) время от времени проявляли склонность к фашизму; но труд в силу самого своего положения неизбежно оказывается непримиримым врагом фашизма. Некоторые части общества могут себе позволить (или думают, что могут себе позволить) толстокожие удовольствия антисемитизма, дискриминации против негров и депортации "нежелательных" чужестранцев. Однако рабочее движение просто не сможет существовать, если будет терпеть подобный раскол в своих рядах. Некоторые части общества могут без большой трудности предаваться всему множеству мифов и предрассудков, разбираемых в этой книге. Для рабочего движения все такие мифы несут смерть, поэтому оно развенчивает их сразу же, как только обнаружит.

Таким образом, как капиталисты были носителями естествознания в дни своих революционных триумфов, так рабочее движение – носитель социальной науки в наши дни. Дело не в том, у кого сколько знаний. Дело просто в том, что как успех капитализма был несовместим с алхимией и астрологией, так успех труда несовместим с нелепостями Манчестерской политэкономии и с более грубой ложью гитлеровского режима.

Словом, некоторым людям особенно повезло с занимаемым ими историческим местом. Для многих из нас добродетель в худшем случае борьба, а в лучшем – тяжкий труд. Как должны мы завидовать тем множествам, которые просто не могут себе позволить мистики, невежества, толстокожести и которые поэтому перестают быть мистиками, невеждами, толстокожими! Они без труда таковы, какими мы можем быть лишь с немалым усилием. Их "эгоистические" интересы магически настроены в унисон с интересами всех. Люди, не могущие выбраться из политической болтанки, должны полюбить их простую добродетель, оставив свою позицию вечного сомнения.

* * *

2. С гребня своей волны пробка, как мы говорили, замечает много подобных гребней. Надо думать, на нее произведет глубокое впечатление число возможных альтернатив. И когда она утверждает, что в каждом вопросе Две Стороны, она иногда хочет этим скапать, что в любой данной ситуации существует плюрализм одинаково хороших возможностей выбора. Отчасти это – результат распространения на важные социальные вопросы той небрежности, с какой мы подходим к будничным проблемам. Если, например, я планирую свой отпуск, то у меня есть, наверное, с полдюжины вариантов, которые все одинаково привлекательны и развлекательны. Или, решив потратить несколько часов на чтение, я, без сомнения, найду несколько книг, которые можно прочесть с одинаковыми удовольствием и пользой. Человек, чья жизнь наполнена разнообразными интересами и многими удовольствиями, с большой вероятностью будет думать, что вообще любая ситуация предлагает тот плюрализм выбора, к которому он так привык.

Однако еще Аристотель впервые выработал положение, согласно которому в любой ситуации существует одно, и только одно адекватно ей отвечающее действие. Это действие он называл "серединой", а все отклонения от него рассматривал как крайности, поскольку они оказываются действиями, дающими меньше того, что требует ситуация, или больше того, что в ней допустимо. Если отряд солдат стоит на позиции, которую в принципе возможно защитить, "серединой", или отважным действием, будет отстаивание этой позиции. Если они отступят, то проявят трусость (крайность несостоятельности), а если двинутся вперед, ставя себя под удар и рискуя позицией, то проявят неосмотрительность (крайность переизбытка). Больше того, адекватное действие изменяется с изменением обстоятельств. Скажем, если удержать позицию становится невозможно, а солдаты тем не менее не уходят с нее, они проявляют не храбрость, а безрассудность; с другой стороны, если становится возможна вылазка, а они остаются на своей позиции, то здесь уже не смелость, а трусость.

Эта теория, представляющая собой один из важнейших вкладов Аристотеля в сокровищницу человеческой мысли, по сути дела, формулирует сущность всякого верного планирования. Сначала – анализ объективной ситуации, потом определение в точности адекватной политики действия и, наконец, реальное осуществление этой политики. Ситуация является, таким образом, мерилом, служащим для проверки предлагаемых решений, и объективная реальность ситуации обеспечивает нам защиту от нереалистичности мышления. Действовать в согласии с выработанными так решениями значит поистине действовать, как сказал бы Аристотель, подобно "человеку, обладающему практической мудростью".

Допускаю, что отклонения от нормы иногда будут едва уловимыми и в таких случаях несколько вариантов покажутся одинаково хорошими. Но даже и тогда идея единственной, наилучшей политики будет служить идеалом, понуждающим нас к старательному анализу. Мы можем сохранять убеждение, что идеал существует, пускай даже при наших крайних усилиях не удается его отыскать; мы удовлетворимся каким-то приближением к нему и будем действовать. Однако именно в коллективном действии теория плюралистического выбора дает свои наиболее разрушительные плоды. Если большие массы людей желают достичь определенных целей путем совместного действия, то, разумеется, они должны прийти к согласию относительно подлежащей осуществлению программы. Невозможно согласованное действие, если одни принимают одну программу. Другие – другую, третьи – третью. Это немыслимо, даже если допустить, что все три программы одинаково хороши, что, между прочим, маловероятно. Люди ведь все равно будут осуществлять три программы вместо одной. Их энергия распылится. Вместо объединения своих усилий для подъема одного камня на вершину холма они будут героически толкать сразу три камня, а те упрямо не захотят сдвигаться со своих мест у подножия. Совершенно необходимо, чтобы все вместе взялись за "правильный" камень (т.е. за тот, который действительно можно втащить на вершину) и сосредоточили на нем все усилия.

Факт этот настолько бесспорен, что его отрицание – средство подрыва совместных начинаний. Под таким прикрытием предатели и отступники, прокламируя одни и те же цели со всеми, делают все возможное для срыва дела. Они, например, "соглашаются", что фашизм должен быть разрушен, но они настаивают на том, что вместо войны фашистов надо одного за другим перевоспитывать. Таким путем, говорят они, мы одолеем фашизм, не нанося никому вреда. Разгорается дискуссия, а всегда можно сделать так, чтобы дискуссии продолжались бесконечно. Между тем прибывают фашисты собственной персоной с танками и артиллерией, и вопрос о том, кто кого должен перевоспитывать, сразу же становится вполне академическим.

Тактика подобного рода хорошо известна во всех организованных группах. Прием выставления блестящей альтернативы на то и создан, чтобы под видом призыва к действию удерживать от него. Альтернатива может оказаться действительно блестящей. В ней можно соединить все привлекательные черты на свете – доброту, честь, осуществимость. При отсутствии высшей проверки, а именно действительной применимости предлагаемой программы в данных обстоятельствах, всему этому блеску будет недоставать лакового покрытия, и группа, как Буриданов осел, умрет от голода между двумя равноотстоящими охапками сена.

* * *

3. Вообразим себе теперь того же самого привыкшего к болтанке человека вернувшимся домой из плавания и слегка переродившимся. Долгая череда подъемов и спадов отбила у него всякое чувство новизны жизни, зато он стал подмечать, что в различных волнах таится опасность. Ему теперь кажется, что в одном отношении все стороны вопроса очень сходятся: везде есть определенное количество ошибочности. Нельзя ли очистить стороны от ошибок и выровнять их в некоторое единство? Если всегда много что можно сказать в пользу той и другой стороны, почему не выделить это "многое" и не свести в единую теорию, единую программу? Наша пробка пропиталась эклектикой.

Приходится признать, что предположение об отсутствии всецело истинных теорий и о частичной истинности любой теории – вместе и осторожная, и благожелательная точка зрения. Она не оскорбляет ничьих чувств, потому что за каждым признает какую-то разумность; она и ничем не рискует, потому что везде видит недостаток последней точности. Сверх всего, в этой идее есть элемент сбережения времени: мы воздерживаемся от усилия поисков, анализа и систематизации истины и полагаемся просто на тщательный отбор результатов чужого труда.

Что ж, прежде всего я считаю очевидной неправдой, что во всякой теории есть ценные утверждения. Некоторые теории, пускай их и мало, монументально окаменели в своем заблуждении и способны растягиваться до поразительной длины без того, чтобы хоть где-то соприкоснуться с истиной. Интересно было бы узнать, например, какие положения наш философ-эклектик пожелает заимствовать из астрологии или магий чисел, чтобы обогатить свое мировоззрение. А какие тезисы он захочет избрать из фашистских доктрин доктора Геббельса?

Во-вторых, по сути дела, невозможно делать выборку из различных теорий, если заранее уже не обладать достаточно ясным представлением о положении дел. Чтобы выбирать, мы должны уже опираться на какой-то критерий, который позволит отделить истинное от лжи. В противном случае отбор будет беспорядочным, а конечный результат – смесью истины и заблуждения, которая едва ли будет отвечать нашим исходным целям. Но если для основательности выбора мы должны заранее обладать в некотором смысле истиной, то эту долю истины мы не можем получить эклектическими способами. Так что всякое применение эклектизма зависит от процесса обнаружения истины, который не может быть эклектичным. Человек широкого ума в поисках истины на разных сторонах должен сперва открыть, что такое истина, чтобы уже потом высчитывать, сколько истины содержит каждая сторона.

Сделав это, он обнаружит, далее, что стороны обнаруживают широкое расхождение в том, что касается истины. Оказывается, что составляющие цельную теорию утверждения никоим образом не обладают одинаковой важностью в составе теории. Некоторые жизненно важны для нее, без других она вполне может существовать. Есть теории, правильные в своих основных тезисах и ошибочные в некоторых деталях, а есть теории, ошибочные в своих основополагающих тезисах, но случайно правильные в некоторых деталях. Есть и такие, как я упоминал, которые ошибочны – и часто намеренно ошибочны – от начала до конца. Было бы причудливым упражнением в беспристрастности рассматривать все эти теории как одинаково интересные и одинаково ценные, с одинаковым количеством вкравшихся между разнообразными блестками ошибок.

Главная опасность эклектицизма заключается, таким образом, в его прирожденной склонности ставить личный (и, по всей вероятности, прихотливый) выбор на место научного рассмотрения. Здесь есть откровенная субъективность, представление, что факты значат меньше, чем способ думать о них. Осуществленный решительно и до конца, этот принцип уничтожил бы всю науку и все благоразумие. Он представляет собой уже такую открытость ума, при которой ум пропускает сквозь себя все на свете. Остается мертвая и молчаливая, хотя явно не болезненная, пустота.

* * *

4. С личностью, болтающейся на социальных волнах, мы разделались. Человек балансирующий со своей стороны тоже предстает в трех видах, каждый из которых демонстрирует отрешенность, если не интеллектуальную остроту. Он выступает по очереди как представитель точных паук, как гуманитарий и как справедливец. Все три – очень влиятельные роли.

В первой из них наш балансер сообщает нам, что избирать одну программу в ущерб другим – значит разрушать необходимую для научной установки беспристрастность. Именно это он имеет в виду, когда говорит о двух сторонах всякого вопроса. Такая точка зрения обычно – и, мне кажется, немного оскорбительно – именуется академической. В своей преобладающей части люди ученого мира настолько активно осуществляют свои идеалы, насколько это совместимо с сохранением ими своих положений. Тем не менее среди них существуют исследователи, которые действительно уверены, что, поскольку за решением следует действие, свободная игра мысли и суждения навсегда остается однобокой.

К примеру, такую точку зрения можно найти у многих социологов. Эти господа склонны говорить, что их пауки дескриптивны, а не нормативны; под столь солидной терминологией у них скрывается та идея, что, обозревая общество, они просто описывают обнаруживаемое и не предлагают рекомендаций по улучшению дела. Они даже не утверждают, что та или иная социальная ситуация хороша или плоха, поскольку такое утверждение будет уже означать, что они встали на чью-то сторону.

Между прочим, научная беспристрастность означает принятие знания о вещах, каковы они есть, без искажения и предрасположенности. Если, таким образом, какая-либо форма социальной активности должна рассматриваться как помеха для беспристрастности, то обязательно должна существовать такая ее форма, которая затрудняет или искажает познание вещей как они есть. А если считается, что все формы социальной активности мешают беспристрастности, то отсюда обязательно должно следовать, что все формы социального действия затрудняют или искажают познание вещей как они есть. Другими словами, научная беспристрастность в таком случае с необходимостью предполагает политическую нейтральность.

На самом деле ничего подобного нет. В своем негативном выражении научная беспристрастность означает, что человек не начинает с желаемых ему выводов и не придумывает для них оснований задним числом. Она означает, что человек еще не принимает определенные высказывания за истину просто потому, что хочет видеть их истинными, пускай даже сомнение в них кажется ему разрушением всего смысла жизни. Она означает, наконец, что человек не скрывает и не искажает факты ради поддержки программы какой бы то ни было партии или группы.

Следует ли из такого понимания беспристрастности, что мы должны держаться нейтралитета по всем социальным вопросам? Или, выражаясь иначе, следует ли из нашей поддержки определенной программы, что мы уже необъективно расцениваем содержание отвергнутых нами программ? Явно не следует. Прежде всего выбрать предпочитаемую нами программу нам помогло именно знание других программ. Во-вторых, знание необходимо нам и во время действия. Без него мы просто не понимали бы, против каких групп боремся или какие группы могут стать нашими союзниками. С началом деятельности все это знание делается даже еще более важным, чем раньше, а его объективность ценится еще выше. Так что неверно, будто принятие решения обязательно оглупляет познающего. Может оказаться, что верно как раз противоположное. Деятельность проясняет и углубляет наше познание, при бездеятельности оно ржавеет от неупотребления.

Вернемся к предыдущему примеру. Факт, что фашизм преследует расовые и национальные меньшинства. Факт, что фашизм разрушает народные правительства и гражданские права. Факт, что фашизм отменяет независимые профсоюзы и непомерно увеличивает эксплуатацию труда. Факт, что у фашизма одна, и только одна международная политика: завоевание мира. Эти факты устанавливаются таким же образом, как устанавливаются все факты, а именно наблюдением реальных данных. Никоим образом речь не идет здесь о желательных выводах, основания для которых придуманы задним числом, или о произвольно избранных убеждениях, или об одностороннем искажении фактов. Мы говорим все это с полной научной беспристрастностью.

Ну, так вправду ли можно говорить, что я перестаю быть научно беспристрастным, если борюсь с фашизмом? Разве я каким-то образом перетасовываю или игнорирую факты, если обличаю фашизм как зло, подлежащее скорейшему устранению? Наоборот, именно потому, что фашизм точно таков, я предлагаю против него бороться. Мое решение неспособно исказить факты, потому что вытекает из них. Политически я не нейтрален, но научно я остаюсь беспристрастным. Да и, вообще говоря, что я буду за ученый, если не пожелаю бороться против страшного врага всякой науки и всякой культуры?

Есть и другое недоказанное утверждение, которое нам надо рассмотреть, а именно что ангажированность ученого вводит в науку этический момент. В строгом смысле это убеждение должно означать, что у ученого вообще не может быть нравственно окрашенных мнений – по крайней мере в отношении предметов, которыми он занимается как ученый.

Для возникновения такого убеждения было хорошее историческое основание. Когда из туманов средневековья рождалась современная наука, ей приходилось отмежевываться среди прочих вещей от применения этических оснований для доказательства природных явлений. Скажем, Аристотель "доказал" шарообразность Луны на том основании, что шар – наилучшая форма, а Бог способен создавать только наилучшее. Заключение этого доказательства случайно оказалось верным, но его основания – явно никакие не основания.

В долгой борьбе против этого типа доказательства ученые пустились со временем в другую крайность. Они начали считать, что не существует никакой связи между фактом и ценностью, между этикой и естественной наукой; больше того, временами они начинали как будто бы думать, что эти две дисциплины взаимно опровергают и исключают друг друга. Рассмотрим все подробнее.

Мы признаем верным, что факты нельзя доказывать на основании этических доводов. Вытекает ли отсюда, что после научного доказательства фактов не может начаться их этическое рассмотрение? Явно не вытекает. Запрет на применение этики при демонстрации фактов не есть запрет на применение этики при оценке этих фактов. Пускай нельзя приписывать моральные основания окружающим нас вещам, однако мы, несомненно, имеем право вводить в действие такие основания при принятии решений. Наука проясняет контекст, в котором происходит деятельность, и намечает употребляемые действием средства; но какая из разнообразных программ верна и должна быть принята, решает этика. Ученый, совершенно избегающий этики, возможно, останется в известном смысле ученым, но будет лишь наполовину человеком. Наверное, у него будут знания, но он не будет действовать. Он признает себя сведущим, но бесполезным.

И, наконец, я считаю нужным отметить, что нейтралитет в важных вопросах – иллюзия. Как только люди ввязались в борьбу, т.е. как только в вопросе действительно стало две стороны, – всякое действие и всякое бездействие начинает помогать одной или другой стороне. Недоверчивый джентльмен, не пришедший в эти годы на помощь демократии, должен рассматриваться как помощник фашизма. "Научное" бездействие – одна из вещей, на которые всего больше, и не без успеха, полагался Гитлер.

Таким образом, мы приходим к выводу, который полностью опрокидывает первоначальное утверждение: мы обнаруживаем, что при наличии двух, и только двух сторон вопроса, по сути дела, невозможно, как ни старайся, не встать на одну из этих сторон. Отрешенность, столь любовно опекаемая в теории, отменяется фактом.

* * *

5. Когда балансер обращает свой взор вовнутрь, чтобы рассмотреть не двусмысленную видимость внешнего мира, а интимные тайники собственной души, он обнаруживает в себе очень много человечности. Оказывается, он способен сочувствовать обеим воюющим партиям. Рефлексия подсказывает ему, что он такой же человек, как они, но только ему удалось преодолеть свои задорные наклонности. Присутствие человеческих существ как на той, так и на другой стороне делает для него ничтожным сам по себе предмет спора.

Такая утешительная точка зрения несет в себе немалую толику тщеславия, и вполне подстать тщеславию в ней – соответствующая доза самообмана. Вообще говоря, было бы действительно человечным сочувствовать борющимся сторонам – при условии, что сами борющиеся человечны. Но если оказывается, что одна из сторон занимается вредоносными для человечества делами, то поистине странной будет человечность, обнаруживающая в себе склонность симпатизировать этому. Существует известная максима, согласно которой мы должны "ненавидеть грех и любить грешника". Осуществлять эту максиму я оставляю людям, способным на подобное.

Пожалуй, давно пора ввести в строгие границы старую пошлость: tout comprendre, c'est tout pardonner. Так, многое говорит за то, что фашизм можно превосходно понять и в его социальных, и в его психологических истоках без того, чтобы обязательно сочувствовать ему или проливать над ним слезы прощения. В своих социальных действиях фашисты – люди, у которых всякий человеческий порыв, всякое душевное движение доброты или привязанности тщательно подавлено и по возможности искоренено. На место этих нормальных чувств поселилась пожирающая ненависть, неустанное, ненасытное желание разрушить все, что пестовали и чем восхищались все другие люди. Третий рейх украсил себя трофеями раздавленных структур, включая немецкую, как людоед свое логово – черепами. Возрождение средневековых ужасов, таких, как палач с его топором, расчистило дорогу для чудовищной действенности массовых уничтожений. Люди, нашедшие в себе силы смотреть на эти "подвиги" сочувственным взором, проявили подлинно удивительную "человечность". И чем скорее этих людей силой удержат от проявлений их сочувствия, тем лучше будет для человечества.

Я прихожу поэтому к выводу, что, хотя от нас безусловно требуется понимание всех осуждаемых нами вещей, мы вовсе не обязаны одобрять все понятые нами вещи. Если познание зла не побуждает нас ненавидеть его и бороться с ним, значит мы отдали без боя благороднейшее человеческое свойство – способность торжествовать над вторгающейся несправедливостью. Мне неизвестен ни один этический принцип, который требовал бы от нас сидеть в расхлябанном любвеобильном бездействии, давая нашим лучшим надеждам погрязать в бездонном болоте доброжелательности.

Быть человечным – значит любить человечество. Любовь к человечеству, на мой взгляд, скорее будет заключаться в уничтожении его врагов.

* * *

6. Наш балансер, наконец, – человек справедливый; напоминая нам о двух сторонах всякого вопроса, он часто имеет в виду, что все стороны имеют право на внимание. Кажется, ничто не может быть справедливей и либеральней такого учения, особенно пока оно оторвано от социальной реальности. При внедрении в реальный мир, однако, оно имеет неудобное свойство не только менять свой нравственный облик, но даже переходить в свою противоположность.

Главное оправдание для идеи о необходимости выслушивать все стороны – желание не подавить ни одну истину и не пройти мимо ни одного обоснованного требования. Предполагается также, что даже если стороны ошибочно представляют свои претензии и свои требования, они совершенно честно уверены, что вполне могут доказать свою правоту. Слова о "честной уверенности" в правоте своего дела предполагают прежде всего, что доводы не состряпаны заинтересованной стороной с целью обмана и злостной пропаганды. Человек, искренно защищающий ошибочный взгляд, в корне отличается от интригана, который использует малейшую возможность публичного выступления для расчетливого распространения лжи. Всякий согласится, что правдивые люди заслуживают внимания. Большинство из нас согласится, что и честно заблуждающийся человек заслуживает внимания. Но кто, кроме самих лжецов, захочет утверждать, что лжецы заслуживают того, чтобы их слышали?

Я считаю, что просто в порядке абстрактного принципа можно смело отрицать за умышленным обманом право на самовыражение. Однако императивность этого принципа становится ясной, как день, стоит нам обратиться к конкретным примерам. В Германии, в дни до прихода Гитлера к власти, лидеры социал-демократической партии носились с идеей, что принцип свободы речи означает свободу речи для нацистов. Так вот, для захвата власти нацистам надо было создать широкую опору среди немецкого населения. Для создания такой базы надо было иметь возможность распространять свои ложные учения (скажем, антисемитизм) посредством брошюр, книг и речей. Предоставление этой возможности нацистам кончилось потерей свободы для всех остальных. Оно привело также к преследованиям, убийствам и войне, т.е. к смерти миллионов во всем мире. Право свободы речи при таком злоупотреблении им привело к отрицанию не только самого себя, но и всех других прав, культивируемых и соблюдаемых прогрессивным человечеством.

Так неизбежно будет всегда и везде. Раз существует группа людей, склоняющаяся к диктатуре, она поглотит и уничтожит все другие группы, если ее не пресечь. Людям, неспособным сформулировать свои собственные воззрения, придется принять свои взгляды готовыми от других, усваивая их под угрозой плетей и касторки. Терпимость можно проявлять ко всему, но только не к нетерпимости. Свободу можно распространить на каждого, кроме тех, кто превращает людей в рабов.

* * *

7. Не согласившись с болтающейся и балансирующей личностью по шести отдельным пунктам, в возмещение за нашу нелюбезность мы подарим им одну в известном смысле беспроигрышную точку зрения. Для этого будем интерпретировать тезис о двух сторонах всякого вопроса в том смысле, что никогда нельзя принимать решение до тщательного изучения проблемы. Такая точка зрения, по-видимому, вообще не может быть ошибочной. Я действительно думаю, что это так – лишь бы пределы тщательного изучения не оказались слишком растяжимыми и не превратились в оправдание для бесконечной отсрочки действия. Балансируя или качаясь на волнах, человек может придать себе очень усердный вид. Он может постоянно твердить: "Минуточку, минуточку, я еще не закончил рассмотрение всех обстоятельств дела". События, однако, не так легко соглашаются обождать, как люди. Изучаемая проблема находит какое-то решение в ходе самих событий, а ее усердные анализаторы продолжают балансировать и болтаться по-прежнему.

Практическая цель всякого изучения – оказать какое-то влияние на изменяющийся мир. Для оказания этого влияния в согласии с нашими намерениями требуется довольно-таки доскональное знание всего совершающегося в физическом и социальном мире. Нет сомнения, что по крайней мере в идеальном случае хорошо было бы знать все возможности и все программы, прежде чем настроиться на решение, потому что в противном случае наше решение по незнанию вполне может обернуться своей противоположностью.

Вот одна граница, за которую не должно выходить наше планирование. Есть, как я намекнул выше, и другая. Все планы строятся для определенного момента в истории; они релевантны для данного момента и только для него. Когда момент проходит, его сменит другой, которому первоначальный план уже не соответствует: каким бы хитроумным он ни был в целом и в деталях, он повисает в воздухе, бессильный повлиять на ход событий в желаемом направлении. Такова мораль и философия знаменитой удачной фразы о неудачниках: "Слишком мало и слишком поздно".

В своих попытках управлять окружающим миром человеческие существа зажаты поэтому между двумя пределами. Они не должны, с одной стороны, действовать до накопления знания; но, с другой стороны, они должны действовать, пока представляется случай. Пределы эти во все времена были тесными, иногда – отчаянно тесными. Раздвижение этих пределов человеком во имя большего овладения миром составляет, по-моему, самый лучезарный из его триумфов.

ПОЧЕМУ БАЛАНСИРУЮТ БАЛАНСЕРЫ.

Теперь мы в состоянии разглядеть, насколько двусмысленно только что разобранное убеждение и как неудовлетворительны его разнообразные, распутанные нами значения. Ни в одном из значений нет безусловной истины, большинство в избытке содержит весь обман, необходимый для умышленного сбивания людей с толку.

Будет, однако, мало просто объяснить путем анализа содержания, в какую глубину заблуждения ведут эти идеи. Нам надо вдобавок дать еще что-то вроде отчета о том, как получается, что определенные люди особенно склонны именно к этим иллюзиям. Здесь было бы соблазнительно – а может быть, и поучительно, – предпринять психологический экскурс в природу отдельных темпераментов. Однако я как-то не обладаю нужными для этого таинственными дарованиями. Во всяком случае, представляется гораздо более полезным делом расставить как заблуждения, так и подверженные им темпераменты по их историческим местам.

Начнем с того факта, что некоторые люди не могут или не хотят занять решительную позицию в социальных и политических вопросах. Или, опять-таки, по какому-то ряду вопросов они пребывают в таком колебании, что обнаруживают отсутствие какой бы то ни было связной всеохватывающей программы. Почему так получается?

Нерешительность в социальных вопросах возникает из-за противоречия между основополагающими убеждениями. Любая социальная теория, придерживаться ли ее сознательно или бессознательно, навязывает определенное число тезисов. Возможно, и даже очень вероятно, что при попытке приложения к конкретной проблеме тезисы начинают противоречить друг другу. Положим, перед нами человек, полный веры в учреждения политической демократии, но не любящий профсоюзы, евреев, негров, иностранцев и всех, кого еще можно добавить к этому печальному списку. Положим теперь, что профсоюзы начинают использовать учреждения политической демократии для того, чтобы провести законодательство о минимальной почасовой зарплате, добиться пособий по безработице, возрастных пенсий и так далее. Наш друг (увы, не воображаемый) разрывается между своей верой в демократию и своей нелюбовью к тред-юнионизму. Если продолжать поддержку политической демократии, придется принять неуклонное упрочение профсоюзов, если держаться нелюбви к тред-юнионизму, придется с такой же неуклонностью отказаться от своей веры в демократические учреждения.

Начинается период колебаний. Наш друг временами поддерживает то демократические меры, то антирабочие ограничения. Временами он вообще не хочет принимать никаких решений. С него хватит: мир стал слишком запутанным, слишком полным эгоизма и распри. Прежняя ясность, прежняя самопожертвенность улетучились. Он оставляет роль болтающейся по волнам пробки; он становится балансером и олимпийцем.

Хоть он теперь и над битвой, но все еще страдает от пережитого крушения. Полный печали и сердитых идеалов, он бранит современников за их приземленность. Он обличает даже вождей, за которыми некогда шел и которых, может быть, до сих пор рассматривает как лучших среди дурной компании. На каждую сделанную ими в ходе борьбы тактическую уступку он нападает как на предательство всего дела. Почему они не хотят слушать? Почему не видят того, что так ясно ему с высоты? "О tempora, о mores", – вздыхает он, не помня больше ничего из Цицерона.

Наш друг в этом моем описании – обобщенный образ, но он не выдумка. Он представляет собой даже целое направление мысли, простирающееся из семнадцатого века вплоть до двадцатого, – так называемую либеральную традицию.

Традиция эта возникла как оправдание капиталистического общества в противоположность феодализму. Она до деталей разработала юридическую систему индивидуальных прав на собственность.

Она же создала доктрины политической демократии и гражданских свобод, служившие мощным оружием против феодальных лордов. После 1688 г. Локк добавил к составу либеральной теории еще и учение о всеобщей терпимости, принцип "живи и дай жить другим". Ведь купечество успело обнаружить, что нельзя распространить торговлю по всему земному шару или даже просто гармонично вести ее в Европе, оставаясь слишком нетерпимым во мнении других людей. Как заметил в 1750 г. Джозия Теккер, религиозная свобода – хорошая вещь при ее рассмотрении "просто с коммерческой точки зрения".

Частная собственность, политическая демократия и терпимость – вот три главные стихии либеральной традиции. Сама по себе эта традиция оказалась, по-видимому, самой могущественной за все Новое время. Многие из нас в западном мире выросли в ней, и наше политическое мышление коренится в ней как в системе самоочевидных истин.

В последнее двадцатилетие, однако, три принципа либерализма перестали уживаться между собой с прежней безмятежностью. Итало-германская группа капиталистов, принявшая фашизм ради упрочения частной собственности (своей собственной), явно принесла в жертву оба остающихся принципа либерализма. Ее влияние так глубоко сказалось на новейшей истории, что, кажется, примирить между собой все три принципа уже не удастся. Примиримы ли они вообще, еще выяснится в ходе современных событий.

Я в недостаточной степени пророк, чтобы знать непосредственный исход этих событий. Но без большого риска можно, по-видимому, сказать, что если существующая система частной собственности окажется в достаточной мере совместима с улучшением уровня жизни дома и с увеличением свободы для колониальных народов за границей, то примирение трех принципов произойдет. Но если система частной собственности будет защищать себя путем сбивания уровня жизни и дальнейшего порабощения колониальных народов, то никакое примирение принципов окажется невозможным. Перед лицом этой альтернативы либералы должны либо возродить свой либерализм на более высоком уровне, либо преобразовать его в какую-то другую теорию, которая будет больше отвечать социальному прогрессу.

Что бы ни случилось, люди явно уже не имеют права уходить от деятельности в обществе или бесконечно откладывать ее на потом. Даже просто с точки зрения познания мира бесспорно то, что для нерешительного все тонет в тумане и пустоте. Выдержка, терпимость, беспристрастие и все подобные превосходные качества – пособники решения, а не помехи ему; и нам никогда не следует практиковать их с исключительностью, препятствующей достижению тех самых целей, ради приближения к которым они нам были даны.

Глава шестая.

О ТОМ, ЧТО ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ НАШЕГО МЫШЛЕНИЯ.

Как быстро они мелькают, эти синие и красные пятна. Перевернутый белый треугольник рассечен голубой полосой. Вот малиново-красная выпуклость с искрами желтизны. Под ногами сплошная твердость. Цветовые пятна пронизаны звуками. Штрихи вращающейся серости сопровождаются тихим шуршанием. При остановке черной прямоугольной продолговатости у красного круга слышны скрипучие звуки. Сладкий и острый вкус идет от звуков и пятен. Приятное чувство от осязаемой податливости чего-то твердого, интимное ощущение продолжающегося и успешного усилия.

Так, определенный отрезок мира будет выглядеть для вышедшего на вечернюю прогулку солипсиста. Он шагает по городской улице, наблюдая по мере своего движения других людей. Замечает человека в белой сорочке и голубом галстуке, женщину в малиновой шляпке с желтыми перьями. Слышит шорох автомобильных пшн по мостовой, скрип тормозов при остановке грузовика перед светофором. Он ощущает сладость во рту, потому что жует конфету. Каждое движение челюстей питает в нем яркое чувство свершения.

Ну вот еще, подумаете вы, что за манера описывать совершенно рядовые события! Согласен: странная. Только манера эта не моя, потому что я просто воспроизвожу язык, ставший модным в современной философии. Теперь мода говорить о "цветовых пятнах", а не об "объектах" на том основании, что первый из этих двух терминов заставляет нас принимать на веру заведомо меньше вещей, чем второй, и потому обходит явно большее число проблем. Дело в том, что вся эта теория порождена бесконечной осторожностью. Философ, стремящийся одновременно быть и точнее, и ближе к эмпирии, знает (или ему так кажется), что в его сознании, несомненно, присутствует красное пятно, хотя никогда не может установить, существует ли какой-либо возбуждающий в нем это пятно предмет. А он чувствует, что лучше не принимать на веру то, в чем нельзя удостовериться.

Из всех слов "солипсизм" наиболее верен своей этимологии. Намеренный акт, а не бессознательный рост, составил его из двух латинских корней, первый из которых значит "одинокий", второй – "сам". Таким образом, термин становится на удивление ярким выражением той точки зрения, что каждый человек непосредственно осознает только свое собственное существование и наполняющие его сознание ощущения. Если, кроме того, еще считать, что подобное непосредственное осознание есть единственная гарантия подлинности нашего познания всего существующего, то неизбежен вывод, что существование нашей "самости" и существование наших ощущений – единственная непреходящая достоверность.

Шаг от сомнения к отрицанию короток и прост. Если я знаю только свое собственное существование и существование моих ощущений, то мне неизвестно существование чего-либо и кого-либо. А если мне неизвестно существование чего-либо или кого-либо вовне, то какой мне толк принимать на веру это их существование? Вообще, какой толк принимать на веру то, чего я никогда не смогу узнать? Во мне поднимается убеждение, что, вероятно, в мире и нет ничего, кроме сознающего Меня. С течением времени "вероятно" исчезает. Мой осторожный агностицизм рассеивается перед согревающей уверенностью, что я один существую. Звезды, солнце и планеты мельчают и становятся мебелью в комнатушке моего сознания; здесь среди чудес сижу Я, одинокий и терпеливый восприниматель, архетип всего бытия, вечная и нерушимая Самость.

Что делает Самость в своем затворничестве? Мыслит. Через нее проходят чувства, желания, идеи. В прозрачности простого сознания она несет на себе, словно какой-то неутомимый Атлант, громаду бесчисленных миров. Существует ли съедобная пища и питаемое ею тело? Да, поскольку мое сознание преподносит их мне. Существуют ли стулья, на которые тебя усаживают, и люди, с которыми ты говоришь? Да, поскольку у меня есть "пучки ощущений", отвечающие этим наименованиям. Делятся ли вещи на добрые и злые? Да, в меру своего соответствия или противоречия моим ощущениям и желаниям. Вещи существуют, поскольку я мыслю их. Ценности существуют, поскольку я мыслю их. Все зависит от нашего мышления.

Ну, конечно, немного людей готово объявить себя полными солипсистами. Все, что они делают, основано на совершенно противоположной гипотезе. Когда они встают утром, то встают с постели, которую считают чем-то большим, чем просто сочетанием ощущений в своем сознании. Они движутся в мире, который считают независимым от них. И, возвращаясь вечером к тому перерыву в сознании, который именуется сном, они полностью убеждены, что физическая вселенная за часы их неосознавания ее не утрачивает ни йоты своей реальности.

Так что "человек с улицы", это мифическое существо, безответный автор всех нелепиц, которые так любят опровергать философы, в общем и целом – трезвый реалист. Ему никогда не приходит в голову предположить, что мир существует только в его сознании. Утонченные абстракции, создающие имя какому-нибудь епископу Беркли, не для него. Прямой ясный мир со своей упрямой дифференцированностью от нас – и больше ничего. Причем "человек с улицы" мудрей, чем о нем идет слава. Как однажды заметил Бертран Рассел, начиная философствовать, надо принять решение, собираешься ли ты быть логичным или здравомыслящим. Философы часто логичны. Рядовой человек по большей части здравомыслящ.

Есть другие пути к солипсизму, кроме сомнения в существовании предметов, стоящих за нашими ощущениями. Можно думать, например, что окружающий нас мир – не настолько твердая и строгая система, чтобы исключить свободную игру мысли и воображения. Так, Льюис Мемфорд пишет:

"Часто воображение человека вело его к заблуждениям, а поиски света погружали в еще более глубокую тьму, равно как его стремление к совершенству иногда делало его бесчеловечным, жестоким, саморазрушительным. Для мифа и религии было легче олицетворять субъекты, чем для науки – объективировать объекты. Однако конечным исходом этих усилий всегда оказывалось более глубокое прозрение им своего статуса и своего предназначения, чем это могло бы быть достигнуто в ходе практической деятельности самой по себе. Ибо именно на путях идеальных построений человек обходит свою животную судьбу: его мыслительные образы и его сверх-Я помогают ему выйти за узкие прагматические пределы человеческого общества"[43].

Мы улавливаем из этого пассажа, что миф и наука играют, по-видимому, взаимовосполняющие роли в человеческой жизни. Наука действует с трудом, миф с легкостью; но, несмотря на частую обманчивость мифа, он в конечном счете более глубок. Мы уходим от нашей "животной судьбы", что бы ни означало это выражение, не путем наращивания знаний о мире, а путем "идеальных построений", создавая "мыслительные образы", долженствующие выразить субстанцию нашей мечты.

Мыслительные образы – это совокупность идеалов, господствующая в мышлении каждой эпохи и поэтому отражающая, так сказать, мнение большинства о том, что наиболее желательно. Согласно теории и практике Мемфорда, мыслительные образы проверяются не своими соответствиями с реальностью. Их критерий – адекватность, с какой они воспроизводят существенные человеческие нужды. Критерий, таким образом, заключается в субъективной приложимости к человеческой "самости", а не в объективном соответствии физическим и социальным условиям. "Самость" может проявляться в мифе и сновидении. Наука, наоборот, привязана к буквальным формулировкам, которые должны максимально приближаться к математической точности. Выходит, что силой некоего поэтического вдохновения мыслительный образ глубже науки проникает в человеческую реальность.

Можно сомневаться, что он проникает глубже. Верно то, что глубина его – трясинного свойства, а трясина в концептуальном мышлении обычно путается с глубиной. Во всяком случае, изложенное мнение, несомненно, страдает солипсизмом. В самом деле, если науке со всей ее методологической тщательностью удается воспроизвести только вторичную реальность, тогда как первичная полностью ускользает от нее, то наше прозрение основополагающих истин неизбежно ограничивается вненаучными и внерациональными процессами в сознании. Невольно ощущаешь себя снова в той комнатушке, замке Самости, где только и проблем, что убраться в помещении, вымести пол, смахнуть пыль с мебели и создать впечатление царящего повсюду порядка. Получается, что нам надо иметь при себе мнения, как мы имеем на себе одежду, ради приличия или лоска и во избежание простой наготы.

То, что обычно рассматривалось как специфический порок философов, стало, таким образом, установившейся практикой людей, снабжающих публику идеями. У подобных авторов мы обнаруживаем распространенное мнение, что последние тайны мира залегают в бездонных глубинах "самости". Мы обнаруживаем у них и убеждение, что никоим образом не всякая "самость" таит в себе это сокровенное золото. Представители интеллектуальной элиты приятным образом убеждены, что они-то им располагают. В то же время они без подобной приятности убеждены, что огромное множество "самостей" вообще никакого золота не имеет. Так формируется хитроумное кооперативное предприятие, когда мыслительно богатые люди, соединяясь с денежно богатыми людьми, свободно раздаривают от своих щедрот и компенсируют своим собственным расточительством несколько более осторожную благотворительность избранных ими союзников.

В последние годы эти солипсисты, хранящие в себе тайны существования, выступали перед публикой в качестве политических и военных экспертов. Знание политических и военных дел в смысле знакомства с объективной реальностью, по-видимому, не является универсальным или хотя бы типичным атрибутом этого сословия. В самом деле, среди высказанных экспертами тезисов можно обнаружить следующие: что Мюнхенская конференция установила мир в нашу эпоху; что Чехословакия находится в большей безопасности без оборонительных укреплений; что Германия никогда не будет воевать с Россией, и что ни Германия, ни Япония никогда не нападут на Америку.

Немецкое вторжение в Россию, которое, полагали эксперты, не подрывает ничего, кроме мирового коммунизма, вызвало у них следующий веер предсказаний:

"По моему суждению, Гитлер овладеет Россией через 30 дней"[44].

"Несмотря на все противоречивые сообщения с русского фронта, американские эксперты не колеблются в печальном убеждении, что в конечном счете Россия не сможет устоять под напором механизированной силы нацистов"[45].

"Одно кажется мне несомненным: Советское государство последней четверти века окончилось. Оно будет или завоевано, или расколото на несколько частей, или реорганизовано на новых, некоммунистических основах"[46].

Между утверждениями таких экспертов и действительным ходом событий явно не оказывается сколько-нибудь поразительного соответствия; хуже того, слова и факты разошлись тут в противоположных направлениях. Однако не часто слышишь, чтобы какого-то комментатора уволили за несоответствие его высказываний реальности. Некоторые военные эксперты, провозгласившие немецкую армию непобедимой, все еще занимают свои посты и анализируют новости.

МОЖЕТЕ ЛИ ВЫ ДЕРЖАТЬ СВОИ МЫСЛИ ПРИ СЕБЕ?

Как такие вещи возможны? Кто-нибудь скажет, конечно, что эти эксперты – не эксперты, а пропагандисты, что они стремятся не объяснить события, а повлиять на политику. Однако отложим в сторону немилосердные обличения. Что нас здесь интересует, так это явная независимость доверия, которым пользуется эксперт, от какой бы то ни было связи между его заявлениями и действительным положением. Что ж, если эксперту доверяют не за это, то значит за что-то другое. Должно быть, доверие зависит от убедительности аранжировки его собственных идей – от их внутренней логики, их эстетической притягательности или (есть и такая возможность) их нравственного пафоса. Все зависит от его мышления.

Или еще: чтобы поиграть на момент с дискредитирующей гипотезой, допустим, что эксперт пишет тенденциозно, чтобы заставить нас делать желательное ему. Он должен верить – не так ли? – что наше принятие его точки зрения поможет осуществлению желательного ему события или что в случае ненаступления события мы все равно будем продолжать верить в его существование. В первом случае он будет Вильямом Джеймсом, во втором – Муссолини[47]. Разберем обе ситуации более подробно.

Ведомый избытком доброй воли и нетерпением по поводу ускользающей фортуны, Джеймс создал такую теорию истины, в силу которой наиболее интенсивные человеческие желания способны становиться доступными. "Вера в факт способна помочь созданию факта"; ваша воля к вере в свои утверждения может быстро привести к их реализации. Вот как размышлял старый романтик:

"Сколько женских сердец покоряются просто энергичным настояниям мужчины, что они должны любить его! Мужчина и в мыслях не допускает предположения, что может оказаться нелюбим. Стремление к определенного рода истине здесь вызывает осуществление этой конкретной истины; так и в бесчисленных случаях других типов. Кто получает повышения по службе, премии, назначения, если не человек, в чьей жизни они играют роль животрепещущих гипотез, кто заранее рассчитывает на них, жертвует ради них другими вещами еще до их получения и заранее идет ради них на риск? Его вера действует на вышестоящие власти как заявка и служит сама своим собственным обеспечением"[48].

Я не в состоянии свидетельствовать о применимости этой теории к успешному ухаживанию, потому что еще до прочтения процитированного пассажа сделал ее помощь излишней. Мое знакомство с повышениями по службе, премиями и назначениями, хоть и несколько отдаленное, заставляет меня думать, что получение их явно требует несколько большей интенсивности желания, чем я оказался в состоянии проявить. Повышения по службе, премии и назначения все-таки зависят от других причин, кроме меня, – от причин, на которые у меня очень мало воздействия, а то и вовсе никакого. Я не нахожу достаточно утешения во взгляде, что мышление, окажись мысль достаточно страстной, заставит эти вещи осуществиться.

Тем не менее усилие, необходимое для осуществления разнообразных вещей путем мышления их как осуществленных, способно разогреть ум до страшной горячки. Наши мысли начинают пылать вряд ли угасимым огнем, и пожар будет продолжаться, пока есть горючее. Поставка этого горючего – задача экспертов. Когда они не в силах поставить его через реальное осуществление наших желаний, они вынуждены поставлять его за счет наших излюбленных идей и фантазий. Они потрошат наши вкусы и наши антипатии, наши крохи познаний и наши караваи невежества, наши сомнения, надежды, опасения, восхищения и сожаления. Крепко взяв нас в руки, внушают нам веру, что внутренняя жизнь ума важней, чем его внешние познания, и что интимнейшее святилище внутренней жизни ума – это страсть. Мысль торжествует над опытом, эмоция торжествует над мыслью.

Предназначение и воздействие этих учений можно всего лучше пронаблюдать, прояснив сперва два великих принципа рационального научного метода. Эти принципы требуют, во-первых, проверки всех высказываний путем их сравнения с наблюдаемыми событиями в не зависящем от мыслителя мире и, во-вторых, строения высказываний в некую внутренне связную систему, а именно в систему, где высказывания не противоречат друг другу.

Так вот, принципы эти очень строгие. Первый привязывает нас к миру, который есть попросту то, что он есть, к миру, где мы не в силах изменять вещи по нашей прихоти, кроме как управляя ими соответственно нашему познанию их – да и это не всегда возможно. Второй привязывает нас к требованиям логики, разрешая сочетать не какие угодно высказывания, а только такие, которые действительно вяжутся друг с другом.

Вожди фашизма прекрасно знают это и никогда не подвергают опасности собственную программу, практикуя провозглашаемую ими гносеологическую чепуху. Но когда вы беретесь поработить целые народы, включая свой собственный, то абсолютно необходимо помешать людям видеть мир, как он есть, и помешать им критически обсуждать содержание вашей идеологии. Дело в том, что высказывания, составляющие вашу идеологию, подобраны каждое ради особой пропагандистской цели, так что весь ее каркас в целом содержит тезисы, даже при самом отчаянном растяжении логики отказывающиеся согласоваться друг с другом. Например, нельзя в одну и ту же систему включить суждение "Арийцы белокуры и голубоглазы" и суждение "Японцы – это арийцы".

Ну, что же тогда делать? Вы разваливаете первый рациональный принцип серией учений, звучащих примерно так: "Социальные науки по могут быть науками"; "Наука искажает реальность"; "Науки мало, мы должны иметь веру"; "Глубочайшие реальности недосягаемы для интеллектуального усилия". Вы увенчиваете потом всю серию учением, гласящим, что "мы живем только в духе".

Следом вы разваливаете второй рациональный принцип, утверждая: "Логика – это смирительная рубашка"; "Важно не то, как ты мыслишь, а то, как ты чувствуешь"; "Эмоция есть дорога к истине". И эту серию вы увенчиваете изречением: "Думай кровью!".

Пройдя этот двоякий процесс – интеллектуальный эквивалент дозы касторки, люди окажутся полностью во власти фашистов. Они потеряют всякий интерес к объективной реальности и всякое понятие о ней; вдобавок они утратят всякое внимание к связи между идеями.

Разрушение этого мифа философской критикой есть поэтому часть общей борьбы за демократию во всем мире. А в качестве прелюдии к критике будет, пожалуй, неплохо привести здесь пример реального применения нашего мифа. Нижеследующая цитата относится к попыткам выдать Великую депрессию за духовное явление.

"Экономические депрессии вызываются расточительством, нечестностью, непослушанием Божией воле – общим падением духовно-нравственного облика. Статистика ясно показывает это. С той же точностью она показывает, как экономические депрессии преодолеваются. Они преодолеваются нравственным пробуждением, духовным возрождением и восстановлением облика. Американская ассоциация банкиров может предоставить капитал. Американская статистическая ассоциация может оценить результаты. Но ассоциация, которая проникает в самую суть вещей, – это Христианская ассоциация молодых людей. У нее больше возможностей, чем у всех остальных, вместе взятых. Чтобы возвратить процветание, людей надо, настроить на правильный подход к работе и к жизни по всем сторонам этого треугольника – материальных, интеллектуальных и духовных ценностей"[49].

Нет ничего проще идеи, что депрессия есть что-то "духовное", со всеми скрывающимися в этом слове обертонами шаткости реального мира, возможности быстрого выздоровления и заботы о нравственности. Если бедствие духовное, то и лекарство от него будет тоже духовное. Нам не надо будет возиться с реальной последовательностью экономических событий: достаточно будет заново перетолковать статистику, пустить противослухи или вступить в ИМКА. Ну, могут ли такие "объяснения" претендовать на солидность? К несчастью, истина – то, что в нашем народе существует поощряемая прессой, церковной проповедью и радио наклонность превращать все проблемы в вопросы простого умонастроения. Более грубая форма этой привычки – обращение к астрологам и медиумам. Более высокая ее форма, если тут можно говорить о высоте, – разнообразные организованные и неорганизованные усилия по исправлению малоустроенной психологии, при полном забвении окружения с его могущественными влияниями. Непорядки мира, однако, не так уж просто утопить в нескольких каплях утешительных мыслей.

Было бы легко и не совсем ошибочно назвать такую наклонность эскапизмом – словом, которое, если только это возможно, безобразней обозначаемого им поведения. Однако бегство от реальности выбирает себе пути, привычные для эскаписта, который явно не хочет направляться в места более суровые, чем те, из которых он бежит. Так что если массы людей при встрече с враждебной реальностью находят прибежище в собственном сознании, то причина здесь в долгой традиции, освящающей такое прибежище. Традиция должна быть многогранной, поскольку должна увлекать в требуемом направлении людей ума и людей действия, людей науки и людей чувства, оскудевших мужеством и оскудевших надеждой, скептиков, циников, верующих, колеблющихся и людей расплывчатых мнений. Так или иначе традиция эта существует и она располагается в самом средоточии современной философии.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРИБЕЖИЩА.

Даже в долгую и печальную эпоху своих сумерек греки не проявляли особой наклонности к солипсизму. Люди средневековья при всем свойственном им смешении факта и вымысла тоже ее не проявляли, если не считать мистиков. Наоборот, среди великих философов семнадцатого и восемнадцатого веков только один Спиноза оставался совершенно от нее свободен. Солипсизм зарождался или расцветал у Декарта, Лейбница, Локка, Беркли, Юма и Канта.

Факт этот тем более замечателен, что философия в те дни распадалась на две, казалось бы, противоборствующие школы мысли. Называвшие Декарта своим отцом рационалисты искали исходную истину в каком-то высшем положении, которое в силу своей самоочевидности должно быть неопровержимым. Идущие от Локка эмпирики искали истину в непосредственных показаниях чувств. Суть спора заключалась в том, что рационалисты считали ощущения смутными и обманчивыми, тогда как эмпирики рассматривали "самоочевидные" истины как не имеющие никакого основания в наблюдаемых событиях. Конфликт был в действительности не из неразрешимых, и я должен заметить по ходу дела, что два обрисованных мной выше принципа научного метода заимствованы соответственно у эмпириков и рационалистов.

Для нашей теперешней цели важно понять, что обе школы с одинаковой определенностью, но по противоположным причинам впали в солипсизм. Исследуя в своих разысканиях единую несомненную истину, Декарт попробовал для опыта сомневаться в любом мыслимом утверждении. По-видимому, он обнаружил в результате, что можно, не впадая в противоречие, сомневаться во всех утверждениях, кроме одного. Это единственное утверждение, сомнение в котором ведет к самопротиворечию, – утверждение "Я существую". Ведь если я сомневаюсь в своем существовании, то мне надо сначала существовать, чтобы заниматься сомнением. Мое сомнение заранее предполагает, таким образом, мое существование, и тонкий силлогистический оборот ставит мое существование в недосягаемость для всякого дальнейшего сомнения.

Конечно же, мы говорим о принципе cogito ergo sum – наверное, самом знаменитом из всех философских теорий. Давайте теперь посмотрим, чего Декарт достиг своим доказательством (которое, между прочим, ложно). Он получил основополагающий принцип, гласящий: "Я существую". Однако это утверждение на диво бесплодно и нерезультативно. В самом деле, разве я могу из простого факта своего существования вывести что бы то ни было еще? Разумеется, не могу, ведь мне пришлось бы тогда сочетать с утверждением "Я существую" некоторые другие утверждения, а в согласии с теорией того же Декарта они не имеют самоочевидной истинности. В самом начале аргументации я проваливаюсь в солипсистский застенок. Я запер дверь и выбросил ключ.

Если мы пойдем по пути эмпирика, результат будет не лучше. Его теория говорит, что реальное дано нам в чувственном опыте. "Если я лично вижу ходящего по льду человека, – говорит Локк, – то это уже за пределами вероятности, это знание"[50]. Непосредственные данные чувственного опыта – цвета, звуки, вкусы, осязания и запахи. У всего этого, предполагал Локк, есть источник в независимых реальных объектах, но место их существования – само сознание человека. Так возникает следующая ситуация: сознание имеет перед собой только свои ощущения; объекты, допускаемые в качестве возбудителей ощущений, никогда не воспринимаются непосредственно. Но если реальное есть действительно непосредственно воспринимаемое, то выходит, что при несомненной реальности ощущений существование объектов сомнительно.

Такой вывод заставил епископа Беркли сформулировать знаменитейшую из всех версий солипсизма. Существование объектов, сказал он, сводится к их воспринимаемости, а отсюда неизбежно заключение, что, когда предметы не воспринимаются, они не существуют. Скажем, если представить комнату со всем ее содержимым за закрытой дверью при отсутствии поблизости всякого кого-либо, способного поддержать их существование, то они просто выпадут из бытия. Эта теория, блестяще ниспровергающая здравый смысл, подсказала Беркли (думаю, самой своей трудностью) отрывок великолепной прозы с утверждениями, что весь небесный хор и все убранство земли – словом, все вещи, составляющие величественное здание мира, не имеют никакого существования вне духа; что их бытие (esse) заключается в том, чтобы быть воспринимаемыми или познаваемыми; что, следовательно, поскольку они не воспринимаются актуально мною или не существуют в моем сознании или в сознании какого-либо другого сотворенного духа, они должны или вообще не иметь существования, или же существовать в сознании какого-то вечного духа.

Таким путем эмпиризм, принимая в качестве достоверной реальности только непосредственно присутствующие в сознании ощущения, замуровывал сознание стенами этих ощущений и полностью лишил его возможности найти выход в мир, который существовал бы отдельно от него. Заключительные следствия из локковской гипотезы поистине даже разрушительней, чем любое положение рационализма. Оказывается, что человеческая "самость" (или "душа") тоже не дана непосредственно в чувственном опыте и должна быть поэтому сброшена со счетов как нечто весьма сомнительное в части своего существования. Эта часть ампутации была выполнена Юмом, чей безжалостный анализ не оставил после себя ничего, кроме потока ощущений без возбуждающих их предметов и без воспринимающего их сознания.

Теория Беркли, мне кажется, обычно рассматривается как показательный пример странностей, которые так любят изобретать философы. Я вынужден, однако, настаивать, что теория эта очень распространена, хотя ее приверженцы не всегда отдают себе отчет в том, что следуют ей. Заметные следы ее обнаруживаются, например, в философиях сэра Джеймса Джейнса и сэра Артура Эддингтона – двух физиков, заметно меньше прославившихся своей физикой, чем своими неожиданными услугами богословию. Единственной подлинной странностью Беркли было то, что он обрисовал свою теорию с безупречной точностью и встретил все выводы из нее с самым безмятежным мужеством. Непонятно, почему мы должны хохотать над "добрым епископом" (как называл его Кант), чьим главнейшим грехом была ясность, и в то же время увенчивать славой людей, прячущих свои грехи в глубоком мраке собственной мысли?

Так что изучение "Принципов человеческого знания" Беркли само по себе окажется великолепным противоядием против пустого идеализма. Здесь вы найдете подлинную сущность всей теории без трансценденталистского орнамента в духе рококо и без головоломной машинерии мировых душ, космических сознаний и абсолютных идей. Здесь теория предстает в бесстыдной обнаженности – и, обнаженная, она поистине обладает причудливой красотой. В самом деле, здесь, как нигде больше, мы находим ясную и ясно выраженную доктрину первичности сознания перед природой и зависимости существования мира только от сознания.

Зададимся теперь другим и, как мне кажется, более дотошным вопросом. Чем объяснить популярность взгляда, идущего вразрез с очевиднейшими выводами здравого смысла? Что заставляет людей верить, будто Вселенная не может быть самостоятельной системой, а обязательно должна существовать в их сознании, или в чьем-то сознании, или в божественном сознании? Дело не может заключаться в силе аргументов Беркли, потому что, хоть они ничуть не хуже любых других, они все-таки недостаточны для получения искомых выводов. Кроме того, жизненность философских теорий не вполне (и даже не в большей части) зависит от собранных в ее пользу доказательств. Жизненность – т.е. свойство, позволяющее теории процветать в многих умах, – зависит от значимости теории для жизни, как эта последняя протекает в определенном социальном контексте.

Изложим все дело проще. Всякий немного философствует, т.е. всякий на базе своего опыта мира строит некоторые обобщения. Обобщения могут быть скудными и глупыми, но, так или иначе, они налицо. Питающий их опыт – это, естественно, история жизни каждого создателя обобщений, ряд взаимодействий между ним и физическим миром, между ним и социумом, в котором он обитает. Чтобы философская теория завоевала широкое признание, она должна подкреплять или по крайней мере не опрокидывать обобщения, постоянно создаваемые большинством людей. Спенсерова теория автоматичности социального прогресса обладала удивительной жизненностью в процветающую викторианскую эпоху, однако ей так и не удалось пережить первую мировую войну. В те и последующие годы люди обнаружили, что социальный прогресс не только далеко не автоматичен, но за него надо бороться, причем все равно он может еще и не наступить. Словом, верно ядовитое замечание Сантаяны, что философии не опровергаются, а просто забрасываются.

Мы упомянули, что современная философия, будь она рационалистической или эмпиристской, таит солипсизм в своей сердцевине. Этим утверждением сказано многое. Мы говорим не об отдельной теории, а о главном направлении современной мысли, и мы находим, что она поражена солипсизмом как врожденной болезнью. Основание для такого положения дел обнаружится в единой доминирующей точке зрения, источник которой залегает глубоко в современном обществе. Точку зрения эту можно, мне кажется, с большой точностью назвать индивидуализмом.

Индивидуализм всегда был полновесным мировоззрением, на языке которого шло последовательное истолкование каждой области исследований. В его природу, а также и в его значение всего легче проникнуть путем анализа разрушенного им мировоззрения – а именно того, которое имело целью описать и которое бесспорно защищало средневековую форму социальной организации. Феодализм был вертикальной, иерархической системой, основанной на землевладении. У подножия этой социальной колонны стоял крепостной, привязанный к обрабатываемой им земле и обязанный преданностью господину, владельцу земли. Господин, в свою очередь, был обязан преданностью королю, король – императору Священной Римской империи (по крайней мере, в глазах папы). Папа вел свой суверенитет от св. Петра, который не мог лично предстать для отстаивания своих прав. Св. Петр получил их от почти что высшей власти – от второго Лица Троицы, – а второе Лицо Троицы имело их от всевышней власти. Таким образом, непрерывная ниточка тянулась от крепостного на поле до существа, которое епископ Батлер назвал "Господином и Собственником вселенной". Общество строилось тут по спокойному, величественному принципу субординации. Надеялись, что при наличии субординации подчинение без труда последует само собой.

Факт иерархичности, преобразившийся тем самым в принцип, подкреплялся продуманным применением социологии апостола Павла. "Мы все – члены друг друга", – сказал великий миссионер. Человеческое общество напоминает человеческий организм: каждому органу предписана особая функция. Легкие не могут исполнять дело сердца, сердце – дело головы. В средневековой манере эта аналогия была развернута до деталей. Была некоторая загвоздка, считать ли головой папу или императора, поскольку, как разумно замечали законники, у тела по-настоящему не может быть две головы. Однако судопроизводству было отведено (и, по-моему, удачно) место печени, а простой народ отождествлялся с пальцами ног. Когда население начинало бунтовать, говорили, что у политического тела подагра[51].

К несчастью для этих идиллий, средневековое общество нуждалось в товарах потребления и потому нуждалось в классе призванных производить эти товары людей – классе, который не замедлил открыть, что, как правило, чем больше ты делаешь и продаешь товаров, тем больше приобретаешь богатств. Сверх того, феодальные властители страдали от жгучей нужды в деньгах: землевладельцы – известные кредиторы. Возникли заимодавцы как часть торгового класса, и их практика, пускай обличаемая церковью (еще одним землевладельцем) как ростовщическая, росла и процветала на нуждах самих же правителей.

Как со временем оказалось, интересы торгового класса находились в прямом конфликте с интересами феодальной аристократии. Сложная система правил, упорядочивавших средневековые отношения, превратилась в систему помех для растущего производства товаров. И средневековое общество постигла судьба всех обществ, не дающих себе производить столько, сколько они могут: оно распалось. Изящная вертикальная колонна, как обнаружилось, была деревянной, и забравшиеся в нее муравьи проели сердцевину.

Этими муравьями (слово не из моих любимых, но у него есть определенная ироническая уместность) были, конечно, как раз упомянутые нами купцы, банкиры и торговцы, исторические предшественники современных капиталистов. За последние четыре века история была по большей части хроникой их подвигов, а философия – хроникой их идей. Чрезвычайно поучительно пронаблюдать, как рост торговли сказался на средневековой социальной теории.

С самого начала воздействие было поразительным. Для средневековой мысли было как нельзя более естественным делом говорить, что у каждого есть предписанное место в обществе, что у аристократа свое особенное дело, а у торгового человека свое и ни один не должен посягать на чужое. Беда заключалась в том, что купец не мог быть "хорошим" (т.е. прибыльным) купцом без прямого столкновения с аристократией. И точно так же аристократ не мог быть "хорошим" аристократом (т.е. процветающим землевладельцем) без ограничения действий купца. Тем самым теория имела тенденцию переворачиваться с ног на голову, поскольку, чем успешней классы выполняли свои функции, тем острей становился конфликт между ними. Вместо внедрения социальной субординации теория при своем приложении к факту на деле оправдывала раздор.

Сознавая этот абсурдный результат, теоретики – защитники торговли (к сожалению, должен я сказать, они были радикалы) вознамерились совершенно отделаться от всего учения целиком. На его место они поставили диаметрально противоположный взгляд. Они отрицали, что ценность человека определяется его причастностью к отправлению социальной функции, и утверждали, что его ценность определяется скорее в аспекте того, чего он способен достичь для себя. Идею общества как организма они заменили идеей общества как скопления индивидов. У каждого из социальных атомов усматривали движущее ядро личной заинтересованности и оболочку, непробиваемо утолщенную естественным правом. Стали считать, что атомы вступают во временные отношения друг с другом, сцепляемые взаимным удовлетворением своих интересов и благотворным, хотя и строгим, законом договора. Но что касается влияния друг на друга, у индивидов его было вряд ли больше, чем у груды мраморных шаров.

Новое выдвижение индивида, его талантов и способностей было громадным приобретением для человеческой мысли. Исчезновение идеи социальной функции было, однако, в равной мере громадной потерей. Ибо мясник уже не мог апеллировать к потребности общества в пище как к оправданию своего существования. Ему теперь надо было просто говорить, что его профессия – один из разнообразных способов заработать на жизнь. "Хорошим" мясником он становился уже не потому, что поставлял много пищи большому числу людей, а потому, что обеспечивал себе замечательно высокий для мясника доход. Мыслительный переход совершался, таким образом, от статической, органической теории к динамической, атомистической теории. Эти противоположности (если мне будет позволено поиграть в диалектику) ожидают примирения в какой-то динамически-органической теории, на которую возлагаются наши будущие надежды. Другая альтернатива, статически-атомистическая теория, составляющая суть (хотя и не лицо) фашизма, ожидает теперь окончательного разгрома[52].

Идея общества как собрания атомарных индивидов определяет всю мысль XVII, XVIII и XIX столетий. Она получает свою философскую reductio ad absurdum в лейбницевой теории "закупоренных монад", политэкономическую – в "манчестерском человеке", историческую – в карлейлевой доктрине героя, этическую – в бентамовом определении социального счастья как "суммы" счастья членов общества. На всем протяжении современной эпохи психология была по большей части исследованием индивидуального человека: социальная психология – это привесок, дополнение задним числом. Этика была в основном изучением того, что индивидуальный человек должен считать желательным: социальная этика тоже привносится задним числом. Политические науки были заняты абстрактным и искусственным вопросом об индивиде в его отношении к государству: подлинный вопрос "Чье это государство?" все время запаздывает. Нет ни одной дисциплины или области исследования, не заполоненной подавляющим, неотвратимым Я. Создается впечатление, что вся современная история целиком сводится к перетасовке биллиардных шаров.

Коль скоро такова общая интеллектуальная атмосфера, можно легко понять причины процветания солипсизма. Раз объективный мир предстает неутешительным, а Самость кажется уютной, в остаток выпадет упрямая вера, что мышление делает вещи такими, какие они есть. Американцам, воспитанным в этой вере неумолимыми императивами Эмерсона и светлыми пророчествами Джеймса, возможно, окажется очень трудно отделаться от старой привычки. Но отделаться надо, если они хотят процветать. Человек, живущий в своих собственных мыслях, никогда не будет жить в мире. Человек, слушающий свой собственный голос, никогда не научится музыке сфер.

ASYLUM IGNORANTIAE.

Мы обозрели исторические причины нашей склонности верить учению о зависимости всего от мысли. Мы рассмотрели и фашистские последствия, к которым толкает это учение. Факты помогают предостеречь нас от опасности, но сами по себе они еще не доказывают, что вера ошибочна. Для этого требуется еще одно рассуждение.

Говорить, что все зависит от мышления, – значит говорить, что вещи таковы, каковы они есть, потому, что мы их такими считаем; или, выражаясь точнее, что существование и природа вещей определяются нашим собственным сознанием. Помимо нашего сознания, согласно этой теории, вещи вообще не существовали бы и не имели бы никакой природы.

Стало быть, сознание – первичный факт. От него должно зависеть все остальное. Соответственно оно должно было существовать, пока существовала Вселенная, а возможно, и дольше. Разумеется, это не может относиться к индивидуальному сознанию каждого из нас. Ну что ж, если сознание одного человека не могло нести на себе вселенную, то, наверное, это совершалось сознанием поколений за поколениями людей. Этой гипотезе повезет не больше. По подсчетам геологии, возраст Земли должен измеряться миллиардами лет, тогда как человеческий род существует где-то 500 тыс. лет. А у Вселенной в целом – было ли у нее вообще начало? Так что явно не могло человеческое сознание поддерживать существование Земли и Вселенной. Неисчислимые зоны протекли, пока появилось человеческое сознание, и звезды шли своими путями, не спросясь ни у каких астрономов.

Остается последняя возможность: Вселенная существовала в космическом сознании, или мировой душе. Однако эта идея подозрительно похожа на уловку, придуманную для разрешения трудного вопроса. У нас нет ни малейшей причины допускать существование космического сознания, если мы заранее не убеждены, что все зависит от мысли, и желаем всесторонне упрочить свое убеждение. Никакой другой пользы от такой гипотезы нет. Астрономия фиксирует историю звезд, геология – Земли, антропология – человека, и все это без какой бы то ни было необходимости привлекать космическое сознание в качестве способа объяснения. Таким образом, хотя отрицать наличие космического сознания со всей уверенностью мы не можем, нам наверняка известно, что ни для каких научных надобностей эта гипотеза не нужна.

Или возьмем эту проблему в формулировке Беркли, где просто утверждается, что рассматривать объекты как существующие независимо от нашего сознания бессмысленно. Конечно, Беркли признает, да и всякий признает, что источник наших ощущений где-то вне нас. Ощущения вещь упрямая: они не возникают по нашему произволу и не изменяют своего содержания от нашей прихоти. Человек, открывающий глаза на мир, увидит ровно то, что должен увидеть при данных обстоятельствах. А если источник ощущений действительно вне нас, то разумнее всего будет предположить, что они исходят от объектов. Их "упрямство" будет в таком случае свидетельством независимости этого источника от нас и доказательством реального существования объективного мира.

Здесь опять-таки предстает альтернатива, и нам надо рассмотреть гипотезу, избранную самим Беркли. Пусть этим внешним источником будет, как он говорит, бог. Тогда оказывается, что эта гипотеза страдает в качестве средства философского объяснения точно от таких же трудностей, от которых страдала доктрина космического сознания. И эта конструкция тоже не нужна для объяснения фактов. Даже если принять религиозный опыт в качестве полноценного свидетельства, мы мало что найдем в нем для подкрепления взгляда, что божество – непосредственный источник физического ощущения. Бог, явивший свое всемогущество при создании Земли и небесной тверди, не занимался внедрением простых представлений в умы своей твари.

Наконец, кажется вероятным, что все заблуждение идет от ошибочного взгляда на человеческий опыт, а именно от взгляда, что опыт имеет прежде всего созерцательный характер: ум вбирает ощущения и, так сказать, анализирует их. Если бы "анализом" вся его функция и ограничивалась, ум мог бы не без основания задаться вопросом, действительно ли за экраном ощущений располагаются какие-то объекты. Однако человеческий опыт не просто созерцание. Он – и это несравненно важнее – активно работает с миром. Да, мы вбираем ощущения, но мы также и воздействуем на все окружающее нас. И, без сомнения, мы издавна знаем, что эта работа, это воздействие, чтобы быть успешными, требуют от нас рассмотрения мира как независимой системы, взаимодействие с которой возможно лишь в меру нашего понимания ее природы. Высшее достижение науки именно в том и заключается, что с помощью математики и путем лабораторного анализа она способна дать отчет в поведении объектов за то время, когда мы не воспринимаем их. И постоянным свидетельством этого достижения становится наше растущее овладение физическим миром.

Общезначимой истиной будет в таком случае то обстоятельство, что сознание никоим образом не первично, а вторично по отношению к природе. Поскольку среди своих многочисленных богатств природа производит человеческие существа, в которых живет сознание, и поскольку своим могущественным и непрерывным влиянием она формирует это сознание, мы поставим Вселенную с ног на голову, если всерьез уверуем в ее зависимость от нашего мышления. От такого заблуждения путь ведет только к еще большему заблуждению. Краткое и скоропреходящее удовольствие от замены вещей мыслями намного уступает выгоде от реального искоренения реального зла в объективном мире.

К этому последнему занятию, нашей заведомо главной заботе, нас зовут все времена и эпохи, кризисные и мирные; к нему с необходимостью направлены все усилия разумных людей. Может показаться удивительным, но истинно и справедливо то, что только люди рационального склада ума и социальной целеустремленности и могут в конечном счете достичь того духовного мира, который так лживо обещают разные мистические учения. Ведь они убеждают нас бежать от мира. Разум, наоборот, убеждает нас изменить его.

Глава седьмая.

О НЕВОЗМОЖНОСТИ СМЕШИВАТЬ ИСКУССТВО С ПОЛИТИКОЙ.

Лени Рифеншталь когда-то считалась любимой киноактрисой в нацистской Германии. В Европе у нее тоже была достаточная слава, и, кажется, у нее была также и какая-то эстетическая теория. Актриса-режиссер сказала однажды, что всегда держалась в стороне от нацистской партии, потому что, в ее точных выражениях, "я есть актрис, я не могу брать участие в политик".

"Я не могу участвовать в политике". Эти слова сразу напомнили мне одного художника, с которым я познакомился несколько лет назад. "Я художник, – сказал он, возможно, немного выходя здесь за границы истины, – и, думаю, будет достаточно, если я сберегу несколько цветков, чтобы вручить их потомству". В то время Испанию заволакивал мрак, долгая тень сгущалась над Европой, и складывалось сильное впечатление, что художник способен на нечто большее, чем собирание цветов. Успешная защита Испанской республики спасла бы жизнь миллионам погибших с тех пор людей, избавила бы от мучений другие миллионы и от плена целые народы. Утверждать, что все это политика, с которой искусство не имеет ничего общего, – значит утверждать, что искусство не имеет ничего общего с человечностью.

Кто должен был выгадать от этих иллюзий? Не мой друг художник, потому что, закрывая глаза на Испанию, он закрывал глаза на дело человеческой свободы вместе со всей плодотворностью, которую эта тема обещает искусству. Не вы и я, которым требовалась встряска после мертвенного покоя тех лет. Не народ Европы, стоявший лицом к лицу с врагами за рубежом и коллаборационистами внутри страны. Только фашистам могла быть отсюда польза, только потенциальным завоевателям, которые таким путем добивались добровольного молчания от части своих естественных врагов. Убийца подкрался, нож занесен; но жертва бормочет: "Я художник, мне тут нечего сказать".

Выходит, вера в несовместимость искусства и политики имеет свое социальное применение. Первая ее цель – лишить слова и разоружить художника. Всякий знает, что идеи, приходящие вместе с экстазом эстетического опыта, имеют могучую власть над умами. Они тогда не только легче воспринимаются, но и вызывают больше готовности к действию. Загоревшийся в созерцании огонек становится пожаром. Если у народа есть "Хижина дяди Тома", у него может быть и гражданская война. Реакционеры предпочитают поэтому не рисковать. Если дать им волю, не будет ни романов, ни пьес, ни картин, выражающих человеческое страдание и показывающих пути избавления.

Пока держится демократия, трудно запретить такие произведения через правительственную машину. Давление должно быть более тонким. Нет давления более тонкого и в то же время более действенного, чем попытки убедить романистов, драматургов и художников, что их призвание совершенно в другом. Когда социальные темы будут забыты как раз людьми, способными развивать их с наибольшей страстностью, оставшихся несовершенных подражателей уже не придется особенно опасаться.

Таким образом, главное применение теории превентивное. Вторичное, но тоже действенное – в качестве наступательного оружия против произведений, которые вопреки всем ухищрениям и приманкам продолжают отстаивать дело человечества. Назвать их "пропагандой, а не искусством" – значит сказать, что их создатель или неопытен в своем ремесле, или пожертвовал им для целей, далеких от его законной сферы. Так можно отбить у романа его читателей, у пьесы – слушателей, у картины – зрителей. Предрассудок достигает всего этого без единого намека на то, что реальным объектом нападок было не само произведение, а содержащиеся в нем социальные идеи.

Если, наконец, полностью скрывая свое происхождение и свою цель, предрассудок перерастет в самостоятельную эстетическую теорию, его подрывная способность окажется практически неограниченной. Творческая гениальность, могущественнейшая из человеческих способностей, должна будет признать себя остриженным.

Самсоном и смиренно отдать свое тело на колесо. Преданная неверной Далилой и ослепленная хитрыми филистимлянами, она забудет и думать о разрушении храмов ложной веры.

МОЖНО ЛИ НИЧЕГО НЕ СКАЗАТЬ?

Не может не быть порядочной доли иронии в фигуре художника, старающегося уйти от политики во имя учения, которое имеет политические цели. И все же искренние художники искренно преданы своему мастерству. Насколько блестящи плоды их профессии, настолько же мучительно и трудно обучение ей. Для писателей, музыкантов, художников вполне естественно несколько больше заботиться о средствах для достижения цели, чем о самой цели. И мы, потребители их творений, тоже начинаем ценить технику как высшее проявление таланта. Нам начинает казаться, что настоящий знаток смотрит не на то, что, а на то, как все сделано.

Отрыв формы от содержания, техники от результата есть просто-напросто плод неодинаковости нашего интереса к тому и другому. Само по себе это предпочтение формы существовало не всегда и, несомненно, когда-то кончится. Всякая мысль о таком разделении улетучится, стоит нам задуматься о том, насколько художник в состоянии изолировать себя и свое творчество от окружающей жизни. Что он должен будет сделать для достижения полной отрешенности? Возьмем для примера писателя. Его средство выражения – слова. Слова имеют значения, а вместе с этими значениями – эмоциональные ассоциации. Вопреки всем сомнениям циников, для писателя очень трудно ничего не сказать ни одним из своих сочетаний слов, и равным образом он не может не возбудить в какой-то мере эмоции своих читателей. Но коль скоро он все это делает, он интимно связан с жизнью и окружающим миром. Полная отрешенность была бы возможна только в случае, если бы он трактовал слова как не имеющие смысла звуки, причем даже это ему пришлось бы делать так, чтобы, не дай бог, не внушить какого-то смысла самим отсутствием этого смысла. Такого рода метод практиковался некоторыми писателями, особенно мисс Гертрудой Стайн, но нельзя сказать, чтобы он пустил корни.

У живописца поле, на котором можно практиковать свою отрешенность, шире. Он не обязан изображать на холсте формы и движения повседневной жизни. Он может при желании писать "беспредметно", т.е. сочетать краски в разнообразные структуры по собственному выбору, вне сходства с предметами, как они предстают взору. Возражений против такого образа действий не может быть, пока он остается одним из многих возможностей художнического выбора: мы не требуем буквальности изображения на коврах или гобеленах, и нет очевидных причин требовать обязательно этого от живописи. Но даже и здесь для достижения полной отрешенности художнику придется вытравить всякий намек на смысл, могущий таиться в эмоциональной заряженности картины. Кандинский, например, ничего не срисовывает, но его великолепные композиции говорят о гармонии и движении, а те, в свою очередь, навевают другие идеи, захватывая всю область мысли наблюдателя.

Композитор на первый взгляд кажется более отрешенным от жизни, чем любой другой художник. В отличие от писателя он действительно имеет дела со звуками, не имеющими фиксированного значения. И все равно он привязан к жизни эмоциональными ассоциациями нисколько не меньше, чем писатели. Никому не придет в голову сказать, что Бетховен был человеком мелкотравчатых идей. Со своей стороны этот старый гигант утверждал, что в каждом своем произведении выражает часть своей философии. Кажущаяся неосмысленность музыкального сочинения есть по сути дела приглашение читателям наделить его смыслом в свободном парении своего ума. Пожалуй, единственный способ нейтрализовать все его возможные смыслы – сделать произведение настолько скучным, чтобы оно никого никуда не влекло.

Так что едва ли окажется много произведений искусства, не имеющих отношения к жизни и проблемам бытия. Для большинства художников всегда должно быть невероятно трудно перечеркнуть ту самую человечность, которая лежит в истоках их собственного мастерства. Сколько ни пытайся очистить искусство от содержания, останется какой-то слабый намек, какое-то дуновение, приводящее в ход умы других людей.

Если все это так, то можно с оправданным подозрением смотреть на произведения искусства, подчеркнуто демонстрирующие свою отрешенность от жизни. Мы все равно не сможем отделаться от ощущения, что художник, по всей видимости, обманывает себя на этот счет и что вдобавок ко всему ему не хватает искренности. Ведь если, как оно вполне вероятно, произведение так или иначе связано с жизнью, пускай художник утверждает противоположное, его позиция может объясняться или неумением увидеть эту связь, или сознательным сокрытием ее. Тут остаются две возможности: иллюзорная отрешенность, когда произведение влечет за собой неосознанное суждение и лицемерная отрешенность, когда суждение намеренно утаивается.

Не всегда легко определить, к какой из двух категорий относится данное произведение, но и в ту и другую их входит немало. Правда, по-видимому, заключается в том, что чем к более широкой аудитории обращено произведение искусства, тем больше в нем содержится затаенных суждений. Романы-бестселлеры представляют на первый взгляд чистое повествование, как бы хронику стремительных и захватывающих событий без каких бы то ни было комментариев. И все же страдания Скарлета О'Хары чуть ли не убеждают нас любить этих своевольных и утонченных рабовладельцев, отказывающихся мирно сложить с себя власть. А если мы любим владельцев человеческой плоти, то как мы научимся любить людей, плотью которых они владели? Даже для реакционеров плач по утраченной тирании будет пустой тратой слез.

Полоса комиксов – искусство более простецкое, но охватываемая им читательская публика так обширна, что человек может исключить себя из нее только огромным напряжением воли. В годы моего отрочества комиксы содержали по одной шутке в день, не претендуя переходить из номера в номер. Но даже и тогда серия "Я воспитываю отца" была остроумным выражением демократического бунта против парвеню и аристократов. Не знаю, насколько сознательно это все получалось на рисунках Макмануса, но должен сознаться, что я у него в долгу.

За экзотическими повествованиями современных комиксов можно распознать все виды идеологий, среди которых антирабочая философия "Сиротки Анни" вряд ли окажется ненамеренной. Супермен, который (как нам сообщают) не птица и не самолет, убедительно компенсирует своими невероятными способностями бессилие рядового человека. Нам, читателям, повсюду ущемляемым неподконтрольной нам социальной системой, приятно следить за воображаемой жизнью человека, чья мощь безгранична и чьи цели возвышенны. К сожалению, он действует как замена, не как источник вдохновения. Он внушает нам уповать на чье-то вмешательство извне, забывая о том, какой массивной может стать наша сила, если мы только организуем ее. Серия "Супермен" основана, боюсь, на ретроградной социальной теории. Во всяком случае, она тоже не сводится к простому повествованию.

Величайшее из всех массовых искусств – кино, и укоренилось убеждение, что здесь, как нигде, развлекательная цель господствует над пропагандой. "Развлечение" стало чем-то вроде знамени кино. Оно знаменует прежде всего бегство от скуки или тревоги, от безобразия или унижения. Оно символизирует также сублимацию недостижимого желания – скажем, когда экран показывает нам дома, в которых мы хотели бы жить, но не можем, мужчин и женщин, которых мы хотели бы любить, но не можем. Кино имеет вдобавок функцию простого отвлечения внимания, чтобы незаметно пролетели несколько минут жизни.

"Учит" ли кино? Несомненно, – и, можно даже сказать, очень навязчивым образом – оно учит. Никакие заявления о "развлекательном характере" не способны скрыть тот факт, что аудитории кинозрителей в течение долгих лет впитывают в себя целую философию. Они усваивают, что никакая женщина старше двадцати пяти лет не может сохранить красоту и привлекательность, тогда как мужчина может, причем вплоть до весьма преклонных лет; что ландшафт женского тела должен быть максимально открыт взорам, лишь бы он оставался в каком-то смысле все-таки невидимым; что всего интересней люди изысканно одетые, горячо любимые и имеющие знакомство с кабаре. Вдобавок ко всему они усваивают, что ничего в корне неправильного с нашим обществом не происходит.

Существование цензуры ставит все это вне каких-либо сомнений, потому что всякая цензура есть внедрение идей. Судьба, преследовавшая сценарий Дональда Огдена Стюарта к фильму "Хранитель пламени", хорошо показывает, что у нас за цензура. В этом фильме речь должна была идти о женщине, обнаружившей, что ее муж намеревается стать американским фюрером. Она дала ему погибнуть в автомобильной катастрофе, не сообщив по телефону, что мост, по которому он должен был проехать, смыло наводнением. После его смерти фашистский заговор был раскрыт и разгромлен.

Стюарт намеревался закончить повествование кадрами, где Одри Хепберн и Трейси такие, какими мы любим их видеть, – обнимающиеся. Но тут вмешалась цензура. Жена совершила смертный грех, доведя своего мужа до гибели. Наказание за смертный грех – смерть. Поэтому мисс Хепберн должна была умереть, тогда как Трейси, журналист привлекательной наружности, остался жить к частичному удовлетворению публики.

Нам незачем разбирать здесь нравственную казуистику, заставляющую расценивать борьбу против фашизма ниже, чем предписания определенного кодекса. Достаточно констатировать одно: кинозрителям сообщили, что события должны происходить определенным образом, и, что еще удивительней, они действительно именно таким образом происходят. В данном конкретном случае, как мне кажется, урок прошел для зрителей впустую. Но, вообще говоря, уроки западают в памяти. Можно только догадываться, до какой степени американский расизм питается стереотипными кинообразами потешного ленивого негра и коварного азиата, причем этот последний в корне губит всякую попытку по-настоящему разобраться в японском фашизме.

Система суждений о жизни, преподносимая в кино, явно навязывает нам определенную систему ценностей и соответственно воздействует на наш образ действий. Сознательно или бессознательно – оно пропаганда в полном смысле этого слова. Идя в кино, люди думают, что их будут развлекать, но на самом деле их там учат. И не всегда хорошим вещам.

РОЖДЕНИЕ ИДЕИ.

Итак, обозревая всю область искусства, мы неизбежно начинаем замечать, как редко и трудно удается настоящая отрешенность от жизни. Как ни пытайся художник, ему редко удается устроиться так, чтобы совершенно ничего не сказать. Он почти наверняка что-нибудь о чем-нибудь да скажет. Если скажет, то вот вам и суждение, а если он начинает высказывать суждения, то только гений анализа сможет решить, есть тут пропаганда или нет.

Коль скоро это так, поистине трудно удержаться от удивления, почему так многие художники вообразили, что могут и даже должны не высказывать никаких суждений ни о чем; ведь в их глазах такая практика не только возможна, но и представляет собой некий идеал. Кое у кого, конечно, дело здесь идет о поисках оправданий для бегства от действительности, но многие страстно верят в эту идею. Мы не можем отмахнуться от нее как от случайной иллюзии.

Сама идея, что характерно, возникла недавно. Невозможно представить, чтобы Фра Анджелико отказался писать очередную Мадонну на том основании, что это будет пропаганда и попытка укрепить верующих в своей вере. Невозможно представить, чтобы Микеланджело, при всех, своих столкновениях, с Юлием II, отказался писать фрески в Сикстинской капелле из желания избежать повествовательности в живописи. Невозможно представить, чтобы Баньян забросил свой "Путь пилигрима", заметив, что книга приобретает религиозное содержание с политической окраской. Все эти люди, по-моему, просто не поняли бы, что означает требование к художнику избегать высказывания своих суждений. Со всей простотой и величием они громко говорили о том, что было всего ближе их сердцу.

Идея отрешенности возникла недавно потому, что она коренится в новоевропейском обществе и, больше того, принадлежит нашему современному периоду. Само отрицание содержательности заставляет догадываться, что мир в свете этой идеи есть скорее что-то постыдное, чем великолепное, и что мы вступаем с ней в эпоху кризиса и упадка. Ее источники отчасти экономические, отчасти идеологические.

Одна из черт новоевропейского общества – то обстоятельство, что художники, музыканты и пишущие люди так и не смогли определиться в нем и решить, какую же роль они должны играть. Не в пример их предшественникам, жившим при феодализме, у них не оказалось четко очерченных функций. Достаточно ясно, чем в процессе производства заняты предприниматели и рабочие, и достаточно ясно, что ученые представляют собой группу, без которой предприниматели совершенно не могли бы обойтись. Однако художники не связаны с основной экономической структурой общества. Они тут, наверное, единственные "свободные" производители, поставляющие на рынок товар по имени красота. Их рынок, между прочим, и самый ненадежный. Покупатели располагают здесь деспотической властью, невыносимо ограничивая желания поставщиков. Обувщики и покупатели обуви могут быстро согласиться в отношении того, что такое добротная пара сапог, но где те изготовители и покупатели картин, книг, музыки, между которыми царит согласие в оценке хорошей картины, хорошей книги, хорошей симфонии. Художник оказывается в положении, когда он производит не то, что сам считает прекрасным, а то, что считают прекрасным его потенциальные покупатели. Он перестает говорить вещи, какие хочет сказать, создавать формы, какие хочет создать. Его вдохновение иссякает. Перед его глазами начинает маячить страшное будущее халтурщика.

Вдобавок ко всему богатые покупатели проявили в себе качество, которое Мэтью Арнольд назвал филистерством. В течение десятилетий они ни в малой мере не увлекались пестованием новых талантов. Когда они вливали свое богатство, скажем, в живопись, это делалось с целью – так великолепно описанной Вебленом – показать, какими громадными деньгами они располагают. Ради этого они собирали старых мастеров. Не особенно блеснешь богатством, потратив тысячу долларов на какую-нибудь современную картину, но можно показать свое богатство, потратив, скажем, 50 тыс. на полотно Рембрандта.

Живописцев эти обстоятельства затронули больше, чем других художников. Тем не менее повсеместным результатом было утверждение во всех искусствах традиции бунта и экспериментаторства. С изобретением фотографии окончательно отпало документальное применение живописи, и старые формы этого искусства изошли в академическом бесплодии. Так в момент, казалось бы, самого горького рабства забрезжило новое и неожиданное избавление. Живописцы смогли изображать мир ради игры форм или ради той же игры форм и вообще не изображать мир. Музыканты завладели правом экспериментировать с целотонной гаммой или атональностью. Поэты, совершив скачок назад к Коли, начали находить небывалый смысл в темных и высокопарных изысканностях.

В искусстве практика порождает теорию; новая техника вскоре оказывается матерью новой эстетики. Ранние романтики XIX в. пытались заслужить место в обществе, предлагая свои уязвленные души в жертву за человечество. К концу века художники перевернули все наоборот: они отреклись от окружающего их мира, они ушли (не без помощи Ницше) за пределы нравственности и пригласили человечество пострадать за них. Немножко бессердечно, но ведь в конце концов это были гордые, независимые люди блестящих возможностей. От таких людей нечего ожидать, что они полюбят свои цепи.

О новой эпохе возвестил неким подобием Манифеста об освобождении "рабов" итальянский философ Бенедетто Кроче. Кроче вознамерился показать, что искусство не имеет отношения к правилам или нормам, не имеет отношения к этике, не имеет отношения к пользе. Все это, сказал он, пустые формулы. Выражаешь в словах, красках, музыкальных звуках то, что, так сказать, у тебя на уме. Теория пришлась как нельзя более кстати, и ее приветствовали восторгами, достойными лучшего применения. В самом деле, беда академических правил заключалась ведь не в том, что они были правила, а в том, что они были академические, и беда викторианской нравственности была не в нравственности, а в ее викторианском характере. Школа Кроче сделала ту же ошибку, что ее противники: приняла вкусы своего времени и нравственность своего времени за своего рода абсолют.

Манифест, однако, не освободил "рабов" в той мере, в какой надеялись. Если всякое искусство есть выражение, то что делать с художниками, желающими сказать что-то о мире? Что если они хотят выносить социальные суждения вообще или революционные в частности? Никто из последователей Кроче не сможет им помешать. Его теория не запрещает высказывать социальные оценки, она лишь запрещает навязывать художникам такое высказывание как обязательное. Ни один принцип Кроче нельзя истолковать как требование или узаконение полной отрешенности от жизни.

Лакуну заполнили, наконец, в 10-е годы нашего века два англичанина: Клайв Белл и Роджер Фрай. Провозглашая форму единственным объектом эстетического наслаждения, они сумели отмести как иррелевантные все смыслы, все сходства с реальностью и в особенности все интимные личные ассоциации, какие может иметь для нас произведение. Цвет и композиция – единственные ценности в живописи; тема и ее разработка – единственные ценности в музыке. Восхищенный зритель, созерцая эти безличные манипуляции, возносится вместе и над повседневной жизнью, и над рядовым человеком. В противоположном случае, говорит Белл, "я скатываюсь с величественных пиков эстетической экзальтации к уютным холмикам теплой Человечности. Это приятная страна. Никто не должен стыдиться, если ему здесь нравится. И все же человек, хоть раз побывавший на высотах, невольно будет ощущать себя чуточку опущенно в ласковых долинах. И пусть никто не воображает, что, если ему доводилось веселиться в теплых садах и причудливых уголках романтики, он может хотя бы в догадке представить суровые и дух захватывающие экстазы тех, кто вскарабкался на холодные белые пики искусства"[53].

Оглядываясь на десятилетия назад, мы уже не находим, что пики были такими уж холодными, а экстазы – строгими. Но в те дни, когда поэт-имажинист видел свой мир в прожилках драгоценного камня, а художники открывали куб, люди вдохновенно верили, что пространство, наконец, затворило небеса, а геометрия отменила звезды. Действием загадочной силы, которая позволяет абстрактному принципу удовлетворять противоположные конкретные нужды, вера эта заставила подлинно творческих художников пуститься в странствия навстречу удивительным открытиям, снабдив в то же время снобов перманентной гаванью. С одной стороны, Пикассо, отвоевывающий новые миры у неизвестности, а с другой – тот же Белл, пробавляющийся наблюдениями вроде следующего: "Как ни скверны старания эпатировать публику, они все-таки не так скверны, как старания понравиться ей"[54].

Увлечение композицией, так ярко проявившееся во французской живописи, принесло необычайные плоды. Однако реакционеры не замедлили догадаться, что соответствующую эстетическую теорию можно применить и для других целей и что в качестве узкого догматического принципа она сможет заглушить нежеланные голоса. И вот не в первый, думаю, раз работа свободы была искажена в направлении рабства. Во всяком случае, ценное содержание теории теперь может быть спасено только такой художественной практикой, в которой формальная структура и суждение художника сольются настолько тесно, что не потребуется изъятие ни того ни другого.

КРАСОТА, СОДЕРЖАНИЕ И ПОЛЬЗА.

Давайте посмотрим, какие бастионы мог бы воздвигнуть человек, из страха перед ненавистным ему протаскиванием суждений желающий защитить ту точку зрения, что никаких социальных идей в искусстве совсем не должно быть. Конечно, "не должно" – выражение двусмысленное. По всей вероятности, наш противник не будет иметь здесь в виду этики, т.е. он не захочет сказать, что такое произведение искусства окажется безнравственным. Он, наверное, будет считать, что такое произведение эстетически неудачно, что социальные суждения исказили или совершенно уничтожили его красоту. Как он сумеет защитить такое воззрение?

Прежде всего, он сможет на манер Белла и Фрая обнести всю эту область крепостной стеной, сказав, что источник эстетического достоинства только в форме, а содержание – отвлекающая и неважная деталь. Не говоря уже о том, как трудно решить, что в любом произведении искусства форма и что содержание, для успеха доказательства заранее требуется уверенность в том, что форма и содержание действительно отделимы. Причем до такой степени, чтобы, во-первых, могли существовать произведения искусства, имеющие форму, но не имеющие никакого содержания, а во-вторых, в произведениях, имеющих то и другое, но тем не менее эстетически удачных, внимание могло ограничиваться формой (источником высокого достоинства) и совершенно отвлекаться от содержания.

Ну что касается первого допущения, мы уже видели, насколько редкими должны быть подобные феномены. Ведь тогда художник должен изощриться так, чтобы не только ничего не сказать открыто, но и каким-то образом обеспечить, чтобы его молчание, в свою очередь, не было понято как полноценное суждение. В самом деле, если человек молчит, когда все от него что-то ожидают, его молчание (или на худой конец незначительность его слов) обязательно покажется значительным. Я не знаю, какое число современных художников писало свои абстракции с целью избежать высказывания суждений, но мне кажется несомненным, что они постоянно учили нас новым способам видения физического мира и тем самым непрестанно высказывали суждения. У некоторых из них, таких, как Леже и Пикассо, суждения эти были совершенно сознательные и крайне убедительные – настолько, что они теперь стали частицей повседневной жизни людей в западном мире. Их невозможно не принять во внимание, если вы вознамеритесь ответить на вопрос: "В чем смысл жизни, какою мы теперь живем?".

Допущение второе касается, несомненно, большинства произведений живописи, скульптуры, литературы и музыки, какие создавались в прошлом, пока не возникла идея, что в искусстве надо избегать социальных суждений. Смысл допущения окажется тогда в том, что надо изъять монологи из Шекспира, повествования "на францисканские темы из Джотто, хоралы из Баха. Ведь суждения о жизни, составляющие их содержание, суть вместе и важная часть их эстетического эффекта. Иначе придется думать, что Гамлет просто произносит благозвучные сочетания слогов, значение которых случайно и безотносительно. Придется предположить, что восхищение Джотто перед св. Франциском никак не сказалось на его фресках и не нашло в них никакого выражения. В целом придется предположить, что идеи как таковые ничего не говорят эстетическому восприятию. Эта точка зрения настолько фантастична, настолько нелепа перед лицом великих произведений прошлого, что в придерживающихся ее людях невольно начинаешь подозревать какую-то особенную и странную вражду к мысли. Наверное, они "разумоненавистники", которых в свое время разоблачал Платон.

Взломав таким образом внешнюю стену, мы обнаружим, что наш противник построил и внутренние укрепления. Теперь он уж поневоле согласится с нами, что произведения искусства могут иметь идейное содержание и ничего от этого не терять; зато он, наверное, скажет, что если идейное содержание рассчитано на то, чтобы повлиять на наше последующее поведение, то, значит, данное произведение искусства имело утилитарные цели как привесок к тому, что оно просто прекрасно. Смутно припоминая Эмерсона, он скажет, что "красота сама оправдывает свое существование" и что прекрасные вещи утрачивают свою красоту, как только их начинают применять для какой-нибудь цели. Короче говоря, прекрасное и полезное – вещи несовместимые.

Такую точку зрения гораздо легче опровергнуть, чем поддержать. Будь верно то, что произведение искусства не может быть утилитарным, архитектура немедленно исчезла бы в качестве источника эстетического опыта. Трудно себе представить хоть какое-либо здание, построенное без всякой полезной цели только как источник эстетического опыта, ради одной красоты. Все приходящие на ум архитектурные чудеса – гробницы или храмы, церкви или жилища, административные здания – отличает явственная печать полезности. По поводу влияния экономики на искусство любопытно заметить, что даже самые невероятные расточители отказываются бросать деньги на здания, не имеющие совершенно никакой цели.

Далее, прекрасное настолько далеко от несовместимости с полезным, что некоторые вещи явственно выгадывают в красоте, если их форма выявляет пользу, для которой они служат. Согласно функционалистам, которые, вне всяких сомнений, подкрепили свою теорию убедительной практикой, архитектура жилища, например, должна явственно демонстрировать, что здание задумано для жизни в нем. Оно не должно скрывать это обстоятельство за испанскими, голландскими или английскими тюдоровскими фасадами. Отсюда новый стиль современного жилища, отделывающегося от излишеств и стремящегося к форме, которая говорила бы о своем применении. Так что явно не удастся утверждать, что польза обязательно разрушает красоту. Остается, правда, та возможность, что произведение искусства, полезное в смысле определенного влияния на последующие действия людей, окажется ущербным именно из-за этого. Если, скажем, произведение искусства будет пьесой, описывающей определенную социальную несправедливость и зовущей к действию против нее, кто-то может заметить, что "идея" (т.е. призыв к действию) была посторонним телом, разрушившим эстетический эффект. Люди на самом деле так считают и как раз это имеют в виду, говоря о невозможности смешивать искусство с политикой. Они любят указывать на то, что Шекспир (превосходный драматург) обсуждает множество проблем, но, по-видимому, никогда ни за что не борется. Здесь они, конечно, забывают о патриотическом энтузиазме его исторических драм. Они совершенно забывают и об Ибсене.

Чтобы понять ошибочность этого взгляда, мы должны вспомнить, что эстетическое переживание растянуто во времени. Оно начинается, продолжается и оканчивается. Эстетический успех переживания относится к этому протяжению во времени, очерченному началом и концом. Утилитарный успех переживания относится, наоборот, к периоду времени после того, как переживание уже окончилось. Нет никакой явной причины, почему бы эти два вида успеха должны были обязательно мешать друг другу, как могло бы случиться при их отнесенности к одному и тому же периоду времени. Ничто не мешает нам думать, что вещь, прекрасная для нас внутри эстетического переживания, может без вреда для своей красоты оказывать влияние на наше поведение потом.

Всякий может убедиться в этом на своем собственном опыте. Когда человечество проходило полосу невероятных страданий, я все чаще и чаще обращался к чтению мильтоновского "Ликида". Когда начинает казаться, что моя кровь превратилась в воду, а кости – в желе, я нахожу в "Ликиде" ту стойкую силу, которая позволяет людям держаться на ногах и брать будущее в свои руки. Иначе говоря, я самым откровенным образом использовал поэму для определенного употребления. Сила духа в неблагоприятных обстоятельствах практическая цель, и поэзия издавна призвана в качестве одного из служащих этой цели средств. Как влияет такое применение на красоту "Ликида"?

Так вот, я не вижу, чтобы красота таким путем сколько-нибудь страдала. Наслаждение, не притупляемое даже при повторении, может служить хорошим свидетельством не в пользу присутствия каких-то привходящих моментов. Но я начинаю понимать и следующее: "Ликид" не потому прекрасен, что вселяет в меня силу; наоборот, он вселяет в меня силу потому, что прекрасен. Можно подобрать не один десяток томов с заглавиями вроде "Поэмы вдохновения" или "Песни мужества" с отчаянием предчувствия, что в них не окажется ничего, способного вдохновить или внушить мужество. Наоборот, красота обладает именно этой способностью. Вот что имел в виду Шелли, когда говорил с некоторой заносчивостью, что "поэты – незаметные законодатели мира". Словом, приходится сделать вывод, что решить, прекрасно ли произведение искусства, – одно дело, а решить, какие воздействия оно будет иметь в силу своей красоты, – совершенно другое. Социальное суждение может быть искусством при условии, что оно художественно. Если оно остается просто суждением и не больше, оно, конечно, не будет искусством, да, наверное, и не будет иметь никакой убедительности.

В этом можно удостовериться опять на личном опыте. Я, например, могу засвидетельствовать, что одной убежденности в истине недостаточно. Мой первый проблеск понимания, некоторое число лет назад, настоящей причины ненормальностей в мире вызвал во мне взрыв стихосложения. "Пришли стихи, и я стихами бредил". При своем появлении они казались хорошими; во всяком случае, по количеству они были выдающимися. Добрый издатель, которому я их послал, ответил мне, что хорошее в них приходится "более или менее откапывать". Он был совершенно прав, и я теперь уже привык к удручающей мысли, что я не поэт. Меня все-таки тревожит, что я (имея, конечно, правильные идеи) никогда не смогу быть поэтом, тогда как Т. С. Элиот (имея, конечно, неправильные идеи) несомненный поэт. Тем не менее факты есть факты.

Не считая исключений вроде этого, любые социальные суждения имеют полное право занимать место в искусстве. Если суждения явно пристрастны, или подкупны, или совершенно лживы, то дело окажется намного сложнее. В хорошем случае это будет принято за попытку "что-то протащить", а в худшем вызовет такое отвращение своей ложью, что убьет у порядочных людей всякое эстетическое наслаждение. И все-таки художнику надо дать высказаться до конца. А мы со своей стороны никогда не должны позволять, чтобы страх подвергнуть себя пропаганде удержал нас от изучения душ и умов других людей.

Однако лучшее опровержение то, которое я не в состоянии представить, потому что это могут сделать только сами художники. Доводы, подобные моим, могут доказывать все, что они доказывают, но предрассудок отомрет, когда бы это ни случилось, под действием искусства, с каким художники берутся за проблемы своей современности. Новый Мильтон, наверное (и даже непременно), был бы оклеветан как подрывной элемент, но даже пресса Херста едва ли осмелилась бы назвать его негодным поэтом. Я могу представить себе время, возможно недалекое, когда убеждение в невозможности смешивать искусство с политикой рухнет перед строем произведений, неотразимых по своей мощи и безупречных по своему великолепию.

Когда такие ожидания исполнятся, пусть содержание этих страниц забудется и отойдет в тень. Тогда уже не будет нужды убеждать художников, что им есть очень много что сказать и что их слово может значить очень многое для человечества. Как нет творца, который не был бы в известной степени человеком, так нет человека, который не был бы в известной степени творцом. Ни в чем не отказываясь от восхищения, которое мы ощущаем перед непревзойденными достижениями гения, мы тем не менее питаем надежду на сужение дистанции между нами и им, надежду на пробуждение всеобщего интереса к искусству и жизни. Когда художники полностью обретут свою человечность, человечество, наконец, обретет для себя искусство.

Глава восьмая.

О НЕОБХОДИМОСТИ СТОЯТЬ ЗА СЕБЯ.

В каком-то смысле вы, разумеется, и стоите. Если бы вам вздумалось целиком переложить на других задачу удовлетворения своих нужд, не прилагая от себя цикаких усилий, ваша жизнь стала бы совершенно паразитической. В своем поведении вы уподобились бы любому ушедшему на покой и стригущему купоны рантье, чьи потребности удовлетворяются за счет своеобразного налога на труд других людей. Или, если мы представим себе общество, где никто не делает ничего для себя, но все для других, мы получим ту сказочную общину, где люди зарабатывают себе на жизнь, стирая белье друг у друга.

Но наша максима в нормальном случае не означает ни одну из этих крайностей. Обычное ее значение, скорее, таково: жизнь – бурная и смертельная борьба, где каждый должен добиваться своей выгоды или гибнуть. Собственная выгода становится так единственным признаваемым добром, поражение и смерть – единственным признаваемым злом. Любое действие, помогающее достичь первого и избежать второго, оправданно уже просто потому, что оно этому способствует. Кирпичи для постройки своего счастья я беру из развалин, которые составляли ваше.

Что бы ни говорилось об этой идее – а за последние двадцать пять веков говорилось многое, – она откровенна и в силу своей откровенности кажется обезоруживающей. Ее пророки, как мы склонны думать, явно ничего не скрывают. С немалым чистосердечием они утверждают, что "идут наверх". Они делают нам честное предупреждение. Мы сами сглупим, если не остережемся.

Может быть, здесь причина, почему названная идея обитает, как я обнаружил, в иных крайне невинных и бесхитростных умах. За несколько лет преподавания этики я от многих студентов слышал бойкую защиту этой теории, защиту столь отчаянно последовательную, что они были готовы даже запятнать свой собственный моральный облик, хотя всегда очень старались не запятнать мой. Помню, один молодой человек, гостиничный регистратор, в свободные часы, утверждал, что только страх перед полицией мешает ему взломать сейф в своем отеле. Может быть, так оно и было, но я со своей стороны скорее поверил бы в то, что у молодого человека доброкачественное чувство противоречия. Юные защитники эгоизма все без исключения были добрые и надежные люди, и мне кажется, что из них вышли более образцовые граждане, чем из некоторых их елейных соучеников.

Хотя культ агрессивного успеха процветает среди молодежи, которая, по-моему, на практике обычно на удивление далека от него, обнаружить его всего легче среди людей, открыто его не исповедующих. В мои университетские годы, например, старшие курсы нередко голосовали по целому кругу вопросов, в том числе о том, "образование" или "связи" были наиболее ценным приобретением прошедших четырех лет. "Связи" всегда Побеждали. Иными словами, большинство старшекурсников меньше ценили знания и ум, чем приобретение связей, которые помогли бы им со временем продавать облигации и заключать страховку. Мудрость веков бледнела перед тем простым фактом, что сегодняшний друг – завтрашний клиент. Не припомню, чтобы кто-нибудь задался вопросом, надо ли видеть в теперешнем клиенте будущего друга.

Бесхитростно оно или нет, простодушие этой теории несколько обманчиво. Она сбивает нас с толку именно тем самым, что велит нам быть начеку. Мы склонны думать, что лицемерие никогда не станет заявлять о себе так открыто. Вместо подозрений мы начинаем питать доверие к искренности человека, который только что сказал нам, что секрет его этики в постоянной неискренности. Однако искренность есть достоинство лишь постольку, поскольку оно гарантирует другим людям определенное постоянство в поведении. Оно есть тем самым социальная добродетель. Но все социальные добродетели теряют смысл внутри этики эгоизма. Человек, верный такой этике, будет жалеть о наличии в своем характере всяких этических черт и постарается избавиться от них как можно быстрее.

Рассматриваемая нами теория, таким образом, погрязла в самых явных противоречиях. Невинный человек, которому она совершенно не к лицу, тем не менее склонен иногда исповедовать ее в качестве безопасного выхода для своего юношеского бунта. Не столь невинные люди будут осуществлять ее на практике, подражая старшим как раз в тех действиях, которые предназначались для утаивания. По своему смыслу теория не может усматривать ничего хорошего в искренности и поэтому сама не в силах решить, признавать или не признавать за истину то, что она говорит. Мы угадываем за ней настроение отчаяния, последнее судорожное оправдание того, что невозможно оправдать, а дальше пустоту, проглатывающую мертвые идеи.

Так все в точности и обстоит. Допустим, вы лицо, чей доход поступает от прибылей, полученных от продуктов чужого труда. Много людей вносит свою долю в ваш доход, который велик потому, что доход каждого в отдельности из тех людей мал. В то же время вы сознаете, что тысячи людей имеют в точности тот же источник дохода, что и вы. Вы обнаруживаете, если раньше этого еще не знали, что у вас есть конкуренты по эксплуатации и что если вы не отстоите свою долю общего дохода, она перейдет в чужие руки и оставит вас разоренным. Вы должны отстаивать источник своего дохода и свой доступ к этому источнику. Вы должны заставлять людей работать на вас и при этом не давать никому другому занять ваше место.

При таких обстоятельствах мир будет казаться вам полным врагов. Правительство, профсоюзы, монополии, другие большие и малые бизнесмены предстанут в ваших глазах единым заговором с целью вас разорить. Надо бороться всяким доступным оружием – и, как это ни удивительно, среди такого оружия занимает свое место и этическая теория, Этика – орудие власти, потому что это орудие оправдания и убеждения. Соответственно вы можете держать наготове ту версию, что всеми своими действиями просто пытаетесь помочь природе в прополке "неприспособленных", или что существуют некоторые индивиды "низшей" природы, заслуживающие по этой причине именно такого обращения с ними, или что вы следуете определенным и неизбежным законам человеческого поведения.

Но допустим, впрочем, что эти и все другие оправдания проваливаются. Допустим, что завесы услужливой идеологии сорваны и ваша позиция, ваш образ действий предстали обнаженными перед слепящим светом экономического факта. У вас не останется другого выхода, кроме как оправдывать свою наготу, и тут уж все равно, таиться или быть искренним. Когда все средства сокрытия израсходованы, только и остается, что чистосердечие. Так что вы можете говорить: да, таковы на самом деле люди; таков (все видят) я; пусть всякий делает отсюда выводы, какие сможет. Когда закон джунглей уже не удается правдоподобно изобразить ни восхитительным, ни естественным, ни благотворным, ни справедливым, ни неизбежным, приходится вздохнуть под конец, словно говоря: "Ну да ладно; пропади все пропадом, а я все равно буду действовать по-своему". Для исполнения этой задачи и служит этика эгоизма. Трудно сказать, к чему такая задача ближе – к функции врача или могильщика.

Таково социальное применение теории эгоизма. Именно последняя безвыходность, однако, заставляет поднять главный из всех нравственных вопросов. Утверждая, что нам вовсе незачем заботиться о чьем-то благосостоянии, теория понуждает нас задуматься о том, имеет ли такая забота вообще хоть какое-нибудь обоснование. Нас всех, конечно, учат, что благосостояние других людей должно быть нашей первой заботой. Нас учат преклоняться перед такими добродетелями, как мужество, самообладание, верность, заодно с непременными самопожертвованием и самоотречением. Такие добродетели превозносятся даже в обществах стяжательства и конкуренции, хотя бы потому, что правители выгадывают, когда удается притормозить стяжательство и конкуренцию среди широких масс. Но когда мы встаем лицом к лицу с теорией, утверждающей, что эти добродетели лишены всякой ценности, что они абсурдны и опасны, то мы должны проанализировать все здание нашей этики сверху до низу. Нам надо постараться найти, нет ли все-таки причин предпочитать социальность эгоизму.

Итак, должен ли я искать себе добра, забывая других, или другим добра, забывая себя, или, поскольку между первым и вторым нет несовместимости, должен искать добра и себе и другим? Вопрос, пожалуй, из самых важных, какие нам когда-либо доводится решать. Если мы пойдем по пути, указанному этим вопросом, то должны будем, пройдя через политику, экономику и социологию, войти в мельчайшие подробности личной жизни. Ответ в значительной мере определит, какие партии мы будем выбирать, какие законодательные меры поддерживать, как смотреть на экономические отношения и даже какие решения принимать в повседневных делах, – скажем, спешить или не спешить с исполнением данных нами обещаний. Лучший способ задать вопрос, охватывая все его разнообразные импликации, такой: "Вы за людей или против них?".

ЗА И ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

Ответ "Я против" не только откровенен, но и на зависть прост. Он не требует загружать себе голову думами о всем человечестве. Он не заставляет старательно и вдумчиво разбирать системы, при которых живут люди. В его свете мы видим в лучшем случае только одно звено цепи, только один уголок улья – тот, где в данный момент имеет место моя возлюбленная "самость". Обеспечить комфорт на данный момент и легкость перехода в следующий единственное, о чем надо заботиться. Я знавал бизнесменов, настолько погруженных в проблемы своих маленьких частных мирков, что они были убеждены, что такой вещи, как экономическая система, вообще не существует. "Чего вы волнуетесь? – говорил мне один из них. – Нет на свете никакого капитализма".

В сравнении с этой великолепной простотой другой ответ покажется невыносимо сложным. В самом деле, к горестям поддержания своего существования в мире, и без того немалым, мы прибавляем здесь еще и тревогу об участи наших ближних. Встать на сторону людей – значит волноваться о том, есть ли у них достаточно еды, крова и одежды, значит, пускай без непосредственности прямого страдания, но все же глубоко ощущать каждую рану и утрату, которая выпадает на их долю. Причем невозможно поставить четкие пределы диапазону этого сочувствия. Истинный демократ и защитник народа проявляет тем больше сочувствия к людям, чем ниже он нисходит по социальной лестнице, так что чем угнетенней, обездоленней слои народа, тем действенней и энергичней любовь к ним. Чувством любви правит не жуткий и душевредный расчет: "Насколько ценен такой-то человек?", а понимание социальных сил, осудивших людей на их теперешнюю судьбу.

Осложнения здесь еще не кончаются. Люди, встающие на сторону народа, не просто расширяют диапазон и интенсивность своей эмоциональной жизни. Они действуют. Они проводят кампании. Они стучатся в чужие дома, раздают циркуляры, интервьюируют знаменитостей и напоминают законодателям (когда такое необходимо) о правах человека. Они организуют митинги на уличных перекрестках и в публичных местах. Они осаждают прессу письмами, и вот на несколько дней разделы читательских писем в газетах наполняются общественно полезным смыслом вместо провинциального идиотизма. Они организуют комитеты для отмены одного, узаконения другого. Они наполняют квартиры, дома или арендованные помещения папиросным дымом, спорами и неугасающей надеждой. Общество, словно благоразумный слои, вздрагивает всей своей массой и продолжает идти, но часто уже в верном направлении.

Откуда берется время на всю эту головокружительную карусель, ни одному демократу не ведомо. День сохраняет все тот же неизменный запас часов, стрелки движутся ничуть не медленней. И все же время находится – время, отнятое от завтраков и обедов, от отдыха и, увы, от сна. Поступающий так заразится, пожалуй, обостренным ощущением кризиса, он живет как бы "всегда под взором своего Владыки". Да, его жизнь наполненна, в ней много затраченного и мало потерянного труда, в ней есть чему порадоваться и о чем погоревать, в ней есть свет и тень, скользящие по поверхности мира.

Я не хочу утверждать, что все общественно настроенные люди именно так будоражат окружающих. Существует молчаливая любовь к человечеству, которая проявляется мягче и нередко легким прикосновением достигает того, чего более настойчивые деятели не добьются и ударами. Но и спокойная любовь имеет свои глубины, и в них есть своя тревога, ибо чего стоит мука от сознания, что другие лишены благодеяний, какими пользуешься ты.

Взять ли мысль, переживание, дело, социальная настроенность во всех отношениях трудней эгоизма. Насколько все-таки легче и безопасней сузить свое поле зрения до своего Я и его владений, рассчитать его удобство и распланировать его процветание, утучнить его плоть и возвеселить его дух, как если бы Вселенная была садом для удовлетворения только его аппетитов, а в конце всего плакать над двумя метрами земли, словно над концом и распадом мира. Явно легче, может быть, и безопасней. Однако нашей задачей будет показать, что при всей своей привлекательности этика эгоизма ложна.

ФРАСИМАХ.

Давайте теперь рассмотрим теорию эгоизма во всей ее аргументации и риторике. Не будем встречать ее ни призывами к закону как таковому, будь он божественный или человеческий, ни мистическими заклинаниями, ни надеждами на вознаграждение и угрозами наказания в мире ином. Мы должны схватиться с ней на ее собственной территории, там на нее напасть и там ее одолеть. Если нам это не удастся, то придется признать, что, несмотря на все свои неувязки, теория имеет право на место под солнцем.

Я бы сказал, что этика эгоизма дважды на протяжении истории человеческой мысли удостаивалась классического изложения, один раз – в античном мире, другой – в эпоху Ренессанса. Это соответственно речь, приписанная Платоном Фрасимаху в I книге "Государства", и знаменитый трактат о власти "Государь" Макиавелли, написанный в 1513 г. Оба изложения великолепны. Философской беспристрастности Платона делает честь то обстоятельство, что он нашел в себе силы с таким искусством слова описать ненавистную ему точку зрения. Описал он ее действительно так хорошо, что ему едва удалось ее опровергнуть на протяжении последующих девяти книг.

Что ж, может быть, нам удастся представить себя на вечеринке в Пирее во время празднеств в честь Артемиды. Греки были поразительными говорунами, особенно свободнорожденные, которым, кроме разговоров, вроде бы и нечем было больше заниматься. Наиболее зрелым плодом их говорливости стала сама греческая философия, и я со своей стороны готов признать, что досуг, когда его тратят таким образом, вполне оправдан. В данном случае разговор зашел о понятии "справедливость", и Сократ моментально разгромил два первых предложенных определения. Но в компании находится один блестящий, непоседливый и задиристый молодой человек, который считает рассуждения Сократа невыносимо вычурными. Этот юноша по имени Фрасимах относится к образам, которые Платон любил рисовать. Пожалуй, в нем можно видеть прототип всех "практических" людей, которые в различные века делали из истории сплошную смуту. Он вмешивается в беседу с намерением сдуть всю этическую паутину и вернуть обсуждение к суровым фактам и правде-матке. Справедливость, восклицает он, есть просто-напросто "интерес сильных", или, выражаясь иначе, "интерес утвердившейся власти".

Нападая на этот взгляд, Сократ намеревается показать, что власть существует для заботы о гражданах, подобно тому как пастух существует, чтобы заботиться об овцах. С этой аналогией он как нельзя хуже попадает впросак. Фрасимах немедленно возражает, что пастух заботится о своих овцах для того, чтобы стричь и есть их. Такова и была первоначальная позиция Фрасимаха, так что доводы Сократа, оказывается, говорят против, а не за него.

Воодушевленный первой победой, Фрасимах принимается за подробное изложение, которое, будучи искуснейшим и кратчайшим очерком всей теории, заслуживает того, чтобы это полностью процитировать.

"Заруби себе на носу, Сократ, величайший ты простак, что справедливый человек везде проигрывает сравнительно с несправедливым. Прежде всего во взаимных обязательствах между людьми: когда тот и другой ведут какое-нибудь общее дело, ты нигде не найдешь, чтобы при окончательном расчете справедливый человек получил больше, чем несправедливый, наоборот, он всегда получает меньше. Затем во взаимоотношениях с государством, когда надо делать какие-нибудь взносы: при равном имущественном положении справедливый вносит больше, а несправедливый меньше, и, когда надо получать, справедливому не достается ничего, а несправедливый много выгадывает".

И все это говорится за двадцать три века до того, как люди открыли, что надо инкорпорировать свои семьи и яхты с целью уйти от налогообложения!

"Да и когда они занимают какую-нибудь государственную должность, то у справедливого, если даже его не постигнет какая-нибудь другая беда, приходят в упадок его домашние дела, так как он не может уделять им достаточно внимания, из общественных же дел он не извлекает никакой пользы именно потому, что он человек справедливый. Вдобавок он вызывает недовольство своих родственников и знакомых тем, что не хочет покровительствовать им, если это противоречит справедливости".

И то верно. Что стало бы с провинциальными политическими шишками, если бы они не избавляли своих "друзей и знакомых" от последствий прокола за остановку машины в неположенном месте?

"А у человека несправедливого все обстоит как раз наоборот. Я повторяю то, что недавно говорил: обладание властью дает большие преимущества. Это ты и должен учитывать, если хочешь судить, насколько всякому для себя лично полезнее быть несправедливым, чем справедливым. Всего проще тебе будет это понять, если ты возьмешь несправедливость в ее наиболее завершенном виде, когда преуспевает как раз тот, кто нарушил справедливость, и в высшей степени жалок тот, кто на себе испытал несправедливость и все же не решился пойти против справедливости. Какова тирания: она то исподтишка, то насильственно захватывает то, что ей не принадлежит – храмовое и государственное имущество, личное и общественное, – и не постепенно, а единым махом. Частичное нарушение справедливости, когда его обнаружат, наказывается и покрывается величайшим позором. Такие частичные нарушители называются, смотря по виду своих злодеяний, то грабителями, то ворами. Если же кто, мало того что лишит граждан имущества, еще и самих их поработит, обратив в невольников, – его вместо этих позорных наименований называют преуспевающим и благоденствующим, и не только его соотечественники, по и чужеземцы именно потому, что знают: такой человек сполна осуществил несправедливость. Ведь те, кто порицает несправедливость, не порицают совершение несправедливых поступков, они просто боятся за себя, как бы им самим не пострадать. Так-то вот, Сократ: несправедливость, достаточно обширная, сильнее справедливости, в ней больше силы, свободы и властности, а справедливость, как я с самого начала и говорил, – это то, что пригодно сильнейшему, несправедливость же целесообразна и пригодна сама по себе"[55].

Разбирая эту великолепную защиту зла, было бы неплохо подчеркнуть следующие главные тезисы: 1. То, что считается социальной справедливостью, есть на самом деле собрание законов и обычаев, сохраняемое правящим классом ради своей собственной выгоды; 2. Справедливость в качестве нравственного принципа – чистая иллюзия, созданная слабыми для защиты против сильных, которым они, сложись все по-другому, с огромным удовольствием стали бы подражать; 3. Несправедливость (т.е. эгоистическое поведение) есть вернейший источник личной выгоды; 4. Несправедливость связана только одним единственным обязательством, а именно она обязательно должна быть "всесторонней", т.е. должна практиковаться на "надлежащем уровне". Мелочная несправедливость слишком рискованное дело: наказание и позор тогда слишком вероятны, чтобы не опасаться в конце концов верного поражения.

Это последнее обстоятельство делает этику эгоизма совершенно неприменимой для 99% населения мира. У них недостаточно силы, чтобы осуществлять несправедливость на "надлежащем уровне". Когда они присваивают себе чужое имущество или захватывают заложников, они подвергают себя опасности тюрьмы в случае поимки или, если их не поймают, обрекают себя на необеспеченную жизнь среди опасностей. Лишь немногим (и не надо называть их счастливчиками) дано толстеть за счет жизни и имущества других людей не только без страха тюрьмы, но и в окружении все более упрочивающегося почета. Небольшая группа людей, засевших в островном королевстве, выжимает богатство из страны с населением не менее.

350 млн. человек на расстоянии нескольких тысяч миль, поддерживая в одной из богатейших областей земного шара среднюю продолжительность жизни в двадцать три года! На стороне Фрасимаха были кое-какие факты. Создается как будто бы впечатление, что, чем больше выгода от несправедливости, тем с большей безопасностью ее можно совершать.

МАКИАВЕЛЛИ.

Как ясно из самого заголовка, "Государь" тоже признает, что этика эгоизма может практиковаться только немногими. В своей книге Макиавелли блестяще обобщил политическую практику своего времени, эпохи высокого итальянского Ренессанса, изобиловавшего шедеврами искусства и злодеяниями. О церковных и светских правителях того времени, о папах, государях и герцогах достаточно будет сказать, что не было порока, которому бы они не предавались, не было жестокости, мерзости и гадости, которую бы они не совершили. Говорить так не преувеличение, а буквальная правда. Если составить каталог пороков Александра VI, там окажется все от тирании до убийства и кровосмесительства[56].

Было не очень справедливо по отношению к Макиавелли, что его имя стало символом этической теории (если ее можно назвать теорией), защищающей эгоизм. Он ни разу не говорит, что государи действительно должны править таким образом, он только утверждает, что государи обязательно должны так править, если они хотят захватить и удержать власть. Больше того, в его философии можно обнаружить бесспорно прогрессивные моменты, такие, как призыв к объединению Италии, нападки на наемные армии и пускай странное, но искреннее демократическое чувство[57]. В свете всего этого было бы интересно разузнать, был ли "Государь" включен в индекс запрещенных книг из-за своей антихристианской этики или из-за своих антифеодальных учений.

Как бы то ни было, Макиавелли так хорошо проделал свою работу и так умело построил свои обобщения, что с тех пор начитанные тираны следовали его совету, не сознавая, что он, по всей вероятности, издевается над ними.

Начиная не с того, с чего начинает Макиавелли, а с логических оснований его теории, мы можем заметить, что есть два способа разрешения политических конфликтов: один законным, другой военным путем. Макиавелли говорит, на секунду приоткрывая, по-видимому, свои подлинные чувства, что "первый способ свойствен людям, второй – животным"[58]. Однако первый способ, как без труда можно доказать, сам по себе недостаточен, так что государь должен научиться применению обоих. Причем из животных он должен избрать своими патронами льва и лису. "Надо быть лисой, чтобы распознавать ловушки, и львом, чтобы устрашать волков"[59]. Короче, у государя два главных оружия: хитрость и сила.

Из них первый, пока он применим, намного предпочтительней второго, потому что так не наживаешь себе врагов и скрываешь свою подлинную цель. Из всех обманов, которые государь должен совершить, главный заключается в том, чтобы выдать себя за человека удивительной добродетели. Это не так просто, потому что он не может себе позволить в действительности практиковать ту добродетель, которую приписывает себе: она окажется веригами, которые рано или поздно утопят его. Поэтому.

"для государя не обязательно обладать всеми перечисленными мною добрыми качествами, но достаточно казаться обладающим; ...казаться милостивым, верным, человечным, верующим, прямодушным и даже действительно быть таким, но при таком устроении ума, чтобы как только понадобится не быть таким, быть в состоянии и уметь перемениться в нечто противоположное... Всякий видит, чем человек кажется, но мало кто по-настоящему знает, что он на самом деле есть, да и эти немногие не посмеют противопоставить себя мнению большинства, на стороне которого стоит величие государства"[60].

Ради примера можно упомянуть об одном из тех, на кого указывает Макиавелли, – о мессере Рамиро д'Орко, которому Чезаре Борджиа поручил умиротворение Романьи. Жестокости Рамиро скоро зловеще прославили его. Когда эта слава стала задевать самого Чезаре, многократно ее заслужившего, он велел казнить Рамиро, беря на себя таким образом роль судьи-отмстителя и ангела, служащего народу. Но в XX веке злодеи вроде Чезаре покажутся поистине мелкой сошкой. Следуя манере Макиавелли, любившего иллюстрировать свои мысли на примерах, упомянем о человеке, который стал олицетворением коварства и Молохом человеческих жертвоприношений, – Гитлере. Во всю мощь организованной машины слухов он дал народу понять, что назначен и послан от бога быть спасителем пускай не всего мира вообще, но его прекраснейшего уголка. Божественный посланец был не без некоторых трений принят спасаемым народом и даже кое-кем in partibus infidelium[61], как я слышал собственными ушами.

Оно и верно: ничто не гарантирует добродетель с такой надежностью, как обожествление, внезапное слияние – как бы оно ни было достигнуто – человеческого с божественным. Римские императоры, тоже не новички в преступлении, прекрасно владели такой методой. Существо, созданное путем обычного оплодотворения яйцеклетки и подверженное всем перипетиям родительских генов, преображается в некую эманацию, нисходящую с небес, или с солнца, или, как говорится в более отвечающих действительности тевтонских мифах, с первобытного дерева. Bonum est quid Deus vult: чего хочет бог, то и благо. Богоподобное существо не может творить несправедливостей, даже когда убивает миллионы людей "низшей" расы.

Тем не менее коварства недостаточно, даже если оно подкреплено искусством пропаганды и слишком переоцененным культом Великой Лжи. Макиавелли говорит:

"...все вооруженные пророки побеждали, все невооруженные погибали. Помимо указанных причин, настроение народа переменчиво, и, хотя легко убедить его, утвердить его в неизменном убеждении трудно. Ввиду этого необходимо принять такие меры, чтобы, когда народ перестает верить, его можно было бы заставить верить силой"[62].

Макиавелли совершенно явственно признает тезис, который Линкольн сделал знаменитым в Америке: "Невозможно дурачить весь народ все время". Потому что если "настроение народа переменчиво", то это не из-за его природной шаткости, а из-за того, что он неизбежно разоблачает замыслы правителей. Макиавелли оказал им большую услугу своим ученикам, если бы прояснил этот пункт, потому что они как-то всегда пропускали его мимо ушей. У правящей элиты много разного рода слепоты, но всего опаснее ее вера в то, что народ никогда ничего не узнает. Люди все-таки узнают, и не только без всяких книг и без образования, но даже тогда, когда книги лгут, а образование оглупляет. Школа болезней и уроки голодного желудка способны выстоять даже перед самым ловким обманом.

Когда коварство не удается, тогда, говорит наш учитель, надо применить насилие, но насилие надо применять с коварством. Правитель не должен прибегать к насилию, так сказать, в простоте души, а расчетливо и молниеносно.

"...Вред должен наноситься весь сразу, чтобы его кратковременное переживание порождало меньше обиды; благодеяния надо раздавать мало-помалу, чтобы память о них сохранялась дольше"[63].

Стремительность насилия дезорганизует сопротивление и лишает его упорядоченности. Когда оно соберется с силами, насилие уже прекратилось, коварство снова завладело сценой и у противника нет непосредственного повода для того, чтобы, в свою очередь, прибегнуть к силе.

Уловив теперь главную суть учения, мы можем уже не углубляться во всю премудрость "Государя", хотя подробное знакомство с этой книгой послужит на пользу всякому изучающему ее. Она с такой полнотой вскрывает внутренний механизм власти, что становится бесценным гидом при ознакомлении с образом действий властителей, будь то экономических или политических. Однако наша теперешняя задача несколько ограниченней, потому что мы хотим не выводить на чистую воду конкретные секреты конкретных правителей, а только определить достоинства жизни, построенной по таким принципам. Словом, что мы должны думать о человеке или группе людей, единственная цель которых – самовозвеличение, достигаемое всеми средствами, какие могут изобрести коварство и насилие? И опять-таки должны ли мы стремиться усвоить каждый для себя подобные цели и подобные методы?

УДАЧЛИВ ЛИ ЭГОИЗМ?

В каком-то смысле каждый живет двойной жизнью – одной в более узком, другой в более широком круге. Узкий круг включает людей, с которыми мы соприкасаемся в повседневности: семья, друзья, знакомые, сотрудники. Широкий круг – все общество нашей страны, в котором мы живем. Оба круга связаны и все же различны, и наше поведение в них неодинаково. К обществу в целом мы не можем относиться с той же интимностью и дружественностью, какую чувствуем по отношению к семье и друзьям, хотя мы можем смотреть на него с одобрением и даже любовью. Думая о том, что хорошо для общества, мы думаем в общих экономических и политических терминах; думая о том, что хорошо для наших друзей и семьи, мы уже с меньшей обобщенностью, с большей конкретностью думаем об отдельных человеческих существах.

У меня нет намерения заострять это различие сверх определенных пределов, потому что наша жизнь в каждом из обоих кругов так или иначе зависит от нашей жизни в другом. Скажем, занятие определенной позиции по отношению к важному социальному вопросу очень легко может сотрясти наши дружеские и семейные связи. Однако различение поможет нам составить представление об этике эгоизма. Ведь, согласно ее собственным утверждениям, она не только реалистична и практична, она единственная реалистичная и практичная этика. Все остальное, говорят последователи Макиавелли, есть иллюзия и романтизм. Это далеко идущая и заслуживающая главного внимания заявка.

Позвольте мне сразу сказать, что я вовсе не собираюсь доказывать абсолютную недейственность этики эгоизма. История очень ясно показывает, что она иногда даже очень действенна. Немало учеников Макиавелли умерли своей смертью и даже в ореоле святости. Но история с не меньшей ясностью показывает, что она иногда и не срабатывает. Немало учеников Макиавелли погубили себя своим собственным оружием. Когда это происходит, ученики Макиавелли неизменно стараются обелить свою этическую теорию и приписать неудачу какой-нибудь личной ошибке. Временами так оно и может оказаться, но гораздо более велика вероятность того, что источник неудачи – сама же этика.

Рассмотрим сначала, как будет осуществляться практический эгоизм в малом кругу друзей и знакомых. Шансы на успех очень невелики. Каждое действие здесь у всех на виду, каждое подвергается оценке, долго скрывать образ жизни не удается, и навык коварства, не говоря уж о насилии, скоро утрачивает столь отчаянно необходимую для него секретность. Потенциальные жертвы, узнавая своего будущего эксплуататора, окружают его санитарным кордоном, который, отделяя его от всех, отдаляет его тем самым и от желанных ему целей. Отныне и навсегда никакая дружба для него невозможна, связи, пусть даже официальные и отдаленные, тоже почти прерываются. Становится ясно, что все те ценности, которые он утратил, практикуя эгоизм, могут быть возобновлены только при условии осуществления диаметрально противоположной этики.

Не надо забывать: мы говорим о людях, для которых эгоизм – сознательно исповедуемая вера. Мы не говорим о тех, кто время от времени (или даже часто) совершает эгоистические поступки. Эгоизм есть удовлетворение желаний за счет кого-то другого, так что приобретение одного становится потерей для другого. Полагаю, что всякий в тот или иной период жизни совершал такого рода вещи, но учеником Макиавелли будет только тот, кто делает подобное поведение жизненным правилом. И вот, если он делает его жизненным правилом по отношению к своей семье, друзьям и сотрудникам, он очень быстро перестанет иметь и семью, и сотрудников. Как бы ловко он ни скрывал мотивы своего личного приобретательства, другие вряд ли смогут не заметить наносимый им лично ущерб.

Условия, однако, становятся несколько иными, когда этика эгоизма практикуется в более широком круге, т.е. в национальном или международном масштабе. Коварство и насилие нуждаются для маневрирования в больших оперативных просторах, а эти просторы только здесь и можно найти. В диапазоне общества в целом между эксплуататорами и эксплуатируемыми оказывается значительное расстояние. Сверх того, эксплуатируемые нередко настолько поглощены непосредственными жизненными проблемами, что лишь благодаря немалому усилию способны уделять внимание активности эксплуататора. Вдобавок нейтральная полоса между теми и другими загромождена разнообразными шторами и заграждениями, которые в огромной степени маскируют реальное применение средств власти, мешая непосредственному наблюдению. Пример нацистов, если другого мы не хотим признавать, покажет нам, как все виды социальных институтов – образовательных, гражданских, церковных – могут вклиниться таким образом в пространство между группами. И если в малом кругу ложь едва может продержаться несколько дней, то социальный предрассудок в большем круге может существовать столетиями.

То же относится к насилию. Хоть и в мучительных попытках, но человечеству удалось преодолеть привычку к индивидуальному личному насилию, какое господствовало, скажем, во Флоренции XIV в., когда каждый дом был вооруженной крепостью с жителями-воинами, готовыми выдержать осаду. Мы преодолели насилие, боюсь, не потому, что сочли его нравственно неприемлемым, а потому, что оно стало явно самоубийственным. Однако в рамках общества можно вырядить насилие в хитоны исполнения закона и национальной обороны. Я вовсе не собираюсь говорить, что здесь не бывает случаев оправданного применения насилия, но в то же время я утверждаю, что не так уж редко под благовидными предлогами совершался обман. Применение полиции и вооруженных сил против рабочих показывает, какие вещи могут твориться во имя "обеспечения законности и порядка", а периодические войны за владение колониями на протяжении последнего столетия показывают, что можег твориться во имя "национальной обороны".

В более широком масштабе этика эгоизма имеет явно больше шансов на успех. Макиавеллический человек, получивший возможность творить "всеобъемлющую несправедливость" благодаря контролю над аппаратом государственной власти и над средствами общения, не только могущественный, но и неприступный противник. Если к тому же ему удалось разделить своих жертв, натравив их друг на друга на почве выдуманных и воображаемых обид, то он может ожидать для себя длительного пребывания у власти. Но даже и тогда все сводится, пожалуй, к простой оттяжке неизбежного провала в конце. Когда я впервые увидел Италию в 1924 г. вскоре после убийства Маттеотти, фашистский режим был довольно-таки шаток, его защитники, разумеется, предрекали ему могучую и долгую жизнь, нечто вроде похвальбы Гитлера о тысячелетнем рейхе. Шли годы, и, казалось бы, ничто не нарушало точность пророчеств. Но, невзирая на все это, пришел, наконец, день, когда вернувшаяся после долгой отлучки справедливость посетила одну миланскую площадь и проследила за тем, чтобы провозгласивший себя учеником Макиавелли Муссолини без помех висел пятками вверх на апрельском ветру.

Верно, что ученикам Макиавелли часто удается провести собственную судьбу; логика зла не всегда вступает с собой в противоречие. Но есть определенные последствия, которых ни один ученик флорентийского теоретика не может избежать. Главное в том, что ему неизбежно приходится быть макиавеллическим человеком. Со всяким тираническим деянием, приносящим ему выгоду, приходит и падение его морального облика. Его собственная этика обрекает его на лицемерную роль проповедника добродетели и вершителя зла. Раскол раздваивает его личность в самой основе, и вытекающая отсюда неустойчивость характера неуклонно усугубляется хищной ненасытностью желаний, которые, не подчиняясь никакой дисциплине, превращают всю жизнь в бурю и хаос. Жадность треплет его как лихорадка, и неизбежная смерть тела, даже в обстановке покоя и подобострастия, становится крушением сводов могильного склепа на ютящиеся внутри его кости. Так что если кому-то кажется заманчивой участь нацистского вожака, то пусть он помнит: чтобы быть тем или другим, надо быть им. Не удастся приобрести выгоды положения, не приобретя соответствующих черт личности. Чтобы пользоваться золотом, убранством и изобилием любовниц из Саксонии, надо быть человеком, который устраивает или разрешает устраивать газовые камеры и печи крематория. Нравственное вырождение вряд ли окупается всеми выгодами.

Наиболее иронический аспект этики эгоизма заключается в том обстоятельстве, что вместо обещанной реалистичности и практичности она оказывается причудливым образом идеалистической и перфекционистской. Она разделяет неувязки всех этических систем, где ценности настолько абстрактны и строги, что противоречат друг другу в реальном потоке событий. Вот пример. Макиавелли говорит, что "человек, явившийся причиной прихода другого к власти, погиб; ведь выдвижение произошло или благодаря его хитрости, или благодаря его силе, а оба эти качества оказываются под подозрением у поднявшегося к власти"[64]. Как известно, именно так поступил Муссолини, помогая укреплению немецкого фашизма, причем его политика привела как раз к предсказанным Макиавелли результатам. Надо ли думать, что ученик просто "забыл" наставление учителя? Конечно, нет. Его курс был вынужденным при данной политической игре с позиции силы и при общем антидемократическом характере фашизма. Иначе говоря, Муссолини был обязан пожертвовать одним наставлением, чтобы быть в состоянии следовать другим советам Макиавелли. Принципы вступили между собой в конфликт, приходилось выбирать. Сделай он свой выбор иначе, его ожидала бы другая беда, но, так или иначе, обязательно беда. Таким образом, глубокое неудобство макиавеллических принципов заключается в том, что их нельзя проводить все одновременно. В любой данной ситуации приходится воздерживаться от определенных и необходимых вещей, чтобы выжить в качестве предприимчивого тирана. Макиавелли сам сознается, что "благоразумие заключается в умении распознавать характер беды и в выборе меньшего зла"[65]. Но если вы поневоле должны выбирать меньшее зло вместо положительного добра, то, значит, события отняли у вас способность делать что-либо, кроме предотвращения катастрофы. Причем катастрофа эта отчасти вашего собственного производства, потому что применение хитрости и силы в течение долгого времени неизбежно вызывает к жизни и сплачивает против вас силы, необходимые для того, чтобы вас свергнуть. Нацисты, по-видимому, думали, что англо-американо-советская коалиция невозможна из-за идеологических расхождений, но их же собственные действия заставили эти три страны стремиться к их уничтожению. Поведение нацистов сделало больше для создания системы коллективной безопасности против нацизма, чем все усилия дальнозорких идеалистов до войны.

КОНЕЦ ПРОБЛЕМЫ.

Наша критика этики эгоизма до сих пор была занята его практической осуществимостью. Кажется бесспорно ясным, что лишь горстка людей (вероятно, 1% населения) может сколько-нибудь успешно проводить ее в жизнь, да и среди тех мало кто сумеет удержать свой успех до конца. Теорию эгоизма нельзя приложить к событиям без самопротиворечивости, а следование ей ведет к вырождению и распаду личности.

Но осуществимость или неосуществимость этики эгоизма не вынесет последний приговор о достоинствах социальности по сравнению со своекорыстием. Неудачи возможны и там и здесь. Мы должны задаться гораздо более широким вопросом, вопросом о том, почему одно лучше, а другое хуже. Нам надо постараться доказать, что действие, благотворное для общества, даже если оно наносит ущерб деятелю, лучше, чем действие, вредящее обществу, даже если оно приносит выгоду деятелю.

Это своеобразная проблема. Этическая теория существует с V в. до н.э., и за все это время никому так и не удалось доказать, что предложенное им определение добра – единственно возможное определение. Спор велся по-разному, но без конца и совершенно безрезультатно. Это обстоятельство, как кажется, заставляет думать, что проблему и невозможно решить на старых путях: должны быть открыты новые. Не попробовать ли нам?

Спросим, во-первых, как эта проблема возникает. Она не порождение прихоти, не загадка, над которой бьются ради шутки или развлечения. Если человек вынужден принять решение, искать ему выгоды для себя или своих ближних, значит, – положение таково, что он не может делать то и другое вместе. Если бы он мог и то и другое, если бы эти две вещи никогда не оказывались несовместимыми, проблемы бы не возникло. Человек мог бы тогда удовлетворять свои желания со счастливым сознанием, что он никому не наносит вреда, а то даже и помогает другим. Стало быть, в мире обязательно должны существовать определенные социальные обстоятельства, делающие выгоду одного потерей для других. Обстоятельства эти главным образом двоякого рода: нехватка товаров, а также услуг и эксплуатация одной группы людей другой группой. Рассмотрим то и другое подробней.

Нехватка означает, что нет достаточного количества товаров и услуг для удовлетворения нормальных желаний всех членов общества. Она означает, что нет достаточного количества жилищ, одежды, пищи, медицинского обслуживания, образования и т. д., когда каждый имел бы всего этого столько, сколько хочет, или хотя бы столько, сколько необходимо. От этой недостаточности получается, что наличие вещей во владении определенной группы связано с их отсутствием или потерей у других людей. Обладатели не без основания хотят сохранить приобретенное, а лишенные с не меньшим основанием хотят нечто получить. Возникает соперничество, всегда энергичное и иногда насильственное, никогда не появившееся бы в обществе подлинного изобилия. В самом деле, какой смысл был бы отнимать пищу у другого изо рта, если бы ее было так много, что вам не было бы нужды отнимать ее, а другой человек в любом случае мог бы легко восполнить свою потерю?

Но при теперешнем положении дел большинство людей не получают всего для них необходимого, не говоря уж об исполнении желаний. Они не видят разумной причины своей обделенности (потому что и нет такой причины). Они видят, что другие люди "хапают", некоторые успешно. Создается впечатление, что поступать так "в человеческой природе". Пожалуй, им самим лучше попасть, куда надо, и тоже "хапать". Если они начнут философствовать об этом, то сразу заговорят словами Макиавелли: "Желание приобретать поистине очень естественно и распространенно; люди всегда так поступают, когда могут"[66]. Успех принесет видимость обеспеченности, а неудача, наоборот, – бедность, болезни и смерть. Какими доводами при таких условиях склонишь людей к социальной участливости? Как однажды заметил Линкольн Стеффенс, не змей совратил человека, его совратило яблоко.

Эксплуатация означает личное присвоение продуктов труда других людей без полной компенсации. Эксплуатируемое лицо часть времени работает на себя, а часть – на кого-то другого. В древнем мире (и на старом Юге) рабовладельцы обогащались за счет труда рабов. В средние века помещик поступал сходным образом со своими крепостными. В современном обществе работодатели извлекают прибыль из труда своих наемных рабочих.

Интересы этих двух групп противоположны. Работодатель в принципе не может существовать без прибыли и не чувствует себя в обеспеченности, пока не получит много прибыли. Но независимо от того, повышает ли он свою прибыль путем снижения зарплаты или поднятия цен, на его платных работниках это отразится понижением их уровня жизни. Если, с другой стороны, они улучшают свой уровень жизни, то делают это за счет чьей-то прибыли. Ошибочно предполагать, что обе группы действуют просто из жадности. При данной системе работодатель обязан делать то, что он делает, или он вообще перестанет существовать как таковой. Один стремится сохранить свою социальную роль, другой стремится просто сохранить себя.

В экономической ситуации такого рода очень трудно настаивать на более высокой добродетели социальности. Гуманизм, личное преображение и луч внутреннего света способны немного смягчить борьбу; но саму по себе борьбу невозможно устранить, пока мы не устраним производящие ее условия. Это подводит нас ближе к ответу.

Как вообще решаются проблемы? Если проблема чисто теоретическая, ее можно решить, разобрав на составные части и собрав эти части в связную систему. Если, однако, проблема практическая, ее решают путем осуществления действий, в результате которых проблема перестает существовать. Скажем, передо мной "проблема", как попасть в Нью-Йорк. Я решаю ее, садясь на поезд, в автобус или в машину, т.е. делая вещи, благодаря которым я туда попаду.

И вот в течение 2,5 тыс. лет люди подходили к проблеме выбора между эгоизмом и социальностью так, словно она чисто теоретическая. И не находили ответов. Им не удавалось. Не удавалось потому, что проблема эта на самом деле не теоретическая, а практическая. Ее решение заключается не в построении новых этических философий, а в создании нового общества. Всякая программа, всякий образ действий, всякое действие, ведущее к новому обществу, есть вклад в разрешение проблемы.

Когда человечество достигнет положения, при котором товары и услуги будут изобиловать, а эксплуатация прекратится, не будет разумных социальных причин для несовместимости вашего благосостояния с моим. Не имея больше никаких существенных функций, эгоизм отомрет и унесет с собой в могилу всю нашу проблему. Последнее философское оправдание социальной настроенности должно состоять в том, что только она способна дать решение всей проблеме. Последнее осуждение эгоизма состоит в том, что он делает решение навсегда невозможным.

Можем ли мы достичь цели? Ну, наверное, не вы и не я, стареющие под нагрузками современного мира. Наша самая большая надежда – немножко сдвинуть Левиафана с места, чтобы наши дети и дети наших детей начали видеть рассвет. Даже до обуздания атомной энергии изобилие уже было очень возможной вещью. Теперь невольно создается впечатление, что перед нами безграничные возможности. А эксплуатация не обязательно должна существовать вечно. Человеческий род, отменивший рабство и крепостничество, научившийся политической демократии и претворяющий ее в жизнь, не может вечно упускать из рук управление всей своей социальной судьбой. Все это может показаться сказочным и утопическим сном, но ведь сбывались сны и гораздо более сказочные и утопические. Сны, которые снятся людям ночью, – туман и тень. Сны, которые снятся людям наяву, могут стать субстанцией мира.

Глава девятая.

О ТОМ, ЧТО ВСЕ ПРОБЛЕМЫ СВОДЯТСЯ К ЯЗЫКУ.

30-е годы начались голодом и кончились кровью. Очереди перед общественными кухнями уступили место пикетам у заводов и складов, а их, в свою очередь, сменили шеренги солдат, уходивших на войну. Десятилетиями удобно оперировать, хотя 30-е годы были лишь частью более продолжительной эпохи социальных перемен. Тем не менее они имели свою особенность и породили соответствующие ей доктрины, а среди них убеждение, что все проблемы сводятся к языку. Это учение, как я полагаю, не захватило широкие круги населения, большая часть которого, по-видимому, просто не выжила бы, если бы руководствовалась подобными представлениями. Однако это убеждение не редкость в среде интеллигенции – общественного класса, на причастность к которому каждый волен претендовать, достаточно простого заявления о присоединении. Если читатель чувствует, что не принадлежит к этому классу, то может прекратить чтение и сохранить за собой преимущество неведения хотя бы об одном социальном предрассудке. Но если он знает о своей принадлежности к интеллигенции, тогда, мне думается, ему будет полезно послушать.

Когда в 1938 г. Гитлер вступил в Австрию, он вынудил эмигрировать наряду с другими талантливыми интеллектуалами также и некоторых представителей философской школы, известной под названием "Wienerkreis".[67] Эта школа сложилась в середине 20-х годов нашего века и своими корнями уходила в XIX в. в работы Эрнста Маха и в XVIII в. в философский критицизм Юма. В центре внимания этой школы были вопросы логики и научного метода. Ее представители были убеждены, что если не все, то большинства основных философских проблем возникло из-за небрежного обращения с языком. Поэтому была поставлена задача очистить философский язык от двусмысленностей синтаксиса и определений. Так возник логический позитивизм.

Основателям этой школы досталась нелегкая жизнь. Мориц Шлик был убит одним студентом перед аншлюссом. Война забросила Витгенштейна в Англию, а Карнапа в США. Кроме того, они обнаружили, что позитивизм, уже проникший на Запад, принял там такую форму, какую они сами вряд ли желали ему придать. Новые энтузиасты позитивизма начали и социальные проблемы толковать так, как если бы они были чисто языковыми проблемами, а борьба против фашизма шла лишь в область определения понятий. В то время как "воображаемые углы круглой Земли"[68] пылали яростью и самопожертвованием, под терпеливыми руками новообращенных позитивистов вырастало то, что Карнап назвал "der logische Auibau der Welt"[69].

Как они могли в такое время и столь долго проявлять интерес к возведению "логической структуры мира"? Я не хочу сказать, что эта задача не важна, даже частичное ее исполнение могло бы пролить много света на все остальные проблемы. Но когда люди, подобные логическим позитивистам, утверждают, что здесь единственная задача философии и что сама философия есть всего лишь "критика языка"[70], то мы вправе задать вопрос, как могла процветать в столь неистовую эпоху такая анемичная и осторожная теория. Ответить можно было бы приблизительно так. Представьте себя членом общества, на которое обрушилось какое-то бедствие. Если вы считаете, что общество способно пережить это бедствие и залечить раны, то вы неизбежно свяжете себя с рядом философских предпосылок, полагая, например, что мир не является статичным и, следовательно, социальные изменения возможны или что общество может быть объектом познания и управляться на основе полученного знания. Но если вы считаете, что беда непоправима, то соответствующим образом меняются и ваши философские взгляды. Вы можете решить терпеливо сносить происходящее и, значит, впадете в стоицизм, вы можете начать с оглядкой срывать цветы удовольствий и, таким образом, впасть в эпикурейство; вы можете презреть все общепризнанные ценности и, следовательно, примкнуть к циникам; вы можете убедить себя в абсолютной невозможности познания, в невозможности даже быть уверенным в своем несчастье и в результате оказаться на позиции скептицизма. Все эти четыре философских направления пользовались успехом в Греции после македонского завоевания. Они как бы смоделировали идеологическую обстановку на все будущие времена мировых катастроф.

Если же общество находит путь к исцелению, эти философские направления начинают стушевываться – частично из-за их дальнейшей бесполезности, частично из-за выявляющегося их противоречия повседневному опыту людей. По мере разрешения социальных проблем люди убеждаются, что на самом-то деле они обладают знанием, – и скептицизм блекнет в их глазах. Разрешение проблем означает возросшее благосостояние и лучшее его распределение. Отсюда – большая доступность удовольствий, меньше невзгод, и признанные ценности все больше упрочивают свое положение. Для эпох бурного развития характерно доверие к ценностям и богатство идей. Завоевания каждого нового дня приводят в смущение скептиков; успех отвлекает циников от их цинизма; искатели удовольствий освобождаются наконец от отравляющей их жизнь настороженности, а терпеливые в несчастьи стоики становятся нетерпеливыми при свете надежды. Неповторимо прекрасными кажутся все перспективы, и в таких условиях никому и в голову не придет считать философию, осеняющую возрождение мира, всего лишь говорением о говорении.

Но если исцеление отсрочивается, а ожидаемого поворота к лучшему все нет и нет, если, напротив, появляются мрачные предзнаменования ухудшения положения, то философия принимает другое направление. С одной стороны, налицо грозящий нам всем социальный кризис, с другой – наша собственная растерянность и отказ от поисков средств исцеления. Возможно, причиной всему недостаточная настойчивость наших поисков. Но, так или иначе, мы с грустью расписываемся в собственном поражении. Нас начинают посещать мысли о том, что, может быть, мы не там искали. Мы в замешательстве. Но не вызвано ли наше замешательство двусмысленностью синтаксиса и неясностью определений? Мы чувствуем себя несчастными. Но если мы сможем правильно определить слово "несчастье", то не выяснится ли, что в конечном-то итоге мы счастливы. На нашем банковском счету не имеется денег. Но если бы мы действительно поняли синтаксис выражения "имеется" и смысл отрицания, то, может быть, обнаружили бы, что мы богаты? Всякое замешательство – от плохо сформулированной речи. Все проблемы сводятся просто к языку.

Красота этого решения – в его простоте. Любой рассудительный человек может усвоить эту практику или понять ее, наблюдая со стороны. Потребуется, пожалуй, только немного посидеть в библиотеке над крупными словарями и трактатами по грамматике да проштудировать внушительный труд Кожибского "Наука и здравомыслие"[71], который Стюарт Чейз, по его словам, прочел "от начала до конца трижды, а отдельные места – до десятка раз"[72]. Все это немного похоже на то, как если бы вы попытались расширить круг своих друзей за счет лиц, имена которых взяты вами из телефонного справочника.

Вселяющая ужас проблема и легкое, изящное решение – какой поразительный контраст! Социальные катастрофы – это накал страстей. А что может быть безмятежней семантика? Чтобы убивать друг друга из-за ошибок в синтаксисе и неясности определений – для этого надо быть сумасшедшим. Каждый правоверный семантик и чувствует себя островком здравомыслия в океане безумия. Он правильно формулирует свои высказывания, и его слова имеют строго определенное значение. Если водоворот событий захватит его, что ж, тогда ничего не поделаешь, но его невмешательство не только допускается, но и предписывается его философией. Ему предписан эскапизм.

Между переусложненными высказываниями Витгенштейна и их интерпретацией у Чейза есть несомненная разница, однако между ними отношение непосредственной преемственности. Что Витгенштейн преподносит как критику языка, то Чейз делает социальной программой. Ученик и дилетант раскрывает нам новую мысль учителя и мудреца. Это обнаруживается в рассуждениях Чейза о гражданской войне в Испании, очистительным пламенем обнажившей позиции каждого человека. Луи Фишер в газете "Нейшн" от 27 марта 1937 г. писал:

"Наглое вторжение в Испанию продолжается. Фашистские силы, откровенно нарушая ими же принятые обязательства, все нормы международного права и все принципы порядочности и гуманности, пытаются подавить испанский народ и его демократически избранное конституционное правительство. Можно подумать, что нас это не касается. Праздные и самодовольные, мы отказываем испанской демократии в средствах защиты. Нейтралитет, доведенный до своего логического завершения, сделал Америку по сути дела профашистской".

Цитируя эту выдержку, Чейз делает следующее замечание:

"Таким образом, мы видим те же самые эмоции, те же самые лозунги, тот же призыв укреплять демократию, которые помним по 1916 г. М-р Фишер, как я понимаю, готов в случае необходимости идти воевать за Россию. Я – нет. Я один из величайших ленивцев и самодовольных наблюдателей, каких вы когда-либо видели"[73].

Вспомним, как все начиналось: германские и итальянские войска испытывали в Испании новое оружие, отрабатывали новую тактику, но прежде всего захватывали выгодные позиции для будущей мировой войны. Через год с небольшим после падения Мадрида пал Париж. Прошел еще год, началось вторжение в Россию; еще через.

С легкой грустью м-р Чейз пишет далее:

"Большие разделы по-прежнему остаются для меня неясными. Книга, посвященная прояснению смысла, не должна быть такой трудной для понимания".

Шесть месяцев – налет на Пирл-Харбор. Наступил страшный момент, когда мир, казалось, вот-вот будет покорен державами фашистской оси. Испания была первой линией обороны, и Фишер призывал защищать эту линию. Однако Чейз увидел в этом лишь эмоции, подобные эмоциям 1916 г. Поэтому он открыто признает себя величайшим ленивцем и самодовольным наблюдателем. Такой вывод естественно и неизбежно вытекает из убеждения, что все проблемы сводятся к языку. Эту социальную программу (если позицию стороннего наблюдателя можно назвать программой) указанное убеждение и призвано оправдать. Исповедующие это убеждение сторонние наблюдатели частично ответственны за кровь и страдания последних лет.

Так, семантическая философия уподобляется мильтоновскому Велиалу, который.

...под разума личиной Советовал лень гнусную и праздность – Не мир...

В современной истории семантическая философия играет роль шамана, взявшегося лечить болезни. Шаман убежден, что его неудача объясняется ошибкой, допущенной им в заклинании. Поэтому ему надо совершенствовать свой язык, оттачивая и перетасовывая слова.

Но все это никак не может остановить размножение бактерий. Напротив, это способствует их размножению, потому что не дает применить настоящие медицинские средства. Нельзя было уничтожить итальянский и германский фашизм одними заявлениями о том, что "фашизм" – туманное или бессмысленное понятие. Напротив, чем больше говорилось о бессмысленности понятия, тем сильнее разрасталось само движение, ведь невозможно сплотить народ на борьбу с врагом, который, как утверждается, реально не существует. Если рассеянным по всему миру недобитым фашистам опять позволят сплотить их ряды под успокоительные слова, что нет людей, подпадающих под понятие "фашист", тогда будущее человечества столь же кошмарно, как и безнадежно.

К сожалению, мы становимся свидетелями именно такого попустительства. Как только человека или движение, провозгласивших типично фашистские идеи, заклеймят словом "фашист", так сразу же, будьте уверены, найдется семантик, который заявит, что такая квалификация бессмысленна. Он будет говорить, что не только левым, но и правым вешают ярлыки, причем и те и другие ярлыки бессмысленны. Такая "беспристрастность" чисто показная. На самом деле она оказывает услугу фашистам, не позволяя публично их заклеймить, и вредит антифашистам, обвиняя их в спекуляции словами. Теперь почти немыслимо сплотить людей во имя общечеловеческого блага без того, чтобы кто-то не заблокировал все дело воплями о "семантической путанице".

Применив к семантической философии один из излюбленных ее критериев – операционный, мы обнаружили бы, что ее истинный сплошь и рядом подтверждаемый практикой смысл – в защите существующего порядка вещей.

Теория эта – настоящий очаг общего паралича – и не прогрессивного, а молниеносного. Он захватывает все сферы мышления и деятельности и повсюду приводит к застою. Если бы ее критика просветляла сознание людей, а не повергала их в сомнение и нерешительность, возразить было бы нечего. Но на самом-то деле семантики своими нападками на логику подрывают всякую методологию познания, а нападками на этику делают беспочвенным разумный выбор. Как может действовать человек, когда и обстоятельства действия, и ценностные критерии решения тонут в недостоверности? Во избежание паралича нам придется отразить эти нападки. В этом и состоит главная цель нашего разговора.

НАПАДЕНИЕ НА ЛОГИКУ.

В глазах семантиков источником всех зол является не кто иной, как сам основатель логики – Аристотель. Я думаю, терпеть надругательства со стороны менее одаренных потомков – удел всех великих. Аристотелю, однако, в этом отношении досталось больше других, потому что он имел несчастье быть в некотором роде канонизированным в средние века. Все пороки схоластической философии были отнесены на его счет, и он, больше кого-либо из своих современников уделявший внимания наблюдению фактов, стал рассматриваться как великий прообраз для людей, совершенно пренебрегающих наблюдением фактов. В XVII в. лорд Бэкон возглавил антиаристотелевское движение во имя эмпирической науки, хотя основные принципы научного метода были заложены самим Аристотелем. В XX в. граф Кожибский предлагает создать всю науку заново под общим названием "неаристотелевская система"[74]. Ниже в результате анализа мы увидим, что претензии графа к Аристотелю почти столь же безосновательны, как и претензии лорда.

Как считает Кожибский, источником заблуждения служит закон тождества, который в его понимании гласит: "Все существующее существует". Теперь, говорит он (а вслед за ним и Чейз), давайте обратим внимание на то, что все вещи в мире – это некоторые процессы, поэтому все существующее переходит во что-то другое. Но раз оно становится чем-то другим, то не может быть тем, что оно есть – пи постоянно, ни даже в какой-либо данный момент. Чейз непременно приводит хорошо всем знакомые примеры. Он пишет:

"Ракета всегда есть та же самая ракета. Это справедливо в отношении слов, но не в отношении происходящего в пространстве и во времени невербального события, начинающегося яркой вспышкой и заканчивающегося падением обуглившегося остатка; несправедливо это также и в отношении гриба, стоящего во весь рост сегодня и скрывавшегося под землей еще вчера, и в отношении розы, увядшей сейчас и прелестной неделю назад, и в отношении мороженого, полежавшего пять минут на солнце"[75].

"Измену и распад во всем вокруг я вижу!" В пространственно-временном мире это безусловно справедливо. Но вот в чем вопрос: кто из мыслителей когда-либо отрицал это? Первыми приходят на память древние греки Парменид и Зенон, считавшие, что свидетельства наших чувств дают нам мнение, а не знание, или более близкие к нам по времени неогегельянцы, проводящие различие между видимостью и действительностью[76]. Парменида можно, пожалуй, упрекнуть в том, что в своих рассуждениях он идет от логики к фактам, поскольку говорит, что "мышление и бытие тождественны". Но прежде чем приписать этот взгляд аристотелевской эпохе, или эпохе "детства", как делает Кожибский[77], стоило бы вспомнить о современнике и противнике Парменида Гераклите, чье описание природы изменения гораздо точней и глубже, чем все предложенное семантиками. Мы можем отметить, что обоих наших критиков даты, видимо, не очень интересуют. Деятельность Парменида и Гераклита относится к концу VI в. до н.э.; Аристотель (и вместе с ним формальная логика как таковая) принадлежит IV в. до н. э. Между ними целиком укладывается период расцвета греческой философии, начало которого отмечено фигурой Протагора – действительного исторического предшественника собственно семантической философии. Горячка обновления в философии тем пламенней, чем меньше мы знаем прошлое.

Какие бы ошибки ни были присущи раннему периоду развития философии, закон тождества сейчас понимается не так, как его понимает Кожибский. Не придавал ему такого значения и Аристотель. В применении к терминам и суждениям этот закон утверждает, что в пределах любого определенного рассуждения значение каждого термина и каждого суждения должно оставаться неизменным. Ясно, что так и должно быть; альтернативой этому может быть только хаос. Представьте себе, что "А" Кожибского означает в первой главе одно, во второй – другое, в третьей – что-то еще и т.д. Какой вывод мог бы сделать Кожибский о достоинствах символа "А"? Никакого, ибо в посылках он говорил бы об одном, а в заключение о чем-то совсем другом.

Отвечает ли это логическое требование природе окружающего нас мира? Конечно, отвечает, да так и должно быть, ибо в противоречивом случае не могло бы быть никакого соответствия между миром и нашими суждениями о нем. К чему бы могло быть отнесено "А", если бы обозначаемые этим символом философские системы вдруг перестали быть неаристотелевскими или же (что еще парадоксальнее) в одно и то же время обладали и не обладали свойством не быть аристотелевскими? Ракеты, грибы, розы, мороженое, конечно, все это процессы, но каждый из них представляет собой специфический процесс со своей собственной природой и историей. Каждый из них есть только, то, что он есть, и не есть что-то другое. В этом и состоит смысл закона тождества. Пусть семантики попробуют дать ему другое толкование.

Не с большим успехом нападают семантики и на закон противоречия.

Противоречащие суждения – это всегда парные суждения. Таковыми являются любые два суждения, которые не могут одновременно быть оба истинными и не могут одновременно быть оба ложными. Примером могут служить суждения: "В моем саду нет ни куста роз" и "В моем саду есть по крайней мере один куст роз". Эти суждения не могут быть истинными вместе. Но одно из них должно быть истинным, ибо если ложно, что в моем саду нет ни одного куста роз, то там должен быть по крайней мере один куст роз, а если ложно, что в моем саду есть по крайней мере один куст роз, то там не может быть ни одного куста роз.

Нападать на закон противоречия можно было бы путем отрицания факта существования таких пар суждений. Но в таком случае во что превратились бы доводы Кожибского и Чейза? Оба нападают на определенную теорию, именуемую ими аристотелевской. Эта теория, по их мнению, ложна. Но вот предположим, кто-то утверждает, что эта теория истинна. Кожибскому и Чейзу придется отрицать это утверждение, но если закон противоречия не имеет силы, их самые титанические усилия окажутся тщетными. Они могут громоздить довод за доводом в пользу утверждения "Эта теория ложна"; но, пока утверждение "Эта теория ложна" не будет действительно противоречить утверждению "Эта теория истинна", Кожибский и Чейз будут только зря изводить чернила. Если невозможно противоречие, невозможно и отрицание, нельзя будет даже отрицать, что отрицание возможно.

Но, может быть, Чейз и Кожибский хотят сказать другое. Они любят различать между тем, что возможно в отношении слов и что возможно в отношении вещей. Они могли бы сказать, что наличие противоречий в языке не мешает им отсутствовать в реальности, т.е. что в пространственно-временном мире нет ситуаций, которые исключали бы другие. Я не нахожу этот взгляд легким для понимания. В пространственно-временном мире всякая ситуация самим фактом своего существования отрицает любую ситуацию, которая могла бы иметь место, но которой нет. Скажем, вы являетесь студентом-очником университета х в 1945/46 учебном году. Такое положение вещей исключает ваше студенчество в этом учебном году в любом другом университете, как и ваше полное отсутствие в числе студентов. Утверждение "Вы студент-очник университета х в 1945/46 учебном году" отражает действительный объективный факт. Утверждение "Вы не студент-очник университета х в 1945/46 учебном году" говорит об исключенной возможности. Противоречие между утверждениями правильно отражает несовместимость фактов.

Памятуя об этом, мы можем перейти к обсуждению закона исключенного третьего, который вызывает у семантиков особую ярость. Этот закон касается второго аспекта отношений между противоречащими суждениями, а именно того, что они не могут быть оба ложными одновременно, т.е. одно из них должно быть истинным. Во всех подобных случаях вы сталкиваетесь с альтернативой; не может быть и того и другого, должно быть только одно и не может быть ничего третьего.

Итак, одно из двух:

Или: Аристотель повинен во всех ошибках, которые ему приписывают,

Или: Аристотель не повинен во всех ошибках, которые ему приписывают.

Или: вы студент-очник университета х в 1945/46 учебном году,

Или: вы не студент-очник университета х в 1945/46 учебном году.

Чейз и Кожибский называют эту структуру двузначной. Кожибский склонен принять ее как "крайний случай". Об этом явно говорится в той части его книги, которую Чейз прочел лишь трижды, ибо Чейз вообще не хочет принимать эту структуру. В противоположность "двузначной" и еще более примитивной "однозначной" наши семантики ратуют за структуру "многозначную" как несравненно более совершенную. Только такая структура, считают они, способна отобразить все удивительное многообразие возможных событий. В мире столько всевозможных вещей, что Чейз и Кожибский чувствуют себя королями, имеющими множество подданных. Вот несколько примеров из сочинений м-ра Чейза.

Однозначное суждение: современные события делают коммунизм в Америке неизбежным.

Двузначное: события делают неизбежным в Америке либо коммунизм, либо фашизм (это порочная пара "или-или").

Многозначное: в Америке система правления может, эволюционируя, принять одну из множества политических форм, из которых одни более, а другие менее диктаторские, чем нынешняя форма правления[78].

Рассмотрим второе ("порочное") суждение.

Признаю, что от выдвигаемой в этом суждении альтернативы волосы на голове начинают шевелиться. Однако это всего лишь эстетическая реакция, нас же интересует только логическая структура. "События делают неизбежным в Америке либо коммунизм, либо фашизм". Согласен, что "коммунизм" и "фашизм" – это противоположности, но это не контрадикторно соотносящиеся понятия, они исключают друг друга, но не исчерпывают все промежуточные политические формы. Поэтому неправильно утверждать, что возможна только либо одна, либо другая из этих двух форм. Ясно, что ошибка коренится не в самом отношении "или-или", а в выборе понятий, между которыми устанавливают такое отношение. Интетральный характер структуры "или-или" как раз и выявляет ошибку в выборе терминов. Пример: м-р Чейз, не доказав "порочности" указанной структуры, доказал только неспособность автора уловить разницу между контрарностью и контрадикторностью. И, как бы подтверждая нашу мысль, третий пример, приведенный как образец многозначной структуры, в действительности служит иллюстрацией структуры двузначной: "одни более, а другие менее диктаторские формы правления", причем третья возможность (в равной мере диктаторские) исключается смыслом сказанного.

Отсюда ясно, что м-р Чейз совершенно не осознает логику собственных примеров. Существующие в его сознании связи, которые он ошибочно выдает за логические, на самом деле связи иного рода. Они основаны на чувстве, а не на мышлении. Он фиксирует две противоположности: фашизм и коммунизм. Он знает, что не хочет ни того ни другого, и считает, что его читатель тоже не хочет. Эмоциональное отталкивание от одного специфического противопоставления переходит у него в отталкивание от любых пар противопоставлений, включая контрадикторные. Это яркий пример того, что нигде не укроешься от влияния идеологии. Чейза отталкивают фашизм и коммунизм, а мы должны отказаться от основных принципов рационального мышления. "Раз ты добродетелен, то сиди на хлебе и воде".

Социальные корни нападок совершенно ясны. Люди нерешительные – желающие выглядеть либералами, но стремящиеся избежать последствий, к которым либерализм приводит, – питают особое отвращение к конструкции "или-или", ведь применяя ее на практике, сталкиваешься с проблемами, от которых не уклониться. Отказать в поддержке одной стороне – значит укрепить позиции другой, а этого как раз и не могут снести люди, желающие отойти от обеих. Стремясь избавиться от мук выбора, они выдумывают какие-то иные возможности, а убедившись в их призрачности, начинают глубокомысленно философствовать о том, что, в сущности, ничто не является только тем или этим, что структура "или-или" – это всего лишь логическая ловушка, козни догматиков.

Но пренебрежение логикой по политическим соображениям не может остаться безнаказанным. Отбросив конструкцию "или-или", мы лишимся надежного орудия, позволяющего совершать выбор. Мир уподобится тарелке макарон, которые, как их ни верти, остаются макаронами. А если мы отбросим принцип противоречия, все суждения по своей обоснованности окажутся равноценными, и мы не сможем отделить истинные суждения от ложных. Кошмарный мир, где выброшены за борт все рациональные критерии, полон зловещими проблесками и резкими голосами. Мыслить нельзя, потому что никаких методов мышления нет. Остается только чувствовать. Так подготавливаются условия для скатывания к фашистской идеологии. Теперь становится понятней, почему семантики безучастно сидели, когда в Испании разгоралась гражданская война.

НАПАДЕНИЕ НА ЭТИКУ.

В течение почти всей жизни мы спорим, хорошо ли поступать так-то и так-то, следует ли воздерживаться от таких-то действий, оправданна ли та или иная политика. Все такие вопросы относятся к морали. Их всегда легко опознать по наличию слов "хорошо", "плохо", "правильно", "неправильно", "должно", "следует". Употребляя такие слова, вы не просто констатируете факт, вы его оцениваете, выносите о нем суждение. Например, сказать: "Одна атомная бомба способна уничтожить 50 тыс. человек" – значит констатировать факт. Сказав же "Мерзко уничтожать 50 тыс. человек", мы дали оценку этому факту, вынесли суждение о нем, исходя из определенных норм.

Как показывает опыт, нет, пожалуй, человека, который не считал бы мораль чем-то обременительным. Разве что люди, ухитрившиеся занять руководящий пост, позволяющий им диктовать законы другим, а не себе, могут составить здесь исключение. Этика отнюдь не чисто отрицательная дисциплина, хотя на первый взгляд она слишком увлекается запретами. Говорят, один раздраженный смертный, не выдержавший бремени морали, воскликнул: "Все, что мне нравится, или незаконно, или вредно, или аморально!". Всякий честный человек, я думаю, в глубине души расслышит эхо этой жалобы.

Если люди соглашаются слушать проповеди моралистов, это не мешает им изыскивать самые различные пути компромисса с моралью. Приспосабливая нормы к своим желаниям, человек проявляет неузаурядную изобретательность, и если бы тесты по проверке умственных способностей ориентировались именно на эти качества ума, то неожиданно большое число людей пришлось бы причислить к гениям. Однако вплоть до XX в. никому и в голову не приходило критиковать этическую теорию на том основании, что ценностные суждения имеют неправильную синтаксическую структуру.

Ради знакомства с этой хитроумной теорией расстанемся с Чейзом и Кожибским и обратимся к логическому позитивизму середины 30-х годов в его английском преломлении. Ранние позитивисты предложили разделить все суждения на две большие группы: суждения осмысленные и суждения, лишенные смысла. К осмысленным суждениям относятся, во-первых, тавтологические суждения, т.е. такие, где предикат служит определением субъекта, и, во-вторых, суждения, допускающие проверку с помощью возможного чувственного опыта. Так, предложение "Треугольник есть плоская фигура, ограниченная тремя прямыми линиями", – осмысленное суждение, так как предикат в нем определяет субъект. Предложение "Смит носит коричневый костюм" также осмысленное суждение, поскольку можно проверить, взглянув на Смита.

Если с этим принципом подойти к этике или теологии, то результат будет удивительный. Предложение "Бог есть триединое духовное существо" оказалось бы осмысленным суждением, поскольку это есть определение бога, по крайней мере согласно символу веры св. Афанасия. Предложение же "Бог существует", наоборот, лишено смысла, поскольку бог не может быть объектом какого бы то ни было чувственного опыта. Теологи, с давних пор привыкшие к упрекам, что их суждения ложны, опешили, пораженные новым обвинением, что они по большей части вообще ничего не говорили.

Еще поразительней воздействие этой позиции на этику. Выше мы говорили, что предложение "Одна атомная бомба способна уничтожить 50 тыс. человек" есть суждение о факте. Оно верифицируемо с помощью чувственного опыта (хотя, надеюсь, мне никогда не придется участвовать в его верификации), и логические позитивисты назвали бы его осмысленным. Но другое наше суждение – "Мерзко уничтожать 50 тыс. человек" – не суждение о факте, а оценочное суждение. Я могу видеть убийство, но невозможно видеть "мерзость". Я говорю не о самом событии, а о моем к нему отношении. Слово "мерзко" ничего не добавляет к фактическому наполнению суждения, оно только выражает мои чувства по поводу этого факта. Это все равно, как если бы я воскликнул в ужасе: "Одна атомная бомба способна уничтожить 50 тыс. человек!".

Теперь представим себе другого человека, который такое истребление людей считает разлюбезным делом. Его суждение также передавало бы его отношение к факту, как если бы он сказал довольным тоном: "Одна атомная бомба способна уничтожить 50 тыс. человек!". Большинство из нас, вполне естественно, подумают, что эти два человека придерживаются противоположных этических взглядов и могут их разумно обсудить, – хотя, будь я на месте первого человека, я предпочел бы отвести второго к ближайшему психиатру. Согласно же новой теории, не имеет смысла выяснять, что истина и что ложь – полный ужаса сдавленный крик одного или восторженные придыхания другого, ибо о криках и придыханиях не спорят. А.Дж.Айер, оксфордский enfant terrible[79], говорит об этом так:

"Другой, быть может, и не согласится со мной, что воровать дурно, – в том смысле, что он, может быть, смотрит на воровство иначе, чем я... Но он не может, строго говоря, противоречить мне... Явно нет смысла спрашивать, кто из нас прав. Ведь ни один из нас не делает полноценного высказывания"[80].

Теперь все явно: Джонс говорит, что с точки зрения морали воровать дурно. Браун говорит, что с точки зрения морали воровать восхитительно. И Джон и Браун произносят звуки очень ограниченной значимости.

Пусть так! Но предположим, что вместо "воровства" (этот пример уже имеет привкус академизма) мы возьмем что-то менее знакомое и избитое. Пусть это будет такое событие, для предотвращения которого семантики не ударили палец о палец. Элла Уинтер рассказывает о десятилетнем русском мальчике, попавшем в госпиталь. Находясь под наркозом, он вдруг начал переживать события трехлетней давности, когда нацисты захватили его деревню и повесили его дядю. И тогда от него услышали то, о чем он никогда не говорил.

"Не плачь, – всхлипывая, повторял он, – не плачь, бабушка. Уйди.

Я не хочу, чтобы дядя Вася таким был. Смотри, что немцы сделали! Всю голову ему раскроили... Бог все видит...

Когда его сняли хоронить, он весь застыл. Его даже в гроб нельзя положить. Я с ним в гроб лягу. Ой, дядя Вася, миленький! Я никогда дядю Васю не забуду (горько плачет)... Я немцев убью. Скорее, русские, убейте немцев! Я хочу, чтобы дядя Вася жил. Пусть бог вернет его из могилы. Бабушка, не плачь, а то немцы тебя убьют... Бабушка, у тебя от горя сердце может разорваться!"[81].

Я миную то, как расправились нацисты с дядей Васей, чье единственное преступление заключалось в том, что он спасал жизнь раненому русскому солдату. Я миную то, что нацисты делали с другими детьми, у которых они вырезали языки, отрезали уши, а тела использовали в качестве мишеней. Я даже не буду описывать страшную гору детских башмаков в лагере смерти Майданек. Я хочу обратиться к философам, усматривающим в нравственной оценке лишь проявление сугубо личных чувств, и попросить их прислушаться к отчаянному крику Вити: "Бабушка, у тебя от горя сердце может разорваться!". Заручившись вниманием этих слишком осторожных моралистов, я скажу: "Господа, я считаю доказуемой истиной, что так обращаться с детьми – злодейство, подлое злодейство. Является ли истинным мое утверждение?". На это упомянутые выше моралисты ответят: "Нет". Тогда мне придется сказать: "Господа, у меня сын приблизительно витиного возраста, а у него есть друзья-однолетки, также и у некоторых моих друзей есть дети того же возраста. Я не думаю, что благополучие детей – это вопрос вкуса".

И абсурдно, и вместе с тем понятно, что как раз в тот период истории, когда на долю людей выпали самые страшные страдания и когда практиковались самые изощренные способы издевательства, существует философия, считающая моральные суждения недоказуемыми. Казалось бы, философы с таким умонастроением должны были испугаться последствий своей теории и пересмотреть постулаты, ведущие к подобной нелепости. Ибо из этой теории следует, что нельзя сделать рациональный выбор (т.е. выбор на основе доводов) между лагерями смерти и освобождением, а можно лишь "выразить" одобрение или неодобрение. Нельзя доказать, что практика фашистов есть зло, можно лишь выразить отрицательное к ней отношение. Ни одна философия не могла бы лучше угодить фашистам, ведь теперь решение моральных вопросов можно было передать в надежные руки полиции.

Вся эта нелепость возникает из-за особого философского предубеждения. С точки зрения Айера, осмысленными являются только суждения, констатирующие факты, и тавтологические суждения, а отсюда следует, что этические суждения, чтобы быть осмысленными, должны всего лишь выражать какой-то психологический факт. Ничем нельзя доказать, что указанные суждения являются единственно осмысленными, от начала до конца это простое допущение. Это допущение является следствием почтительного отношения к естествознанию и математике и одновременно безудержного скептицизма по отношению к этике. Чутье к реальному торжествует над чутьем к должному.

Итак, люди, подобные Айеру, с этикой обращаются довольно легкомысленно. Я не хочу этим сказать, что они в своей нравственной жизни легкомысленны; вам не придется, проводив их за дверь, пересчитывать свои ложки. Они легкомысленны в обращении с философией, ибо просто не обращают внимания на то, что же на самом деле утверждается в этических суждениях. Когда я говорю: "Нацисты безусловно совершали злодеяние, пытая детей", – то в моем утверждении содержится нечто большее, чем сведение о том, что нацисты пытали детей. Айер сказал бы, что это "большее" есть результат добавления моего личного неодобрения. Согласен, я делаю это добавление, но я должен подчеркнуть, что мое первоначальное суждение содержит нечто большее, чем сам факт плюс мое неодобрение. Оно содержит еще утверждение, что каждый должен осуждать пытки детей со стороны нацистов (или с чьей угодно стороны). Ибо суть этических суждений состоит в обращенном ко всем людям призыве не преступать определенные границы. Этот призыв ко всем не исчерпывается добавкой чьего-то личного неодобрения. Поэтому этические суждения содержат больше того, что склонен усмотреть в них Айер, а это дополнительное содержание фактически и составляет их подлинное значение. Поэтому этические суждения осмысленны, ибо допускают обоснование и верификацию.

К этому, пожалуй, следует добавить, что, если айеровский позитивизм есть истинное учение, тогда с точки зрения этого же учения бессмысленны суждения, выражающие его основные принципы. Эти суждения не являются дефинициями. Но тогда они, чтобы быть осмысленными, должны (согласно самой теории) допускать верификацию с помощью чувственного опыта. А как можно верифицировать с помощью чувственного опыта суждение о том, что все осмысленные нетавтологические суждения должны допускать верификацию с помощью чувственного опыта? Этого нельзя сделать. Собственно говоря, чувственный опыт сам по себе не расскажет вам, исчерпан ли смысл того или иного суждения, ибо для такого вывода следовало бы сравнить данный чувственный опыт с данным суждением, смысл которого нужно было бы заранее знать.

Следовательно, перед нами теория, которую по ее собственным критериям приходится признать бессмысленной. Ссылаясь на эту теорию, нам предлагают отбросить все моральные суждения, т.е. отказаться от всех рациональных средств, помогающих отделить добро от зла. Я думаю, нас не соблазнит теория, прячущая голову в песок и подрывающая свои собственные основы. Пусть семантики анализируют стоны и придыхания – мы же продолжим поиски лучшего будущего для человечества.

НАПАДЕНИЕ НА СОЦИАЛЬНЫЕ КОНЦЕПЦИИ.

Позволив себе экскурс в причудливые мысленные моря, вернемся к более знакомым сюжетам. Нападения на логику и этику выполняют роль медленно действующего яда, вред же, наносимый нападками на социальные концепции, заметен сразу и значителен по размерам. Семантики расшаркиваются перед наукой. Их церемонии в ее честь не уступают религиозным. И тем не менее нетрудно показать, что если взгляды семантиков правильны, то невозможна никакая наука. И прежде всего невозможна наука об обществе.

Всякая наука есть система общих высказываний о мире. Например, суждение, выражающее принцип тяготения, имеет силу не только в отношении тех двух шариков, которые, по преданию, Галилей бросал с башни в Пизе. На самом деле оно утверждает, что в условиях вакуума все предметы падают с одинаковым ускорением. Поэтому наука имеет дело с классами и родами, а не только с определенными предметами.

Во-вторых, наука имеет дело с системами, т.е. с упорядоченными вещами. Чтобы объяснить поведение отдельного члена системы, наука должна описать природу системы и место в ней этого отдельного члена. Рассматривая сердце отдельно от легких и системы кровообращения, мы не много узнали о столь изолированном органе. Чтобы наука действительно была наукой, ее утверждения должны точно соответствовать описываемой ею частице мира. Но если классы и системы реально в мире не существуют, то большинство научных суждений ничему не будет соответствовать. Тогда наука замкнется внутри собственных утверждений и превратится в чистую фантазию и выдумку. Ни один ученый, если он действительно ученый, не может не брать за основу тот факт, что классы и системы не менее реальны, чем составляющие их отдельные элементы. Но семантики это положение отрицают. Они считают, что отдельные предметы реальны, а классы и системы – абстракции. Именно таков их взгляд, хотя в своей железобетонной догме они проделали на всякий случай лазейку. Кожибский, например, говорит, что на языковом уровне "мы имеем дело исключительно с абсолютными индивидуальностями, в смысле их нетождественности"[82]. Между прочим, абсолютно индивидуальным, казалось бы, должно быть то, что не имеет никаких связей с остальным; и нам предлагают иметь дело "исключительно" с такого рода индивидуальностями. Но вся эта категоричность формулировки вдруг рассыпается, когда мы узнаем из определения, что "абсолютность" здесь означает всего лишь нетождественность данной индивидуальности с другими. Разумеется, индивидуальности не тождественны, да никто бы другого и не предложил. Этот очевидный, вполне тривиальный факт служит запасным выходом на случай сдачи крепости. Но ведь основной вопрос состоит не в том, отличаются ли индивидуальные предметы друг от друга, а в том, образуют ли они благодаря наличию общих свойств реально существующие классы.

В семантической трактовке пространства как "полноты" тоже явно признается наличие в мире систем. "Когда мы имеем полноту или заполненность, – говорит Кожибский, – она должна быть полнотой «чего-то», «где-то», «когда-то»"[83]. Но система этого заполненного пространства бессистемна и легко сводится к последовательности индивидов, напоминающей последовательность узелков на веревке.

"Весь наш опыт и все наши знания, – пишет Кожибский, – определенно говорят о том, что обычные материалы ("объекты") представляют собой чрезвычайно редкие и очень сложные особые случаи узловатостей (beknottedness) пространственной полноты; что органический мир и "жизнь" представляют собой крайне редкие и еще более сложные особые случаи материальных объектов и, наконец, так называемая "разумная жизнь" представляет собой в высшей степени сложные и еще более редкие случаи «жизни»"[84].

Эти узловатости в пространственной полноте несколько уступают узловатости языка в данном отрывке, но все же и здесь совершенно ясно, что Кожибский игнорирует взаимодействия между вещами. А без понятия "взаимодействие" термин "система" лишается смысла. Здесь все сводится к тому, что Чейз более поэтично называет "безумной пляской атомов". Однако безумием страдают не атомы. Они не настолько безумны, чтобы избегать соединения друг с другом, которое ведет к образованию больших и малых систем, а тем самым и к образованию нашего мира.

Эта неумолимая атомизация мира призвана поколебать доверие к нашему знанию о мире. Вновь проводится резкая грань между "видимостью" и "реальностью", и сбитый с толку рядовой читатель перестает доверять даже самым очевидным свидетельствам опыта. Его враги скрываются под маской трансцендентальности, но лишь для того, чтобы в конце, как по волшебству, вновь появиться, как появился Бирнамский лес перед Дансинаном. Проследим, как м-р Чейз совершает этот прыжок в политику.

Он пишет:

"В мире опыта не существует собак вообще, а есть только Пират₁, Пират₂, Пират₃, причем одни ласковые, другие средние, третьи злые"[85].

"Человечество" не существует как некая реальная сущность. Попробуйте с какой угодно энергией позвать: "Эй, Человечество, сюда!" – и ни один Адам не отзовется"[86].

"В мире нет такой реальной сущности, как система прибылей. Вместо нее приходится изучать поведение Адама₁, Адама₂, Моргана₁ и Моргана₂"[87].

"С точки зрения семантики нет такой реальной сущности, как "партия". Этот термин может лишь указывать на отдельных избирателей, находящихся под большим или меньшим контролем у местных боссов"[88].

Ну, а что означает термин фашизм? "Очевидно, что сам по себе этот термин не означает ничего. В одном контексте он выступает в качестве ярлыка для обозначения Муссолини, его политической партии и его деятельности в Италии. В другом контексте он может употребляться в качестве ярлыка для обозначения Гитлера, его партии, его политической деятельности в Германии. Ясно, что эти два контекста не тождественны и, пользуясь ими, нужно говорить об итальянской и германской разновидностях фашизма как о фашизме₁ и фашизме₂"[89].

Добавим сюда некоторые замечания м-ра Бернарда де Вото, который восторженно отзывался о Чейзе и, сожалея о том, что Чей" не пошел дальше, писал:

"Он (Чейз) говорит, что "больше одной трети людей в Америке недоедают, имеют неудовлетворительные жилищные условия и плохо одеты. Он этих людей никогда не считал (их никто никогда не считал), и его утверждение бессмысленно, хотя и не лишено пользы с точки зрения эмоций. Единственное операционально проверяемое слово в этом утверждении – это слово "недоедают", и проведенное диетологами исследование (если бы они согласились его провести), вероятно, показало бы, что в этом утверждении есть определенная доза домысла. Выражение "неудовлетворительные жилищные условия" неясно во многих отношениях. В какой степени неудовлетворительные? В отношении каких удобств? В отношении каких людей? "Плохо одеты" – бессмысленное выражение, хотя и указывает на одежду"[90].

"Не существует такой вещи, как «истина». Нет такой вещи, как «социальная справедливость»"[91].

Теперь перед нами открылась вся картина: не существует собак вообще, не существует человечества, системы прибылей, партий, фашизма, недоедающих людей, неудовлетворительных жилищных условий, плохой одежды, истины и социальной справедливости. При такой постановке вопроса не может быть ни экономических, ни политических проблем, ни проблемы фашизма, ни жилищной проблемы, ни проблемы "одежды", ни научных, ни социальных проблем. Стоило м-ру Чейзу и м-ру де Вото только дунуть, как исчезли одна за другой все самые важные проблемы, волновавшие человечество на протяжении всей его истории.

Из пяти терминов, которые м-р Чейз объявил бессмысленными, один (собака вообще) обозначает класс, а остальные – системы. Так как классы очень отличаются от систем[92], то мы и комментарий свой расчленим соответствующим образом.

1. Примечательно, что, отрицая существование собак вообще, м-р Чейз тем не менее ухитряется назвать своих трех собак одним именем Пират. Индексы указывают, что это разные собаки, но имя Пират говорит о том, что все они собаки. Откуда м-ру Чейзу известно, что все они собаки? Ему известно это потому, что все они обладают существенными признаками собаки. По-видимому, м-р Чейз думает, что, хотя отдельные собаки существуют, класс собак всего лишь абстракция в его сознании. Но как это возможно? Пират₁, так или иначе, будет напоминать Пирата₂ и Пирата₃, независимо от того, есть у м-ра Чейза ум или нет. Собаки образуют класс, а класс объединяет собак.

Подойдем к этому вопросу иначе. Положим, у вас на полке в кладовой стоит банка с маринованными огурцами и на банке есть этикетка с надписью "Маринованные огурцы". Согласно м-ру Чейзу и другим семантикам, огурцы вполне реальны: есть огурец₁, огурец₂ и т.д. Наоборот, огурцы – вообще – абстракция, своего рода мысленный знак, который к отдельным огурцам относится так же, как к ним относится этикетка, наклеенная на банке. Смею утверждать, что ни одна хозяйка так не считает. Ее не интересует маринованность в голове Чейза: ее интересует "маринованность" самих огурцов. И если ее не окажется, – значит, ее бессовестно обманул лавочник – наверное, семантик.

2. Теперь о терминах, обозначающих системы. Чейз говорит, что нет такой сущности, которая бы называлась "человечество", что попробуй мы позвать человечество – никто не откликнется. Это и естественно. С таким же успехом можно было бы позвать: "Эй, армия США, сюда!". Ни один солдат не отозвался бы. Можно ли отсюда делать вывод, что нет реальной сущности, которая называлась бы "армия США"? Ясно, что так рассуждать бессмысленно. Чейз, надо думать, исходит из допущения, что система будет вести себя как один из ее членов. Отдельный человек, конечно, отзовется, если ему крикнуть: "Поди сюда!". М-р Чейз ожидает такого же поведения от человечества, т.е. от людей, взятых в совокупности. Поскольку такое поведение не имеет места, он делает вывод о несуществовании системы. Разумеется, его допущение неверно: то, что справедливо в отношении части, не обязательно справедливо в отношении целого. Логики называют эту ошибку ошибкой заключения о целом по части, и первым ее выявил Аристотель. Кто же тут "инфантильней" – философ, обнаруживший ошибку, или писатель, продолжающий ее допускать?

"В реальном мире нет такой сущности, как система прибылей". М-р Чейз призывает нас изучать поведение различных адамов и морганов. Хорошо, давайте изучим. Если Адам₁ идет работать на завод, он вступает в систему таких глубоких взаимозависимостей, что в сходящем с конвейера продукте нельзя выделить вклад отдельного человека. Продукт – это результат коллективного труда сотен людей. Предположив, что Морган₁ – промышленник, а не банкир, мы будем знать, что он поставляет на рынок продукт, в котором есть часть труда Адама₁. Морган₁ должен сбыть продукцию за цену, превышающую стоимость издержек производства, куда входит и заработная плата Адама₁. Разница между доходом от продажи и стоимостью издержек производства составляет прибыль Моргана₁, без которой он не может продолжать своего дела. Таким образом, Адам₁ и Mopran₁ являются участниками системы, которая будет функционировать лишь до тех пор, пока извлекается прибыль. И это означает, что системы прибылей не существует? Что ж, возможно, это только система, с помощью которой люди извлекают прибыли.

Утверждения относительно "партии" и "фашизма" в равной степени нелепы. Отдельные демократы, несомненно, существуют, но существует также и некая реальная сущность под названием "Демократическая партия" – организация с целым аппаратом исполнителей, способная проводить определенные политические кампании. Отдельные фашисты, несомненно, существуют, но существует также и фашизм – поддающаяся описанию определенная политическая система. Без этой системы было бы невозможно даже идентифицировать фашиста₁ или фашиста₂, ибо отдельные фашисты являются фашистами именно потому, что они стремятся осуществить эту систему или поддерживают ее, если она существует. Если термин "фашизм" сам по себе ничего не означает (в том смысле, в каком любые другие термины сами по себе что-то означают), мы никогда не сможем опознать тот или иной режим как фашистский и не сможем бороться против движения, направленного на установление такого режима. Аргументация Чейза ослепляет нас перед нашими врагами. Что же касается остальных "лишенных значения" терминов, то я, признаться, с удовольствием провел бы семантиков через их собственный операциональный тест. Если они, подобно де Вото, считают, что термины "недоедающий", "имеющий неудовлетворительные жилищные условия", "плохо одетый" не имеют никакого значения, то, мне кажется, было бы любопытно проследить за их поведением, дав им пособие по безработице, скажем, в размере 5 долларов в неделю. А когда спустя месяцы такой жизни они придут к нам истощенные от голода, обессилевшие от единоборства со стихией, одетые в жалкие лохмотья, мы будем вправе им напомнить, что ведь это они "доказывали", будто не может быть плохо питающихся, плохо одетых, живущих в плохих условиях, поскольку все эти термины лишены значения. Но их страстная привязанность к этой абсурдной догме так велика, что я, право, не знаю, не уйдут ли они примиренными и довольными. Во всяком случае, пока операциональный тест на своей шкуре осуществляют другие, у семантиков не будет оснований менять образ мыслей.

В целом социальные взгляды семантиков предсказуемы у людей, неспособных заметить ни последствий нищеты, ни угрозы фашистских заговоров. Этика Кожибского – это, конечно, этика аристократа, больше всего на свете презирающего дух коммерции, т.е. влияние, оказываемое капитализмом на искусство, науку, изобретательство[93]. Чейз – консерватор улыбающийся, де Вото – довольно угрюмый. Оба видят в семантике орудие борьбы против великого антифашистского движения последних 15 лет. Здесь они совершенно правы, ибо семантическая философия не имеет никаких иных социальных оснований.

Внимательный читатель, кроме того, уловит в сочинениях некоторых семантиков приглушенные нотки расизма. Огден и Ричарде, чья книга "Значение значения" впервые создала моду на семантику, рассказывают одну историю, которую называют "негритянским анекдотом"[94]. Они же с явным одобрением приводят насмешливые слова некоего Ингрэма:

"У нас не часто бывает повод рассматривать в качестве неделимого целого группу явлений, имеющих место, когда негр, держа под мышкой дыню, перелезает через ограду, в то время как луна заходит за тучу"[95].

От Кожибского мы узнаем, что аристотелевская система была ответом, который в области семантики дала "белая раса более 2 тыс. лет назад"[96]. Он явно думает, что система идей определяется расовым происхождением мыслителя. По-видимому, та же мысль проводится в следующем ниже отрывке:

"...когда мы исследуем объективный уровень... мы должны пытаться определить каждое "значение" как осознанное ощущение действительных, предполагаемых или желаемых связей, относящихся к объективным сущностям первого порядка (включая и психологические сущности) и допускающих свою оценку через психофизиологические реакции первого порядка и тоже невыразимые – личные, переменные и расовые"[97].

Мы должны избавить Чейза от всяких подобных обвинений, ибо из его выступлений видно, что он не лишен некоторой воинственной настроенности против расизма. Но, так или иначе, мы уже имеем двух семантиков, с презрением отзывающихся о неграх, и одного, считающего расовую принадлежность определяющим фактором в мышлении.

Наконец, мы можем в какой-то мере судить об этих людях и на основании того, каких авторов они хвалят. Кожибский расточает комплименты Шпенглеру[98], идейному вдохновителю нацистов, ставшему членом нацистской партии. Чейз отвергает Шпенглера, но зато опускается до цитирования коллаборациониста Кэррела и книги "Человек, это неизвестное", сыгравшей в свое время немаловажную роль в формировании фашистской идеологии в Америке. Я ни минуты не сомневаюсь, что этих фактов недостаточно, чтобы превратить Чейза и Кожибского в фашистов, но они говорят о том, что оба наших автора либо не распознают фашизм, когда с ним сталкиваются, либо находят некоторые его идеи близкими себе по духу. Во всяком случае, эти факты подтверждают вывод, к которому мы пришли путем теоретического анализа, -вывод о близком родстве между семантической философией и всей совокупностью фашистских и реакционных идей.

Если 30-е годы начались голодом, а кончились кровью, то теперь мы должны помешать повторению рокового урока. Но мы не выполним этой задачи, если не признаем, что реальный мир ставит перед нами реальные проблемы и что реальные проблемы предполагают реальные решения. Мы должны залечить раны истерзанного мира, накормить, одеть и обеспечить жильем людей, дать свободу ныне еще угнетенным, поступить справедливо с миллионами, никогда не знавшими прикосновения честных рук. Но вряд ли нам удастся осуществить хоть малую долю этих задач, если мы позволим себе думать, что слова, выражающие эти проблемы, бессмысленны и никчемны. Но мы ни к чему ни придем и в случае, если вообразим, что все эти проблемы можно разрешить простым уточнением языка.

Проблема языка, несомненно, существует, но не она интересует нас в первую очередь. Нужно выражаться ясно и точно, но не в этом состоит наша конечная цель. Мы неизбежно обнаружим, что наша речь станет яснее по мере решения нами объективных, неязыковых проблем и что, пока не удается решить их, речь останется сбивчивой и туманной. Именно по этой причине семантикам не удается выразить свои мысли вразумительно. Семантическая философия, эта башня смешения языков, навсегда предостерегает нас, что у людей, забывших заботу о человечестве, сердца становятся бесчувственными, а глаза – невидящими.

Глава десятая.

О БЕЗВРЕДНОСТИ СЛОВ.

Вначале были не слова. Чудесные сочетания гласных и согласных, столь выразительные в нашей речи, были человеческим творением, не подарком человеку. По-видимому, наш обезьяноподобный предок и еще многие поколения после него вместо речи производили лишь невнятный звук воздуха, прогоняемого через носовые и горловые проходы. Возможно, подобные звуки и были устойчивыми, но в них не было ничего условного, иначе говоря, они не несли на себе печать социального соглашения, а значит, и не были общепонятными. Устное слово появилось поздно, но письменная речь возникла еще поздней.

Как бы ни возник язык (о его происхождении можно только строить догадки), его отсутствие должно было жестоко стеснять наших отдаленнейших предков. На вещи они могли показывать, но указать на отношения между вещами им, наверное, было нелегко. Можно себе представить волосатый палец, указывающий на то или другое дерево. Однако с помощью жеста или нечленораздельного звука было не так просто передать мысль о том, что это дерево слева от другого, и, пожалуй, совсем невозможно выразить идею, что деревья вообще образуют один из многих ботанических классов. В предыдущей главе мы видели, что в современном обществе встречаются господа с очень передовыми взглядами, которые именно в этом отношении испытывают трудность первобытного человека.

Поскольку обмен мыслей был затруднен, постольку, очевидно, не было и простора для обмена. Стоический примитив, пожалуй, мог произнести "О-о!", когда ему хотелось сказать "Эх!", и таким образом дипломатично скрыть свое неудовольствие. Не исключено, что ж жесты могли вводить в заблуждение. Но искусство внушения ложных представлений и обдуманного неудовольства вряд ли мыслимо в условиях, когда язык еще не получил своего полного развития. Существование порока – своеобразный налог, уплачиваемый людьми за свою цивилизованность. Порок – свидетельство вместе и несовершенства людей и их способности к совершенствованию.

Язык даже не просто пассивный инструмент обмана, не маска, которая ничего не скрывает, пока ее не наденут. Язык может вводить в заблуждение даже тогда, когда им пользуются с самыми лучшими намерениями, пытаясь выразить именно то, что действительно думают. Слова и соединяющий их синтаксис – известные хитрецы. Хотя этим и не оправдываются спекуляции Чейза и Кожибского, но сам этот факт отрицать не приходится. В то время как я пишу эти строки, меня неотступно преследует сознание, что многие мои фразы, казалось бы точно прилаженные к моей мысли, донесут до читателя довольно-таки измененное значение.

Это другое значение от меня ускользнуло, но читатель с полным правом принимает его, ведь оно налицо. Двусмысленность может таиться в самом, казалось бы, немудрящем синтаксисе, в самых коротких предложениях и простейших словах. Профессор Куайн предлагает рассмотреть в качестве примера фразу: Pretty little girls' camp"[99].

Если у вас хватит терпения извлечь из этой фразы возможные значения, то вы обнаружите, что таковых имеется пять, т.е. больше, чем слов. Вот эти значения.

1. Прелестный лагерь для маленьких девочек.

2. Прелестный маленький лагерь для девочек.

3. Лагерь для прелестных маленьких девочек.

А если взять слово "pretty" в значении "довольно", то получим.

4. Довольно маленький лагерь для девочек.

5. Лагерь для довольно маленьких девочек.

Вероятнее всего, в виду имелось второе значение, но любое из остальных пяти значений также можно подразумевать. Наличие такого количества вариантов окрашивает сомнением даже наш, казалось бы, самый правдоподобный выбор.

Если уж такая простая фраза может таить в себе столько неприятности, то что говорить о предложениях со сложным синтаксисом и обилием неудобных слов! Полагают, что философам особенно свойственно злоупотреблять нагромождением сложностей в языке, но, как показывает самый беспристрастный анализ, они подвержены этому пороку не в большей степени, чем другие жертвы эрудиции. Я могу назвать пяток экономистов, десяток представителей политической науки и дюжину теологов, с которыми ни один философ не сможет потягаться в отношении запутанности языка. Что ни говори, но такие люди умеют производить впечатление. Подобные таланты проникают и в сферу организованной пропаганды, где они, закутавшись темными фразами, словно великолепным плащом, встают в позу пророка. Непревзойденным образцом здесь могут служить произнесенные в период избирательной кампании 1932 г. речи Гувера о золотом стандарте, о которых я, видимо, буду помнить до гробовой доски. Ни один луч света не мог проникнуть в эту темноту, ни один ключ нельзя было подобрать к секретному замку этих фраз. Среди нескончаемого потока усыпляющих звуков можно лишь было расслышать глухую борьбу с неподатливыми мыслями.

Поскольку мы считаем важным высказывать то, что думаем, и понимать то, что хотели высказать другие, постольку мы ценим точность в употреблении языка. Но, помимо невольных неточностей, которые свойственно допускать каждому, имеют место умышленные попытки использовать язык как ширму для сокрытия истинного смысла и истинных целей. Поэтому двусмысленности невинные могут соседствовать с двусмысленностями злокозненными, а за якобы непроизвольной ошибкой может скрываться злой умысел. Когда плута прижмут к стенке, он может выдать себя за дурака.

Неумышленная ошибка в языке может причинить некоторый вред, нарушая связь, которую язык в первую очередь призван осуществлять. Но поистине огромный вред наносится там, где в действие вступают коварство и обман. Конечно, убеждение, что "словами мне никогда не навредить", помогает оставаться невозмутимым под градом оскорблений, но в наш век насилия за словами не замедляют появиться и палки, и камни, от которых потом не собрать костей. В словесной перепалке оскорбительных эпитетов пускают в ход не меньше, чем рациональных аргументов, а эти эпитеты способны подрывать репутации, лишать людей средств к существованию и даже подстрекать к прямому насилию. Пожалуй, еще хуже то, что подобные эпитеты уводят дискуссию в сторону, заставляют тратить силы впустую и тем самым мешают действию в главном направлении. Поэтому один из первых шагов не только к познанию, но и к безопасности – опознание обычнейших злоупотреблений языка, чтобы не впадать в подобные ошибки самим и не страдать, когда их совершают другие.

МНОГОГРАННОСТЬ СЛОВА.

Слова – зрительные или слуховые знаки, удивительно богатые различными свойствами. Назвать их знаками – значит сказать, что они отсылают к чему-то вовне себя и что это отсылание и составляет их значение. Слова могут отсылать к вещам, событиям, отношениям, качествам и количествам: слова "стул", "взрыв", "братство", "дружелюбие" и "пять" соответственно иллюстрируют каждую из названных категорий. Под микроскопами современной науки и философии различие между "вещами" и "событиями" улетучилось. Мы, однако, можем сохранить это разграничение с целью подчеркнуть различные аспекты объектов: либо их стабильность (как в случае со словом "стул"), либо быстроту изменения (как в случае со словом "взрыв").

В конечном счете каждое значение закрепляется общественным соглашением. Одной логикой нельзя объяснить, почему "стул" должно указывать на предмет мебели, поддерживающий человека в сидячем положении; единственным объяснением здесь может служить, что люди, говорящие на данном языке, согласились так называть этот предмет. Конечно, нельзя сказать, что соглашение достигается раз и навсегда. Язык постоянно в движении, старые слова исчезают, новые появляются, старые значения преобразуются в новые. Составители словарей могут затормозить, но не могут остановить этот процесс изменения. В отношении словарей, как и в отношении правительств, последнее слово принадлежит народу.

Если бы слова имели установленные употребления и только, вся проблема сводилась бы к тому, чтобы не отклоняться от этого употребления и следить за тем, чтобы оно изменялось с ростом наших знаний о мире. Но вдобавок к словарным значениям слова несут на себе печать различных ассоциаций; будто туманом обволакивая основное употребление, ассоциации могут иногда затмевать его собой и выдавать себя за него. В косном провинциальном сознании, например, слово "иностранец" совершенно утратило свое коренное значение под пеленой тягостных представлений о чем-то чуждом и опасном, так что это слово вызывает не образ человека, родившегося в другой стране, а образ носителя темных подрывных намерений. Прежде чем смеяться с чувством превосходства над этой ошибкой, нам стоило бы присмотреться, как мы сами относимся к выражению "иностранные измы". Буквальное его значение звучало бы как "теории, возникшие за границей и теперь имеющие хождение в нашей стране". Но "измы" – слово из словаря сатириков, почти сленг, и "иностранные" вызывает у нас все тот же безотчетный страх. Это выражение особенно нелепо в Америке, где трудно отыскать теорию, которая не была бы завезена извне. Пока мне приходит в голову только одна: теория Счастливых Охотничьих Просторов (Happy Hunting Ground), которую, видимо, сочинили индейцы и которая стараниями первых переселенцев обернулась ужасной действительностью.

У ассоциаций, обволакивающих буквальные значения слов, разные источники. Слова могут, например, окрашиваться теми же эмоциями, какие вызывают в нас обозначенные этими словами вещи. "Не произносите при мне слово «шпинат!»", – восклицает несчастная жертва диететики, и мы понимаем, что слово стало вызывать у человека такое же отвращение, как и сам овощ. Описанное здесь превращение носит единичный и личный характер, но когда подобная реакция становится общераспространенной и отражает чувства большинства людей, новая окраска слова становится устойчивым социальным фактом. Яркая иллюстрация этого процесса – эвфемизмы. Их образование связано с тем, что слово или фраза начинает вызывать то же неприятное чувство, что и обозначаемые вещи, и тогда слово или фраза преобразуется (или отбрасывается) в надежде, что неприятное чувство не будет окрашивать хотя бы символ. Название профессии "устроитель похорон" (funeral undertaker) стало столь непривлекательным, что его пришлось заменить одним словом "устроитель" (undertaker). Однако, отказ от слова "похороны" (funeral) принес только временную передышку, и в конце концов представители этой печально необходимой профессии стали называть себя словом латинского корня morticians. Под прикрытием этой явно ошибочной этимологии они, по-видимому, смогут спокойно просуществовать еще очень долго.

Представители других профессий не замедлили догадаться, что и они могут подняться в общественном мнении, если заменят привычные и непритязательные названия более изысканными или хотя бы слывущими за таковые. Так, парикмахеры стали "косметиками", зубные хирурги "эксодантистами", а дворники "охранителями"[100]. Я не совсем согласен с мнением профессора Робертсона, что эти изменения продиктованы американской помпезностью. Думаю, они в большей степени показывают деловую хватку. Помпезность никоим образом не наша национальная черта, если она когда и проявляется, то в форме, смягченной добродушием, или уж в момент исключительного elan[101]. Несколько лет назад, когда я жил в плохо отапливаемом помещении, владелец дома сказал, что печь "дает все, что она может дать". Так как внешний вид печи побуждал поверить этому утверждению, то я предложил ему позвать печника. Я ждал, ждал, пока хозяин соизволит что-то предпринять, и в конце концов обратился к первому попавшемуся печнику. Тот явился на встречу со мной в.подвал, только что оторвавшись от бутылки. Он осмотрел печь и трубы с видом непревзойденного знатока и затем, пошатываясь то взад, то вперед, с отменным достоинством произнес: "Передайте м-ру Блэнку, что вы позвали своего теплоинженера – вашего теплоинженера, сэр, и что ваш теплоинженер заявляет, что огонь будет гореть лучше, если положить больше угля".

Не стоит придираться к этим потугам на элегантность, пускай ложные этимологии и заставляют пуристов морщиться. Гораздо важнее пронаблюдать, как люди малой разборчивости в средствах могут использовать в своих интересах тот факт, что, кроме значений, слова имеют еще ассоциации, с помощью которых можно затемнить и даже вытеснить значения, и что, вообще говоря, именно ассоциации вызывают в сознании людей одобрение или неодобрение.

ЯЗЫК КАК АРСЕНАЛ ЯРЛЫКОВ.

Зачастую пропагандист – это человек, защищающий неправое дело. Будь это не так, он мог бы позволить себе отстаивать свои взгляды с доказательствами в руках. Он мог бы даже позволить себе говорить то, что действительно думает. Поскольку, однако, его взгляды неудобоваримы, а аргументы неубедительны, то он может склонить слушателей на свою сторону, только если сумеет завуалировать свою мысль, используя различные словесные уловки вместо доказательств. О том, кто из участников полемики в общем и целом прав и кто из них честен, можно судить по количеству представленных каждой из сторон доказательств и по их строгости: пропорция здесь прямая. Возможно, этот критерий не является совершенным, но на практике он себя оправдывает.

Отбросив искренность как вредную помеху, а доказательства как не дающиеся в руки, интриган начинает добиваться от нас взаимности средствами, какими ее в конце концов только и можно добиться. Не исключены сладкозвучные серенады и обольстительный полумрак, но рано или поздно должна начаться речь. Не исключены бравурные марши и бодрящие фейерверки огней, но опять же в конце концов должна зазвучать речь. А из чего эта речь будет состоять? Она будет состоять из таких слов, которые сближали бы то, чего хочет он, с тем, что нравится нам, а то, чего он не хочет, с тем, к чему мы питаем отвращение. И все это должно развертываться на фоне нашего непонимания сути вопроса.

Например. В одном из американских городов управление жилищным строительством предложило снести квартал, занятый трущобами, и возвести на этом месте современные дома. Не секрет, конечно, что такой поворот событий лишает владельцев трущоб части доходов и вводит федеральное правительство в роль нежелательного конкурента. Не секрет также, что люди предпочли бы жить в современных домах, а не в трущобах. Задача пропагандиста – убедить людей оставаться в трущобах, где они жить не хотят, заставить их против, собственного желания платить деньги домовладельцам, от которых они охотно бы избавились. Вот как решает он эту задачу:

"Как добропорядочный американец, я протестую против несвойственного американцам метода лишения людей права иметь домашний очаг там, где они сочтут нужным. Управление хотело бы оторвать людей от их очага и предложить им в аренду карликовые домики. Вам вроде бы протягивают сладкий персик, а на самом деле это кислый лимон. Это коммунистическая затея. Она ведет к ограничению семьи, контролю над рождаемостью".

Эти слова, произнесенные священником, совершенно бездоказательны и просто внушают, во что мы "должны" верить. Внушение это идет приблизительно по следующим линиям.

1. Я добропорядочный американец, поэтому (подразумевается) желаю вам всех благ; я с вами. Ни один добропорядочный американец врать не станет, поэтому вы можете мне поверить, если я скажу, что я добропорядочный американец. (Здесь мы имеем маленький круг.).

2. Не по-американски (значит, вы не должны это одобрять) выселять людей из трущоб, где они сами "сочли нужным" поселиться.

3. Кое-кому эти жилища могут показаться трущобами, но для вас они домашний "очаг". Они ваша "собственность". Управление хочет снести эти жилища и построит карликовые домики, которые не будут такими просторными, как ваши однокомнатные квартиры.

4. Персик и лимон: выглядит привлекательно, но вам это не понравится.

5. В этом проекте ощущается влияние коммунизма – не коммунизма в полном смысле слова, но "изма", что почти то же самое. (Вот безошибочная магическая формула, призванная заклясть всякий прогресс.).

6. Карликовые домики заставят вас ограничивать рост своей семьи, тогда как однокомнатные квартиры поощряют вас увеличивать потомство.

Этот отрывок, несомненно, имеет подтекст. Он не бессмыслен, как могло бы показаться. Наоборот, этот смысл вполне выводится из направленности речи против муниципального жилищного строительства, и он поэтому таков: "Желаю, чтобы жилищное положение ни на йоту не изменилось". Здесь делается попытка пробудить то же желание у других, связав в их сознании снос трущоб с вещами, вызывающими смутный, но, как предполагается, яростный протест ("не по-американски", "карликовый", "кислый лимон", "коммунистический", "контроль рождаемости"). Подобная тактика связана с определенным риском, поскольку явные преимущества программы способны свести на нет действие бранных слов. Именно такая брань, срывающаяся с языка противника, воспринимается теперь многими как признак доброкачественности политики, против которой эта брань направлена.

Гораздо более мощное средство шельмования – слова, связанные с политическим радикализмом. Во времена, когда средний класс восставал против аристократии, такую роль выполняли эпитеты "якобинец", "атеист" и "республиканец". Якобинцы, как известно, были левым крылом французской революции, к атеистам относили всякого противника господства феодальной церкви, а к республиканцам – любых противников монархического правления. За исключением "атеиста", все эти эпитеты ныне мертвы, ибо ушла в прошлое породившая их борьба. "Атеист" еще сохраняет какую-то действенную силу, поскольку между политикой и организованной религией все еще остается некоторая связь. Но сила его постепенно уменьшается, потому что лица, отвечающие этому наименованию, встречаются теперь во всех политических группировках.

В наши дни сравниваемую роль играют слова "коммунист", "красный", "левый", "анархист" и "социалист". Понятие "красный" шире, чем "коммунист", а "левый" – еще шире, чем "красный", и кажется, что более широкий термин несет на себе некий налет эвфемизма. В Америке анархизм перестал существовать как политическое течение, да и в качестве ярлыка он со времени Эммы Гольдман очень редко использовался, утеряв под собой реальную почву. Социалисты пока еще есть, но они обрели респектабельность благодаря оппозиции по отношению к Советскому Союзу и коммунистам вообще. Уже с 1914 г., когда европейские социалисты распрощались со своими интернационалистскими убеждениями и поддержали военную политику правительств своих стран, термин "социалист" в значительной мере утратил свой старый ореол революционности. Любопытны последствия этого. Нацисты смогли, никого особенно не озадачив, присвоить себе титул "национал-социалистов". Однако невозможно даже представить себе, чтобы они назвали себя "национал-коммунистами". Ибо как смогли бы они на своей вывеске начертать слово, служившее у них самым бранным эпитетом?

Подобные соображения проливают свет на характер нашей проблемы. Мы говорим не о словесных оскорблениях, которые люди наносят друг другу в пылу спора. Если вы утверждаете, что Земля имеет форму шара, а я говорю: "Дурак, этому никто не поверит!" – то мы говорим: в чисто личном плане, когда глупость налицо, а ущерб невелик. Но если вы утверждаете, что заработную плату рабочих нужно повысить, а я заявляю: "Ты, коммунист! Так говорить нельзя!" – то здесь мы выступаем в социальном плане, где глупость далеко не очевидна, а ущерб от сказанного не мал. Ведь если я политический писатель, то могу назвать вас коммунистом не обязательно из личной к вам ненависти, а, возможно, из желания воспрепятствовать распространению ваших взглядов и лишить их действенности. В политике большое внимание уделяют подбору порочащих эпитетов, и даже гневный тон, с каким их произносят, может оказаться искусной игрой. И все для того, чтобы изолировать жертву – может быть, от работы, может быть, от жизни, но обязательно от других людей.

Печать и радио изобилуют подобными выпадами, причем одни из них "грубы, как земля", другие изощренней. Вот один из таких примеров, в котором либеральная и реформистская политика нового курса становится под удар как "красная".

"В общем и целом можно сказать, что Рузвельт позволил про-коммунистически настроенному Гарри Бриджису деморализовать американский торговый флот. Он сумел протащить задуманный им самим или его друзьями-радикалами совершенно коммунистически задуманный законопроект о налоге на прибыль до ее распределения; если он не будет аннулирован, он сделает частные корпорации беспомощными во время будущих депрессий. Он протащил законопроект Вагнера о трудовых конфликтах, заставивший недоумевать, огорчаться и терпеть убытки как работодателей, так и наемных рабочих... Его союзниками были радикалы, в том числе несколько самых прокоммунистически настроенных людей нашего времени. А его речи, особенно речь, произнесенная в 1936 г. по поводу его избрания, ясно говорит о коммунистических истоках его планов. Я без колебаний заявляю, что эти данные свидетельствуют о наличии в действиях президента тенденции коммунизировать Соединенные Штаты"[102].

Вся тирада была обращена к слушателям, чьи тучные тела, наверное, сотрясались от тревоги. Всегда пугает, когда такие вещи говорятся "без колебаний", даже если речь идет всего лишь о тенденции наклонности, так сказать, крене. Если бы, однако, подобная тревога овладела большинством американцев, они проголосовали бы за отмену нового курса, а значит, и за отмену пособий по безработице и социального обеспечения вообще. На это, конечно, и делалась ставка. И если ничего подобного не произошло, то только благодаря здравомыслию американского народа, который не поступился своими интересами, как ни пугали его словами.

Порочить хорошую политику можно и не прибегая к столь грубым и вульгарным приемам. Это могут делать, не повышая тона и апеллируя к науке, к высокой политической теории. Какие поразительные выводы можно делать из экономической теории, мы узнаем из "Сайенс ньюс леттер" от 12 ноября 1938 г.: "Постепенное увеличение налогов позволяет нации как угодно близко подходить к коммунизму, не порывая формально с принципом права на частную собственность, – говорит д-р К.Г.Хагстрём, шведский статистик страхового общества. – Если бы "партия иждивенцев", состоящая из тех, кто получает бесплатное питание, денежную помощь, пенсии, "благотворительные бутерброды" или пособия по безработице, получила большинство, то она имела бы полную возможность обложить налогом рабочую часть населения, что ввергло бы страну в пучину коммунизма без революции, бескровной или какой-то иной"[103].

Здесь о действительном смысле сказанного мы опять можем судить по его запланированному воздействию. Авторитет статистики и шведского эксперта (да еще доктора философии!) говорит против пенсий по старости, пособий но безработице, социального страхования и вообще против любых мер в интересах простых людей. Автор надеется, что, нарисовав отдаленную и в высшей степени невероятную перспективу, ему удастся отвлечь людей от мысли об удовлетворении своих ближайших и самых насущных потребностей. напечатавшего ее органа), но для кого?

Приведу последний пример, на котором покажу, что перед лицом более квалифицированной аудитории шельмование должно проводиться в более тонкой форме. Тирада нацелена против законопроекта Вагнера, и в ней утверждается, что обязательность коллективных трудовых договоров нарушает важный для демократии принцип "волюнтаризма".

"Англия и Соединенные Штаты сходны между собой в том, что обе эти страны демократические и в обеих этих странах принцип принуждения никогда не принимался ни одной сколь-нибудь весомой группой населения. В России, Германии и Италии – т.е. в фашистских странах – принцип принуждения узаконен. В Великобритании и Соединенных Штатах определяющим является принцип волюнтаризма: человек может вступать или не вступать в организации, закон же обязан защищать его право выбора. Здесь основа демократии. Этот принцип определяет основное социальное различие между государством демократическим и фашистским"[104].

Проявляемая здесь забота о праве рабочего человека выбирать для себя профессию особенно трогательна, ибо, пользуясь этим "правом", меньшинство рабочих может помешать единому профсоюзу представлять интересы всех рабочих данного предприятия и тем самым серьезно подорвать позиции профсоюза как посредника в переговорах. А этого, конечно, и добивался мистер Сокольский. Если ослабление профсоюза можно изобразить как проявление принципа "волюнтаризма", а его усиление- как проявление принципа принуждения, тогда нам, видимо, придется одобрить первое и отвергнуть второе. Для закрепления достигнутого результата Сокольский намекает, что закон Вагнера является фашистским, хотя сама суть фашизма требует уничтожения профсоюзов и беззащитности рабочих перед лицом жесточайшей эксплуатации. Если уж к чему и приклеивать ярлык "фашистский", то больше всего на это напрашивается предложение самого Сокольского. Все это нагромождение путаницы Сокольский увенчивает тем, что называет "фашистским государством" Советский Союз, страну, где рабочий класс осуществляет как экономическое, так и политическое руководство. В то же время известно, что некоторые фашистские заправилы предпочли сдаться англо-американским войскам, а не Советской Армии, тем самым выразив собственное мнение по вопросу, с кем у них больше общего.

ЛОГИКА И ЯРЛЫК "КРАСНЫЙ".

Ярлык "красный" независимо от того, приклеен он или только подразумевается, вызывает явно негативную реакцию. Это потому, что в нем сгустились жесточайшая ненависть и панический страх. Коммунисты, верные своим принципам, как известно, предлагают обобществить средства производства и этим вызывают необузданную ярость у сегодняшних собственников, которые всеми средствами пытаются удержать эти средства у себя. Так рождается страх перед обвинением в коммунизме, ибо жертва этого обвинения хорошо знает: где появился ярлык, там скоро последует расправа.

Правда, исключительно сильные натуры могут вступить в борьбу за слово "коммунист", очистить его от всех привнесений и употреблять впредь как символ славы и самопожертвования. Такой натурой был, по-видимому, бывший редактор "Юманите" Габриэль Пери. Как один из руководителей французских коммунистов, он был арестован в числе первых и заключен в тюрьму, где нацисты не раз предлагали ему купить свободу ценой предательства товарищей. Он не поддался этому величайшему искушению, и наконец был назначен день его казни. Вечером накануне дня смерти, полный мрачных ожиданий и мучительных раздумий, он вел разговор со своей совестью, ибо, когда человек умирает за принципы, он хочет быть уверенным, что его принципы справедливы. В такой момент сомнения причиняют людям такие страдания, о каких самые завзятые скептики не имеют ни малейшего представления. Вот что писал Пери в ту ночь:

"Пусть мои друзья знают, что я остаюсь верным идеалам своей жизни; пусть знают мои соотечественники, что я умираю ради того, чтобы Франция жила. В последний раз я проверяю свою совесть: она чиста... Если бы мне пришлось начать жизнь сначала, я выбрал бы тот же путь. Сегодня я все так же верю, что мой дорогой друг Поль Вайян-Кутюрье был прав, говоря, что коммунизм – это юность мира и что он приближает "песенное завтра". Я тверд перед лицом смерти. Прощайте, да здравствует Франция!"[105].

Что бы ни думали о принципах, за которые погиб Габриэль Пери, между тоном этой выдержки и тоном ранее процитированного мною отрывка значительная разница. Когда человек подводит жизненные итоги и оставляет всякие попечения о спокойствии и счастье, его речь не может быть пустой, а слова – лишенными смысла. Пропагандисту недоступна такая глубина мысли и чувства. Последние слова клеветников редко бывают записаны: у них недостает духа их произнести. Но мне чудится, что если бы такой писк и раздался, ответом ему был бы смех мучеников.

Если мы не чувствуем себя способными на героизм Пери или если, не разделяя принципов Пери, мы не хотим проявлять героизм ради них, то что мы можем делать? Безусловно, что-то делать надо, иначе мы позволим злобным инсинуаторам извращать предмет спора и парализовывать действия, как им заблагорассудится. Обычно принято с большим или меньшим негодованием отвергать обвинение, но так мы лишь тратим время на опровержение логически беспомощных аргументов и мало кого в чем-либо убеждаем. Ярлык "красный" не утратит своего бранного оттенка, пока широкая общественность не поймет со всей ясностью точного значения термина "коммунистический" в его приложении к людям и программам. Посмотрим, к чему это приведет.

Прежде всего зададимся вопросом "Кто такие коммунисты?" в нашем понимании. Классифицируя людей по политическим признакам, нужно за основу брать взгляды классифицируемых. Люди, исповедующие одинаковые взгляды, относятся к одной и той же политической категории. Мы можем теперь сказать, что коммунистом по достоинству может называться тот, кто признает программу и Устав своей партии, марксистскую теорию, испытанную на практике Лениным в период Великой Октябрьской социалистической революции и все последующие годы. Созерцание этой теории в общих чертах сводится к следующему: 1. Только система общественного контроля над землей и средствами производства способна разрешить антагонистические противоречия существующего общества и обеспечить человечеству то изобилие, которое возможно в условиях современной техники; 2. Такая система может быть осуществлена только в результате завоевания политической власти рабочим классом в союзе с крестьянством и другими слоями общества; 3. Захватив государственную власть, рабочие должны использовать ее для уничтожения капиталистов как общественного класса (что не означает их физического уничтожения); 4. Все это может произойти в одной стране, т.е. социализм может быть построен в одной стране: победа социализма на всем земном шаре не может служить для этого необходимой предпосылкой.

Вот совокупность идей, отличающая коммунистов от либералов и консерваторов (и те и другие поддерживают капитализм), от социалистов (отрицающих необходимость захвата власти) и от троцкистов (отрицающих возможность построения социализма в одной стране). Зная вековую историю развития марксистской теории, полную внешних и внутренних конфликтов, можно довольно точно охарактеризовать каждую из названных групп. Гораздо труднее решить, в каком смысле употребляют термин "коммунистический", когда пытаются с его помощью охарактеризовать отдельный законодательный акт или политическую программу, отличающуюся от описанной выше. Если программа имеет в виду подвести страну вплотную к социализму или предусматривает действительное построение социализма, тогда, несомненно, термин употреблен в собственном смысле. Но что прикажете думать, если программы или законодательные акты не только не ведут к социализму, но даже и намерения такого никогда не имели?

Так когда же программу можно назвать коммунистической? Обозначая то, что им не нравится, "коммунистическим", клеветники вкладывают в этот термин свой особый смысл. Но более искушенные из них сознают, что применение термина нужно внешне как-то обосновать. Зачастую они оправдывают свое словоупотребление тем, что данная программа поддерживается коммунистами или ориентируется на определенные коллективные действия. Оба довода ничего не доказывают, а почему – мы сейчас увидим.

Говоря в "Манифесте Коммунистической партии" об отношении коммунистов к несоциалистическим программам, Маркс писал:

"Коммунисты борются во имя ближайших целей и интересов рабочего класса, но в то же время в движении сегодняшнего дня они отстаивают и будущность движения"[106].

Поэтому из поддержки коммунистами (как мы их только что определили) определенных законодательных мер вытекает только то, что они видят в них соответствие интересам рабочего класса. Клеветник хочет внушить мысль, что эти меры приводят к социализму немедленно или в ближайшем будущем и что именно поэтому коммунисты их и поддерживают. Но, разумеется, от таких, например, законодательных актов, как закон Вагнера о трудовых отношениях, еще очень и очень далеко до социализма. Единственная связь между законом Вагнера и социализмом заключается разве только в том, что указанный закон сохраняет в руках профсоюзов достаточно экономической и политической власти, чтобы в дальнейшем они могли способствовать установлению социализма. Если клеветник хочет сказать, что облеченные такими правами профсоюзы с неизбежностью будут эволюционировать в направлении к социализму, то это значит, что он заговорил почти марксистским языком и подобно неумелому художнику мажет красками не столько холст, сколько самого себя.

Видимо, ясно, что нельзя описывать политическую программу под углом зрения какой-то одной части ее сторонников, особенно если эта часть далеко не представляет большинства. Правильное описание должно принимать во внимание позицию создателей программы и ее сторонников, а также и те более отдаленные цели, которые предусматриваются программой. Если так подойти к делу, то станет ясно, что новый курс вовсе не опирался на марксистские идеи. Его основой служила философия политического либерализма, который стремился обеспечить каждому возможность экономического процветания в условиях частной собственности на средства производства. Ни один здравомыслящий человек никогда всерьез не верил, что администрация Рузвельта, а также ее сторонники в конгрессе и среди избирателей либо коммунисты, либо сочувствующие коммунистам.

Теперь о программах, предусматривающих коллективные действия. Можно ли их с полным основанием назвать "коммунистическими"? Нельзя, конечно, сомневаться, что все действия социалистов – коллективные действия, раз при социализме производство и распределение товаров планируются всем обществом и имеют целью благо всего общества. Но всякие ли коллективные действия суть действия социалистические? Все киты – млекопитающие, но все ли млекопитающие – киты?

Оказывается, есть люди, считающие, что так оно и есть. Все меры по оказанию помощи безработным, организации общественных работ, страхованию здоровья и правительственному контролю за заработной платой и ценами в разное время осуждались как раз за их социалистический характер. Однако известно, что капиталистические страны часто прибегали к мероприятиям, носящим общественный характер, и не переставали при этом быть капиталистическими. Они поступили так, например, с почтовой службой, которая является необходимой, но недостаточно прибыльной, чтобы стимулировать "частную инициативу". Они поступали так при чрезвычайных обстоятельствах, например по случаю войны, когда только коллективные усилия всего народа могут обеспечить победу. Если всякое коллективное действие является социалистическим – как, видимо полагают некоторые пропагандисты, – то приходится сделать вывод, что капитализм не может удовлетворить самых насущных потребностей, не прибегая к действиям, социалистическим по своему характеру.

Если наш анализ верен, то нужно согласиться с выводом, что никакую политическую программу нельзя называть "коммунистической" только на том основании, что ее поддерживают коммунисты или что она опирается на коллективные действия. Любую программу или законодательную меру, не подводящую непосредственно к социализму, логично назвать социалистической только в том случае, если она оказалась включенной в более широкую программу, предусматривающую построение социализма, и если большинство ее сторонников считает ее таковой. Во всех остальных случаях использование этого определения будет либо грубой ошибкой, либо клеветой, при которой от разоблачения скрываются за оговоркой, что все совершаемое коллективно или в интересах рабочего класса неизбежно ведет к социализму. Клеветникам остается только признать себя либо путаниками, либо бесчестными людьми, либо же расписаться в своей близости к "красным". Интересно, какую альтернативу они предпочтут.

ЛОГИКА И ЭМОЦИИ.

Убедившись, какие парадоксы могут возникнуть при употреблении слов только ради возбуждаемых ими эмоций, мы переходим к последнему вопросу: следует ли нам пользоваться эмоциональным языком; и если да, то как им следует пользоваться? Многие писатели пришли к убеждению, что во избежание ошибок и словоблудия надо пользоваться языком, лишенным всякой эмоциональности. Если произведения Оскара Уайльда, как было замечено, написаны на повышенной ноте, то эти писатели предпочитают говорить в приглушенных тонах. Они не позволяют себе ни риторики, ни проповедей, ни бледных профессорских острот. Их проза – воплощенная невозмутимость.

Это, конечно, опять крайность, причем не менее коварная. В данном случае, видимо, исходят из убеждения, что если отдельное слово может быть нейтральным, то и стиль повествования, использующего слова, также будет таким же нейтральным. Ничего подобного. Такой стиль мог бы правильно выражать нашу мысль только в случае, если бы то, о чем мы говорим, имело одинаковое значение для человеческой жизни, а именно нулевое значение, при нейтральности языка. Абсолютная нейтральность делает все плоским: "бескрайние пески пустыни голой".

Да и весьма сомнительно, чтобы можно было добиться нейтральности в стиле. Поскольку словами пользуется человек и только человек, постольку они пронизаны человеческими интересами. Любые попытки уйти от этого факта, извлекая слова для живого словаря из мертвых языков заканчиваются появлением на свет отвратительного и насквозь фальшивого жаргона. Даже язык естествознания не может устоять перед напором человеческих чувств. Если в XVIII в. ньютоновская Вселенная вызывала смешанное чувство благоговейного трепета и восторга, то теперь это чувство уже окрашивает и мир эйнштейновской относительности. Мне доводилось видеть пастеровских кроликов и горох Менделя на церковных витражах. Даже не содержащие в себе слов холодные уравнения математики и физики, и те не вполне защищены от горячих человеческих излучений. Поскольку атомная энергия несет с собой и благодеяние и разрушение и мы не можем предсказать, какой из этих сторон обернется она к человечеству, постольку волны надежды и отчаяния попеременно окатывают это, казалось бы, нейтральное выражение: Е=mс². Смею заметить, что существуют даже физики, которые желали бы, чтобы этой формулы никогда не существовало.

Но если чисто нейтральный язык или невозможен, или фальшив, а эмоциональный язык чреват мошенничеством, то каким языком следует нам пользоваться? Каков должен быть критерий правильного использования слов? На мой взгляд, слово употреблено правильно, если его буквальное значение действительно охватывает те объекты, о которых в данном случае говорится, и его эмоциональная окраска соответствует тем чувствам, которые эти объекты обычно вызывают, когда к ним подходят без предубеждений. Так, всякая программа, способствующая созданию изобилия и обеспечивающая мирную жизнь, безусловно, заслуживает одобрения большинства людей. Поэтому, описывая такую программу, следует употреблять слова, несущие на себе следы одобрения большинства.

Исходя из этого критерия, можно сразу увидеть, как все извращается словами вроде "бюрократия", "тоталитаризм", "казарменный", "обезличивающий коллективизм". Когда такими словами характеризуют (а это происходит постоянно) законодательные меры, явно отвечающие общественным интересам, то извращается и суть данных законодательных мер, и естественные по отношению к ним эмоции. Положительные эмоции от вещи подавляются отрицательными эмоциями от слова. Противоположного эффекта можно достичь с помощью выражений вроде "частное предпринимательство", "личная инициатива", "свободный труд". В своем обычном применении они вызывают положительную реакцию и тем самым задерживают отрицательную реакцию на означаемую вещь.

Боюсь, что вывод из всего этого будет звучать даже несколько банально. Ни слова, ни знание вообще не должны нас отвлекать от постоянного анализа фактов. Пока мы не научимся преодолевать косность языка, увековечивающего штампованные идеи и штампованные чувства, и не приведем пашу речь в соответствие с фактами как в ее содержании, так и в ее эмоциональной окраске, настоящее будет оставаться для нас чуточку непонятным, а будущее – безнадежно темным. На самом-то деле все это должно рассматриваться в рамках более широкой проблемы, чтобы мы действовали не под влиянием минутных побуждений и эмоций, а как разумные люди. Насколько мне известно, совет Спинозы контролировать эмоции с помощью их познания и познания мира никого еще не сделал более совершенным.

Несколько лет назад агент Института Гэллапа по опросу населения предложил одному из моих друзей дать свое определение понятию "свободное предпринимательство". Мой друг сказал, что "свободное предпринимательство" есть эвфемизм, которым бизнесмен прикрывает свою жажду прибыли. Некоторое время агент молча записывал ответ, а потом спросил: "А что это такое – эвфемизм?".

Такова судьба слов. Они мерило нашего невежества и наших знаний, они источник темноты и света. И хотя они так же зыбки, как и переносящая их звуковая волна, мы все-таки можем с уверенностью сказать: познавая мир, люди овладевают словом, а овладевая словом, люди оказываются на пути к овладению миром.

Глава одиннадцатая.

О НЕСОВМЕСТИМОСТИ СВОБОДЫ И ОБЕСПЕЧЕННОСТИ.

Теперь нам должно стать ясным, что в краю социальных мифов поведение обитателей настолько же привычно с точки зрения принятой рутины, насколько странно с точки зрения разума. Существует, однако, еще один мошеннический прием, нами пока не описанный, который, пользуясь знаменитым выражением Бредли, можно было бы назвать "призрачным балетом бескровных категорий". Приберег я его к концу не потому, что в нем есть какая-то изюминка, но потому, что лучше всего он раскрывается с помощью трех понятий, составляющих как бы итог всей социальной мысли. Эта троица – Свобода, Равенство, Братство. А указанный прием состоит в манипулировании этими понятиями, как марионетками.

В абстрактных категориях есть нечто такое, что делает их очень привлекательными для мошенников. Дело не в том, что это понятия общие, способные охватить множество индивидуальных предметов, а в том, что, будучи абстрактными, они утратили непосредственную связь с предметами и в своем высоком парении не способны донести до нас, какие именно предметы они когда-то обозначали. И все же, подобно цветам из холодильника, они сохраняют прежний аромат и красоту. Мы продолжаем восхищаться ими, ничего не зная о тех широтах и тех садах, в которых они произрастали. Если затем лукавый торговец цветами скажет, что эти цветы, благоухавшие в роскошных садах под широким небом, выращены в его скромном хозяйстве, мы можем всерьез этому поверить.

Хитрость заключается в том, что, пока социальные понятия остаются замороженными абстракциями, их можно определять по собственному произволу. Небольшая группа людей может навязать выгодную для себя интерпретацию понятия и с помощью пропаганды всеми стилями речи внедрять это понятие в новом значении. Понятие, однако, сохраняет свое общественное звучание. В результате это общественное звучание окрашивает собой новое искаженное значение, и люди начинают воспринимать как истинное для всего общества то, что в действительности отвечает лишь скрытому интересу особой группы.

Думаю, что всего убедительней это можно показать на понятии свободы. Властителям общества вполне естественно считать свободу несостоятельностью собственных действий. Если им удастся убедить остальных членов общества принять такое определение свободы и все-таки считать хорошей вещью, то это будет означать, что они сделали все необходимое для оправдания своего господства в глазах общественности. Чего-то подобного уже и добились монополисты и руководители картелей, сумевшие все виды своей экономической деятельности прикрыть почетным титулом "свободного предпринимательства". Существуют и другие столь же избитые наименования. Они так набили оскомину, что изрекающий их представляется человеком-автоматом, которого зарядили каким-нибудь десятком фраз. Но повторение, коробящее одних, убеждает других; соответственно каждое употребление подобной фразы становится еще одним кирпичиком в стене, охраняющей понятие от непосвященных.

Однако используемые властителями абстракции могут обернуться и против них самих. Та же неопределенность значения, которая позволяла правителям аннексировать понятие в своих целях, позволяет и народу поступить с ним точно так же. И вот уже все члены общества интерпретируют понятие по-своему, исходя из собственного опыта: они начинают трактовать свободу как некоторую возможность собственного участия в контроле над национальной экономикой. Немного найдется правителей, готовых одобрить подобную трактовку. Когда престиж старой идеи начинает окрашивать понятие в новом его значении, до властителей доходит, что они невольно вооружали народ боевым лозунгом. Оказывается, они подняли против себя врагов, организовали их и даже снабдили словами для воззваний.

Теперь приходится обращаться с понятиями более тонко. Если народ ухватился за какую-то идею как выражение его насущных потребностей, этой идее надо противопоставить другую. Если, например, идея равенства выразила чаяния народа, как это случилось в конце XVIII в., тогда правители пытаются заменить ее другой идеей, не менее престижной, но менее демократической по содержанию. И вот мы слышим невозмутимый голос Иеремии Бентама, который говорит: "Равенство не следует поощрять, за исключением случаев, когда оно не угрожает безопасности, не идет вразрез с ожиданиями, порождаемыми законом, и не расстраивает установившегося порядка распределения"[107]. Иными словами, – а Бентама всегда приходится перефразировать – равенство вполне заслуживает похвалы, пока никоим образом не влияет на существующее имущественное распределение.

О каком равенстве идет здесь речь? О равенстве, какое бывает среди рабочих. Ясно, что этим понятием не изобразишь отношения между предпринимателями-конкурентами, каждый из которых стремится урвать все, что может, а еще в меньшей степени отношения между рабочими и работодателями. "Если бы трудолюбивым, – говорит Бентам, козыряя уже тогда избитым доводом, – жилось не лучше, чем бездельникам, то не было бы смысла быть трудолюбивым".

Итак, мотив стяжательства, подкрепленный чувством надежного обладания собственностью, рассматривается как необходимая предпосылка функционирования общества. Даже могучая притягательная сила свободы, равенства и братства не способна победить того, что Бентам называет "естественным отвращением к труду". По плечу это только праву собственности, выражающему собой "идеи удовольствия, изобилия и безопасности". Таким образом, грандиозные цели трех революций (в Англии, Америке и Франции) уступают место другим целям, более соответствующим духу времени. Люди должны быть менее свободными, не вполне равными и испытывать меньше братских чувств друг к другу, чтобы мотив стяжательства мог разжигать аппетит, а чувство безопасности вознаграждало за усилия. Ах любезная коммерция! Какой смелой ты была, когда все приобретения были еще впереди, и какой разжиревшей и боязливой ты стала, когда пришло время охранять приобретенное!

Однако понятие "обеспеченность" тоже абстракция с аналогичной судьбой: народ перехватил это понятие. Особенно в последние 15 лет идея обеспечения наиболее точно выражала потребности населения, изнуренного депрессией и войной. С этим понятием стали связывать такие вещи, как страхование по безработице, пенсии по старости и национальная программа медицинского обслуживания. Короче говоря, оно стало символизировать по крайней мере частичную перестройку общества в интересах всех его членов в противоположность своей прежней нацеленности на выгоду для немногих. Капиталисты, от имени которых Бентам некогда выдвинул понятие безопасности или обеспеченности в противовес понятию равенства, вынуждены теперь противопоставлять идее обеспечения идею свободы. Они не могут обнажиться до такой откровенности, чтобы сказать: "Мы считаем правильным и справедливым, чтобы вся организация общества была подчинена исключительно интересам нашей выгоды". Напротив, их апологеты вынуждены всячески доказывать, что от подобной организации выигрывает общество в целом. Для этого они разработали теорию, что нельзя быть одновременно свободным и обеспеченным и что лучше быть свободным, если уж придется выбирать. "Лучше, но для кого?" – спросим мы, рискуя показаться не очень любезными.

СОБЛАЗН АВАНТЮРЫ.

Не только писатели и лекторы занимаются прибыльным делом апологии существующего. Апологетов мы найдем и среди воспитателей юношества. Разумеется, чем больше философских обобщений содержит теория, тем больше вероятность обращения за помощью к наставнику. И наверняка, им окажется человек степенный и рассудительный, смотрящий на жизнь трезвыми глазами и охватывающий ее в целом (по крайней мере, наслышанный, что таким ему подобает быть, согласно Мэтью Арнольду). В тонкости прозы его посвятил факультет английского языка, а с более широкими обобщениями он знакомился по Барлеттовскому руководству. Рассуждает он примерно так:

"Чрезмерно подчеркивая права и привилегии индивида безотносительно к его ответственности, мы впали в ту ошибку, что подменили свободу безопасностью в качестве цели общественных усилий. Восстановление чувства ответственности у нынешнего и последующих поколений, возрождение нашей веры в ценность и значение индивида, а также решимость строить американскую жизнь в соответствии с этой концепцией – все это необходимо для того, чтобы не изменить принципам, положенным в основу американской республики и определившим ее развитие...

Надо помнить, что в жизни нации, как и в жизни индивида, обеспеченность является побочным продуктом хорошо организованной жизни. Она не дается в руки тем, кто делает ее целью своих поисков. Она подобна счастью, выпадающему на долю тех, жизнь которых плодотворна, и неуловимому для тех, кто специально его ищет...

В жизни наций, как и в жизни индивидов, фиксировать внимание на проблеме обеспечения как задаче первоочередной важности – значит обречь себя на застой и поражение...

Слишком большая предусмотрительность и слишком большая забота о том, чтобы задуманные действия принесли выгоду, означает застой в промышленности и бизнесе. Точно так же чрезмерное настаивание рабочих на своем праве заключать коллективный договор о продолжительности рабочего дня, о величине зарплаты и характере и надежности найма замедляет прогресс"[108].

Меня всегда поражала способность участников банкетов сразу после усвоения пищи переходить к усвоению идеи, ибо меня лично некоторое время после кофе клонит только ко сну. Однако слушатели д-ра Кармайкла перешли не только к усвоению идей, но и к возрождению своей веры в ценность и значение индивида. Я думаю, что такого рода таланты нужно приветствовать как образец беспримерной выносливости. Может быть, достижение и не столь значительно, как кажется, ибо оратор уверял аудиторию, что ценность и значение индивида не предполагают, а скорее противополагаются коллективному договору, сокращению рабочего дня, повышению зарплаты и полной занятости. Такая интерпретация помогает банкирам возрождать веру в ценность и значение индивида. При подобных обстоятельствах ценность и значение индивида понимается таким образом, что хочется повторить восклицание Джека Хорнера: "Ах какой я пай-мальчик!".

Ободряет, должно быть, также и остроумный довод, который доказывает, что обеспеченности нельзя достигнуть запланированными действиями. Подобно счастью, гласит этот довод, обеспеченность сопутствует чему-то другому и не может сама по себе быть целью. На это, я думаю, можно ответить, что если "а" сопутствует "б", то вполне мыслимо, стремясь к "б", достигать вместе с "б" также и "а". И если достижимым является сочетание "а" и "б", то непонятно, почему мы не можем сказать, что из двух элементов нас больше интересует "а". Точно так же непонятно, почему мы не можем планировать достижение "б" именно вследствие того, что ему сопутствует более желательное для нее явление. Довод д-ра Кармайкла относится к разряду тех, в основе которых лежит надежда, что вывод будут помнить, а посылки забудутся. Лелеется надежда, что если удастся убедить людей в невозможности сделать целью обеспеченность, то они, очевидно, и не будут за нее бороться.

Однако классический довод в пользу несовместимости свободы и обеспеченности изложен в двух последних абзацах. Этот довод гласит, что обеспеченность ведет к "застою". Автор исходит из убеждения, что, как только люди почувствуют себя обеспеченными, они перестанут работать и превратятся в праздных лентяев. В его сознании начинает витать образ нового сибарита вместе с отрезвляющим воспоминанием о народе, изнеженном до беспомощности. В условиях достигнутой обеспеченности оказываются бездейственными все побудительные мотивы, а без них никого нельзя заставить работать.

Забавно, что этот же довод, здесь служащий для доказательства вреда обеспеченности, Бентам использует в защиту обеспеченности. Он считает, что, если люди не уверены в своих приобретениях, пропадает стимул к приобретению и всякая работа останавливается. Д-р Кармайкл считает, что стимул к приобретению, а значит, и к работе пропадает, когда люди уверены в своих приобретениях. Бентам и Кармайкл создали вдвоем гигантскую дилемму, где один и тот же вывод о всеобщей праздности следует из двух противоположных посылок: наличия или отсутствия обеспеченности. В отношении общества, подобного нашему, где имеет место реальный, хотя и неравномерный технический прогресс, такой вывод – явная нелепость. Ясно, что нельзя один и тот же довод брать для доказательства двух противоположных утверждений. Если обеспеченность действительно необходима, чтобы побудить людей трудиться, и если труд людей действительно достоин поощрения (в чем я не сомневаюсь), тогда обеспеченность, безусловно, является общественным благом. Если же обеспеченность отнимает у людей охоту трудиться, тогда как труд заслуживает поощрения, то она уже общественное зло. Придется делать выбор: Вентам и Кармайкл не могут быть оба правы. А если, введя временное измерение, вы хотите спасти обе точки зрения, вам придется объяснить, почему Бентам был прав для своего времени и не прав для нашей эпохи и почему Кармайкл оказался бы не прав в эпоху Бентама, но прав сегодня.

Существует еще один способ примирения обеих позиций: мы можем допустить, что Бентам и Кармайкл по-разному понимают обеспеченность. Когда Бентам говорит, что обеспеченность желательна, ибо она защищает собственников, то он имеет в виду, что хорошо бы капиталистам иметь эту обеспеченность. Когда Кармайкл говорит, что обеспеченность нежелательна, ибо она делает чрезмерной упор на коллективные договоры, сокращение рабочего дня и повышение заработной платы, то он имеет в виду, что такого рода обеспеченность невыгодна капиталистам. При такой интерпретации оказывается, что и для Бентама, и для Кармайкла ориентиром является одна и та же ценность – благополучие капиталистов. Кажущийся конфликт исчезает, и мы обнаруживаем, что согласие между обоими было бы совершенно явным, если бы случайно не изменилось значение термина "обеспеченность".

Рассмотрим еще один вариант подобной аргументации. 8 октября 1945 г. д-р Ирвинг Лэнгмюр, помощник директора исследовательских лабораторий компании "Дженерал электрик", выступил с речью в объединенном подкомитете сената. Темой его выступления было принятие закона об оказании федеральной помощи научным исследованиям. Д-р Лэнгмюр был обеспокоен тем, что некоторые правительственные меры могут ослабить действие стимулов, побуждающих ученых проводить свои исследования.

"От нашего прошлого, – говорил он, – мы унаследовали систему стимулов (свобода личности, свобода мысли, свобода предпринимательства, система патентования и т.п.) более действенную, чем аналогичные системы других стран. Однако вполне очевидная необходимость правительственного контроля над некоторыми сторонами нашей капиталистической системы зачастую приводит к выпадам против капиталистической системы в целом, выпадам против ее отрицательных сторон, но точно так же и против ее положительных сторон. Позвольте мне перечислить некоторые меры, которые направлены на ограничение и даже подавление стимулов. Перечисляя эти меры, я не хочу сейчас высказываться ни за, ни против какой-либо из них. Я просто хочу привлечь внимание к факту их влияния на стимулы"[109].

Д-р Лэнгмюр перечислил следующие меры: антитрестовские законы, налогообложение, законы о государственной службе, предпочтение ветеранов войны при найме на работу, законы о социальном обеспечении и нападки на патентную систему, т.е. он перечислил почти все виды законодательных мер, ограничивающих деятельность монополий и предоставляющих некоторые льготы рядовым членам общества. Короче говоря, стимулировать научные исследования должно то, что способствует образованию монополий.

Далее он говорил:

"Есть признаки постепенного исчезновения пионерского духа в Соединенных Штатах. Сегодня мы рассуждаем о тридцатичасовой рабочей неделе – о праве на место, не на труд. Мы придаем слишком большое значение социальному обеспечению и слишком малое – развитию возможностей"[110].

Прислушиваясь к такой апологетике, можно подумать, что пионеры были движимы только мечтой о смелых похождениях. На самом деле пионеры были людьми здравомыслящими и не покидали своих домов, пока их не принуждали к тому хозяйственные неурядицы или перспектива вполне осязаемой выгоды. В большинстве своем они не были заражены безрассудной страстью к авантюрам ради авантюр. На риск и лишения они шли ради какой-то цели. Обеспеченность существования – вот то, чего они искали и чего не находили дома. Забавно. Пионеры прилагали усилия, чтобы обрести обеспеченность, мы же должны отказаться от нее ради того, чтобы иметь возможность трудиться, как пионеры. Пионеры шли на риск, чтобы их дети могли быть надежно обеспечены, а мы, их дети, должны отказаться от обеспеченности, чтобы рисковать, как пионеры. От нас ждут, что мы будем подражать пионерам, разрушив цели, ради которых они трудились. Поистине этот довод ставит все с ног на голову.

ОБЕСПЕЧЕННОСТЬ И ПРАЗДНОСТЬ.

Интересно отметить, что "угрожает" свободе и "подавляет" стимулы всегда только обеспеченность рабочих, фермеров и мелких дельцов. Никто никогда не слышал, чтобы к таким печальным результатам вела обеспеченность корпораций или гарантированный поток прибылей. Нет, считается, что свободе угрожают такие вещи, как тридцатичасовая рабочая неделя или полная занятость. Но чья свобода при этом страдает? Разумеется, не свобода рабочих, которых гарантированная занятость и тридцатичасовая рабочая неделя сделали бы более свободными, чем прежде. И не свобода фермеров и мелких дельцов, которые при условии полной занятости имели бы устойчивый рынок для сбыта своей продукции. Пострадала бы только "свобода" крупных предпринимателей, которые не могли бы нанимать и увольнять рабочих, как им вздумается, и увеличивать рабочий день по своему усмотрению. Все, что потеряли крупные предприниматели, составило бы выигрыш остальной части общества.

Поэтому если определять обеспеченность как социальные завоевания подавляющего большинства людей (а д-р Лэнгмюр так ее и определяет), то противоречить она может только единственному виду свободы, а именно свободе тех, кто проигрывает, когда выигрывает большинство. Но в.таком случае оказывается, что слово "свобода" прикрывает особые интересы немногочисленного класса эксплуататоров. Как только этот факт будет осознан, нельзя уже будет с помощью понятия свободы провести знак равенства между особыми классовыми интересами и благополучием всего общества. Свобода, обозначающая безудержную погоню за прибылью, конечно, противоречит безопасности, которая означает полную занятость и тридцатичасовую рабочую педелю. Но кто будет утверждать, что подобная свобода может быть доступна для общества в целом?

Остается еще один, последний довод, который, казалось бы, с социальных позиций оправдывает свободу капиталистов и осуждает обеспеченность всех остальных. Этот довод можно найти и у Кармайкла, и у Лэигмюра, а состоит он в утверждении, что обеспеченность парализует деятельность, устраняя стимулы. Если выразить этот довод на языке экономической науки, то он сведется к утверждению, что люди не будут производить товары в отсутствии стимулов к этому, что в системе социального обеспечения люди лишаются этих стимулов и поэтому при состоянии обеспеченности люди не будут производить товаров.

Этот довод поражает своей наивностью, ибо молчаливо допускает, что единственными мотивами, способными побуждать к производству, являются мотивы, побуждающие капиталистов производить товары. Разумеется, для всех капиталистов характерно, что их всегда интересует не производство само по себе, а производство как средство извлечения прибыли. Отнимите возможность извлекать прибыли, и для капиталистов производство товаров потеряет всякий смысл. Это не какая-то врожденная слепота, которой страдают капиталисты, эта слепота есть следствие их социальной роли. Если хотите, это их особый вид профессионального заболевания.

Во всяком случае, одним из главных эпитетов капиталистической апологетики стало представление о том, что только ради владения производственными товарами люди их не будут производить. Считается, что должен быть еще какой-то дополнительный стимул – немедленная или будущая прибыль, надежда подняться по социальной лестнице, приманка славы. Все это могучие и властные стимулы, наводящие на мысль о труде в поте лица от зари до зари, о вершине общественного признания, к которой с радостью бросается развалина, слишком истощенная, чтобы пользоваться наградой. Наоборот, полная занятость и тридцатичасовая рабочая неделя наводят на мысли о жизни, удобной и легкой, когда рабочий с прохладцей что-то делает в течение тридцати часов в неделю, а остальные сто тридцать восемь часов слоняется или спит. Такая жизнь (о которой все втайне мечтают) вполне может быть оправданна с точки зрения разума, но нравы пока еще против нее и будут, я думаю, против нее до тех пор, пока манипуляторы нравами будут заинтересованы в пятидесяти- или шестидесятичасовой рабочей неделе.

Мнимый конфликт между обеспеченностью и стимулом исчезает, как только мы осознаем, что обеспеченность сама является стимулом. Социальная обеспеченность есть защита от всего, что может угрожать вашему экономическому положению, вашим видам на счастье. Обеспеченность есть знание, что вы сполна получаете долю всего произведенного вами, что вы трудитесь сегодня, не боясь потерять работу завтра, что ваши семейные и дружеские узы не будут порваны, что в старости вас не ожидают бедность и унижение. Все это служит могучим стимулом; по сути дела, этого люди в конечном счете и хотят, если у них здравые желания. Именно такие цели дают человеку заряд бодрости и наполняют смыслом всегда напряженный, а иногда и неприятный труд. Эти факты почти величественны в своей человечности. Отвлечемся, однако, от высоких материй и спросим: если обеспеченность не стимул, то что побуждает покупать страховой полис?

Кроме того, обеспеченность не есть некое раз и навсегда достигнутое состояние, не требующее от нас никаких дальнейших забот. Напротив, обеспеченность должна постоянно поддерживаться объединенными усилиями всего общества. Если сколько-нибудь заметное число людей уклонится от этой задачи, от обеспеченности не останется следа. Это верно даже в жизни отдельных людей. Возьмем хотя бы двух наших ученых апологетов. Можно сказать, что по всем разумным меркам они обеспеченны, насколько такое возможно в современном мире. Какую форму принимает эта обеспеченность? Форму договора об окладе; такой договор может быть расторгнут. Чтобы продлить свою обеспеченность, апологеты должны продлить договор. Чтобы продлить договор, они должны и впредь оказывать услуги (и какие услуги!), обусловленные договором. Если они перестанут оказывать услуги, действие договора прекратится, а если оно прекратится, то кончится и обеспеченность (или они должны будут искать ее в другом месте). Так что обеспеченность в настоящем и будущем явно один из стимулов их работы.

Если обеспеченность сама по себе является стимулом и если она есть состояние, которое надо продлевать, то, следовательно, вполне мыслима работа ради достижения обеспеченности, а потом работа ради ее поддержания. Но если это так, то обеспеченность не обязательно несовместима со стимулом и, значит, она не может служить причиной всеобщего безделья. Полная занятость и тридцатичасовая рабочая неделя как цели способны скорее побудить к труду, чем безделью. Такие цели, поскольку к ним может стремиться огромное множество людей, пожалуй, могущественней и универсальней в качестве стимулов, чем маловероятная перспектива "пробить себе путь наверх".

Поэтому удивительно, как вообще могла возникнуть мысль о том, что обеспеченность порождает праздность. Отчасти эта идея – чистая выдумка, но есть одно социальное явление, в какой-то мере с ней перекликающееся. Если мы зададимся вопросом, в какой части нашего общества обеспеченность и праздность идут рука об руку, то ответом будет: в нетрудовом классе. Члены этого класса вложили достаточно денег в различные коммерческие предприятия, что позволяет им безбедно, а может быть, роскошно жить на проценты. Этот доход по определению нетрудовой, т.е. ради него его получатели могут не ударить палец о палец. Их обеспеченность совершенно гармонирует с их праздностью. Для полной гармонии, однако, нужно, чтобы праздными были и остальные люди, которые вынуждены работать частично для поддержания своего собственного существования, а частично для того, чтобы рантье могли стричь купоны.

Так что есть только одна общественная группа, в чьей обеспеченности можно видеть вероятный источник ее праздности. Если обеспеченность, как утверждает наш миф, есть нечто вредное, толкающее людей к праздной жизни, то для начала надо лишить обеспеченности рантье, чтобы заставить их работать. Пусть гусь купается в своем соку[111]: если во имя стимулов нам придется отказаться от полной занятости и тридцатичасовой рабочей недели, то давайте сначала обдадим этим бодрящим холодком необходимости класс бездельников. Изымем у них их нетрудовой доход, и пусть они живут себе в свое удовольствие честным трудом, которым они так восторгаются со стороны. Если мы это сделаем, поднимется такой вой, что небеса содрогнутся и целая армия издателей, комментаторов, обозревателей на следующий же день начнет доказывать, что обеспеченность важней свободы, а праздность (по крайней мере, известного круга людей) является заметным украшением общества: "Забавно, когда попадают в собственный капкан".

Из всех рассмотренных нами мифов миф, говорящий нам о невозможности быть одновременно и свободным и обеспеченным, особенно тенденциозен. Властители думают о своей собственной свободе и своей собственной обеспеченности, а не о нашей. Если мы скажем, что хотим быть свободными, они ответят, что нет, им нужна обеспеченность, а если мы выразим желание обеспечить себя от превратностей судьбы, они ответят, что нет, им нужна свобода. Иными словами, их свобода совместима с их безопасностью, но и то и другое несовместимо с нашей свободой и нашей безопасностью. Наверное, так оно и есть. Но если это так, то пропагандирующие эту теорию теоретики не должны упрекать других за предположение, что, возможно, существует борьба между классами. Этой борьбой пронизана их собственная песня, и завлекательная мелодия лишь едва прикрывает ее.

СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО.

Если, как мы говорили в начале главы, свободу, равенство и братство составляют триединое целое, то сущность этого целого можно называть обеспеченностью. В этом можно убедиться, окинув мысленным взором все примеры необеспеченности, какие только можно представить. Вы обнаружите, что все они сводятся к трем главным типам. Положение людей непрочно потому, что, во-первых, они скованы иррациональностью, вместо того, чтобы быть разумно свободными; во-вторых, в их жизни царит резко выраженное неравенство; в-третьих, борьба между группами (т.е. отсутствие всеобщего братства) постоянно угрожает как самой жизни, так и ее созданиям. И когда человек добьется свободы, равенства и братства, тогда он, наконец, узнает, что значит обрести обеспеченность.

Эта троица заслуживает и преклонения. Даже мошенническое злоупотребление ее понятиями не может развеять очарования высоких идеалов. Их основное содержание, возвышенное наперекор всему, сопротивляется любым попыткам произвольно изменять его, и чем дальше от них мир, тем с большей ясностью он осознает их ценность. Даже цинизму не под силу принизить подобные идеалы. Справедливо, конечно, что чаще всего о них разглагольствуют люди, жаждущие их развенчания, испытанные их приверженцы молча хранят в своем сердце. Но словоблудие и предательство существуют потому, что одни люди являются эксплуататорами, другие – эксплуатируемыми и эти группы находятся в конфликте, который может быть разрешен только путем уничтожения эксплуатации. Однако конец эксплуатации означал бы начало действительного братства, конец неравного распределения власти знаменовал бы собой начало равенства, а конец неограниченных привилегий для немногих – начало подлинной свободы для всех.

Так, даже враги идеалов свободы, равенства и братства не могут скрыть их от нас или исказить своими истолкованиями настолько, чтобы мы не могли со всей ясностью видеть их подлинный смысл. Да и мы сами не можем напутать в отношении этих идеалов настолько, чтобы сама логика наших желаний не привела нас к осознанию наших ошибок. Действительно, забавный парадокс: чем ошибочней наши представления о конечных социальных истинах, тем настоятельней необходимость их правильного познания, чем больше лгут нам правители, тем легче нам развеять обман – при условии, конечно, что правителям не удалось (как удалось нацистам) парализовать в народе способность мыслить.

Больше того, указанные три идеала – в качестве понятий – объединены тем, что смысл каждого включает в себя смысл других. Невозможно приступить к раскрытию содержания одного из них, не поймав себя на мысли, что вы говорите сразу обо всех. Можно ли, например, представить себе свободное общество, в котором большее или меньшее число его членов не имеет минимальных условий свободы? Конечно, нет. Но если свободное общество – это общество, каждый член которого имеет минимум свободы, тогда все в этом обществе равны в отношении обладания этим минимумом. Равенство в этом отношении фактически и доказывало бы, что общество свободно. Далее. Можно ли назвать свободным общество, большее или меньшее число членов которого видит, что удовлетворению их насущных потребностей препятствует деятельность других? Опять же нет. Но если свободное общество – это общество, каждый член которого удовлетворяет свои существенные потребности, не только не встречая препятствий со стороны других, но даже с помощью других, то такое общество было бы обществом всеобщего сотрудничества, что стоило бы называть братством. Братский характер отношений фактически доказывал бы, что общество свободно. Что касается равенства и братства, то связь между ними, я полагаю, так очевидна, что не нуждается ни в какой разработке. Ибо братские отношения между неравными немыслимы, и равенство вне братского союза, по-видимому, не может существовать.

Все же, хотя эти три идеала в конечном итоге составляют единство, развитие индустриального общества ведет к их разделению; и, хотя содержание этих идеалов достаточно ясно всем, кто на них ориентируется, указанное развитие в значительной мере его вульгаризировало. Группа людей, чья социальная роль сводится к извлечению прибыли из труда других людей, не может в глубине души считать равенство и братство желанными идеалами. Все их благополучие покоится на неравенстве экономического положения людей – важнейшем из всех неравенств. Деятельность, направленная на извлечение прибыли, вынуждает их к конкурентной борьбе друг с другом и с теми, чьим трудом эта прибыль создается. Таким образом, сотрудничество извлекающих прибыль может быть лишь эпизодичным и не может служить основой их практики. Соответственно и братство вряд ли может служить для них идеалом.

Такие люди, я думаю, не раз должны были проклинать судьбу за то, что она поставила их революционных предков перед необходимостью поддержать эти идеалы. Решение об их поддержке было гениальным шагом, ибо именно лозунг "Свобода, Равенство и Братство" был необходим для мобилизации всех слоев феодального общества против аристократии. Он объединил всех недовольных аристократами и все их жертвы, а аристократов изолировал и сделал их беспомощными. Но после ряда революций, когда настала пора оплатить счет (мне эта метафора представляется уместной), победивший средний класс предпочел расплатиться не тем, что было обещано, а штыками и пулями. То, что Теннисону с высоты его британского Парнаса виделось как "неистовое красное безумство на Сене", было попыткой народа получить законно ему причитающееся, натолкнувшейся на отказ должников платить.

И конечно же, народ до сих пор не получил свое. Промышленный капитализм существует уже около полутора веков, в течение которых он в невероятных масштабах увеличил производительность труда и теперь увенчал все прошлые завоевания новым триумфом – покорением атомной энергии. Но теперь после стольких лет существования капитализма и после создания таких мощных производительных сил, в каком положении мы застаем мир? Европу, Азию и Америку потрясают экономические и социальные кризисы. По сообщениям, миллионы людей страдают от голода. Короче говоря, после 150 лет существования промышленного капитализма, превзошедшего по производительности все существовавшие до него общественные формы, большинство людей на земле не может удовлетворить своих простейших экономических потребностей.

Мало того, мы полностью отдаем себе отчет в том, что возможна новая война. Жива еще тяга к рынкам сбыта и источникам сырья, которая на протяжении столетия вела капиталистические страны от конфликта к конфликту. Стоя на страже интересов своих зарубежных капиталовложений, капиталисты держат колониальные народы под гнетом, который эти народы испытывают уже давно.

Однако за неравномерностью исторического развития, сохраняющего на новом этапе остатки старого, легко проглядеть действительные завоевания истории. Вторая мировая война уничтожила одну из ужасных форм тирании – фашизм стран "оси". Она также освободила ряд стран от власти иностранного капитала. Соответственно следует сделать вывод, что мы несколько приблизились к воплощению нашего триединого идеала. Прогресс осуществлялся трудным путем, но тем не менее это был прогресс. Мне кажется, мы забудем свой долг перед будущим, если будем думать, что наши страдания не принесут никакой пользы нашим детям.

Надежда так же вечна, как и история, которая, разумеется, и является ее источником. Но ее не следует искать там, где господствуют интриги королей и императоров, прелатов и лордов, монополистов. Ибо все они занимаются тем, что часть своего времени тратят на демонстрацию своей социальной никчемности, а часть – на то, чтобы хоть как-то оставить след в истории. Если они и совершали какой-то вклад в человеческий прогресс, это был невольный побочный продукт их борьбы за собственное благополучие.

Напротив, надежда жива в сознании угнетенных классов и народов и выдвигаемых ими вождей. Подобно тому как в недавнем прошлом будущее оказалось не за нацистами, но за народами, которые они поработили или надеялись поработить, так и теперь будущее принадлежит не тем, кто лелеет имперские амбиции, а тем, на плечах которых империи создаются. Завоевав свободу себе, они сделают свободным мир. Возвысившись до равенства и братства, они приведут нас всех к единству.

И теперь мы можем понять, какую величайшую ложь порождает убеждение, что некоторые народы "неполноценны по своей природе". Это убеждение делает нас неспособными учиться у них, ибо мы считаем, что у них нечему учиться. Существует опасность того, что, пока эти народы борются за свободу, равенство и братство, мы будем все больше и больше впадать в апатию относительно этих идеалов. Пока их опыт борьбы приближает к истине, мы будем все глубже и глубже погружаться в свои иллюзии. А из всех иллюзий величайшая и опаснейшая – отчаяние.

В XVII в. арауканы, южноамериканское племя индейцев, теперь почти забытое, с величайшей отвагой сражались против испанских оккупантов. Захватив одного из предводителей индейцев, испанцы отрубили ему обе руки, чтобы сделать его неспособным к дальнейшей борьбе. Вернувшись домой, индеец объяснил своему народу, что испанцы поступили так с ним из страха, ибо страх (как он выразился) "порождает жестокость, спутницу малодушия".

"Так вдохновлял он их на борьбу за жизнь, за свои тела, за свободу и учил, что лучше почетно умереть сражаясь, чем жить в рабстве в качестве отбросов общества. Он не оставил своего поста предводителя отряда; зажав обеими култышками пучки стрел, приходил на помощь каждому, кто в битве израсходовал все свои стрелы, и, появляясь то там, то здесь, воодушевлял и ободрял своих соотечественников, находя нужные слова; говорили, и этому охотно верим, что, не выпустив ни одной стрелы, он принес своими словами и своим присутствием больше пользы, чем целый отряд, сражающийся до последних сил"[112].

Нетрудно представить себе, что, если бы подобный героизм имел место в XX столетии, наши расистские мудрецы охарактеризовали бы его как проявление неизлечимого бунтарства неполноценных народов. Но такое проявление героизма может многому научить.

"Страх порождает жестокость, спутницу малодушия" – вот в чем разгадка фашистского варварства, и этим же объясняются чудовищные преступления, до сих пор совершаемые в мире. Жестокость – зараза, распространяемая умирающими тираниями (большими и малыми), которые силятся увлечь за собой все в небытие. Порождающий ее страх потерять власть и сопутствующее ему малодушие объясняются трусостью перед лицом более справедливого мира. Люди, пытающиеся жестокостью удержать старые порядки, – это те, кого страшит новое.

Но если нам и надо чего-то бояться, то скорее старых порядков, старой нетерпимости и преступности, старых мифов, когда-то застлавших наши глаза. Мы без колебаний и даже без сожалений отдаемся будущему, ибо видим в нем осуществление наших желаний. Если современных земных властителей можно склонить к миру и братству, то мы сделаем для этого все возможное. Но если они и впредь будут одаривать нас только слезами, то мы, народы мира, должны взять мир и перестроить его по нашей мечте. В любом случае мы окажемся гораздо ближе, чем раньше, к тем условиям обеспеченного существования, когда, взяв под общий контроль всю судьбу нашего общества, мы высвободим таланты и энергию, отбросим воздвигаемые неравенством и привилегиями барьеры и проявим, наконец, друг к другу действенное и нерушимое братство.

А пока борьба обостряется, зло не хочет сдавать своих позиций, а добро еще не повсюду торжествует, соберем все силы, какие у нас есть, всю веру и всю доблесть, чтобы наши малые победы увенчались триумфом и мир чаяний стал миром реальности.

Примечания.

1.

В "Государстве" и "Тимее".

2.

Более подробно об этом см. ниже, в гл. VIII.

3.

Spengler О. The Return of the Caesars, American Mercury, vol. 31 p. 137.

4.

Fletcher J.M. Human Nature and World Peace, Virginia Quarterly Review, vol. 20 p. 351. Сам Флетчер придерживается противоположной точки зрения.

5.

Baldwin H.W. San Francisco Outlook, The New York Times, May 21, 1945 (речь идет о первых заседаниях ООН. – Примеч. пер.).

6.

Вывод от противного – лат.

7.

Wembridge E.R. The Danger of the High Hat, the Forum, vol. 94, p. 310.

8.

Lippmann W. The Government of Posterity, Atlantic Monthly, vol. 158, p. 550.

9.

Angell N. Peace and the Common Man, American Mercury, vol. 59, p. 251.

10.

Glenn F. The Outlook for American Institutions. – Vital Speeches, vol. 4, p. 52.

11.

Из заметок достопочтенного Джона Ренкина (Congressional Records. June 17, 1943, p. 5978). Отголоски мыслей Иеремии Бентама и "двух прекрасных мастеров"! Философия человека, который начал с требования всеобщего избирательного права, а кончил защитой подушного налога.

12.

Spencer H. An Autobiography, Appleton. N.Y., 1904, vol. 1, p. 3-462.

13.

Ibid., p. 464.

14.

Ibid., p. 467.

15.

Spencer H. Social Statics, Appleton, N.Y., 1888, p. 353.

16.

Там же.

17.

Смотря по обстоятельствам – лат.

18.

Там же, с. 354.

19.

Там же, с. 355-356.

20.

Linn W. Social Insurance: Constructive Destruction, Annals of the American Academy of Political and Social Science, vol. 170, p. 8.

21.

Leaves from Greville Diary. Ed. by Philip Morell. L., 1930, p. 86. Анекдоты о Уильяме IV находятся соответственно на с. 99, 105.

22.

Анекдоты о Карлейле взяты из кн.: Spencer. Autobiography, vol. 1, p. 440-443. О докторе Арнольде и лорде Панмуре из кн.: Strachey L. Eminent Victorians. N.Y., p. 223, 233. Об Оскаре Браунинге и лорде Керзоне из кн.: Benson Е. F. As We Were. – Blue Ribbon Books, N.Y., 1930, p. 115, 175.

23.

Spencer H. An Autobiography, vol. 2, p. 512. Искренность Спенсера – черта очень привлекательная. Удивительно, как такие убийственные теории создаются иногда такими приятными людьми (примеч. ред.).

24.

Darwin Ch. The Descent of Man, Modern Library Edition, p. 474.

25.

Ibid.

26.

Ibid.

27.

Holmes S. J. The Trend of the Race, Harcourt, Brace & Co, N.Y., 1921, 351-352.

28.

Carrel A. Man, the Unknown. N.Y., 1939, p. 139.

29.

Ibid., p. 382.

30.

Ibid., p. 211-212.

31.

Цит. по кн.: Sayers & Kahn: The Plot against Peace, The Dial Press, N.Y.,

32.

1945, p. 121. Показания свидетеля Александра Беспалова. Там же, с. 122.

33.

Congressional Record, vol. 92, №14, p. 648.

34.

Congressional Record, vol. 92, №13, p. 591.

35.

Факты, приведенные в данном разделе, взяты из сообщений Ассошиэйтед Пресс и Юнайтед Пресс от 1 сентября 1944 г. и двух бюллетеней советского посольства в Вашингтоне (от 27 августа и 1 сентября). В обоих бюллетенях события изложены русским писателем Константином Симоновым.

36.

Документы Конгресса, т. 92, №14, с. 649. Противоречивое соположение "сегрегации", "смешения" и "взаимных браков" имеется в оригинале.

37.

Там же, т. 92, №14, с. 670.

38.

Там же, №13, с. 579.

39.

Эти, как и другие приводимые у меня здесь факты, заимствованы из брошюры Руфь Бенедикт и Джин Велтфиш "Человеческие расы" (The Races of Mankind) (Public Affairs Pamphlets, №85). Это та брошюра, которую Комитет палаты представителей по военным делам не разрешил распространять среди армии в апреле 1944 г.

40.

"Венецианский купец", действие III, сцена I. Шекспир, любопытно заметить, обнаруживает здесь свою осведомленность о том, что евреи – не раса, а скорее все-таки нация.

41.

Living Age (американский журнал, выходящий с 1800 г.), t. 344, р, 484.

42.

Конечно, при допущении, что выражения "здесь" и "вчера" в обоих высказываниях относятся к одному и тому же месту и времени.

43.

Mumford L. The Condition of Man. Harcourt, Brace & Co., N.Y., 1944, p. 11.

44.

Дайз М., Нью-Йорк таймс, 24 июня 1941 г., с. 3.

45.

Пирсон Д., Аллен Р. С. Там же.

46.

Этли Ф. Пределы русского сопротивления. – Американ Меркюри, 1941, т. 53, с. 300.

47.

Есть историческое основание для сопоставления этих двух имен. Всегда обладавший слабостью к показу эрудиции, Муссолини признавал прагматизм Джеймса одним из источников своей мысли, хотя в политическом отношении тот был противоположностью фашиста. Он был демократом, заблудшим от своей непомерной любознательности.

48.

James W. The Will To Believe. Longmans, Green & Co., N.Y., 1899, p. 24.

49.

Babson R. Message to the national Committee of the YMCA. – New York Times, 1930, September 13.

50.

Локк Д. Опыт о человеческом разуме, Кн. IV, гл. XV.

51.

Может показаться невероятным, что когда-то могли всерьез держаться подобных идей. Я должен поэтому указать, что подтверждающие документы можно найти в кн.: Giercke. Political Theories of the Middle Ages. Macmillan, N.Y., 1900, ch. IV, notes 76-79.

52.

Читатель может при желании разработать эту диалектику, отправляясь от следующих определений: статичное есть жестко иерархичное по форме; динамичное – текучее по форме и оставляющее место для демократических возможностей; органичное – проникнутое чувством социальной ответственности; атомарное – находящееся во власти эгоистических интересов н лишенное чувства социальной ответственности.

53.

Bell С. Art. The Frederick A. Stokes Co. N.Y., 1914, p. 32-33.

54.

Ibid., p. 163.

55.

Платон. Государство, т. I, с. 343-344.

56.

Превосходный перечень творившихся им и другими преступлений можно найти в кн.: Symotids J. A. The Renaissance in Italy. P. 1, Ch. III, VII, VIII.

57.

Оно всего заметней в его восторженном описании государя, господство которого покоится на любви подданных к нему. См.: Государь, гл. IX.

58.

Макиавелли. Государь, гл. XVIII.

59.

Там же.

60.

Там же.

61.

Среди иноверцев – лат.

62.

Там же, гл. VI.

63.

Там же, гл. VIII.

64.

Там же, гл. III.

65.

Там же, гл. XXI.

66.

Там же, гл. III.

67.

Венский кружок. – Примеч. пер.

68.

Донн Д. "Священные сонеты", сонет VII: "Трубите в трубы ангелы, на круглой Земли воображаемых углах...".

69.

Логическим зданием мира. – Примеч. пер.

70.

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958, с. 44.

71.

Korzybski A. Science and Sanity. Lancaster (Po), 1933.

72.

Chase S. The Tyranny of Words. N.Y., 1938, p. 94.

73.

Ibid., p. 340.

74.

Для обозначения этой системы Кожибский употребляет символ А, читаемый как "не-А". Черта над буквой А означает отрицание всего того, что обозначается стоящим под этой чертой символом. Таким образом, А означает неаристотелевское. Этот прием был заимствован из булевой алгебры.

75.

Chase S. The Tyranny of Words, p. 228.

76.

Интересно отметить уверенность м-ра Чейза, что парадоксы Зенона являются "язвительной насмешкой над нелепостями формальной логики" (Ibid., p. 73). Историческая же традиция считает, что Зенон поддерживал учение Парменида о неподвижном мире.

77.

Korzybski A. Science and Sanity, p. 194,

78.

Chase S. Op. cit., p. 234-235.

79.

Ужасный ребенок. – Примеч. пер.

80.

Ayer A.J. Language, Truth and Logic. N.Y., 1936, p. 159.

81.

Winter Е. I saw the Russian People. Boston, 1945, p. 208.

82.

Korzybski A. Op. cit., p. 405. Так уж случилось, что Аристотель также считал, что, по существу, реальными являются только единичные предметы. Если аристотелизм "инфантилен", то что мы должны сказать о семантической философии?

83.

Ibid., p. 229.

84.

Ibid., p. 480.

85.

Chase S. Op. cit., p. 51. Подстрочные индексы – семантическая манерность, призванная подчеркивать индивидуальность индивидов.

86.

Ibid., p. 102.

87.

Ibid., p. 277.

88.

Ibid., p. 347.

89.

Ibid., p. 188. Но если "нет такой сущности, как «партия»", то как же у Муссолини и Гитлера могли быть партии?

90.

Из: Harper's Magazine. 176, 1938, Jan., p. 222-223.

91.

Ibid., p. 224.

92.

Принадлежность отдельных объектов к классам определяется наличием у них общих свойств. Принадлежность отдельных объектов к системам определяется характером их постоянного взаимодействия друг с другом. "Партия" является одновременно и названием класса и названием системы.

93.

См. любопытную "Таблицу стандартов" в кн.: Korzybski A. Op. cit., p. 555-557.

94.

Ogden С.К., Richards I. A. The Meaning of Meaning. Harcourt; N.Y., 1923, p. 347.

95.

Ibid., p. 131.

96.

Korzybski A. Op. cit., p. 555.

97.

Ibid., p. 23. За исключением отточия, обозначающего пропуск. Курсив принадлежит Кожибскому. Я говорю "по-видимому, та же мысль проводится", так как мне кажется невероятным, чтобы этот отрывок был кому-нибудь понятен, включая и самого автора.

98.

Ibid., p. 47.

99.

Quine W.V.О. Elementary Logic. Ginn & Co., Boston, 1941, p. 30-31.

100.

Эти примеры взяты из кн.: Robertson S. The Development of Modern English. Prentice Hall; N.Y., 1934, p. 445.

101.

Вдохновение (фр.). – Примеч. пер.

102.

Hart M. К. This American System. – Vital Speeches, 1938, Febr. 1, vol. 4, p. 24. Эта речь была, безусловно, жизненно важной (как гласит название.

103.

The Science News Letters, 1938, vol. 34, №20, p. 310.

104.

Sokolsky G. Е. The Law and Labor. – Atlantic Monthly, vol. 159, p. 438.

105.

Взято из опубликованной коммунистической партией в Лондоне брошюры: Ceux de Chateaubriant / Ed. by F. Grenier, 1943, p. 30.

106.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 4, с. 458.

107.

Из "Начал уголовного законопроизводства". Цит. по кн.: Wagner D.О. Social Reformers, p. 50.

108.

Carmichael О.О. Liberty vs. Security. – Vital Speeches, vol. 4, p. 670. Приведенный отрывок взят из речи, произнесенной на банкете Ассоциации банкиров штатов Нью-Йорк 1938 г. в гостинице "Саранак", Верхний Саранак, Нью-Йорк. Курсив д-ра Кармайкла.

109.

Нью-Йорк геральд трибюн, 1945, Okt. 9, р. 12.

110.

Ibid.

111.

Английское идиоматическое выражение, соответствующее по смыслу русскому выражению: давайте бить врага его же оружием. – Примеч. пер.

112.

Отрывок из кн.: The Observations of Sir Richard Hawkins. Цит. по кн.: Frode J.A. Short Studies in Great Subjects. Oxford, p. 319.