Будни отважных.

Н. СЕМЕНЮТА. Заведующий отделом пропаганды и агитации Ростовского обкома КПСС. НА СЛУЖБЕ НАРОДУ.

Вся наша страна, весь многомиллионный советский народ от мала до велика готовятся к большому, знаменательному событию — 100-летию со дня рождения Владимира Ильича Ленина — основателя Коммунистической партии, создателя первого в мире социалистического государства. Владимир Ильич находился у колыбели Октябрьской революции, он же после ее победы явился инициатором создания рабоче-крестьянской милиции, которая всегда непоколебимо стояла на защите интересов трудящихся, на страже общественного порядка.

Вся деятельность советской милиции, какими бы разнообразными средствами она не оперировала, в конечном счете направлена на воспитание у трудящихся качеств, присущих людям социалистического общества. Таким образом, милиция, находясь на страже общественного порядка, выполняет не только административные, но и воспитательные функции.

Как известно, XXIII съезд КПСС, апрельский (1968 г.) Пленум ЦК нашей партии указали, что в условиях обострившейся борьбы двух идеологий вся система воспитания должна подняться на новый, более высокий уровень и отвечать возросшим требованиям сегодняшнего дня. На выполнение этого требования неустанно трудятся партийные и советские организации, а вместе с ними и люди в синих шинелях, чьим суровым и подчас опасным будням посвящена настоящая книга.

В ноябре прошлого года ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление о мерах дальнейшего укрепления советской милиции. Этот важный документ вооружает органы внутренних дел новыми возможностями, открывает перед ними новые перспективы, помогает им вносить еще больший вклад в строительство коммунизма.

Наша Родина прошла славный более чем полувековой путь борьбы и побед. Говоря об итогах развития Советского государства, отмечая величайшие преобразования, которые произошли в каждом городе и селе, советские люди неизменно отдают должное народной милиции, ее заслугам на всех этапах развития социалистической революции, ее достойному вкладу в строительство коммунизма.

И это закономерно. Милиция является частью нашего государства, административного аппарата. Ее дела и помыслы принадлежат народу, идущему под руководством КПСС к сияющим вершинам коммунизма.

В приветствии Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР «Работникам советской милиции» по случаю 50-летия со дня образования советской милиции говорится:

«Созданная по инициативе В. И. Ленина как одно из орудий нового Советского государства по поддержанию советского порядка и социалистической законности, советская милиция, руководствуясь в своей работе линией Коммунистической партии, вот уже пятьдесят лет под руководством партии несет почетную и ответственную службу по охране социалистического правопорядка, бдительно защищает интересы социалистического государства и законные права советских граждан, активно участвует в воспитании нового человека. Мужественным и самоотверженным исполнением служебного долга милиция заслужила признательность и уважение трудящихся нашей страны. Советская милиция является подлинно народным органом нашего государства. Она служит народу и опирается на помощь и поддержку всех советских людей».

Воспитание трудящихся в духе высоких коммунистических идеалов, строжайшего соблюдения социалистической законности является задачей первостепенной важности. Это объясняется возросшей требовательностью государства к моральному облику и поведению каждого гражданина нашей Родины.

Благодаря огромной воспитательной работе Коммунистической партии за годы Советской власти неизмеримо выросло сознание наших граждан. Подавляющее большинство советских людей глубоко и осознанно понимает свою роль в коммунистическом строительстве, свою ответственность за успех великого дела, свои права и обязанности, свой патриотический долг.

Предметом особой заботы партии и правительства является воспитание нашего юношества, в здоровом духе которого мы видим свой завтрашний день, свое будущее. Свято выполняется указание В. И. Ленина:

«Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в ней коммунистической морали».

В Программе нашей партии говорится о том, что на современном этапе развития советского общества.

«рост материальной обеспеченности, культурного уровня и сознательности трудящихся создает все условия, чтобы искоренить преступность».

Для достижения этой цели у нас проводится большая плодотворная работа. Но в семье не без урода. Отдельные граждане, хотя их число и незначительно, нарушают принятые в нашем обществе порядки, совершают преступления, отрицательно влияют на воспитание подрастающего поколения.

Есть еще, к сожалению, в нашей среде лица, которые грубо попирают правопорядок, омрачают своими хулиганскими действиями труд, отдых и настроение честных тружеников. Коммунистическая партия никогда не закрывала и не закрывает глаза на такие отрицательные явления. Она принимала и принимает все меры к усилению борьбы с преступностью и хулиганством, к совершенствованию работы государственных органов и общественных организаций, стоящих на страже укрепления правопорядка в стране.

Намеченный партией курс на полное искоренение преступности в стране накладывает большую ответственность на партийные организации, на советскую милицию.

Являясь составной частью государственного аппарата страны, работая под руководством партийных и советских органов, наша милиция обеспечивает проведение в жизнь законов, указов, постановлений, решений и распоряжений органов Советской власти, ведет борьбу с преступностью, хищениями социалистической собственности и спекуляцией, нарушениями общественного порядка — решает большие и ответственные задачи в борьбе за претворение в жизнь политики партии и правительства.

За последнее время партийные, советские и административные органы осуществили ряд мер по усилению борьбы с нарушениями общественного порядка. В специально принятых решениях ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР последовательно проводится линия на совершенствование деятельности государственных органов и активизацию сил общественности.

Советская милиция беззаветно служит интересам трудящихся, зорко несет свою трудную, но почетную службу. Да иначе и не может быть. Рожденная Великим Октябрем, плоть от плоти рабочих и крестьян, наша советская милиция, в том числе и милиция Дона, прошла большую революционную школу борьбы за строжайшее соблюдение правопорядка, сохранности социалистической собственности.

Однако работники милиции, какими бы они опытными, умелыми и отважными ни были, не смогут рассчитывать на постоянный успех, если они не будут укреплять связи с общественными организациями, коллективами трудящихся, добровольными народными дружинами и товарищескими судами, со всем нашим народом.

В Положении о советской милиции говорится, что.

«всей своей деятельностью милиция служит народу, поддерживает постоянную связь с широкими массами трудящихся и общественными организациями, опирается на их помощь и поддержку, работает в тесном взаимодействии с добровольными народными дружинами по охране общественного порядка».

Люди в темно-синей милицейской форме...

По каким только вопросам не обращаются к ним за помощью советские граждане в трудную минуту: обидел ли хулиган, или вор посягнул на личную собственность, расхититель позарился на народное добро, или появилась нужда разыскать потерявшихся родственников. Исполняется молодому человеку 16 лет. Он тоже идет в милицию и там, в паспортном столе, получает «молоткастый, серпастый советский паспорт».

Днем и ночью, в жару и мороз несут свою зоркую вахту часовые общественного порядка.

Многогранна и разнообразна деятельность милиции. Сотрудники уголовного розыска ведут активную борьбу с ворами и грабителями, работники ОБХСС останавливают преступную руку тех, кто посягает на народное добро, борются со взяточниками и спекулянтами.

Работники наружной службы вместе с дружинниками обеспечивают общественный порядок в городах и станицах, пресекают хулиганские действия нарушителей порядка, пьяниц и дебоширов, ведут борьбу с тунеядцами.

Неустанно несут свою вахту на дорогах и улицах, обеспечивая безопасность движения транспорта и пешеходов, работники Государственной автомобильной инспекции. Свой вклад в дело сбережения народного достояния вносят сотрудники вневедомственной сторожевой охраны.

В обстановке, когда миллионы трудящихся СССР не жалеют сил и энергии для строительства новой жизни, особенно нетерпимыми становятся факты тунеядства, лодырничества, пьянства, хулиганства, спекуляции, хищений социалистической собственности и других правонарушений. Говоря об этом, трудно переоценить важность таких документов, как решения ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об усилении борьбы с преступностью» от 23 июля 1966 года и Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении ответственности за хулиганство» от 26 июля 1966 года. Конкретные меры, выработанные партией и правительством, с горячим одобрением встречены всем советским народом.

В свете этих документов Ростовским обкомом партии, исполкомом областного Совета депутатов трудящихся был принят ряд постановлений, определены конкретные меры борьбы с проявлением преступности у нас на Дону.

Под руководством партийных и советских органов, опираясь на народные дружины, донская милиция проделала заметную работу по борьбе с преступностью и хулиганством в городах и районах нашей области. Значительно сократилось количество фактов правонарушений, хищений социалистической собственности, спекуляции и особо опасных преступлений, уменьшилось число расхитителей и спекулянтов.

Всему этому способствовала большая разъяснительная и профилактическая работа среди населения. Руководящие работники милиции и других административных органов области, выступая перед населением, в рабочих коллективах, перед тружениками сельского хозяйства с лекциями, докладами и беседами, убедительно разъясняют гражданам сущность и значение решений партии и правительства, знакомят население с государственной политикой в вопросах поддержания правопорядка. Тон в этом важном деле задают коммунисты Управления внутренних дел Ростовского облисполкома.

Работники милиции, суда, прокуратуры стали чаще и плодотворней использовать печать, радио, телевидение для предупредительно-профилактической работы и для пропаганды правовых знаний. Налажен выпуск ежемесячного телевизионного журнала «Человек и закон». В нем ярко и убедительно пропагандируются советские законы, формы и методы сотрудничества милиции и общественности.

Партия и правительство, уделяя повседневное внимание органам советской милиции, требуют от ее работников непрестанного совершенствования своей работы, улучшения профилактики.

Отрадным фактом является то, что за последнее время в ряды донской милиции пришло много замечательных товарищей по партийным и комсомольским путевкам. Хорошим пополнением донской милиции являются демобилизованные воины Советской Армии.

Народ посылает на службу в милицию своих лучших представителей. Утверждается замечательная традиция, когда вопросы о направлении производственников на работу в органы охраны общественного порядка решаются на общих собраниях рабочих коллективов, выдвинутые кандидатуры тщательно и всесторонне обсуждаются. Рабочие дают своим товарищам, направляемым на службу в милицию, наказ — верно и преданно служить интересам партии и народа.

Служба в милиции в современных условиях требует от ее сотрудников не только самоотверженности и отваги, но и глубоких знаний — правовых, педагогических, экономических. Очень важной является задача — обучить молодых сотрудников практической работе, научить правильно и эффективно использовать в борьбе с преступностью предоставленные работникам милиции большие права на основе неукоснительного соблюдения советских законов.

Многие сотрудники милиции Дона сочетают свою нелегкую работу с заочной учебой в школах, средних специальных учебных заведениях и институтах. Это создает предпосылки для повышения уровня всей работы милиции.

Милиционер сегодняшнего дня — это прежде всего высококультурный человек, умелый воспитатель, внимательный к людям, решительный в борьбе с преступниками. Всю свою работу он должен основывать на строжайшем соблюдении законов и уважении прав и достоинства советских людей. Тот, кому доверена борьба с наиболее отвратительными пережитками прошлого, сам должен быть нравственно безупречен, показывать пример высокой организованности и культуры.

Основными требованиями, предъявляемыми к работникам милиции, всегда были и остаются высокий уровень политической сознательности, строжайшее соблюдение законности, моральная чистота, знание своего дела, стремление совершенствовать оперативное мастерство.

Замечательно сказано об этом в специальном приказе, изданном по указанию Ф. Э. Дзержинского в 1922 году:

«Милиционер, поставленный блюсти общественную нравственность, прежде всего должен быть сам безупречным. Понятие и представление о милиционере у населения должно быть связано только с честью, справедливостью, законностью, вежливостью, культурностью и прочими лучшими качествами безупречных людей...».

Активизация борьбы с преступностью вполне закономерно привела к расширению прав милиции, повышению уголовной и административной ответственности за правонарушения.

Это обязывает партийные и советские органы еще больше уделять внимания вопросам укрепления социалистической законности, контролю за строгим соблюдением советских законов.

Партия требует от работников милиции строжайшего соблюдения прав советских граждан, гарантированных Конституцией, ограждения их чести и достоинства от беззакония и произвола.

Много делается и еще больше предстоит сделать для улучшения воспитательной работы среди личного состава донской милиции. В этом огромную роль призваны сыграть партийные организации органов и подразделений милиции.

Борясь за высокую культуру в работе, нельзя мириться даже с отдельными незначительными фактами бюрократизма, бескультурья и равнодушия со стороны сотрудников милиции, а тем более с фактами нарушения служебной дисциплины и социалистической законности.

Неуклонное соблюдение социалистической законности должно стать твердым правилом для каждого сотрудника донской милиции, его священной обязанностью.

Как известно, сила милиции — в ее связи с народом. Тысячи дружинников, внештатных сотрудников, многие трудящиеся помогают милиции в работе по поддержанию образцового общественного порядка в городах и станицах.

Народные дружинники — большая сила, и ее чувствуют на себе нарушители общественного порядка. Уже стало правилом, что там, где появляется человек с красной повязкой на рукаве, хулиганы утихают. Около двух тысяч народных дружин, в рядах которых состоит более ста тысяч дружинников, насчитывается в нашей области. Держать с ними постоянную деловую связь, помогать в организации работы, обучать дружинников правильным действиям в борьбе с нарушителями общественного порядка — самое важное, самое благородное дело милиции.

Сейчас уже можно сказать, что, опираясь на свой многочисленный актив, донская милиция добилась определенных успехов в борьбе с хулиганством. На улицах городов и поселков стало намного спокойней, чем было раньше.

Вместе с тем надо сказать, что борьба с хулиганством, пьянством и тунеядством — не кратковременная кампания, а последовательно проводимая кропотливая и сложная работа. Анализ ее показывает, что нам еще рано почивать на лаврах.

Хулиганы, получая должный отпор со стороны милиции и дружинников в общественных местах, на улицах, переносят свою «деятельность» туда, где для них спокойнее, — во дворы, квартиры. Однако нигде, никого из советских людей мы не должны давать и не дадим в обиду. Пусть «квартирные дебоширы» запомнят, что работники милиции и народные дружинники при поддержке всей общественности будут энергично и строго пресекать действия лиц, отравляющих жизнь семье и соседям, мешающих спокойно отдыхать людям дома.

Важной частью профилактической работы в борьбе с уголовной преступностью и рецидивом является воспитательная работа среди лиц, отбывших наказание за совершенное ранее преступление.

За последнее время у нас в области удалось добиться снижения числа правонарушителей среди несовершеннолетних. Однако они еще не изжиты полностью.

Очень правильно поступают те отделы милиции, которые много внимания уделяют работе по предупреждению правонарушений среди несовершеннолетних.

Но воспитательная работа с подростками намного выиграет, если органам милиции будут больше оказывать помощь общественные организации, комсомол, школьные работники, руководители предприятий и учреждений, где работают родители «трудных» подростков.

Хорошую инициативу в этом отношении проявил Азовский горком КПСС. С некоторых пор здесь стали поручать шефство над трудновоспитуемыми подростками лучшим коммунистам предприятий города. Шефство это индивидуальное, конкретное. В местной типографии отпечатаны специальные книжки-памятки, которые вручаются шефам-коммунистам. В книжке имеются специальные графы для фамилии шефа и подшефного, четко определены обязанности коммуниста-шефа, приводятся советы и пожелания. Такие книжки-памятки имеются у целого ряда коммунистов Азовских заводов кузнечно-прессовых автоматов, кузнечно-прессового оборудования и других предприятий города. Дело, конечно, не в форме, а в содержании. Шефская работа с трудновоспитуемыми подростками в Азове стала за последнее время более предметной и целеустремленной.

Полезным, весьма эффективным делом является организация для трудновоспитуемых ребят спортивно-трудовых и военно-спортивных лагерей. Занятия общественно полезным делом, спортом, общение с людьми труда благотворно влияют на подростков и облагораживают их, отвлекая от бесцельного времяпрепровождения.

Советской милиции доверен один из трудных участков коммунистического строительства. Ее работники отлично сознают всю меру своей ответственности перед народом. В ответ на внимание и заботу партии они стремятся еще лучше выполнять свои обязанности, не щадят не только своих сил, но и самой жизни, преданно стоят на страже советских законов.

Можно было бы привести множество примеров мужества и отваги работников советской милиции, зачастую рискующих жизнью при выполнении своего долга. Познакомившись с очерками настоящей книги, читатель найдет их немало.

Созданная по инициативе Владимира Ильича Ленина на третий день после победы Октября как выразительница «разума и воли, силы и власти огромного большинства народа», наша советская милиция прошла большой и славный путь.

Важнейшими ленинскими принципами в работе милиции являются: руководство ее деятельностью со стороны партийных и советских органов; неразрывная связь с трудящимися; строгое соблюдение социалистической законности.

Коммунистическая партия, Советское правительство проявляют повседневное внимание к милиции, заботятся об ее укреплении, техническом оснащении, улучшении материально-бытовых условий сотрудников.

Все более конкретно и целенаправленно руководят работой административных органов партийные комитеты городов и районов, Советы депутатов трудящихся.

Важным делом донской милиции должно стать стремление по примеру челябинцев повести широкую борьбу за высокую культуру в работе. А это значит, что в ее деятельности не должно быть места грубости, невнимательного отношения к гражданам, бескультурья, даже отдельных случаев нарушения социалистической законности.

Нельзя забывать, что до сих пор, к сожалению, нам еще не удалось побороть безразличие, пассивное отношение некоторых граждан к явным, на глазах у них совершаемым нарушениям общественного порядка и уголовным проявлениям. Здесь надо много поработать, постоянно проводить большую разъяснительную работу, активнее поднимать народных дружинников, внештатных сотрудников милиции, всех трудящихся на борьбу с хулиганством, пьянством, нарушениями общественного порядка и уголовной преступностью.

Под руководством партийных и советских органов работники донской милиции и других административных органов при самой активной поддержке общественности должны приложить все силы к тому, чтобы искоренить преступность и обеспечить образцовый общественный порядок в городах и районах Ростовской области.

* * *

Перед тобой, дорогой читатель, книга, рассказывающая о буднях донской милиции с первых дней ее зарождения и до сегодняшнего дня. И хотя на страницах сборника встречаешься со многими элементами, присущими сугубо приключенческому жанру, — поединок, убийство, ночной поиск милицейского патруля, спасение от смертельной опасности, — в этом сборнике нет нисколько вымысла. Он написан по строгим архивным документам и живым воспоминаниям участников описываемых событий, которые сами по себе представляют немалый интерес для нашего современника. В этом его ценность. Можно не сомневаться, что книга будет с интересом прочитана широким кругом читателей...

Г. АВДИЕНКО. РЕВОЛЮЦИЕЙ ПРИЗВАННЫЕ.

У истоков.

Один за другим быстро проходят годы. Кажется, совсем недавно я, молодой парень, переступил порог 3-го отделения милиции города Ростова-на-Дону, чтобы начать службу рядовым милиционером. А прошли уже десятилетия, давно уж нет в живых многих из тех, у кого я учился служению Родине, народу, на кого старался хоть немного походить. Они, эти люди беспредельной честности, мужества, безграничной преданности партии, в невероятно трудных условиях создавали ростовскую милицию, закладывали ее традиции, растили замечательные кадры.

Меня, как ветерана органов внутренних дел, часто просит молодежь рассказать о том, как рождалась наша милиция, кто стоял у ее колыбели, просит поделиться воспоминаниями о первых ее героях. Это натолкнуло меня на мысль глубже заняться историей становления ростовской милиции, восстановить ее яркие страницы.

Я изучал архивные материалы, документы, разыскивал людей, участников и очевидцев тех или иных событий. Немаловажную роль сыграло то обстоятельство, что свыше двадцати лет мне довелось проработать в отделе кадров областного управления, перелистать в свое время немало личных дел. Все это, вместе с моими непосредственными наблюдениями, позволило глубже заглянуть в историю создания милиции Ростова и Дона, воспроизвести в памяти первые трудные годы ее существования.

Свои заметки я посвящаю нашей молодежи, новому пополнению, приходящему в славные ряды работников милиции.

У меня в руках декрет, подписанный Владимиром Ильичем Лениным 3 апреля 1919 года, «О советской рабоче-крестьянской милиции». Читаем набранный крупным шрифтом заголовок. А ниже — положение о созданной в дни Октября и хорошо зарекомендовавшей себя в борьбе с вражескими лазутчиками, бандитами, спекулянтами рабочей милиции. Теперь она получала статус вооруженного исполнительного органа Советской власти, вооруженной части особого назначения со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями.

В милиции вводились обязательное обучение военному делу и воинская дисциплина. Народный Комиссариат внутренних дел, в ведении которого она находилась, обязан был постоянно держать в Действующей армии из личного состава милиции треть рядовых работников и пятую часть командного состава. Таким образом, советская милиция стала действующим вооруженным резервом Красной Армии.

На Дону создание милиции проходило в более сложной политической и военной обстановке, чем в центре страны, и несколько позднее. Ведь после Октябрьской революции Юг России стал оплотом контрреволюции, бежавшей сюда с севера. Здесь вынашивались планы удушения молодой Советской республики, отсюда наступали на Москву деникинские полчища.

Но как ни свирепствовали каратели, они были не в силах сломить волю народа, поднявшегося на борьбу за свои права. На Дону, в глубоком тылу белых, разгоралось партизанское и подпольное движение. В нем особо отличились отважные подпольщики А. Е. Васильев (Шмидт), Ф. М. Зявкин, Е. В. Калита, Л. А. Погорелов, С. Т. Иванников и другие, впоследствии видные работники милиции и органов ВЧК — ОГПУ.

8 января 1920 года в результате успешного наступления Первой Конной армии красное знамя вновь и на сей раз окончательно утвердилось над Ростовом. И хотя враг еще находился рядом, в Батайске, обстреливая из орудий город, Военно-революционный комитет незамедлительно приступил к созданию советских органов, ликвидации экономической и хозяйственной разрухи.

То было необычайно трудное время. Застыли в молчании фабрики и заводы, бездействовал транспорт, население бедствовало без топлива, воды, без продуктов питания. Вдобавок белые, покидая Ростов, выпустили из тюрем всех уголовников. В городе начались грабежи, убийства, бандитские налеты.

Для того чтобы обеспечить безопасность граждан и установить порядок в городе, решено было организовать боевые дружины и вооружить рабочих. Ревком объявил вначале трехпроцентную, а затем десятипроцентную мобилизацию наиболее сознательных фабричных и заводских рабочих для пополнения организующейся городской советской милиции, для формирования караульных гарнизонных батальонов.

Вот один из первых документов тех дней. В протоколе заседания ревкома от 4 февраля 1920 года говорится:

«Поручить тов. Баранову Н. Н. вместе с отделом управления Донисполкома приступить к организации милиции, для чего использовать как ядро для кадров членов боевых дружин фабрично-заводских предприятий и районных комендатур».

Через несколько дней в приказе Военно-революционного комитета (№ 22 от 11 февраля 1920 года) сообщалось, что.

«вся постоянная формируемая боевая дружина по охране города и боевые дружины комендатур города Ростова-Нахичевани-на-Дону с сего числа переименовываются в советскую народную милицию».

Милиция создавалась не только в Ростове, но и в других городах и сельских районах области по мере освобождения их от белогвардейских банд.

В начале мая 1920 года была организована ростовская окружная милиция. Это было сложное дело. Не хватало кадров, по мобилизации на фронт ушло большинство коммунистов, комсомольцев. Отсутствовал опыт. Но тем не менее партийным и советским органам области удалось подобрать в основном хороший состав милиции. Из тысячи работников ростово-нахичеванской милиции добрая половина была рабочими от станка. Пятую часть составляли фронтовики. Одним из первых начальников управления милиции Донской области стал Федор Петрович Симонов, прибывший из Москвы в Ростов с группой работников.

Одновременно с комплектованием общей и транспортной милиции создавался уголовный розыск. На работу в советскую милицию и уголовный розыск были направлены закаленные в революционных боях коммунисты, испытанные в борьбе за Советскую власть рабочие и крестьяне.

Деятельное участие в создании аппаратов милиции и уголовного розыска Донской области, в налаживании их работы принимали председатель ревкома, член коллегии ВЧК Я. Х. Петерс, уполномоченные Главного управления милиции республики Ф. П. Симонов, И. П. Корчагин, председатель ДонЧК, член коллегии ВЧК В. И. Савинов, член коллегии ДонЧК А. Е. Васильев (Шмидт), рабочий-коммунист П. И. Воробьев и многие другие. Одним из первых начальников отдела уголовного розыска был И. Н. Художников.

К маю 1920 года управление милиции области объединяет ростово-нахичеванскую городскую милицию с восемью районными отделениями и девять окружных отделов: Ростовский (города Нахичевань и Азов), Черкасский (город Новочеркасск), 1-й Донской (станица Константиновская), 2-й Донской (станица Нижне-Чирская), Верхнедонской (станица Вешенская), Сальский (станица Великокняжеская), Усть-Медведицкий (станица Усть-Медведицкая), Хоперский (станица Урюпинская) и Донецкий (город Миллерово).

Несколько позже был создан аппарат промышленной милиции, осуществляющей охрану предприятий города. Кроме того, в Ростове возникли управления железнодорожной милиции и водной милиции.

Не щадя жизни.

Весной и летом 1920 года на Дону, как и по всей стране, было крайне напряженное положение. Красная Армия разбила Деникина, но Гражданская война не закончилась. С запада в пределы молодой Советской республики вторглись белополяки и повели широкое наступление против частей Красной Армии. В Крыму активизировался черный барон Врангель.

В начале июля 1920 года на побережье Азовского моря (в районе Ново-Николаевки) высадился десант под командованием полковника белой армии Назарова. И хотя десанту сразу же был нанесен сильный удар у села Федоровки, отдельные его группы через Ростовский и Луганский округа просочились в глубь Донской области и к середине июля собрались в районе 1-го Донского округа.

22 июля десант Назарова появился в 25 верстах восточнее Александровск-Грушевского (город Шахты), двигаясь в направлении на станицу Екатерининскую (Краснодонецкую). На следующий день он занял станицы Нижне-Кундрючинскую, Усть-Быстрянскую, а спустя два дня ворвался в станицу Константиновскую.

Здесь он был встречен частями 2-й Донской и 9-й стрелковой дивизий Красной Армии, конными частями корпуса Жлобы и при активном участии местного гарнизона, коммунистов и рабочих округа в ожесточенном бою разбит.

В ликвидации десанта активное участие приняла милиция 1-го Донского округа и Константиновского участка водной милиции.

Об этом красноречиво свидетельствуют приказы того времени. В приказе начальника Донского окружного управления водной милиции от 13 августа 1920 года говорится:

«Во время налета белогвардейцев на станицу Константиновскую 25 июля 1920 года в числе 2000 человек, при 80 пулеметах, команда милиционеров Константиновского участка во главе с помощником начальника Я. Ростиком, несмотря на свою малочисленность, проявила самоотверженность, мужество при отражении налета, отбив у белых бандитов орудие и три пулемета».

В разгроме белогвардейского десанта отличились многие работники милиции. В их числе начальник политбюро Я. Л. Стрельченко, начальник милиции 1-го Донского округа Квачев, его помощники Приходько и Желудев.

Хотя с десантом и было покончено, положение в области оставалось тревожным. Об этом свидетельствуют оперативные сводки того времени. Крупные банды оперировали не только на окраинах области, но и в окрестностях Ростова и в самом городе.

Вот некоторые документы, характеризующие обстановку того времени.

8 июня 1920 года начальник управления милиции области докладывал заведующему отделом управления Донисполкома:

«В ночь на 7 июня 1920 г. бандой в 20 человек совершен набег на ст. Камышеватскую. При налете бандитами убито 4 милиционера, взят в плен один милиционер, один красноармеец и председатель Камышеватского станичного Совета».

В другом сообщении мы читаем:

«13 сентября 1920 г. около 10 часов вечера в квартиру уполномоченного ДонЧК Богданова Якова Петровича, проживающего по 6-й улице дом № 53, ворвались трое неизвестных с револьверами в руках, убили Богданова и, ранив находившегося в его квартире сотрудника особого отдела ВЧК Будяного Гавриила, скрылись».

Еще одна запись:

«22 сентября 1920 года в час ночи на Софиевской площади в бараках, где расквартирован конный эскадрон Красной Армии, был налет грабителей-бандитов... Завязалась перестрелка, бандиты скрылись в сторону Дона».

Банды терроризировали население, жестоко расправлялись с коммунистами, советскими работниками и теми, кто им помогал. В Ростове и других городах участились случаи грабежей, вооруженных налетов на квартиры граждан. Борьба с бандитизмом становилась первоочередной задачей.

В ноябре 1920 года начальник Донской областной милиции издал приказ, в котором писал:

«В интересах скорейшего искоренения бандитизма как в городе Ростове-Нахичевани, так и округах предлагаю начальникам окротделов и городских районов милиции — всех бандитов, которые при попытке оказать вооруженное сопротивление, дабы избежать задержания, или будучи уже задержанными, пытаются совершить побег и скрыться, расстреливать на месте».

Немного ранее состоялось общее собрание сотрудников ростово-нахичеванской городской милиции, на котором присутствовало около пятисот человек. Собрание обсудило доклад по текущему моменту, сделанный старым коммунистом М. Ф. Дорожкиным. В принятой резолюции его участники заявили о своей готовности защищать интересы пролетариата, стоять на страже революции, точно и неуклонно следить за исполнением всех приказов Советской власти.

Вопрос о жизни и смерти молодого Советского государства решался, таким образом, не только на фронтах Гражданской войны, но и в ожесточенной борьбе с преступным миром, в первую очередь с бандитизмом.

О размахе этой борьбы, которую вели органы ДонЧК, уголовного розыска и милиции Дона, можно судить по заявлению, сделанному заместителем председателя Донского ОГПУ Ф. М. Зявкиным. В газете «Трудовой Дон» за 17 декабря 1922 года он писал:

«В течение первого полугодия 1920 года было раскрыто 15 сильных контрреволюционных организаций».

Особенно неспокойно было в северных округах Дона — Верхнедонском и Донецком. Вот что сообщал в телеграмме от 20 июля начальник Донецкой окружной милиции:

«Конной разведкой вверенной мне милиции удалось выяснить о сделанном набеге бандитов, именовавших себя махновцами, на 4-й милицейский участок силой 60 человек, из них 30 всадников хорошо вооруженных, при одном пулемете. Арестовав начальника участковой милиции тов. Остапенко и уполномоченного по продразверстке тов. Михеева, разрушив участковую милицию, ушли в Харьковскую губернию».

А через день он же доносил.

«о наличии в первом районе Средненаголинской волости вооруженных бандитов в количестве 12 человек, которые, предварительно ограбив и связав нескольких ответственных работников, забрали их с собой и направились, к реке Нагольной и Волошино».

Далее он докладывал о потере двоих милиционеров, убитых в стычке с бандитами, и о том, что работники милиции вынуждены были отступить до поселка Греково в направлении Миллерово.

В середине декабря 1920 года в слободе Ефремово-Степановской вспыхнуло эсеровское восстание. Спустя несколько дней оно перекинулось в слободы Позднеевку и Ольховку. Как выяснилось позднее, организатором его явился скрывавшийся от Советской власти полковник белой армии Аржеусов-Смелов. С помощью близких людей ему удалось сколотить более чем двухтысячный отряд при двух орудиях и десяти пулеметах. Один из сподвижников Аржеусова эсер Е. Д. Гученко объявил себя ни мало, ни много «председателем временного правительства округа».

Восставшие контрреволюционеры напали на продармейцев, зверски расправились с ними. Затем двинулись в соседние селения «поднимать народ». Но народ поднялся против них самих, помог воинским частям Красной Армии и отрядам милиции ликвидировать мятеж. Вожаки его были схвачены и предстали перед судом.

В борьбе с бандитами смертью храбрых пали десятки работников милиции Донецкого округа. В их числе начальники 2, 8 и 9-го участков милиции — Сидоров, Шевцов, Овсентьев, работник уголовного розыска Сухоносов и многие другие.

Один за другим на стол ложатся архивные документы тех далеких лет, вспоминаются рассказы ветеранов, и перед взором встают окруженные ореолом романтики картины прошлого. Страна, напрягая до предела усилия, отбивается от многочисленных врагов. В тылу поднимают голову недобитые белогвардейцы, бандиты, уголовники. Они норовят изнутри свалить республику, уничтожить завоевания Октября. Против них встает почти безоружная, голодная народная милиция. Страна рада была бы дать ей оружие, одежду, продовольствие, но их не хватало и там, на фронте.

В армию ушли лучшие кадры партии, способные и умелые политработники. А они ведь нужны были и здесь, в тылу, чтобы сцементировать милицейские ряды, внести организованность, железный порядок. Начальник Донской областной милиции, характеризуя ее состояние к концу Гражданской войны, писал, что до 75 процентов милиционеров — люди больные (здоровые были на фронте), чаще всего без одежды и обуви, а иногда без оружия.

В их рядах очень мало коммунистов со стажем, большинство членов партии не имеет закалки. И тем не менее уже с первых дней своего существования милиция зарекомендовала себя как грозная сила в борьбе с бандитизмом, прослыла надежной защитницей трудящихся.

Работники милиции, часто рискуя жизнью, вступали в смертельные схватки. И надо было видеть, как горячо благодарило их население, которому они возвращали награбленное бандитами имущество.

Бандиты засылали в милицию своих лазутчиков, угрожали — и часто не только на словах — жестокой расправой. Но это были безнадежные попытки. Кровью лучших представителей — говорится в одном из документов тех дней — отмечено участие милиции в становлении Советской власти на Дону.

Вот перед нами скупые материалы, повествующие о самоотверженной работе начальника верхнедонской окружной милиции Ивана Николаевича Воронина. Это был поистине неутомимый человек. Не зная сна и отдыха, он гонялся по округе за бандитами, вылавливая дезертиров, организовывал охрану ссыпных пунктов и заготовительных контор.

В 1921 году Иван Николаевич впервые получил отпуск. И в первый же день отдыха... сел на коня, чтобы во главе отряда произвести облавы на преступников.

Коммунист с 1917 года, Воронин прошел большую жизненную школу. За революционную деятельность в Луганске его арестовывали царские власти, а позже немецкие оккупанты. Бежав на Дон, он сражался здесь против белых.

С первых дней освобождения Дона от белогвардейских полчищ в 1920 году Воронин — сотрудник Донской чрезвычайной комиссии. Затем в мае 1920 года его направляют в Верхнедонской округ, Донской области, на должность начальника политбюро округа. Летом того же года его назначают начальником Верхнедонской окружной милиции, а по совместительству — командиром сводного отряда по борьбе с бандитизмом.

Бережно разворачиваем характеристику, выданную И. Н. Воронину в октябре 1921 года. Читаем в ней:

«В округе с мая 1920 года в должности заведующего политбюро и начальника окружной милиции... Был членом ревкома, а после его реорганизации избран членом окрисполкома. За это время проявил себя как неутомимый работник, опытный организатор. В короткое время при скудных средствах, вооружении и снаряжении, при недостатке работников в округе сумел быстро сколотить боевой аппарат окрмилиции. Непрерывно вел борьбу против бандитизма, лично руководил боевыми действиями. Деятельное участие принимал в уничтожении банды Махно и в ликвидации ноябрьского 1920 года выступления в Бугучарском уезде. Вместе с этим уничтожил ряд местных шаек, и в апреле 1921 года под его личным руководством была разбита и уничтожена банда восставшего комэскадрона Фомина. Все это время окружная милиция, руководимая опытной рукой Воронина, показывала образцы мужества и преданности Советской власти. Имя Воронина известно всем бандитам, и главари шаек не раз пытались погубить нашего товарища. С политической стороны Воронин проявил себя как подлинный представитель революционного пролетариата, глубоко преданный идеям коммунизма. Председатель окрисполкома У ш а к о в. Заведующий отделом управления Л е н с к и й».

А вот другой документ — наградной лист на И. Н. Воронина от 3 сентября 1921 года. В нем рассказывается о некоторых боевых эпизодах тех дней.

В разгар лета 1920 года в округе объявилась хорошо вооруженная банда под командованием Поздняка. Она грабила крестьян, жестоко расправлялась с советскими активистами. Воронин собрал все наличные силы милиции и выступил навстречу бандитам. Те уклонились от боя и попытались скрыться. Милиционеры по пятам преследовали бандитов. Девять дней и ночей продолжалась погоня. На десятый банда была настигнута в хуторе Богомоловском.

Перекрыв выход из хутора, милиционеры вынудили бандитов принять бой. Зная о неминуемом возмездии, преступники дрались с отчаянностью смертников. Шестнадцать их было убито на месте, в том числе и Поздняк, девять взято в плен.

В другой раз под селом Херсонское отряд милиции, возглавляемый Ворониным, был окружен бандой Фомина, превосходившей вдвое по численности. Кое-кто было дрогнул, стал искать убежища, но командир спас положение. Увлекая своим примером бойцов, он первым бросился на врага. После короткого, но жесткого боя банда была обращена в бегство.

Так день за днем, месяц за месяцем. Уже частью разбиты, частью рассеяны банды Фомина, Мелехова, Шибалка. А в округе объявляются новые шайки. Значит, вновь на коня, вновь многодневная погоня, ожесточенные схватки.

Впоследствии еще многие годы жизнь Воронина была связана с милицией.

В 1927 году его наградили грамотой, серебряными часами и почетным свидетельством, в 1931 — пистолетом и шашкой с отделкой из кавказского серебра. Спустя год премировали золотыми часами.

Большой опыт накопил Иван Николаевич за годы службы в милиции. И этот опыт он щедро, до конца дней своих, передавал молодым работникам, воспитывал у них высокие патриотические чувства, глубокую революционную сознательность.

В 1937 году он по состоянию здоровья вышел на пенсию, а спустя три года товарищи проводили его в последний путь.

В борьбе с контрреволюцией.

Разгромив белогвардейцев и иностранных интервентов, страна получила возможность взяться за восстановление вконец подорванного народного хозяйства. Но осуществить это было нелегко. В центральных районах и на Юге республики по-прежнему шла борьба с многочисленными белыми бандами. На Дону благодаря самоотверженной работе милиции были ликвидированы крупные банды есаула Попова, Свеколкина, Назарова, Колесникова, Туроверова и других. Но вместо них появлялись новые, нередко перекочевавшие из других районов страны.

В мае — октябре 1921 года с Кубано-Черноморья, из областей Украины, граничащих с Донской областью, совершали набеги крупные уголовно-политические банды, которые, как свидетельствует газета «Трудовой Дон» от 28 октября 1921 года, разрушали и сжигали ссыпные пункты и вагоны, подготовленные под маршруты с хлебом, грабили крестьян, громили коммуны, не оставляли там в живых даже грудных детей.

Так, в мае в районе Ильинской и Глебовской волостей, Ростовского округа (ныне Кущевский район, Краснодарского края), появилась банда численностью до двухсот человек. Она имела целью напасть на штаб 8-го района ростовской окружной милиции, расположившийся в селе Ильинке, и разгромить его. Однако замысел не удался. Сотрудники милиции во главе со своим начальником К. Шевелой проявили бдительность, заблаговременно узнали о приближении бандитов. Объединившись с красноармейским рабочим батальоном, находившимся в совхозе № 7, они выступили навстречу банде.

Враг превосходил отряд по численности и вооружению. Однако в завязавшемся бою милиционеры и красноармейцы не дрогнули, дрались до последнего. Особую самоотверженность проявили милиционеры Иван Маркитанов, Николай Самарский и многие другие. Пять красноармейцев и милиционер Семен Веремеев пали смертью храбрых.

В помощь отряду подоспело подкрепление, направленное Ростовским окружным военкоматом. Совместными усилиями банда была уничтожена.

В конце сентября 1921 года в районе Несветаевской волости, Ростовского округа, объявилась банда в 80 всадников с двумя пулеметами. Она вступила в перестрелку с милицейской разведкой, затем в районе Генеральской волости напала на отряд по борьбе с бандитизмом. Восемь наших бойцов пали смертью храбрых. Преследуемая отрядом банда ушла за пределы Донской области.

Еще более крупная банда, до пятисот человек, возглавляемая кубанским есаулом Дубиной, вторглась на Дон в октябре 1921 года. Она имела свыше пятидесяти тачанок с пулеметами, два автомобиля и бомбомет. Совершив нападение на село Ильинку, учинила там грабежи, убила нескольких советских работников, в их числе секретаря ильинской партийной ячейки Л. А. Кузыкина.

На ликвидацию банды в район ее действий были брошены кавалерийский полк особой бригады Первой Конной армии, отряд ростовской окружной милиции. После нескольких дней преследования банда была окружена и уничтожена.

В каких условиях приходилось действовать работникам розыска, видно из некоторых документов того времени. Вот, например, рапорт начальника уголовно-следственного стола Темерницкого района Ростова В. А. Солянова:

«...Агенты (оперативные работники. — Г. А.) вверенного мне уголовно-следственного стола почти все разуты и раздеты, не имеют необходимого оружия с надлежащим к нему количеством патронов и добыть все это почти не представляется возможным. Очень часто на организуемые облавы на подозрительных лиц агенты, работая не за страх, а за совесть, отправляются с палками в руках... В распоряжении уголовно-следственного отдела нет ни средств передвижения на случай экстренного вызова, ни денежных сумм на расходы. Работая почти по 18 часов в сутки, сотрудники не имеют хорошего пищевого довольствия, получая один фунт хлеба на самого себя и мизерный продовольственный паек, определяющийся в золотниках».

В конце февраля на Дону объявилась банда Маслакова, насчитывавшая 2 тысячи сабель. 1-й Донской округ (с центром в Константиновской), где она разбойничала, был объявлен на осадном положении. Созданный окружной революционный комитет обратился к населению с воззванием:

«Граждане и товарищи красноармейцы, вернувшиеся в долгосрочный отпуск! Трудящиеся России приступили к восстановлению разрушенного народного хозяйства. Миллионы мозолистых рук, сжимая молоты и сохи, напрягая истомленные силы, стараются вывести дорогую для трудящихся масс республику из рук голода и холода. Но черная контрреволюция, потерпевшая поражение в открытых боях, старается всеми силами помешать трудящимся закрепить завоевания Октябрьской революции, она ставит свою последнюю ставку на бандитизм и анархию... Появившийся в 1-м Донском округе бандит Маслаков, изменник и предатель революции, вечно пьяный и привыкший заниматься грабежами с шайкой, подобной себе, руководимый контрреволюцией, старается подорвать весеннюю посевную кампанию в округе... Военно-революционный комитет 1-го Донского округа обращается к честным и сознательным труженикам и товарищам красноармейцам как несущим службу, а также вернувшимся к родным очагам и преданным делу революции с призывом помочь ликвидировать появившуюся в округе банду...».

Трудовой народ горячо отозвался на воззвание. Против бандитов вместе с частями Красной Армии, работниками милиции поднялись крестьяне. Обложенная со всех сторон, банда неистово металась по округу, вымещая дикую злобу на безвинных жителях.

21 февраля 1921 года часть банды Маслакова численностью около трехсот сабель с тринадцатью пулеметами появилась в районе станиц Мелиховской, Бессергеневской, Заплавской.

Навстречу этой банде выступили под командованием своего начальника, двадцатилетнего коммуниста Георгия Федоровича Кузнецова, работники милиции станицы Бессергеневской и отряд продработников.

Но силы были неравны. В жестоком бою с бандой маслаковцев Г. Ф. Кузнецов и его товарищи — работники милиции Ф. И. Поляков, Г. И. Ильянцук, а также продработники И. Ф. Блинов, И. Ф. Вопленко и другие (всего 13 человек) — пали смертью храбрых.

Женщину — сотрудницу хлебоприемного пункта А. С. Мазину — бандиты повесили.

Но и сами они не ушли от возмездия.

Переправившись через Дон, Маслаков пытался было ринуться на Кубань, уйти от преследования. Но на его пути встали части Красной Армии, а также четыре батальона кубано-черноморской и два батальона ставропольской милиции. В жестокой кровопролитной схватке они не дали уйти банде, оттеснили ее в сальские степи и там добили.

В конце апреля военное положение было объявлено в Верхнедонском округе (станица Вешенская). Туда, на борьбу с бандитизмом, были направлены основные силы донской милиции.

Одной из крупных была банда, именовавшаяся «Второй повстанческой волной Юга России». Ее возглавляли царский генерал князь Ухтомский и полковник Назаров. Штаб находился в гирлах реки Дона, у станицы Елизаветинской. После ряда столкновений бандитов окружили в камышах и уничтожили.

В степях области свирепствовали многочисленные шайки сподвижников Махно, наведывались банды из-под Царицына, с Кубани. Требовались решительные меры для искоренения бандитизма. Меры эти наметила областная партийная конференция, которая состоялась в Ростове в августе 1921 года. В своем постановлении она записала:

«1. Признать задачу борьбы с бандитизмом одной из ударных задач момента. 2. Признать настоятельно необходимым и возложить на все местные партийные и советские органы области энергичное участие в работе военных совещаний по борьбе с бандитизмом. 3. Поручить Донкому в случае необходимости мобилизовать для борьбы с бандитизмом необходимое количество ответственных коммунистов. 4. Обязать все местные партийные организации в деле повседневной борьбы с бандитизмом правильно сочетать военные и мирные способы. 5. Все местные органы должны обратить сугубое внимание на то, чтобы всей своей работой создавать в хуторах и селах среди местного населения опору в борьбе с бандитизмом (сплочением беднейших и середняцких элементов), создавать отряды особого назначения, привлекать местное население к осведомлению разведки и прочее».

Конференция обратила внимание также на необходимость усиления борьбы со спекулянтами, взяточниками, растратчиками, различными уголовными элементами.

Люди высокого долга.

По решению партийных и советских органов из аппарата ДонЧК в уголовный розыск в целях его укрепления была переведена группа опытных работников. Очень много сделал для повышения боевитости уголовного розыска его начальник И. Н. Художников.

О себе И. Н. Художников в свое время писал:

«Родился 8 сентября 1890 г. в городе Луганске. Отец мой с детства работал по найму токарем и слесарем на Путиловском и Сулинском заводах. В 1907 году он умер. Я остался один работник в семье, состоявшей из пяти человек. По окончании четырехклассной школы в 1905 году поступил учеником на завод...».

На Луганском паровозостроительном заводе, принадлежащем бельгийскому богачу Гартману, юноша получил революционное воспитание. На заводе в то время работали такие видные большевики, как К. Е. Ворошилов, А. Я. Пархоменко и другие. К ним тянулись молодые рабочие, бок о бок с ними получали боевую закалку.

1 мая 1917 года И. Н. Художникова приняли в члены большевистской партии. Одним из тех, кто рекомендовал его, был Александр Яковлевич Пархоменко.

До февраля 1919 года Иван Никитович работал на заводе, а затем был направлен городским партийным комитетом в деревню для организации комитетов крестьянской бедноты. Выполнив задание, вернулся в город.

Когда Первая Конная в январе 1920 года освободила Ростов, И. Н. Художникову, находившемуся в армии, предложили возглавить уголовно-розыскной подотдел ревкома Ростова и Нахичевани, а спустя несколько месяцев — Ростовский окружной уголовный розыск.

На этом посту с большой силой проявились его незаурядные способности, организаторский талант. Он никогда не считался ни со временем, ни с отдыхом, не раз рисковал жизнью. И своей кипучей энергией заражал окружающих.

Неприглядная картина предстала перед Иваном Никитовичем, когда он пришел в Донской областной уголовный розыск, в котором перед ним уже сменилось четыре человека. Вот что писал И. Н. Художников 20 сентября в рапорте на имя заведующего отделом управления Донисполкома:

«Подбор сотрудников отдела уголовного розыска не соответствует своему назначению, за исключением некоторых товарищей. Есть люди, подрывающие авторитет уголовного розыска своим систематическим пьянством и взяточничеством (есть факты в следственной части угро...). Отдел уголовного розыска не пользуется авторитетом среди масс. До моего прихода были случаи дезертирства агентов (оперативных работников) в количестве шести человек».

При содействии направленных в помощь опытных коммунистов П. И. Михайлова, И. П. Мачулина и других Художников проделал большую организаторскую и воспитательную работу. Первое обязательное условие, которое он ставил перед аппаратом уголовного розыска, — это кристальная чистота каждого работника, беззаветная преданность делу, готовность не жалеть сил, а в случае необходимости и жизни, чтобы защитить советских граждан, оградить их от бесчинств преступников.

Весьма существенно помогла ему наладившаяся тесная связь уголовного розыска с Донской чрезвычайной комиссией. Совместно они стали наносить более ощутимые удары по бандитам и уголовникам.

Начальник розыска, его помощник П. И. Михайлов наладили учебу аппарата, передавали работникам свой опыт борьбы с бандитами, спекулянтами, уголовниками, приобретенный за время службы в ДонЧК. Нередко они лично руководили операциями по задержанию опасных вооруженных преступников.

В конце сентября 1921 года И. Н. Художников докладывал начальнику Донской областной советской милиции:

«По делу таинственного убийства кондуктора трамвая в ночь с 26 на 27 сентября 1921 г. Сташенко А. Я. в доме № 29 по 2-й Федоровской улице в городе Нахичевани-на-Дону работал тов. Михайлов П. И., который путем опытной розыскной работы и умело добытых следственных материалов указанное преступление раскрыл. При содействии работников ОУР тов. Щербакова Александра виновные задержаны и переданы суду...».

И далее он пишет:

«В тяжелое время борьбы с уголовной преступностью уголовный розыск ставит своей задачей безусловную ликвидацию преступлений, проявляет в последнее время максимум энергии, физических сил, чтобы тем самым дать спокойную жизнь гражданам города Ростова-на-Дону и области. Имеющиеся знания сыска и желание работать добросовестно несем на алтарь республики, не считаясь ни со временем, ни с тяжелыми условиями жизни, в которых в данное время находятся сотрудники вверенного мне Донугро, а посему, донося о вышеизложенном, по долгу службы и для пользы дела ходатайствую об объявлении в приказе Донской областной милиции (П. Михайлову и А. Щербакову. — Г. А.) благодарности и выдаче поощрения за ревностную работу».

Сам И. Н. Художников также подавал пример самоотверженности в борьбе с преступниками, лично руководил оперативными группами по задержанию особо опасных лиц.

Тогда же начальник областной милиции, отмечая первые положительные успехи угрозыска, писал в своем приказе:

«Наблюдая за деятельностью уголовного розыска Доноблмилиции за истекший месяц, считаю необходимым отметить заметное оживление оперативной части. Начальнику отдела тов. Художникову и его помощнику по наружной части тов. Михайлову приказываю выделить по одному костюму и пальто».

В один из дней осени 1921 года в угрозыск сообщили о дерзком нападении грабителей на магазин по улице Большой Садовой (ныне Энгельса), в доме № 49. Ворвавшись в помещение и угрожая оружием, бандиты захватили выручку, учинили подлинный разгром в поисках наиболее ценных вещей. Но кто-то из работников магазина, рискуя жизнью, сумел известить о том милицию.

Немедленно на место происшествия выехала группа работников угрозыска во главе с И. Н. Художниковым. Бандиты еще не успели скрыться, как магазин был окружен. Завязалась перестрелка, в которой вскоре были ранены двое работников милиции: Гайдин — в руку и Юманов — в ногу. Положение осложнялось тем, что смертельной опасности подвергались не только работники угрозыска, но и случайные прохожие. И Художников принимает решение. Вместе с милиционером он обошел магазин и внезапно ворвался в него через заднюю дверь. Один из бандитов направил на И. Н. Художникова наган, но выстрелить не успел. Пуля милиционера сразила его наповал. Еще один бандит был убит, когда пытался бежать.

Решительные действия уголовного розыска в борьбе с преступниками укрепляли его авторитет среди населения Ростова. С благодарностью говорили жители о мужестве, отваге его работников.

Одним из мероприятий, направленных на повышение активности уголовного розыска, было выделение его из состава областной милиции в самостоятельное управление и подчинение непосредственно отделу управления Донисполкома.

Начальник донской областной и ростово-нахичеванской милиции в связи с этим событием 2 мая 1922 года издал приказ, в котором говорилось:

«Расставаясь с работниками уголовного розыска, считаю своим служебным долгом отметить ту колоссальную по своей важности и результатам работу отдела, каковая проделана за последние полгода под непосредственным руководством начальника отдела тов. Художникова. Крутыми и решительными мерами тов. Художникова и его достойного помощника тов. Михайлова, при активной поддержке ДонОГПУ уголовный бандитизм, особенно в городах Ростове-на-Дону и Нахичевани-на-Дону и Темернике сведен почти на нет. Благодаря умелым и смелым действиям активных работников отдела около 200 крупных бандитов переданы в руки правосудия и понесли заслуженную кару... В особенную заслугу тов. Художникова ставлю его постоянное стремление контактной работы с наружной милицией. От души желаю, чтобы и в будущей своей деятельности тов. Художников всегда поддерживал дружное сотрудничество с наружной милицией Дона, в рядах которой уголовный розыск так долго проработал. Сохранение революционного порядка и защита трудящихся Дона — наша общая и конечная цель, а поэтому в достижении этой почетной задачи мы не должны расходиться, взаимная помощь и поддержка должны быть главными условиями нашей совместной работы. Тов. Художникову и тов. Михайлову и всем сознательно относившимся работникам отдела уголовного розыска от имени донской милиции приношу товарищескую благодарность и желаю успеха в их будущей работе».

В конце зимы — начале весны 1922 года в городе объявилась банда, возглавляемая неким Василием Говоровым, по кличке Котелок. Действовала она не только в Ростове, но и в Новочеркасске. За короткий срок совершила свыше двадцати вооруженных грабежей и зверских убийств. Своим жертвам бандиты выкалывали глаза, наносили увечья. Напавших на их след работника угрозыска Е. П. Цапова и одного сотрудника милиции они подвергли мучительной смерти.

Много бессонных ночей провел И. Н. Художников со своими помощниками, выслеживая банду. Большое умение потребовалось, чтобы учесть все обстоятельства и безошибочно спланировать операцию по ее ликвидации.

И вот настал решительный час. Окружена «малина» в Новочеркасске, где пировала банда после очередного налета. Но врасплох ее застать не удалось. Почти полсуток длилась перестрелка. Чувствуя неизбежную расплату за кровавые злодеяния, бандиты отчаянно отбивались. Но участь их была предрешена. Все те, кто остался в живых, попали в руки правосудия. Главарь банды В. И. Говоров и шесть его соучастников были приговорены ревтрибуналом к расстрелу.

По этому поводу в своем приказе от 30 мая 1922 года И. Н. Художников писал:

«...За умелые действия с большим риском для жизни, проявленные при двенадцатичасовой осаде бандитского очага в городе Новочеркасске, и за поимку известного грабителя и убийцы Василия Говорова по кличке Котелок, а также ликвидацию его шайки помощник начальника по наружно-оперативной части Доноблугрозыска тов. Михайлов Петр Ильич как руководитель операции, а также сотрудники ОУР Баранов Федор, Калмыков Федор, Щербаков Александр и Воротников Павел награждаются премиями из фонда премирования Доноблугрозыска: первый — 10 миллионами рублей, а остальные — по 5 миллионов рублей каждому с объявлением им от лица службы благодарности».

А вот еще одно дело, потребовавшее большого мужества, отваги, чекистской проницательности и умения.

13 ноября 1922 года был ограблен магазин общества «Рус», находившийся на углу Таганрогского (ныне Буденновского) проспекта и улицы Дмитриевской (ныне Шаумяна). Из подвала соседнего дома грабители прорыли шестидесятиметровый подземный ход. Чтобы не привлечь ничьего внимания, вырытую землю ночами в мешках вывозили на подводах. Пробравшись в магазин, они очистили все полки и склад. Погрузили товары на автомашину и вывезли их в неизвестном направлении...

Предпринятые меры по розыску грабителей успеха не принесли. Казалось, они исчезли бесследно.

Спустя несколько дней начальник милиции села Чалтырь сообщил о том, что в трех километрах от села Большие Салы совершено зверское убийство девяти человек. Туда немедленно выехала группа работников угрозыска.

Страшную картину увидели они. В двухстах метрах от дороги, ведущей в село Генеральское, на пахоте лежало несколько трупов мужчин, мальчика, а поодаль — женщины с удушенным младенцем. Все они, жители села Генеральское, возвращались домой из Ростова.

Вскоре подоспело новое известие: в Батайской трудовой артели убито несколько человек и похищено 386 пудов пшеницы.

Сопоставление обстоятельств преступлений наводило на мысль, что здесь действовал один и тот же изворотливый садистски жестокий враг.

Так оно и оказалось. День за днем выслеживали банду работники угрозыска. Четверо из них погибло на станции Степная в перестрелке, но на их место встали другие, продолжая затягивать петлю вокруг преступников.

Выяснилось, что в Ростове, Батайске, селе Койсуге и других населенных пунктах Ростовского округа действует несколько шаек: «Степные дьяволы», возглавляемые садистом Василием Бессмертным, «Червонные тузы» и другие.

Бандиты наводили ужас на местных жителей, терроризировали их. В район, где они скрывались после набегов, был направлен специальный отряд донской милиции. Он состоял из работников уголовного розыска, конных и пеших милиционеров. Руководил отрядом И. Н. Художников.

От граждан ему стали известны некоторые притоны бандитов. Но далеко не все. Действовать приходилось с осторожностью и изобретательностью. Не смерть страшила работников милиции, хотя она все время ходила рядом. Гораздо страшнее было сорвать операцию, дать возможность бандитам скрыться и вновь продолжать свои злодеяния.

Операция прошла успешно. Отрядом милиции была схвачена часть отъявленных бандитов из шаек Бессмертного, оперировавших в районе Батайска, Койсуга, Кущевки и Степной. Было арестовано 20 скупщиков краденого и укрывателей преступников.

6 декабря был задержан помощник Бессмертного Степан Железняк, а спустя два дня арестовали крупных бандитов — Чеботарева (Дикарь), Потия (Ленчевский), Евтушенко (Шинкарь) и других. И хотя в то время не удалось полностью ликвидировать банду Бессмертного и схватить самого вожака, ее активность явно пошла на убыль. Окончательно банда была уничтожена несколько позднее.

Донисполком высоко оценил деятельность угрозыска. В приказе отдела управления исполкома тов. Художникову и его помощнику тов. Михайлову «за успешную борьбу с преступным элементом и умелую постановку розыскного дела» была объявлена благодарность[1].

Под пулями бандитов.

В конце 1922 и начале 1923 года в уголовном розыске была проведена большая работа по чистке и доукомплектованию аппарата. Преследовала она цель укрепления органов милиции, дальнейшего повышения их боевитости.

Работа эта проводилась комиссией в составе И. Н. Художникова, А. Е. Васильева, Г. В. Черепахина, С. Ф. Васильченко и других испытанных большевиков. В результате чистки те из работников, которые хотя бы в чем-то себя скомпрометировали, были уволены из Донугро. Им на смену по путевкам партийных органов пришли коммунисты.

Как исключение принимали на работу в угрозыск и беспартийных. Они должны были представить рекомендации двух коммунистов.

Розыскной аппарат пополнился людьми, преданными революции, готовыми отдать ей все свои силы и жизнь. Но без сколько-нибудь достаточного опыта. Его надлежало приобретать в ходе самой работы, в повседневной жизни. Неудивительно поэтому, что процент раскрываемости преступлений на первых порах был невысок. Другими словами, свыше половины преступников безнаказанно уходило от справедливого возмездия.

Надо было поднимать на укрепление порядка всю общественность.

Донисполком в январе 1923 года объявил месячник борьбы с уголовным бандитизмом. В решении по этому поводу говорилось:

«...В целях ликвидации уголовного бандитизма в городе Ростове-Нахичевани-на-Дону, угрожающего общественному порядку и безопасности, Донком постановляет: 1. Месячный период с 21 января 1923 г. считать ударным месяцем по развитию напряженной борьбы и беспощадного подавления уголовного бандитизма. 2. Органы ДонОГПУ, уголовный розыск и милиция совместными опердействиями должны проводить работу по ликвидации бандитизма. 3. Начальнику гарнизона увеличить число патрулей. 4. Милиции взять под охрану окраины города, на случай срочных действий иметь наготове необходимые конные резервы и транспортные средства. 5. Уголовному розыску выделить боевые группы по борьбе с уголовным бандитизмом...».

К ликвидации бандитизма были привлечены воинские части. Общее руководство действиями возлагалось на ДонОГПУ.

В районы, где предполагались базы бандитских шаек, были направлены вооруженные отряды. В городе и днем и ночью патрулировали конные и пешие наряды милиции. Производились облавы, был разгромлен ряд притонов.

К борьбе с бандитизмом привлекали общественность, коммунистов и комсомольцев. С их помощью было выявлено немало крупных уголовников, спекулянтов, грабителей. В эти дни закончила бесславное существование нашумевшая в свое время банда Чернышева и Лапшина. На ее счету числились ограбления с подкопом магазина «Донсоюза», мануфактурного магазина на Московской улице, похищение крупных средств из сейфа Первого общества взаимокредита, кража в госпитале, изготовление фальшивых денег и многое другое.

В доме № 81 по 10-й линии, в квартире некоего Третьякова, сотрудники ОГПУ Г. И. Мышанский, Ф. А. Есько и другие выследили главаря нескольких бандитских шаек, оперировавших в Ростове, области и на Кавказе, — Павла Дзебенко по кличке Пашка-фараон. Пять лет он безнаказанно бесчинствовал, каждый раз пряча концы в воду. За ним числилось много грабежей и убийств. Наиболее крупными из них были ограбления двух кожевенных заводов, двух постоялых дворов, а также кооперативного магазина. Однажды он уже чуть не попал в руки милиции, но, тяжело ранив работника уголовного розыска Емельяна Арсентьевича Хаемджиева[2], скрылся.

После долгих розысков опасный преступник оказался в капкане. При задержании он оказал вооруженное сопротивление, но на сей раз уже не ушел.

Одновременно с арестом Дзебенко работники милиции нанесли удар и по его шайкам, ликвидировали банду «Тушканчик», оперировавшую в Новочеркасске, Шахтах, и другие. За ней числилось около двадцати грабежей и десяти убийств.

В самом Ростове были выловлены банды «Белые маски», «Обезьянки», «Орех» общей численностью 35 человек.

Летом того же года был завершен разгром бандитской шайки Василия Бессмертного. В руки милиции попала его сожительница, Мария Чирва, также повинная во многих преступлениях. Затем в десяти километрах от Батайска, на бахчах, был настигнут его ближайший помощник Петр Синица. Схватить живым его, правда, не удалось: он был убит в перестрелке. Теперь главарь со страхом ожидал и своего конца. Он наступил 21 июля. Остатки банды были окружены, Бессмертный убит, а остальные схвачены.

Докладывая об этом в окружной отдел милиции, начальник 4-го района милиции П. В. Самойлов назвал отличившихся при разгроме банды: А. А. Лесникова, И. Е. Мартынова, А. П. Ралье и многих других оперработников.

Трудящиеся Батайска устроили митинг, на котором выразили горячую благодарность сотруднику ОГПУ железнодорожной станции Батайск П. Е. Сердюку, начальнику Ростовской окружной милиции А. М. Поспелову, начальнику окружного угрозыска П. Ф. Рыженко за успешную борьбу с бандитизмом[3].

Вслед за ликвидацией банды Бессмертного силами ОГПУ, уголовного розыска, резерва Доноблмилиции и отрядов ЧОНа в конце февраля 1924 года была ликвидирована крупная банда Андриянова, Кисляка и Кисилева, оперировавшая в сальских степях.

Эта банда в течение трех лет укрывалась под крылышком кулаков. Преступники грабили крестьян, уничтожали то, что не могли взять с собой, зверски расправлялись с партийными и советскими работниками.

В апреле 1923 года они ворвались в дом председателя исполкома хутора Харитонова, его убили, а дочь изнасиловали. Вскоре они же зарубили члена Сальского окрисполкома Скибу.

Бандиты замучили активиста станицы Баклановской Ляшенко. А спустя некоторое время в одном из хуторов Больше-Дербейского улуса, Калмыцкой автономной области (теперь республики), убили пять крестьян-калмыков.

В разработке плана ликвидации банды и в его осуществлении активное участие принимали начальник уголовного розыска И. Н. Художников, сотрудник ОГПУ Г. И. Мышанский, а также другие сотрудники ОГПУ, уголовного розыска и милиции области и Сальского округа. Главарь банды Андриянов и некоторые его приспешники были убиты. Остальные схвачены, предстали перед судом и понесли заслуженную кару.

С разгромом банды Андриянова сельская местность Донской области была очищена от крупных уголовных банд. Но оставались еще мелкие. В целях полной ликвидации бандитизма по постановлению Донисполкома была создана специальная комиссия в составе начальника ДонОГПУ Ф. М. Зявкина, начальника Доноблмилиции М. В. Зиновьева и начальника Доноблугро И. Н. Художникова. В помощь уголовному розыску при ОГПУ была создана специальная группа, в которую вошли Г. И. Мышанский, Ф. А. Ясько и другие чекисты.

Объединенными силами сотрудники милиции провели несколько облав на окраинах города, где располагались притоны. При этом было задержано около шестидесяти бандитов.

31 марта 1924 года были произведены аресты социально-паразитических элементов, наводнивших к тому времени Ростов и Нахичевань. К ним относились злостные спекулянты, авантюристы, шулеры. Они осложняли и без того тяжелое хозяйственное положение, препятствовали нормализации жизни трудящихся.

Арестовано было до трехсот человек, часть из них с серьезным уголовным прошлым. Попали за решетку владельцы «веселых» погребков «Гром», «Конкордия», «Нирванна».

Конечно, такие операции нередко были сопряжены со смертельным риском. Озверевшие бандиты, прижатые к стенке, не останавливались ни перед чем. Вот что читаем мы на страницах газеты «Трудовой Дон» тех дней:

«2 января 1924 г. в 8 часов вечера на Мало-Садовой улице между Крепостным и Покровским переулками (в нескольких метрах от 3-го отделения милиции г. Ростова-на-Дону) милиционерами была завязана перестрелка с десятью неизвестными бандитами. В результате милиционер 3-го отделения Куц был ранен».

И далее:

«Убит милиционер Синегубов».

В других номерах мы находим сообщения об убийстве милиционера Филиппова, нападении на двух милиционеров в нахичеванских дачах.

Вот еще некоторые происшествия тех дней, которые свидетельствуют о том, насколько острой была борьба с бандитизмом. В момент слушания в областном суде дела бандита «Орехова» в помещении суда и около него собралось немало уголовников. Милиция внезапно произвела облаву и арестовала 38 человек. Преступники оказали вооруженное сопротивление.

6 июля 1924 года бандиты убили начальника отдела Областного управления угрозыска Николая Петровича Мачулина, человека беспредельно верного долгу, мужественного, непоколебимого. Свой трудовой путь он начал в одной из ростовских типографий. Сражался на фронтах Гражданской войны, участвовал в освобождении от деникинцев Новороссийска, воевал против белополяков.

После окончания войны Н. П. Мачулин работал в органах ВЧК на Тереке, в Нижнем Новгороде (город Горький), на Дону. С октября 1922 года был переведен в областной уголовный розыск. На его счету ряд сложных операций, поимка многих опасных преступников.

20 февраля 1924 года при задержании бандитской шайки, пытавшейся ограбить кассира одного из крупных магазинов Ростова, Н. П. Мачулина ранили в ногу. Бандиты замыслили расправиться с активным бойцом милиции. Выследили Мачулина, когда он шел по Державинскому переулку, направляясь к Дону. На углу Верхне-Бульварной улицы к нему подскочили два бандита и четырежды выстрелили в грудь.

Враги рассчитывали запугать работников милиции, заставить их отступиться. Но они просчитались. На похоронах Н. П. Мачулина его товарищи по работе дали клятву не щадить сил и самой жизни, чтобы до конца искоренить бандитизм. На это были подняты все силы. Вскоре группа работников ОГПУ, которую возглавлял Г. И. Мышанский, напала на след некоего Андрея Матвеева и его подручных. Милиция подоспела как раз в тот момент, когда бандиты на пароходе имени Дзержинского, следовавшем из Азова в Таганрог, пытались ограбить двух кассиров, которые везли крупные суммы денег.

Сам Матвеев, по кличке Рейка, и трое его пособников были убиты в перестрелке. За Матвеевым числилось до тридцати убийств, в том числе злодейская расправа с Н. П. Мачулиным.

Милиция и чекисты нащупали следы главаря бандитских шаек Медика (Ивана Менникова, как выяснилось впоследствии). Он с десятью бандитами был схвачен на одной из квартир в Нахичевани. При этом было изъято 22 револьвера, 5 бомб и большое количество патронов.

После ареста Медика, работники ОГПУ, уголовного розыска и милиции выловили еще свыше ста его соучастников. Бандитизму был нанесен сокрушающий удар.

«Запечатлела своей кровью».

Отгремела Гражданская война. Воины Красной Армии возвращались к мирному труду. Новые задачи вставали перед советской милицией. Выполнив свой долг по защите революционного порядка в стране, она должна была теперь активно участвовать в строительстве нового общества.

С переходом к мирному строительству штабы районных, уездных, окружных и областных объединений были преобразованы в управления, и милиция из воинских подразделений превратилась в административный орган. На нее, помимо охраны общественного порядка, была возложена обязанность проводить в жизнь законы и постановления центральных и местных органов Советской власти, вести разнообразную профилактическую, разъяснительную работу. Это требовало улучшения подготовки командного и всего личного состава милиции, вооружения его разносторонними знаниями. Встал вопрос об учреждении милицейских учебных заведений.

В Ростове были открыты краткосрочные курсы командного состава милиции Донской области. На них обучалось 80 человек. 27 ноября 1921 года состоялся первый выпуск. Как явствует из докладной записки управления милиции Донисполкому,

«курсанты на испытаниях дали прекрасные результаты знаний изучаемого ими материала».

Для подготовки и переподготовки милиционеров при окружных и городских отделениях милиции были созданы резервные учебные команды по 150 человек в каждой. Срок обучения был небольшой — три недели. Выпустив одних слушателей, курсы набирали новую группу.

Так было положено начало систематической учебе милицейских кадров Донской области.

Важность этой учебы диктовалась и тем, что изменились формы и методы борьбы с преступниками. Порою, чтобы разоблачить их, требовались не только обширные познания, опыт, но и революционное чутье. С переходом к новой экономической политике в стране оживились капиталистические элементы, все чаще стали иметь место взяточничество, мошенничество, организация дутых предприятий. Следствием войн явилась угрожающая детская беспризорность, а с нею и преступность. Добавьте к этому оставшиеся в наследство от капитализма проституцию, наркоманию, профессиональное нищенство — и вам станет ясно, сколь разнообразные дела были возложены на милицию.

Особое внимание было уделено железнодорожному транспорту, где требовалось твердой рукой навести порядок, ликвидировать анархию, засилье мешочников. В аппарате железнодорожной милиции создали специальные отделения охраны общественного порядка. Они проделали большую работу, помогли наладить четкое движение поездов, поставили заслон спекулянтам.

В июле 1921 года в составе управления донской милиции была организована промышленная милиция для охраны фабрик, заводов, рудников области. Это имело благоприятные последствия: сразу же резко сократились кражи государственного имущества.

Большую роль в укреплении милиции, повышении ее боеспособности сыграло введение Института политических комиссаров. Положение «О комиссарах и помощниках начальников по политчасти в рабоче-крестьянской советской милиции» было утверждено Народным Комиссариатом внутренних дел республики в июне 1921 года.

Помощники начальников управлений милиции по политической части и политруки отделов милиции назначались из числа наиболее грамотных коммунистов. Им предоставлялось право контроля за деятельностью личного состава милиции и наблюдения за претворением в жизнь распоряжений органов Советской власти. Но главное, чем они должны были заниматься, — это политико-воспитательной работой среди сотрудников милиции. Политработники в милиции призваны были стать продолжателями славных дел комиссаров армейских частей.

Одним из первых организаторов политорганов в милиции Ростова был Павел Иванович Воробьев — рабочий, член Коммунистической партии с 1919 года. В годы белогвардейского засилья на Дону он участвовал в подпольной борьбе, с установлением Советской власти стал членом боевой дружины по охране порядка в городе, затем милиционером. В первом отделении милиции Ростова создал партийную ячейку и был избран ее секретарем.

Как инициативного организатора, опытного воспитателя, его выдвинули секретарем бюро объединенных партийных ячеек при управлении Донской областной милиции. Он активно участвовал в создании и укреплении городской, водной и железнодорожной милиции, организовал разностороннюю работу с кадрами. Работая военнополитическим комиссаром управления милиции Ростова, он все свои силы, опыт, знания отдавал воспитанию коллектива.

В докладе о деятельности политсекретариата Донской областной милиции за октябрь — декабрь 1921 года мы находим сведения о партийной прослойке в милицейских рядах. Среди командного состава насчитывалось всего 38 коммунистов, среди рядового — 91. И это на всю область! Нетрудно представить, какая большая ответственность ложилась на плечи политического аппарата.

В начале декабря 1921 года в Ростове состоялся областной съезд начальников окружных отделов милиции, помощников по политчасти и начальников отделений угрозыска. Его участники заслушали информационный доклад о деятельности политсекретариата областной милиции. В принятой резолюции говорилось:

«...Милиция, находясь в исключительно тяжелом положении, все же доказала свое право на признание ее истинно революционной силой, запечатлела своей кровью преданность рабоче-крестьянской власти в борьбе с великим множеством контрреволюционных банд всех оттенков».

Участники съезда подчеркнули, что в становлении милиции как надежной защитницы революционного права и порядка большую роль сыграл ее политический аппарат, воспитавший немало закаленных бойцов.

Многим известно имя одного из героев Гражданской войны, впоследствии видного военачальника, генерала армии Иосифа Родионовича Апанасенко. После Октября он был организатором первых партизанских отрядов, в годы Великой Отечественной войны командовал крупными соединениями. Но далеко не все знают, что И. Р. Апанасенко после Гражданской войны многое сделал для укрепления органов милиции Юго-Востока России, что под его руководством было уничтожено немало кулацких банд.

В городе Пятигорске, в Терской губернской милиции, работал сподвижник Ивана Кочубея комиссар 3-й Кубанской кавалерийской дивизии Василий Петрович Кандыбин. В работу милиции он внес революционную страсть, неуемную жажду дела, умение заражать своей энергией окружающих. Многие годы работал Кандыбин в органах милиции Ставрополья и Кубани, щедро отдавал личному составу свой опыт и знания.

С первых дней войны с немецким фашизмом он на фронте. Как всегда, впереди, как всегда, там, где приходится туго. В начале 1943 года был тяжело ранен, скончался и похоронен в Ростове.

Милицию Владикавказской (ныне Северо-Кавказской) железной дороги за время ее существования с 1920 года по 1922 год возглавлял активный участник партизанской борьбы в деникинском тылу, член ингушского ревкома Эглау Тагиевич Чабиев. Коммунист с 1918 года, опытный организатор, он многое сделал для укрепления кадров железнодорожной милиции, наведения порядка на магистрали.

Следует вспомнить также К. Ф. Булаткина, руководившего некоторое время ростовской окружной милицией. В годы Гражданской войны он командовал кавалерийскими частями и в милицию был направлен по рекомендации С. М. Буденного и К. Е. Ворошилова.

Многим, очевидно, известно имя славного большевика-подпольщика, деятельного партийного работника Андрея Ефремовича Васильева-Шмидта. О его революционной деятельности в Таганроге, а также на румынском фронте во время первой мировой войны, затем в Ростове и других районах Северного Кавказа в 1918—1919 годах написано немало[4]. Но о его работе в органах ДонЧК и милиции Донской области, к сожалению, известно значительно меньше.

Когда в январе 1920 года Ростов был освобожден от белых и большевики вышли из подполья, Васильев-Шмидт был назначен помощником коменданта Ростова. Он создавал для поддержания порядка в городе рабочие боевые дружины, которые впоследствии стали основным ядром ростовской милиции. В городе оставалось немало не успевших бежать белогвардейцев. Бесчинствовали преступные элементы. Надо было железной рукой наводить порядок, а заодно непрерывно вести чистку дружин, в которые проникали уголовники.

Спустя несколько месяцев Андрея Ефремовича направили в ДонЧК, поручили организацию работы донского уголовного розыска. В протоколе заседания коллегии ДонЧК от 20 декабря 1920 года по этому поводу говорится:

«Обязать уголовный розыск поставить работу так, чтобы она протекала в тесном контакте с уполномоченным ДонЧК (Васильевым-Шмидтом. — Г. А.), для чего угрозыску выполнять все оперативные задания, данные ДонЧК через уполномоченного, а последнему руководить угрозыском как политически, а также организационно до полного его восстановления...».

С марта по июль 1922 года А. Е. Васильев-Шмидт работал в должности заместителя заведующего отделом управления Донисполкома, в ведении которого тогда находились милиция и уголовный розыск. Затем он по решению партийных и советских органов Донской области был направлен в аппарат областной милиции начальником политсекретариата и комиссаром.

Это был год, когда по стране прокатился призыв Председателя ВЦИК М. И. Калинина: «Учись, милиционер!». Учиться надо было так, чтобы стать надежной опорой трудящихся, сознательным защитником завоеваний Октября. Выступая на I Всероссийском съезде начальников милиции в марте 1922 года, М. И. Калинин горячо говорил, насколько важно воспитать милиционера, сделать его знающим, преданным своему делу работником.

Из напутствия Всероссийского старосты вытекала одна из главных задач политаппарата донской милиции, и к ее выполнению А. Е. Васильев-Шмидт приложил немало усилий.

В декабре 1922 года Народный Комиссариат внутренних дел РСФСР издал приказ об организации милицейских школ для среднего командного состава. Одну из них намечалось создать в Ростове. Однако из-за целого ряда затруднений школа открылась только во второй половине 1923 года и не в Ростове, а в Новочеркасске. А. Е. Васильев-Шмидт вначале как политический комиссар, а затем как начальник Донской областной милиции проявил много энергии, настойчивости, чтобы наладить работу школы. За годы своего существования (в предвоенном 1940 году состоялся 16-й выпуск) она дала милиции сотни высококвалифицированных специалистов.

Сразу же после утверждения Советской власти на Дону перед милицией встали две основные задачи. Первая — ликвидация бандитизма, уголовных преступлений, охрана порядка и спокойствия в городах и станицах Дона. Вторая — административная работа: борьба с антисанитарией, эпидемиями, самогоноварением, наблюдение за выполнением торговцами своих финансовых обязательств, контроль за соблюдением советского законодательства.

Это были нелегкие обязанности: и потому что материально милиция была плохо обеспечена, и потому что в ее составе встречались несознательные, малоустойчивые элементы. Поэтому в планах работы политаппарата милиции Донской области, которым руководил А. Е. Васильев-Шмидт, отводилось большое внимание вопросам повышения дисциплины, усиления творческой активности личного состава, укрепления милицейских кадров.

Надо сказать, что А. Е. Васильев-Шмидт как коммунист считал себя обязанным во всем, всегда быть активным проводником идей партии. Не считаясь со временем, отдыхом, он выступал на собраниях, встречался с трудящимися, проявлял жгучий интерес ко всем явлениям общественной жизни.

Сохранились некоторые документы, которые ярко характеризуют А. Е. Васильева-Шмидта с этой стороны. Аптечным работникам он помогал организовать вечер-концерт. Выступал перед призывниками на Ростовском сборном пункте с докладом. В городском партийном клубе читал лекции об Октябрьской революции на Дону. Ни одно из дел он не считал малым, если оно в той или иной мере служило воспитанию человека.

Когда в 1924 году Донская область была реорганизована и вошла в состав Северо-Кавказского края, Васильев-Шмидт перешел на партийно-советскую работу и еще долгие годы отдавал свой организаторский талант службе народу, строительству и укреплению нового социалистического строя.

Осуществление больших задач, стоящих перед милицией, требовало оказания ей постоянной разносторонней помощи. По призыву советских органов над отделениями, частями и школой милиции взяли шефство коллективы учреждений, организаций, фабрик, заводов, городов области.

Эта связь носила деловой, творческий характер. На службу в милицию пришли лучшие представители производственных коллективов. Ей была оказана действенная помощь в налаживании политико-воспитательной работы. Партийная прослойка в донской милиции к 1924 году составила уже 14 %. Для того времени это было немало.

* * *

Много лет минуло с той бурной поры. Сейчас мы обращаем свой взор к тем, кто в невероятно трудных условиях создавал и защищал наше государство — первое в мире государство рабочих и крестьян. Их жизнь, борьба, труд будут вечно служить ярким примером молодому поколению.

В. БЕЛОВ. КОГДА ЗВЕНЕЛИ КЛИНКИ. ЗА ВЛАСТЬ СОВЕТОВ.

КОГДА ЗВЕНЕЛИ КЛИНКИ.

1.

Первый день февраля 1920 года порадовал вешенцев солнцем и теплом. Еще накануне дул злой «астраханец», а тут снег осел и набряк талой водой. Обнажились непривычными чернотинами камышовые крыши, обильно потекли скользкие прозрачные сосульки.

— Гляди-ка, братцы, весна да и только! — удивленно и радостно воскликнул молодой чоновец, оглядывая с колокольни лежащую внизу станицу.

— Погоди, зима еще возьмет свое, — рассудительно отозвался другой. — Морозы еще так залютуют, что ой-ой!.. Ты помнишь...

Но в это время раздался взволнованный голос третьего:

— Едут! Вон они! За Базки глядите!

— Постой. Что-то мало их. Как бы не банда какая заблудшая...

— Что ты! Они ж еще не все показались из-за лесочка. Видишь, и знамя вон впереди.

— Да, пожалуй, они. Ну-ка, Сенька, мигом вниз — сообщи всем!

Через полчаса дивизион кавалеристов, перейдя через Дон, уже поднимался на высокий берег. В сопровождении оравы возбужденно галдящих мальчишек он вошел в станицу. Какие только взгляды не ощущали на себе красные конники, пока добрались до станичной площади!.. Приветливые, как бы говорящие с облегчением: «Дождались... Теперь бандам конец...» Равнодушные: нам, дескать, все одно, кто наверху, кто внизу — мы как-нибудь посередке... Откровенно враждебные, ненавидящие: «Дорвалась голь лапотная до власти — хорошего не жди».

На площади конников встретили руководители местной власти: председатель ревкома, военный комиссар округа, секретарь комсомольской ячейки, представитель продкомитета. Командир дивизиона, чернявый подвижной военный с маузером на боку, привстав на стременах, подал команду:

— Смир-рно!

Затем повернул коня и четким голосом отчеканил:

— Товарищ председатель ревкома! Кавалерийский дивизион в двести сабель прибыл в ваше распоряжение для выполнения заданий по борьбе с бандитизмом. Больных и раненых нет. Люди чувствуют себя хорошо. Командир дивизиона Воронин.

— Здравствуйте, товарищи красноармейцы!

— Здрас-те! — громко раздалось в ответ. Над церковью вспыхнуло и затрепетало голубиное облако.

Когда конники спешились и разбрелись по площади, председатель ревкома сообщил Воронину о том, что на вечер назначен митинг в честь прибытия дивизиона.

— Во сколько и где? — уточнил тот.

— В нашем клубе. Как стемнеет, так и начнем собираться.

— Ясно.

— Ну а теперь прошу в ревком. Есть особый разговор.

Отдав необходимые распоряжения, Воронин пошел вслед за председателем.

— Иван Николаевич, кажется?

— Точно так, — ответил Воронин.

— Так вот, Иван Николаевич... — Председатель подошел к сейфу, открыл его, достал какую-то бумагу. — Получено письмо из Донкома со ссылкой на указание Владимира Ильича Ленина. Воинским формированиям на местах предписывается выделить необходимое число людей для укрепления народной милиции. Давно и нам пора создать свое окружное управление. Дел невпроворот.

— Мне говорили об этом в Ростове, — вставил Воронин.

— Знаю, вот и давай вместе посидим над каждой кандидатурой. Вы-то людей, наверное, знаете.

Воронин задумчиво улыбнулся:

— Как-никак, с восемнадцатого со многими бок о бок...

— Добре. Нам потребуется человек около двадцати для начала. Но таких, чтоб каждый стоил десятерых.

— Ясно.

— Садись. Будем кумекать.

2.

Иван Блохин, стройный худощавый паренек в длиннополой кавалерийской шинели и шишковатой буденовке ходил по станице, выискивал себе жилье. Сам он был из калининских крестьян. Расспросы и поиски привели его в крепкий добротный дом бывшего богатея, майора в отставке Филимонова, имевшего в свое время мельницу и маслобойню. Как только в Вешенской провозгласили Советскую власть, Филимонов исчез, а в доме поселился иногородний — Иван Ильич Шапошников, пожилой кряжистый мужик с необыкновенно ловкими, женской хватки руками. Иван Ильич портняжил, зарабатывал по тем временам сносно. Но лишняя копейка в доме, как известно, никогда не помешает, и потому, конечно, он не против был бы заполучить себе квартиранта. Иван Ильич раздумывал недолго:

— Занимай, солдат, вот этот флигелек во дворе и считай, что тебе повезло. Никто тебе тут не помешает, будешь себе хозяином. Только насчет баб чтоб, значит, того...

— Ну что вы, — смущенно заулыбался Иван. — Я по этой части не мастак. Ростом не вышел.

— Не зарекайся, парень. А коня в сарай ставь. Места хватит. Экой он у тебя лысый.

— Красавец, — ласково потрепал коня Иван. — Мальчиком назвал. Он у меня пулями вражьими меченый.

— Ну ладно, управляйся да заходь в хату повечеряем чем бог послал.

За ужином Иван Ильич стал расспрашивать Блохина о том, где воевать пришлось, под чьим началом служил.

— Первая Конная, у Семена Михайловича Буденного, — с гордостью сказал Иван, ничуть не сомневаясь, что о том и о другом наслышан не только собеседник, но и весь белый свет.

— Самого-то приходилось видать?

— А как же? Вот как вас сейчас.

— Но-о?.. Без всякого-якого?

— Как есть. Я вторым номером в пулеметном расчете состоял. В двадцать шестом кавполку. Да-а... Стояли мы, значит, под Царицыном. Как сейчас помню, Семен Михайлович объезжал позиции. Жарища, духота, солнце, как вот эта сковорода с салом. Только что не шкворчит. Перед самым обедом глядим — подъезжает. Мы, конечно, во фронт, честь по чести...

— Ишь ты, как перед енералом, — удивился Иван Ильич.

— Ха!.. Генерал... Он сто очков вперед любому генералу даст. На коне, как влитой, хоть памятник с него рисуй. Усищи — во! Рука не иначе как железная. Ка-ак рубанет — ух!.. Ни один генерал не устоит.

— Ну-ну, что дале было?

— А дале было так. «Как, хлопцы, дела? — спрашивает. — Сыты ли, напиты ли?». — «Все вроде в порядке, товарищ командарм».

«Стрелять еще не разучились?» — спрашивает, а сам усмехается в усы.

Мой первый номер, Афанасьев Павел Иванович, даже обиделся.

«Такого, — говорит, — у нас не бывает, товарищ командующий. А ежели сумнение имеется, нетрудно проверить...».

Подкрутил Семен Михайлович смоляной ус, степенно отвечает:

«В первом номере сомневаться грешно. Иначе мне надо было б по домам всех пулеметчиков распустить. А вот как второй номер работает, признаюсь, хотелось бы взглянуть».

Подает он коробок спичечный своему адъютанту, подмигивает.

«На пятьдесят саженей поставь... Или, может, много?» — Оборачивается ко мне и глядит лукаво. «Ставьте, — отвечаю, — на все сто».

Вижу, удивился, но виду не показывает. Только обронил, как бы для себя: «Ну-ну...».

Прилаживаю я своего «максимку» на тачанке, планку прицельную на двести метров устанавливаю. Думаю: не переборщил ли я со ста саженями? Коробку-то еле-еле видно. А ведь надо ее, окаянную, не больше чем с первой-второй очереди срезать. Иначе — никакого впечатления. Поправляю ленту, прицеливаюсь и р-раз!.. Как не бывало коробки.

Иван Ильич недоверчиво кивает головой:

— Без всякого-якого?

— Факт. Похвалил меня при всех тогда Семен Михайлович. Говорит: «С такими орлами никакой враг нам не страшен».

И верилось и не верилось Ивану Ильичу, но после этого рассказа стал он уважительно смотреть на своего квартиранта.

3.

— Ну так что, тезка, надумал? — Иван Николаевич выжидательно посмотрел на Блохина.

— Да что мне думать, товарищ командир? — отозвался тот. — Раз для революции такое дело нужно, значит, думать нечего. Пишите меня в милицию.

Воронин поправил портупею, мягко сказал:

— Видишь ли, в чем дело, Блохин. Ты человек беспартийный и волен отказаться. Я признаю в данном случае личное желание. Тут, как в разведке, требуется добровольное согласие. Работа предстоит исключительно опасная. Без преувеличения скажу: пока не выловим всех бандитов, каждый день смерть за плечами будет стоять. А так может пройти и год и два, а может, и больше. Ясно?

— Ясно, товарищ командир, — по-строевому ответил Блохин и, помолчав, совсем другим, домашним тоном добавил: — Два года мы с вами рядом со смертью ходили. Неужто сейчас ее испугаемся?

— Ну что ж, я не сомневался. Значит, будем оформлять. Можешь идти...

Так Иван Блохин стал рядовым милиционером Верхнедонского управления народной милиции. Инструктажи, знакомство с населением станиц и хуторов Верхнего Дона, учеба, бессонные ночные дежурства, беспокойная милицейская служба...

А бандиты пока не появлялись. Видно, прослышали, что в Вешенской стоит большой воинский гарнизон. Положение казалось устойчивым, прочным, и никто не догадывался, что назревают чрезвычайные события.

4.

Днем со степи тянуло медовым запахом цветущего разнотравья. Над белоснежными садами гудели пчелиные семьи. Все теплее становились лунные ночи.

В одну из таких ночей подле станичного кладбища, куда в сумерки никто никогда не забредал с добрыми намерениями, встретились двое. Высокий, в военной форме, говорил приглушенным, но властным голосом:

— Выметите у него все подчистую. До единого зернышка, чтоб и понюхать нечего было. Но тогда только, когда он будет в эскадроне. Не то — несдобровать вам. Характер у него дурной. Поняли?

— Известное дело, — отвечал собеседник, одетый, как многие станичники, в холщовую рубашку навыпуск и плисовые штаны.

— И тогда он сам окажется у нас в руках. Как миленький на пузе приползет. Да!... Кто там дома окажется, сошлитесь на приказ лично председателя продкомитета Мурзова. Считайте это своим главным заданием. Понятно?

— Чего проще...

Поговорив еще немного, заговорщики разошлись. Через минуту их тени растворились в сумеречном свете лунной ночи.

...Эскадрон Фомина располагался в нижней части станицы, и чтобы добраться к нему, надо было проехать через центр, мимо окрисполкома, управления милиции, продкомитета. Но Фомину сегодня не хотелось никого видеть, и он потянул повод вправо, чтобы объехать центр поверху. И тут, на углу, он чуть было не наскочил на своего приятеля Мельникова, который работал в Совете.

— Тю на тебя! — отпрянул с дороги Мельников. — Ты что на людей не смотришь?

— Люди, — сквозь зубы процедил Фомин. — Таких людей, как ты с этими... — он неопределенно махнул рукой, — к стенке надо.

— Да что случилось? — изумился Мельников и, видя, что Фомин поднимает плеть, чтобы стегнуть коня, ухватился за чембур. — Ты можешь по-человечески объяснить?

— А то... — наклонился Фомин и зашипел, наливаясь злобой: — Вчера ваши продотрядчики у моего батьки все забрали, что было. Жрать нечего.

— Постой, постой! Я-то причем тут? Первый раз слышу. Если б знал, что ж я — не предупредил бы тебя, что ли? Я друзей не забываю. Это наверняка установка Мурзова.

— Ладно, я ему, собаке, припомню... — Фомин грязно выругался и, чуть не сбив Мельникова с ног, галопом помчался посреди улицы.

Несколько дней командир эскадрона ходил чернее тучи. Никто не мог к нему подступиться. До революции Фомин был казачьим есаулом и унаследовал от старой армии суровое обращение с подчиненными. Высокий, статный, подтянутый, он не прощал никому расхлябанности и своеволия. Казакам это нравилось, дисциплина в эскадроне держалась строгой. Многим по душе было то, что Фомин сам из здешних, истинный казак. Большинство знало его с детства и готово было с большей охотой подчиняться его суровой и подчас угнетающей требовательности, чем идти под начало пусть самого рас-хорошего иногороднего.

Все это, конечно, знал Фомин и в его горячей голове, рождавшей множество планов мести Советам, крепла уверенность, что за ним пойдет весь эскадрон. Его страсти подогревались все возрастающей внутренней неудовлетворенностью происшедшими на Дону переменами. «Все сравнялись: бедные и богатые, сильные и слабые, умные и дураки», — с неудовольствием думал он, ища и не находя пока выхода из создавшегося положения. Тесно связанный до революции с офицерской элитой, он лишь по случайной иронии судьбы, спасая жизнь, попал в красные. Крепко досталось ему и от отца, довольно зажиточного станичника. Вчерашний случай переполнил чашу терпения.

— Подымай народ, — твердил отец, сидя за столом и расплескивая пьяными руками самогон. — Подымай казаков. У тебя сила, сынок, — три сотни сабель!.. Да будь я помоложе, эх! Атаманом Войска Донского стал бы, не меньше. Благословляю на ратный подвиг, сынок. Иди.

Ночью Фомин-младший не сомкнул глаз. Постель горела под его тяжелым пылающим телом. Стакан за стаканом он пил хлебный квас. К утру пришло решение: «Отец прав. Надо действовать. Была не была...».

5.

Комиссар окрвоенкомата Шахаев — рослый плотный казак, сосредоточенно размышляет над тем, что поведал ему Воронин.

— Значит, у тебя никаких сомнений нет?

— Нет, — сухо подтверждает Воронин. — Чем быстрее мы его изолируем, тем лучше будет для всех, в том числе и для самого Фомина.

Шахаев невесело улыбается:

— Как это тебе удалось прямо-таки на лету его подковать? Прирожденный ты чекист, да и только.

— Моей заслуги тут мало. Просто сказал один фоминовец, что затевается недоброе. А я лишь проанализировал некоторые дополнительные факты и сделал выводы.

— Что ж, давай разработаем план. Брать его в открытую нельзя... Влиянием он пользуется немалым, да и обвинений пока что мы не можем ему никаких предъявить.

— Да, тут надо с хитростью подойти. А что если попросить Ростов, чтоб его туда вызвали?

— Пожалуй, подходит. Составляй шифровку.

В тот же день шифрованная телеграмма была отправлена в Ростов.

Но дальнейшие события развивались не так, как было намечено. Когда Фомина пригласили к прямому проводу, он вначале растерялся. Кто и зачем мог его вызывать? Не связано ли это с его решимостью порвать с Советами? Но кому стали известны самые сокровенные планы? Неужели он своим поведением вызвал подозрение?..

Разговор с краевым центром поверг его в еще большую растерянность. Ему предлагалось немедленно сдать эскадрон и выехать в Ростов для получения нового назначения. Недвусмысленно упоминалось слово «повышение». У Фомина отлегло от сердца. На кой черт ему подставлять башку под удар, если все складывается пока наилучшим образом? Спокойно можно дослужиться до высокого чина, а там видно будет: Еще неизвестно, как сложится обстановка. Похоже, Советская власть не из слабачков.

Трудно сказать, что произошло бы дальше, если бы Фомин, сам того не зная, не был вовлечен в более крупную игру. Внутренняя контрреволюция искала и использовала малейшие возможности, чтобы навредить молодой Советской республике, подорвать ее устои. В разных концах страны плелись сети заговоров, вспыхивали мятежи, множилось число бандитских шаек, насчитывающих от двух-трех до двухсот-трехсот и более человек. Верхний Дон в ту пору, разумеется, не составлял исключения.

Мельников поджидал Фомина на крыльце.

— Здорово, бравый командир! — с суетливой шутливостью похлопал он по плечу Фомина. — Какие новости? Я слышал, тебя Ростов вызывал по телефону. Что-то случилось?

— Да вот, обещают повышение, — важничая, ответил Фомин. — Не знаю только еще, какое.

— Я тебе скажу, какое, — странным голосом произнес Мельников и воровато оглянулся.

— Ну-у? — недоверчиво и заинтересованно протянул Фомин. — Откуда ты знаешь?

— Я тебе скажу, где тебя ждет повышение, — многозначительно глянул Мельников. — В могиле, вот где. Понял? Дурак ты, Фомин, хоть и командуешь умными людьми.

— О чем ты? — оторопел Фомин.

— О том, дурья башка, что заманивают тебя в капкан. Хоп — и готово! Фомина нет. Хочешь верь, хочешь нет, но я то знаю точно... Отойдем-ка в сторонку. А то чего-то Блохин тут крутится. Ми-ли-и-ция, — процедил он презрительно. — Пошли, я тебе все расскажу.

Блохин тем временем подошел к знакомому часовому у входа в окрисполком. Поздоровавшись, спросил, показывая глазами на Фомина и Мельникова:

— О чем это они спорят?

— А черт их душу знает. О могиле будто толковали. А о какой — не ведаю. Слышал, Мельников Фомина дураком обозвал за то, что его обманывают, а он не понимает. А тот, видно, и не услышал, коль не смазал ему в ответ по роже.

Через некоторое время, проследив, в какую сторону поехал Фомин, Блохин ринулся к управлению, доложил Воронину:

— После разговора с Ростовом Фомин вроде бы повеселел. А после встречи с Мельниковым стал как в воду опущенный. Часовой передает, что Фомин даже на оскорбление не обиделся. Мельников уверял Фомина, что кто-то обманывает его.

— Коня! — громко приказал Воронин и выскочил на крыльцо. — Всем быть наготове. Пулемет к бою!

Однако было уже поздно. Как выяснилось впоследствии, Фомин поднял по тревоге свой эскадрон, построил его и объявил, что с ним хотят расправиться за то, что он защищает интересы казачества.

— Вам тоже несдобровать! — кричал он перед строем. — За то, что вы были в моем эскадроне, запрячут в тюрьму. Кто хочет пойти за мной в огонь и в воду, отходи вправо. Кто хочет оставить командира в трудную минуту, оставайтесь. Принуждать не буду.

Доверившись Фомину, многие казаки пошли за ним. Пошли навстречу своей неизбежной гибели, бесславному концу.

Неполный эскадрон на рысях ушел в сторону Базков, по пути зарубив приезжего уполномоченного краевого продкомитета. Правда, сабельный удар предназначался Мурзову, который шел по улице вместе с приезжим, но тому удалось вовремя перескочить через плетень.

Так образовалась банда Фомина, с которой пришлось немало повозиться окружному управлению милиции.

6.

Поступавшие донесения и сведения добровольных помощников милиции проясняли картину действий банды. Пряталась она в лесистой местности, называвшейся Войсковой Дубравой. Агенты Фомина ездили по хуторам и станицам, агитируя население поддерживать «борцов за казачество». Вначале они призывали молодых парней добровольно вступать в «отряд освободителей», но, когда увидели, что агитация не помогает, стали применять силу.

— Садись на коня — и с нами! — предлагали фоминовцы. — Не сядешь — голова с плеч долой.

Но и угрозы скоро перестали действовать. Молодежь старалась укрыться от бандитов. Население прятало от них продовольствие, лошадей, сообщало в милицию о месте их пребывания.

Грабежи, убийства партийных и советских активистов все больше и больше тревожили руководство округа и края. Из Ростова одна за другой летели телеграммы.

Имеющимися силами милиции и эскадрона, который стоял в Вешенской, невозможно было прочесать Войсковую Дубраву. Приходилось выжидать удобный случай, чтобы захватывать отдельные группы бандитов, выходившие из лесу на промысел. Но это далеко не всегда удавалось.

Однажды пришло сообщение из станицы Еланской о том, что убит милиционер Василий Толстов. Очевидцы рассказали подробности. Зная, что в станице, кроме председателя сельсовета и милиционера, никто не вооружен, человек десять бандитов заехало в Еланскую. Раздался выстрел, и один из бандитов свалился на дорогу. Второй выстрел завалил набок коня. Бандиты — врассыпную. Положили, попрятали за углами лошадей и стали постепенно окружать двор, откуда стреляли. Но вскоре услышали удаляющийся цокот копыт. В погоню помчались трое. Среди них — адъютант Фомина Толстов.

— Это ж мой племяш Васька! — дико заорал он. — Я его, гада, сам сниму. Не стрелять!

Погоня вымахнула за станицу. У бандитов кони были резвее. Не сумел ускакать Василий. Видя безвыходность своего положения, он натянул поводья, выхватил из ножен шашку и повернул коня навстречу Толстову. Клинки скрестились, выбив сноп искр. У бывшего офицера Толстова рука оказалась сильнее...

...И вот как-то в середине дня к управлению милиции подлетел на взмыленной лошади нарочный.

— Товарищ начальник! — вбежал он в кабинет Воронина. — Фомин в станице Еланской. Сколько пробудет, не знаю, но до вечера — наверняка.

Воронин лишь мельком взглянул на карту. Всю округу он уже успел изучить самолично на коне. Да, близко к станице незамеченными подойти трудно, ждать вечера рискованно — вдруг исчезнут.

— По коням, — приказал он и вскочил в седло.

У моста через Дон к ним присоединился, извещенный по телефону Ворониным, кавалерийский эскадрон. Сила была внушительной: больше двухсот конников, на четырех тачанках — «максимы», пять ручных пулеметов.

...Солнце уже сбросило жар, но пыль лезла в глаза и рот, сушила горло. Командиры распорядились рассредоточиться и охватить станицу кольцом. В это время издалека затарахтел пулемет.

— Шашки вон! Гало-о-пом! — раздалась команда.

Было видно, как из станицы вырвалось несколько всадников и помчалось в степь. Наперерез им с гиком и свистом понеслись наши конники.

Иван Блохин, захваченный азартом боя, старался вырваться вперед. Вот остался позади Василий Кондратьев, вот он почти сравнялся с командиром взвода Калмыковым. А это чья спина маячит впереди? Никак Семен Закутский? Да, это он...

Лишь одного бандита лишил жизни в этом бою Иван. Больше не успел. В какое-то мгновение перевернулось небо в его глазах, навалилась страшенной тяжестью на безвольное тело земля и вдруг исчезло все куда-то в тартарары. Не слышал Иван, как боевые друзья отрезали зажатые в кулак сыромятные поводья уздечки, как фельдшер Тарасов перевязал ему рану, как Иван Гончаров повез его на бричке в станичный лазарет. Не знал он, что банда Фомина фактически перестала существовать. Лишь несколько израненных и истекающих кровью главарей ушло от возмездия, но и они в скором времени попали в руки воронежских чекистов.

7.

Еще не успел сгинуть Фомин, как появился Мелехов с тридцатью пятью головорезами. Почти одновременно с ним расцвел «букет» братьев Шибалков. Их было четверо во главе со старшим, Максимом. Банды долгое время были неуловимы: спасали снежные заносы.

Только к весне поднялся Иван. Похудевший, бледный, с заострившимся носом, он ходил все еще неуверенно, пошатываясь и спотыкаясь.

— Ничего, это тебя от долгого лежания так водит, — успокаивал Иван Ильич, прикармливая квартиранта то сальцем, то молочком. — Теперь быстро пойдешь на поправку.

И правда, Блохин скоро почувствовал себя совершенно здоровым. А еще неделю спустя выпросил у Воронина разрешение принять участие в преследовании мелеховской банды. Шли по пятам бандитов, но где-то, видимо, потеряли их след. И все же в Вешенскую работники милиции вернулись не с пустыми руками.

По старой армейской привычке Воронин пускал впереди своего отряда, примерно в километре, дозорных. Ехали они и на этот раз. Их было двое: Василий Кондратьев и Калина Калмыков. Только они стали проезжать мимо хутора Ожогинского, как вдруг заметили на другом краю всадника. Он мелькнул между домами и исчез.

— Как? Проверим, кто такой?

— Да надо бы. По обличью видать — птица залетная, не здешняя.

По-над огородами и садами приблизились к тому месту, где заметили незнакомца. Он должен был находиться где-то здесь, в хуторе.

— Поедем по улице. Конь не иголка. Заметим.

И заметили. Конь стоял во дворе третьего с краю куреня.

— Заходь в калитку, а я из-за стенки, — предложил Калина.

Не успел Василий войти через калитку, как из дверей пристройки кто-то выскочил. Рябое грубое, как топором рубленное, лицо было искажено злобой и ненавистью. В одной руке у него был нож, в другой обрез. Худо стало бы Василию, если бы подоспевший Калина не ударил страшилу по голове тупым концом шашки.

— А ты знаешь, кого мы запоймали? — возбужденно спросил Василий, связывая руки бандиту. — Самого Максима Шибалку!

— Брось...

— Правду говорю. Я ж на мельнице в Елани работал, видал его не раз. Они ж еланские, Шибалки-то. Вот ребята обрадуются!.. Ну и образина, что твой леший.

Они посадили бандита на его же лошадь, привязали чембуром к седлу и повезли в отряд. Иван Николаевич объявил дозорным благодарность за находчивость и смелость.

Банда Шибалков прекратила свое существование. На очереди остался Мелехов.

8.

Мелехов был зверь покрупнее. Его банда пряталась в окруженной болотами Батальщиковой поляне. Так назывался лес между хуторами Шибуняевским и Затонским. Только с двух сторон можно было проникнуть в лагерь. Но как раз в этих местах днем и ночью дежурили дозорные. Стоило приблизиться к бандитам, как они уже знали об этом и мгновенно покидали насиженное место.

Один раз все же удалось в звенящую летнюю сушь близко подобраться к стоянке Мелехова. Двоих убили. Остальные рассеялись в разные стороны. Долго милицейский отряд находился в засаде, но безрезультатно. Бандиты собрались в другом месте, а Батальщикову поляну обходили стороной. И снова полилась кровь.

Ликвидация мелеховской банды почти полностью является заслугой безвестного пока чекиста. Правда, здесь не обошлось и без Ивана Блохина.

Вот как это произошло.

...Совещание руководящих работников округа длилось уже несколько часов, а никакого конкретного решения еще не было принято.

— Осторожен он, дьявол ему в печенку, — промолвил Шахаев.

— Разведка хорошо у него поставлена. Куда попало не суется, — заметил председатель окрисполкома Мошков.

— Сидит, как бельмо на глазу, чтоб его... — произнес еще кто-то из угла.

Заговорил Воронин:

— Мы перебрали все более или менее реальные варианты, а проку никакого. Значит, обычными методами с ним не совладаешь. А что если попробовать разложить его банду изнутри? Подвести сознание озверевших, опустившихся людей к единственному выгодному для них выходу — сдаться.

— Не пойдут, — усомнился Шахаев. — Знают, сволочи, что милости они не заслуживают.

— А если все же гарантировать главное — жизнь?

— Кто ж тебе даст такое право?

— Согласуем с краем. Убедим, что намного выгодней помиловать тридцать-сорок бандитов, чем обречь на смерть десятки советских активистов и мирных граждан.

— Ну, знаешь ли, такой компромисс...

— Владимир Ильич учит нас в сложной обстановке идти на компромисс, — жестко парировал Воронин. — И это абсолютно правильно.

— Я в принципе согласен с Ворониным, — сказал Мошков. Но дело предстоит не из легких. Если, предположим, край санкционирует операцию, кто пойдет разлагать банду? Ведь надо подобрать такого, кто не вызывал бы у бандитов никакого сомнения — раз. Пользовался бы у них уважением и авторитетом — два. А между прочим, Мелехов, как известно, авторитетов не любит. Осторожный — три, смелый — четыре, скорый в делах — пять и так далее и тому подобное. Пальцев ни на руках, ни на ногах не хватит перечислять, каким он должен быть.

Воронин сосредоточенно смотрел на говорившего, затем перевел взгляд на начальника особого отдела Дегтяревского:

— А это уж забота чекистов.

— Найдем такого человека, — подумав, отозвался Дегтяревский.

Разрешение из Ростова было получено, и начались дни вынужденного ожидания. Впрочем, скучать в те времена не приходилось, засиживаться без серьезного дела — тоже. Новое испытание уже поджидало вешенскую милицию. Да и не только ее, а весь округ, все его население.

9.

Из Воронежа поступила телеграмма. В ней сообщалось: на Миллерово движется банда Колесникова численностью в пятьсот конников. Она хорошо вооружена, вплоть до станковых пулеметов, очень маневренна. Предполагалось, что банда попытается прорваться через мост возле Вешенской.

Пятьсот сабель — не шутка. Удержать такую силу не просто.

Хорошо еще, что было время подготовиться к отпору. Военком и начальник милиции мобилизовали коммунистов, комсомольцев, чоновцев, всех добровольцев, разместили людей на позициях вокруг станицы, проинструктировали командиров отделений, взводов, рот.

Блохин выбрал место с хорошим обзором у крайней хаты. Рядом лежали тонкоствольный «льюис» и два круглых заряженных диска.

Стояла осень — сухая, призрачно-декоративная, словно вытканная из тончайших паутинных кружев. Не шелохнутся, не дрогнут медно-бронзовые листья тополя. В мягкую сизоватую дымку запахнулся отдаленный лесок. Застыл в сонной послеобеденной дремоте взгорбленный древний курган. Незримо катил по песчаному ложу свои темно-голубые воды Дон. Тишина. Покой.

Под вечер, когда солнце соскользнуло вниз по крутому берегу в сумеречную глубину Дона, вражеский разъезд наскочил слева от станицы на заслон. Прозвучали первые выстрелы. Они были редки и как бы неуверенны. Возможно, потому после недолгих минут растерянности и выжидания на Вешенскую со стороны Дубровки и Антиповки понеслась лавина всадников с яростными пьяными криками: «Сдавайся, всех порубим!». Очевидно, бандиты решили с ходу выйти на переправу. Но станковые и ручные пулеметы образовали такой плотный огонь, что атака тут же захлебнулась.

После нескольких коротких очередей Иван Блохин привстал, чтобы сориентироваться в обстановке. Основной поток бандитов устремился к Дону несколько левее от него. Вдали, сразу же за конницей, запряженный четверкой лошадей, мчался какой-то крытый фаэтон. «Не сам ли Колесников в нем шпарит?» — подумал Иван и, пренебрегая опасностью, поставил пулемет на плетень. Он долго, с особой тщательностью прицеливался, затем нажал на спусковой крючок и не отрывал пальца до тех пор, пока одна из лошадей четверки на всем скаку не свалилась на дорогу. Меняя диск, Иван видел, как бандиты поворотили коней. Ездовой фаэтона обрубил постромки убитого коня и тоже повернул назад.

Ночь прошла спокойно. А утром стало известно, что Колесников повернул в сторону. Воронин, который руководил операцией, связался по телефону с Воронежским губЧК. Совместно выработали план действий. План был простой. В Войсковой Дубраве оставить внушительную засаду, на протяжении всего пути преследования банды прижимать ее с обеих сторон таким образом, чтобы она имела лишь один путь к отступлению: Войсковую Дубраву. Потом окружить и уничтожить.

Все было сделано, как задумали. Объединив свои силы, воронежские и вешенские чекисты и милиция с помощью красных кавалеристов расправились с бандой Колесникова. Сам главарь был захвачен в плен. Кстати говоря, никто не подумал о том, что этому помог Иван Блохин. Лишившись стременной, тройка не смогла с прежней быстротой тащить тяжелый фаэтон и стала отставать. Колесников попробовал скрыться на верховой лошади, но не успел.

10.

Прошло некоторое время, и Дегтяревский получил важное известие:

«Все, что требовалось, сделал. Необходимо последнее усилие. Оно заключается в том, чтобы для переговоров прибыли люди решительные и наделенные высокими полномочиями. Чтобы самые недоверчивые поверили их слову и обещанию. Ждите приглашения и немедленно на него соглашайтесь».

— Переговоры вести обязан я, — безапелляционно заявил Воронин, познакомившись с запиской. — Мне больше веры будет. Все ж таки я начальник милиции.

— Ишь ты, какой авторитетный, — усмехнулся Дегтяревский и, подумав, твердо сказал: — Поехать придется мне. А ты подыщи для меня хорошего помощника, на которого можно положиться, как на самого себя.

— Ну и поехали вместе, — предложил Воронин, сам не веря в разумность сказанного.

Дегтяревский укоризненно покачал головой:

— И это говорит опытный командир!.. А если что не так? Эх ты...

— Ладно тебе... Возьмешь с собой Блохина. Молод, правда, но смел, опытен, не теряется в любой обстановке. Словом, обстрелянный по всем правилам хлопец.

— Это который прихрамывает слегка?

— Он самый. Память фронта. Ранен был в левую ногу. Да и здесь уже ранение в грудь получил. Еле выкарабкался.

— Хорошо! Решили!

Через несколько дней после этого разговора к Дегтяревскому постучала пожилая женщина. Она зябко куталась в драный платок. Протянула клочок бумажки. С трудом разбирая каракули, начальник особого отдела прочитал:

«Присылайте представителя для переговоров. Хотим сдаваться. Мелехов».

— Куда же ехать? — спросил Дегтяревский, разглядывая долгожданную гостью, наверняка связанную с бандой через своего мужа.

— Езжайте в хутор Меркуловский, обратитесь к Григорию Калмыкову, его все там знают. Он сведет куда надо, а я не знаю. Можно идти?

— Можно, — разрешил Дегтяревский и сам заторопился.

Вскоре он уже отдавал приказание Блохину.

— Получи на складе ящик махорки, папиросы и бутыль спирта. Как-никак, в гости едем к пьющей и курящей братии, — усмехнулся он, — хорошенько все приторочь. Через час выезжаем. Оружия не брать.

— Может, по маузеру не помешает? — осмелился спросить Иван.

— Зачем? Мы целую подводу оружия из лесу привезем.

— Так-то оно так... — почесал за ухом Иван.

— Нет, брат. Не положено в таких случаях дипломатию нарушать.

— Так ведь для бандитов разве закон писан...

— Для них, может, и нет, а для нас обязательно... А что это ты об оружии печешься?

— Ну, чтоб в случае чего подороже житуху отдать.

— А-а... Вот чего. Тогда все в порядке. Только жить и мне не надоело.

Моросил холодный дождь. Пока доехали до Меркуловского, шинели набухли, тело покрылось «гусиной кожей», пальцы на руках занемели. Калмыкова разыскали быстро. Тот их уже поджидал.

— Может, погреетесь?

— Нет, — ответил Дегтяревский. — После будем греться. Собирайся.

Подъехали к Дону. На дно остроносой лодки сложили всю поклажу, сели сами и поплыли, держа за поводья отфыркивающихся рядом лошадей. Веслами греб молчаливый Калмыков.

Выбравшись на песок, пошли пешком по тропинке в глубь леса: впереди Калмыков, за ним Дегтяревский, последним — Блохин.

Стемнело. Лес поднимался по обе стороны почти невидимой тропки. Мокрые ветви хлестали по рукам, по лицам. Кони натягивали поводья. Шли с полчаса. Вдруг раздался охриплый окрик:

— Стой, кто идет!?

— Начальник окружного чека Дегтяревский! — послышалось в ответ.

Пауза. И неуверенно:

— Проходи.

Почти тотчас открылась небольшая поляна с огромным костром посередине, вокруг которого сидели и стояла бородатые оборванные люди.

Рядом высились остроконечные пирамиды винтовок, зачехленные пулеметы. Под сенью широченного вяза у тачанки с сеном переступали с ноги на ногу кони.

Твердым шагом Дегтяревский подошел к молчаливой, настороженной толпе, поздоровался. Ответили вразнобой.

— Эх, чему вас тут только учат, если начальству ответить как следует не можете? — с веселой укоризной бросил Дегтяревский. — Придется спросить с вашего командира.

Тон был взят верный. Бородачи, до этого напряженно следившие за пришедшими, зашевелились, переглядываясь, заулыбались, раздался сдержанный смех. От костра отделились двое. Оба невысокие, плотные, ничем не отличающиеся от остальных.

— Мелехов, — произнес один. — А это мой адъютант.

Блохину показалось, что по лицу адъютанта скользнула мимолетная улыбка. Дегтяревский тоже представился и сразу же деловым тоном предложил:

— Постройте э-э... всех.

Мелехов хотел что-то возразить, но адъютант шепнул ему несколько слов и тот кивнул головой.

Неровной, расхлябанной линией стояли три десятка бандитов перед двумя представителями Советской власти: чекистом и милиционером. Впрочем, не бандиты уж это были, а сломленные духовно люди, которые желали только одного — чтобы им сохранили жизнь. Не давая никому опомниться, Дегтяревский заговорил, как уже о решенном деле, об условиях сдачи в плен.

— Родина сурово карает преступников, — начал он, — но если она видит их искреннее раскаяние, желание искупить вину, она проявляет великодушие к ним. Каждому из вас гарантируется жизнь и свобода, если вы тотчас сложите оружие и обязуетесь никогда его не поднимать против Советской власти. Вдумайтесь только: жизнь и свобода! Ну а теперь без лишних слов — оружие в тачанку!

Строй дрогнул, еще больше изогнулся и распался. Вереница бородачей потянулась к бричке. На месте остались двое.

— А вы что ж?..

— Мы не пойдем, — ответил старший. — Двое нас братов. Иттить на поклон к комиссарам интересу нету. Проживем и тут как-нибудь.

Краем глаза Дегтяревский видел, как приостановились бородачи, прислушиваясь к разговору. Возникал опасный момент. Чем-то надо его разрядить. Лучше всего в таких случаях действует шутка, пусть даже грубая.

— Хозяин-барин, — развел он руками. — Мой сосед вон ради интересу без подштанников ходит, а портки задом наперед носит.

— Го-го-го! — раздалось вокруг. — Отчебучил комиссар.

Дегтяревский демонстративно отвернулся от братьев и крикнул Блохину:

— Эй, начпродхоз! Ну-ка раздай людям табачный паек. А кому махорка надоела, уважь того папиросами.

Этот приказ был принят восторженно, по рукам пошли махорка и папиросы.

— Ну, а теперь, раз полюбовно у нас все кончилось, — продолжал Дегтяревский, — раздай каждому по чарке доброго вина.

И снова — одобрительный гул голосов.

— В таком случае, пожалуйста, к нашему шашлыку, — предложил Мелехов.

— Ну что ж, мы не прочь. Наливай, Блохин...

Так прекратила свое существование банда Мелехова.

11.

Время шло, принося свои радости и огорчения. Два с половиной года минуло с той поры, как Воронин стал во главе окружного управления милиции. Немало верных друзей было потеряно в боях. Но последняя утрата особенно остро отозвалась в сердце Ивана Николаевича.

Воронин был выходцем из старинной рабочей семьи. Его родители жили в Луганске. И, находясь сравнительно недалеко от дома, он ни разу не навестил их. Этому мешала суровая, полная всяких неожиданностей милицейская жизнь с непрестанными ЧП.

Но вот наступило относительное затишье, и Воронин решил на денек-другой съездить к своим старикам. Тем более, что из Луганска стали приходить тревожные письма о плохом здоровье отца.

На следующий день до рассвета тачанка с небольшим конвоем выехала за околицу станицы. В тачанке были Иван Николаевич с женой и ездовой Василий Макухин. За ними ехали трое верховых: Иван Блохин, Василий Кондратьев и Семен Закутский. Они сами настояли на том, чтобы сопровождать начальника.

Первые два дня прошли без происшествий. Вторую ночь решили провести в небольшом украинском хуторке, утопавшем в зелени садов.

Когда тачанка была пристроена, Иван Николаевич сказал Блохину:

— Мы здесь останемся, а вы трое подыщите себе место неподалеку. Выедем, когда солнышко встанет. Да смотрите, не вздумайте порознь бродить ночью с девчатами.

Хлопцы засмеялись:

— Трое с одной будем миловаться.

— Смех смехом, ребята, а все ж таки учтите мой совет, — серьезно сказал Иван Николаевич и добавил: — Впрочем, считайте это приказом.

— Есть, порознь не бродить! — за всех ответил Блохин, и они поехали искать ночлег. Остановились в домике на следующей улице. Расседлали лошадей, напоили, поставили в сарай, задали им корм. Посидели, потачали лясы с хозяйкиной дочкой и ее подружкой. Угомонились к полуночи. Спать легли на сеновале.

На рассвете сквозь сон почудилось Блохину, будто гул какой-то прокатился по хутору и замер в отдалении. Не то гром прогремел, не то обоз проехал. Когда совсем развиднелось, он поднял друзей на ноги. Наспех ополоснулись водой, напоили коней, поблагодарили хозяев за гостеприимство и выехали за ворота.

Ко двору, где остановились Иван Николаевич с женой и Макухин, они подъехали с шутками и смехом.

— Вот сони, так сони, — открывая калитку засмеялся Блохин, и... остолбенел. Посреди двора лежало окровавленное тело жены Ивана Николаевича. Сам он сидел рядом на траве и, сжав руками лицо, покачивался из стороны в сторону. Макухин со скорбным лицом приблизился к вошедшим и тихо, вполголоса рассказал о том, что произошло.

Чуть-чуть начало сереть, когда сквозь сон Иван Николаевич уловил непривычные звуки. Прислушался, показалось, что приближается большой кавалерийский отряд. Чей? Он вскочил и выбежал полураздетый во двор. Прильнул к плетню: банда! Несколько сот человек. Наверное Маслака. Метнулся назад, дернул одеяло с жены:

— Бандиты! Бежим в сад.

— Ваня, беги, я сейчас, — свистящим шепотом выдохнула та, — мигом я. Беги предупреди ездового.

Воронин выскочил, вбежал в сарай, растолкал Макухина. В это время возле тачанки заржал жеребец и на улице раздались удивленные, голоса бандитов.

— Гляди, тачанка!

— Не иначе, как начальника якогось-небудь.

— Проверить, живо!

Едва успели Воронин и Макухин нырнуть за сарай, как загремела калитка. Иван Николаевич оглянулся. Ему показалось, что в саду мелькнула цветастая косынка жены. Увлекая товарища, он побежал в сторону. Упали. Прислушались. Все было тихо. Лишь в отдалении слышался равномерный шум движущегося войска. Иван Николаевич тихонько позвал по имени жену. Молчание.

— Пройти бы еще надо, — предложил ездовой.

Прошли за садом к камышам какого-то ручья — никого. Здесь Иван Николаевич позвал жену громче. Из зарослей тотчас откликнулась и вышла к ним дочь хозяев. В косынке жены. Сердце Ивана Николаевича тревожно забилось.

— А жену не видела? — спросил он.

Девушка заморгала глазами.

— Видела... Я убежала, а она чегой-то искала еще.

Воронин рванулся через сады и огороды к хате. Поздно... За каких-нибудь несколько минут, пока мимо проходила колонна всадников, группа бандитов ворвалась в хату и, заприметив не крестьянское одеяние и нездешний говор жены Воронина, стала допытываться, кто приехал на тачанке. Когда она сказала, что приехала одна, ей не поверили и стали зверски избивать. В то же время, как рассказали хозяева, начали обшаривать погреб, сарай, чердак, сад и даже заглядывали в колодец. Когда последние ряды бандитов поравнялись с хатой, они выволокли несчастную женщину во двор и несколькими ударами шашки зарубили ее. Захватили лошадей, тачанку и уехали.

Тяжело было видеть опаляющее горе Ивана Николаевича. На краю хутора, у молодой кудрявой акации, милиционеры выкопали яму и похоронили подругу своего начальника.

Горьким был их дальнейший путь.

12.

В 1923 году с крупными и мелкими бандами на Верхнем Дону было покончено. Но продолжались еще одиночные грабежи. Вешенская милиция вела с ними неустанную борьбу. Вот лишь один из многих ее эпизодов.

На оперативном совещании в управлении было объявлено, что из тюрьмы бежал опасный преступник, совершивший больше десятка ограблений и несколько убийств. Фамилия его Медведев. Работникам милиции роздали для опознания фотографии преступника. Было известно, что скрывался он где-то на Верхнем Дону.

— Разрешите мне съездить на ярмарку в Боковскую, — обратился Иван Блохин к новому начальнику управления Степану Ивановичу Коваленко. (Воронин к тому времени уехал на другую работу в Ростов). — Сдается мне, что Медведев непременно пожалует туда.

— Почему вы так думаете? — заинтересовался начальник.

— Во-первых, ему нужно приодеться, во-вторых, обзавестись деньгами. На ярмарке ему легче всего и то и другое сделать. В-третьих, ему кажется, что в людской толчее он меньше всего заметен. Значит, смелее будет действовать. А нам это на руку: быстрей обнаружим.

— Гм... Рассуждаете подходяще. Но ведь и вправду, в толпе его труднее найти.

— Вот-вот... Я ж буду не один. Афонин поможет, боковский участковый, активистов наберем. Всем фотографию покажу. А он ведь один, ему трудней.

— Ну что ж, действуйте, товарищ Блохин. Только будьте осторожны, преступник вооружен.

...В базарный день станица Боковская наводнялась крестьянами, не изжитыми еще барышниками, дельцами. Из разных мест съезжались люди, чтобы подороже продать, подешевле купить. Над базарной площадью стоял шум тысяч голосов, смешанных с блеянием овец и мычанием коров.

Блохин и его помощники, сменившие милицейскую форму на гражданскую, так же, как и все, приценялись к товару, спорили. Но глаза их непрестанно искали. Равнодушно и безразлично их взгляды скользили по лицам, не вызывающим никакого подозрения, задерживались на тех, кто хоть чем-то обращал на себя внимание. Час шел за часом. От толкотни и гама начинала побаливать голова.

На краю площади расположилось несколько кибиток цыган. Блохин направился туда. У кибиток шла оживленная торговля. Пестро одетые цыганки гадали, цыганчата выплясывали перед зеваками. Иван остановил свой взгляд на высоком широкоплечем казаке, разговаривавшем с чернобородым цыганом. Скуластое лицо, тяжеловатая челюсть, прямой нос. С фотографией как будто не схоже, но что-то знакомое проглядывает в его облике. Вот что: уши, своеобразный изгиб раковины уха...

— А ну взгляни, Павел, — показал он глазами Афонину на казака.

— По-моему, не он, — ответил тот неуверенно. — На карточке он костлявый, лоб высокий. А этот...

— Карточка старая, да и неудачная, может быть. Давай-ка все же проверим.

— Ни с того ни с сего будешь проверять?.. — засомневался участковый.

— Нет, сделаем так. Ты заходи сзади, стой настороже. В случае чего — сам знаешь... Я подойду спереди. А ребята пусть затеют проверку документов на коней у цыган. Поглядим, как он поведет себя. Понял?

— Понял, но не забудь: у него оружие.

— И ты не забудь. Для того и будешь за спиной стеречь.

Иван почти вплотную подошел к скуластому и стал ждать. С другой стороны приблизился Афонин. И вот раздался громкий возглас:

— А ну-ка, граждане, предъявите документы на коней. Мы из милиции.

Уголок рта у скуластого дернулся, глаза сузились, ноздри затрепетали. Но голос остался спокоен.

— Ну ладно, опосля договорим, — сказал он своему собеседнику и сделал шаг в сторону.

— Руки вверх, — произнес Блохин, наставляя наган.

Скуластый дернулся, рука его мгновенно скользнула к карману, но афонинская хватка оказалась крепкой.

— Спокойно, паря, не шебуршись, — почти ласково увещевал Афонин, заломив руку Медведеву (а это был он), в то время как Блохин вытаскивал из карманов преступника наган, нож и бритву.

На следующий день начальник милиции, выслушав доклад Блохина, поблагодарил его за хорошую службу и сказал:

— Объявился в наших местах дезертир. Займись этим.

Очередное задание... Может быть, мелкое и не очень заметное. Может быть, даже неинтересное. Но его надо выполнить так же добросовестно, как были выполнены предыдущие. Это работа. Это борьба. Борьба с врагами Советской власти продолжается, хотя и кончилась война. Пока ходят по нашей земле убийцы, воры, негодяи, подлецы, до тех пор милиционер будет бороться с ними, не щадя ни сил, ни самой жизни.

ЗА ВЛАСТЬ СОВЕТОВ.

1.

Павел постучал, услышал «да!» и переступил порог. За столом сидел небольшого роста, на вид лет тридцати, военный. Старую солдатскую шинель перехлестывала портупея. Это был сам Воронин, начальник окружного управления милиции — гроза бандитских шаек всего Верхнедонского округа. Вот уже три года, как Иван Николаевич бессменно руководил труднейшим участком. Человек бесстрашный, решительный, строгий, в то же время душевный и справедливый, а главное — кристально честный и неподкупный, он пользовался авторитетом в партийных, советских органах и среди местного населения.

Павел и Иван Николаевич знали друг друга в лицо, хотя близко сталкиваться раньше им не приходилось.

Павла встретил внимательный и доброжелательный взгляд.

— Входи, входи, чрезвычайный уполномоченный. Каким ветром занесло?

Слегка задетый «чрезвычайным уполномоченным» (кто-кто, а Воронин-то знал, что окружной продкомитет неделю назад прекратил свое существование), Павел протянул свернутый вчетверо листок серой бумаги:

— Вот... Секретарь окружкома партии написал вам лично.

— Лично, говоришь? — усмехнулся Воронин. — Так, может, он к теще на блинцы зовет? Ага... «Направляется к вам товарищ Кириченко Павел Григорьевич для использования... и так далее. Понятно.

Он внимательно оглядел Павла:

— Ну а почему именно к нам потянуло?

— Кой черт потянуло? — вырвалось у Павла. — Податься больше некуда, вот и пришел.

— Серьезно? — поднял брови Воронин. — Да ты садись. Садись, рассказывай: что, как?

Павел сел, растирая озябшие руки полами шинели. В кабинете было холодно. Отапливалась одна дежурка. У говоривших изо рта вырывались облачка пара.

— Когда, значит, продком ликвидировали, меня направили в финотдел. Вот это, думаю, работа. Прихожу, сидит мурло в кресле. За версту разит бывшим офицерским духом. Подаю, вот как вам, записку секретаря. Прочитал он, поглядел на меня исподлобья, предлагает вежливенько: «Садитесь, молодой человек, пишите заявление». Написал, как полагается. Взял он его, повертел так и этак, а потом и говорит со злорадцей: «Боюсь, молодой человек, что наркома финансов из вас не выйдет. Чересчур вы «большой» грамотей. Стоит ли затевать игру?» Хотел я в него, паразита, чернильницу запустить, да в последний момент удержался.

Воронин удивился:

— А что ж тебя удержало?

— Да ведь прав он, подлец, — простодушно признался Павел. — Грамота моя на все четыре хромает. Но не виноват же я в этом.

По усталому лицу начальника пробежала тень. Горестные складки прорезали высокий лоб.

— Эх, Павло, Павло... не вина, а беда наша, что мы неграмотные... Ладно... Расскажи о жизни своей. Где и когда родился, крестился, женился? Все подробно.

А какие тут подробности? Биография у Павла была короткой. Родился двадцать пять лет назад в хуторе Воронцовском, Воронежской губернии. После революции без раздумий стал на сторону Советской власти. Служил в Красной Армии. В октябре восемнадцатого заболел сыпняком, попал в госпиталь. После сыпного тифа прихватил брюшной. Потом заболел возвратным сыпняком. Провалялся почти полгода. Демобилизовали. Приехал в Вешенскую. И с апреля 1920 года — в продкомитете. Вначале агентом, затем чрезвычайным уполномоченным.

— Мать умерла давно, еще в четырнадцатом, — закончил свое повествование Павел, — а отец недавно скончался. Живу с двумя младшими сестренками. Анне пятнадцать лет. Евдокии — тринадцать...

— Вон как... — сочувственно протянул Воронин.

Помолчали. Старинные часы сипло пробили десять.

— Ну что, Кириченко... Возьмем тебя в штат. Для начала старшим милиционером. Будешь пока дежурить по управлению. Заступишь с завтрашнего дня. Присматривайся ко всему, подучись малость. Тут мы курсы для молодых сотрудников организовали. Вот ты и подключись к ним. А там видно будет. Ясно?

— Ясно.

— Можешь идти...

2.

И потекли один за другим дни милицейской службы. Дежурства, обучение профессиональным навыкам, затем, через две-три недели, приобщение к оперативной работе: участие в обысках, присутствие на допросах. Постепенно Павел становился «своим». Он увереннее держался, лучше стал ориентироваться в обстановке.

Так прошло несколько месяцев. Наступил март. К Дону побежали мутные потоки талой воды. Все чаще небо открывало свои приветливые синие окна, сквозь которые на раскисшую землю лились солнечные ручьи.

Однажды утром, едва Павел появился в управлении, его окликнул дежурный.

— Тебя спрашивал начальник.

Критически оглядев и кое-как на ходу поправив свою латаную-перелатанную одежду, Павел шагнул в кабинет Воронина. Иван Николаевич чистил маузер. Ночью он был на операции — пришлось принять навязанную двумя вооруженными дезертирами небольшую перестрелку.

— А-а, Кириченко, здорово. Я сейчас. Заодно крикни Кострыкина. Пускай заглянет. А сам пока садись.

Посмотрев на свет в канал ствола, Иван Николаевич удовлетворенно хмыкнул:

— Нет у солдата друга более чуткого, чем оружие. Прояви к нему невнимание — подведет в самую трудную минуту. Зато и любовь твою оценит по достоинству. Выручит и спасет от смерти, если не будешь лениться ухаживать за ним. Так-то... Ну как, освоился уже более-менее? Пора, наверное, за настоящее дело браться, а?

— Пора уж, товарищ начальник, — ответил Павел, с волнением чувствуя, что за словами Воронина кроется какое-то конкретное предложение, которое может повлиять на его дальнейшую судьбу.

Вошел младший милиционер Кострыкин. Воронин выпрямился, его лицо обрело официальное выражение. Сунул маузер в кобуру, поправил портупею, произнес тоном приказа:

— Товарищ Кириченко! Вы назначаетесь участковым уполномоченным в Базки. Кострыкин — ваш помощник. Все инструкции получите у моего заместителя. Вопросы есть?

На получение инструкций и на завершение различных служебных и домашних дел ушло более суток...

3.

По лужам станицы бредут двое долговязых деревенских парней. За спинами у них оклунки, а над головами в небо глядят русские трехлинейки, у поясов — сабли и наганы. Хорошо бы на двоих иметь хоть одну лошадь, но взять ее негде. Не хватает в управлении лошадей. Однако ноги молодые, сами донесут куда требуется.

— Поднажать надо, — говорит Павел. — А то до захода солнца не доберемся.

Поднажать так поднажать, дело нехитрое. Вот только ноги разъезжаются по грязи. К Дону спустились чуть ли не на салазках. Туда-сюда мыкнулись и стали. Что ж делать? До льда не добраться: у берега выступила вода. Не меньше двух саженей, а кое-где и того шире. Ни перепрыгнуть, ни перейти. Ага, в-о-он, кажется, бревно. Так и есть. Лежит себе, добрыми руками положенное, дожидается путника горемычного.

Кострыкин перебрался благополучно. Ступил Павел на ствол сосны. Осторожно ступил, как полагается в таких случаях. Шаг, другой, третий... Ничего, можно идти, хоть и прогибается зыбкий переход. Остался последний шаг. Гоп! И... Павел под водой. Кострыкин от неожиданности рот раскрыл. Только что был человек — и нет его. Но вот показалась голова. Скорей на помощь!

Выручила винтовка. Ухватился Павел за ствол обожженными ледяной водой руками, а Кострыкин вытащил его на ноздреватый мокрый лед. Теперь дай бог ноги. В них спасение.

Солнце уже закатилось за ближний лесок, когда в дверь одной из хат громко постучали.

— Кто там?

— Милиция!

Оно и видно, что не бандиты, если в незапертую дверь стучат. Пусть входят, раз их власть. Тем более милиция. Честному человеку таких гостей нечего бояться.

— Здорово дневали.

— Слава богу.

Казачий ритуал соблюден, можно переходить к неотложным делам.

— В Дону вот выкупались. Погреться бы, обсушиться да заодно и заночевать не мешало бы.

— Эх-ха-ха! Жизня... Хозяина з пички гонють, як тую собаку.

— Да вы лежите, лежите... Мы тут с краешку, — заволновался Павел.

— Тю на вас! Та який же дьявол высохне у дверей? Скидывайте всэ та залазьте на припечок. Настя, чуешь? Зготуй яишню з салом, та первача бутылку у сусида добудь. Эх-ха-ха!

— Люди! Глядить на его! — жалобно завела Настя. — О сале вспомнив. Та дэ ж я тоби возьму цэ сало? А яйца? Ты мени их носыв?

— Цыц! Роби що кажу.

Раздеваясь, Павел спросил:

— А вы, дядько, меня не помните?

— Тэбе, сынку, не упомню, — лукаво прищурился старик, — а ось батько твоего, Гришку Кириченко, дуже добре помню. В его память и первача наказав принэсти. Та и ты, видать, по старой памяти заглянув?

— А я думал...

— А що тут думать? В друзьях-товарищах ходили з им. Досталось ему, бедолаге, за тэбе, колы ты з червоными пишов. Станишный атаман двадцать пять плетей наказав всыпать, а потом у тюрьму. Сим мисяцев вшей кормыв.

— Знаю, — вздохнул Павел. — Оттого он и умер раньше времени.

Водка и печь, как говорится, не дали слечь. Утром после завтрака милиционеры пошли в сельсовет, предъявили свои документы, условились с председателем о взаимной помощи и поддержке. С первого же дня начали знакомиться с близлежащими хуторами, которые входили в Базковский куст: Нижними и Верхними Громками, Белогоркой, Ольшанским, Токиным, Куликовкой.

Дни шли за днями. Никаких громких дел, о которых мечтал Павел со своим помощником, не попадалось. А мелочи было хоть отбавляй: непрестанные заявления жителей друг на друга, незначительные кражи, иногда пьяные дебоши — вот и все, вокруг чего оба вертелись с утра до ночи. Следствие, обыск, допрос, арест — все двигалось по замкнутому кругу.

Павел как-то не вытерпел, пожаловался при встрече Воронину:

— Заедает мелюзга. Ничего серьезного нету, как заколдованное место. Хоть бы одно стоящее дело.

— Молод ты, Павло, потому и ветер в голове, — ответил Иван Николаевич. — Для себя ищешь славы, хочешь на громком деле отличиться, а об интересах государства не думаешь. Ему-то, нашему государству, лучше, чтоб громких дел вообще не было. И потом... Приучишь себя в мелочах безошибочно действовать — при случае наверняка не дашь промаха, когда столкнешься один на один с большим и серьезным делом. Ясно? — как всегда, закончил разговор Воронин.

4.

В июне пришла пора больших перемен. Разукрупнили округ. Вешенская стала волостным центром. Милицейский участок в Базках ликвидировали, и Павла Кириченко отозвали в волостное управление. Там его направили участковым уполномоченным в станицу Еланскую.

Задумался Павел о судьбе сестренок. Как быть с ними? Базки — рукой подать, тут он чаще мог наведываться домой. А до Еланской далеко. Когда захотел, не выскочишь. Жди удобного случая. Девчонки же растут без присмотра. Правда, пока что он доволен ими — старательные они, послушные. Дуся в школу бегает, Аня учится портняжить у Сулинихи. Та не нахвалится ею, хотя и требует платить за учение. Хорошо еще — стали давать с недавнего времени зарплату. Обещают скоро форму выдать. Все ж таки облегчение сиротской семье...

— Ну что, девчата, будем делать? — спросил он, когда рассказал им о новом назначении.

— Что ж еще делать? — по-взрослому ответила Аня. — Езжай. О нас не беспокойся. Мы с огорода пока поживем. А к зиме будет видно...

Павел с грустью оглядел единственную комнатушку с просевшим потолком и с подслеповатыми окошками. Посреди ее упирался в перекрытие полусогнувшийся от тяжести столб, без которого хата наверняка уже завалилась бы. Не хочется оставлять девчонок, а делать нечего — надо ехать.

В Еланской Павлу предстояло сменить Ивана Кравцова, своего бывшего однокашника по армейской службе, которого снимали за распущенность и пьянство. При его попустительстве на участке процветали конокрадство и самогоноварение. Полз даже слушок, что порой он намеренно закрывает глаза на преступления, получая за это подачки на выпивку.

Привезенное Павлом предписание о передаче дел Иван воспринял с облегчением. Он оживленно и несколько суетливо вводил Кириченко в курс дел. Показывая на ворох папок с нераскрытыми преступлениями, Кравцов виновато улыбнулся:

— Может, ты счастливей моего будешь.

Уже прощаясь, нагнулся к самому уху своего преемника, прошептал:

— Гаврилы Щетникова берегись. Ворюга еще тот...

Павел засмеялся:

— Ты чего шепчешь? Вроде бы, кроме нас с тобой, в кабинете никого нет.

Иван многозначительно поднял указательный палец:

— Они, гады, вездесущи. Знают каждый наш шаг. Их много. Ты еще не знаешь, как их много.

Он скривился, стиснул руками голову:

— Трещит, проклятая шарманка... В общем, говорю, берегись. Смеяться не спешай.

5.

Щетников... Эта фамилия стала попадаться на глаза новому уполномоченному с первого же дня. Но, странное дело, неизменно в самых мелких и незначительных эпизодах, ничего общего не имеющих с крупным хищением скота. Складывалось впечатление, будто этот человек сознательно выставляет напоказ все свои грехи. «Смотрите, мол, мне нечего скрывать. Виноват — привлекайте». Но в том-то и дело, что привлекать его было не за что.

Видели на рынке хутора Рябова, где нашли двух краденых лошадей? Ну и что из того? Разве советский человек не имеет права потолкаться в свое удовольствие среди рыночной толпы? Ах, видели его беседующим как раз с торговцами краденого. Эка невидаль!.. На лбу у них ничего не было написано. Приценялся к мерину. Зачем понадобился мерин? А ни зачем. Просто любитель красивых лошадей.

Пьянствовал с отпетым вором Яшкой Воронковым, которого на следующий день арестовали по обвинению в хищении пары быков? Вот беда большая! С каких это пор стали запрещать престольный праздник отмечать? Яшка Воронков вор? Да не может быть того — с виду человек как человек. Неужто правда? Не знал, не знал за ним такого. Не даром говорится: чужая душа потемки.

Все это было так. В то же время чуть ли не вся Еланская говорила о нем, как о прожженном воре крупного масштаба, который не пачкает рук мелким воровством. А как известно, дыма без огня не бывает. Над всем этим стоило поразмыслить...

6.

Крепко запомнил Павел сказанное Иваном Николаевичем Ворониным на совещании работников управления: «Нас, милиционеров, единицы и сами мы в борьбе с врагами ничего не сможем сделать, если не будем опираться на народные массы. Ищите себе надежных помощников. Они всегда найдутся среди окружающих вас людей».

Приехав в Еланскую, Павел сразу же наладил связь с местной комсомольской ячейкой. Ему в помощь выделили двух пареньков-активистов. Они были неплохие советчики — хорошо знали жителей самой станицы и прилегающих хуторов. Павел поручил им разведать как можно больше данных о жизни и связях Гаврилы Щетникова. В результате у него сложилось твердое убеждение, что Щетников руководит большой шайкой воров. Под его началом разрабатываются и осуществляются все хищения крупного рогатого скота и лошадей. Но он, видимо, редко когда лично сам принимает участие в этих делах. Потому-то он и неуловим. Надо было выждать, лучше изучить самого главаря, его привычки, вкусы, увлечения. Возможно, именно в этом направлении и следовало искать путь к окончательному варианту ликвидации воров.

А пока вместе с добровольцами Павел Кириченко гонял по левадам и в камышах самогонщиков. Он безжалостно уничтожал аппараты самогоноварения, изымал предназначенное для сусла зерно. Всякий раз, сталкиваясь с варварским использованием хлеба, Павел закипал яростью. В такие минуты даже его активисты старались не попадаться ему на глаза.

Как-то втроем они лежали на берегу речки в засаде. Поджидали хозяина найденных в камышах двух мешков ячменя и аппарата. По всему видно было, что неизвестный налаживал крупное производство самогона. Но к лиманам уже подбирался вечер, а никто так и не появлялся. Подходил к концу шестой час их дежурства.

— Наверное, сегодня он не придет, — высказал предположение один.

— Да, вряд ли он захочет привлекать внимание, — откликнулся другой. — Ночью огонь далеко виден.

Павел недовольно поежился:

— Придет — не придет, а пока не стемнеет, уходить нельзя.

— Скажи, Павел Григорьевич, за что ты так ненавидишь самогонщиков? — поинтересовался первый.

— За что — спрашиваешь? — Павел пожевал зеленый стебелек овсюга и сплюнул. — Поглядел бы я на тебя, если б ты, как я, хлеб этот с кровью добывал по одному зернышку. Если б твои лучшие друзья за это зернышко жизни свои ложили. Я ведь был еще недавно чрезвычайным уполномоченным окружного продкомитета. Пришлось всего навидаться. Однажды в лапах у махновцев побывал вместе с двумя милиционерами.

— Расскажи, Павел Григорьевич, — попросили ребята.

Павел задумался, прищурился:

— Ну, ладно, слушайте, только не забывайте поглядывать на дорогу и вокруг. Дело было так...

7.

В станицу Вешенскую пришла тревожная весть: уходя от преследования регулярных частей Красной Армии, к Верхнему Дону устремилась банда махновцев. Чуя свой близкий конец, они ничего и никого не жалеют на своем пути — грабят жителей, убивают представителей Советской власти, жгут хлеб.

Хлеб... Он в те времена ценился на вес золота. В нем было спасение — голод уже захлестывал страну гибельной петлей. Даже в самых урожайных районах зерно собирали по крупицам, чтобы спасти от вымирания целые губернии.

Поздним вечером комиссар продкомитета Мурзов вызвал к себе молодого двадцатидвухлетнего Павла Кириченко, продуполномоченного шестидесяти двух станиц и хуторов Верхнедонского округа.

— Получена шифровка, — сказал он. — Курс махновцев лежит через наши места. Точнее: Краснокутская — Боковская. Приказ: вывезти весь хлеб в Мальчевскую.

— Есть, — отчеканил Кириченко.

Хлеб с величайшим трудом, а нередко и ценой гибели лучших людей, сосредоточивался перед отправкой на железную дорогу в Боковской, Краснокутской и Чистяково. Лишиться этих запасов — значило поставить под угрозу голодной смерти многие районы Советской республики.

— Разрешите действовать?

Комиссар помедлил с ответом, пытливо разглядывая высокого нескладного парня с нахмуренными бровями. Заплатанная, ветхая, из мешка скроенная рубаха на плечах, еще живописнее — шаровары, на ногах стоптанные чирики, худой, бледный.

— Ты как питаешься?

Кириченко удивленно и непонимающе уставился на начальника.

— Как все, — нерешительно ответил он.

Комиссар невесело усмехнулся.

— Значит, как придется... Н-да... После госпиталя тебе бы... — Он вдруг замолк, поняв, как нелепо звучит сейчас его сочувствие. — Ладно, Кириченко. Имей в виду: задание тебе дается ответственное, во-первых, нелегкое, во-вторых... Хотя думаю, что в общем-то, безопасное. В твоем распоряжении не меньше двух суток. Должен успеть. Мобилизуй все население, весь транспорт. Прояви революционную твердость. Кто попытается помешать, саботировать, — к стенке. Никакой жалости. И имей в виду... — Взгляд Мурзова потяжелел. — Не успеешь угнать хлеб от махновцев, за невыполнение задания самолично...

Павел знал: это не пустая угроза, даже не предостережение. Такая это работа, которую никто ему не навязывал, которую он взял на себя добровольно, по убеждению. Иначе не могло быть. И потому, посуровев лицом, он звонче обычного повторил:

— Разрешите действовать?

— Действуй. Возьми с собой двух милиционеров, а для сопровождения обоза — эскадрон казаков.

Теплая, как парное молоко, ночь обволокла хаты, сады, все живое. Даже лежащий рядом Дон не приносил ни малейшей прохлады. Изредка лениво побрехивали собаки.

Но через минуту тихие сонные улицы станицы пришли в движение. Гомон людей, звон уздечек, беспокойное ржание лошадей. И вот уже длинная колонна всадников на рысях вымахнула за околицу. Впереди на линейке, запряженной парой горячих рыжих донских скакунов, катил Павел Кириченко с охраной. На заре в степи стало прохладней, и он запахнулся в старенькую армейскую шинель. Время от времени из дорожной пыли, пугая лошадей, шарахались перепела. Когда прояснился восток, в поднебесье завели свои нескончаемые песни жаворонки. Окружающая обстановка казалась мирной и безмятежной, но Павел знал, что в любую минуту из-за бугра или леска могли ударить шнырявшие по всей округе бандиты.

Больше суток метался Павел от станицы к станице. Удалось собрать обоз больше чем в тысячу подвод. Когда заканчивали погрузку в Боковской, прискакал казак из разведгруппы.

— Кириченко! — закричал он встревоженно. — Где Кириченко?

— Ну чего горло дерешь? — хмуро отозвался Павел, предчувствуя беду.

— Торопись! Махно занял Чернышовскую.

— Чернышовскую?.. А, черт возьми!..

От Боковской до Чернышовской — час-полтора пути. С учетом того, что лошади у махновцев заморенные, — чуть больше.

— Слыхали?! — зычно крикнул он в притихшую толпу казаков, сгрудившихся возле обоза на площади.

— Та слыхали, хай ему бис в ребро, тому Махну, — угрюмо отозвался седобородый ездовой, жалостливо глядя на свою конягу.

— Так вот, значит, братцы! Попадать в лапы махновцев нам не с руки. Сейчас — аллюр три креста на Мальчевскую. Сопровождать обоз будут несколько сотен бойцов. Но знайте, что у махновцев силы намного больше. Так что лучше не встречаться.

Передав свои полномочия начальнику конвоя, Павел пошел на почту. Его миссия закончилась, пора было возвращаться в Вешенскую, но он хотел выяснить, по какой дороге ехать, чтобы не напороться на махновцев. Почта в те времена была средоточием самых свежих новостей: она заменяла и радио и газету. Телеграф сообщал, что махновская конница направилась на Богучар. Стало быть, прошла стороной. Все ясно: дорога на Вешенскую свободна.

Захватив прикрепленных к нему милиционеров, взяв мешок со своей походной канцелярией, Павел пристроился на подводе с бочками керосина, которую тащили два ленивых круторогих быка. Позади на такой же подводе ехали сопровождающие. Лошадей ему пришлось отдать в хлебный обоз, но Павел этому даже обрадовался. Можно было вволю выспаться, отдохнуть. Он отстегнул и положил рядом ремень с наганом, прикрылся шинелью и тотчас уснул.

Очнулся часа через три от грубого окрика. Откинув полу шинели, он весь внутренне сжался. Перед носом маячил вороненный ствол маузера, готовый, казалось, вот-вот выплюнуть свой смертоносный заряд. Павла сверлил недобрым взглядом дюжий усатый конник в овчинном полушубке, опоясанном красным кушаком.

— А ну вылазь, зануда. Хто такый? Виткиля?

Погонщик быков мелко крестился и, как заведенный, непрерывно бормотал одно и то же:

— Господи, помилуй мя грешного. Господи, помилуй...

— Ну, че чухаешься? Живо, зануда загробная!

Поднимаясь, Павел лихорадочно соображал, что предпринять. Непонятно, почему не стреляют охранники. Неужто и они спят? Но, окинув взглядом вокруг себя, он понял все. Подводы въезжали в слободу Дегтеву. Махновец, видимо, появился из ближайшего двора неожиданно. Несколько поодаль, к центру слободы, виднелось много вооруженных всадников. Поднимать стрельбу в таком положении было совершенно бессмысленно. Махновец даже не счел нужным отбирать у них оружие.

— Петро, ты чего там застряв? — послышался густой бас, и из ворот показалась свирепая морда с перевязанным тряпкой лбом.

— Та, кажись, красноштанников застукав.

— Так рубай их з плеча, — спокойным голосом предложил перевязанный и стал вытаскивать из ножен шашку.

— Погодь... Може цэ шпиены, так трэба потрясты их.

— Николы с имы валандаться.

Но усатый настоял на своем. Обе подводы он направил к площади. Быки, которых махновцы тыкали с обеих сторон клинками, бежали как ошалелые.

То, что его ждет расправа, Павел понял сразу. Но несговорчивое сознание не соглашалось с такой вынужденной логикой. Что-то билось в его голове протестующее и отчаянное, способное в нужный момент толкнуть его на самое безумное решение. Пока бандиты переговаривались, он незаметно сунул в рот и стал жевать справку о правах уполномоченного. Мандат, к счастью, он еще в Боковской положил в мешок, где лежали всевозможные бланки, штампы и печати.

— А ну, злазьте, хлопчики, приихалы, — ласково предложил усатый, когда подводы въехали на площадь. Как видно, он радовался, что ему удалось задержать подозрительных. Попутно он обыскал каждого.

— Эй, квартирьер! — окликнул он вышедшего из ближайшего двора плюгавенького молодого парнишку в щегольском английском френче. — Комендант вжэ тут, чи нэма?

— Сейчас прибудут, — важно произнес тот, не поворачивая головы. — Арестантов ведите во двор.

— Ишь ты, собачий сын, — буркнул под нос усатый, — харю ворочае, як той вэрблюд. — И, неожиданно озлившись, рявкнул: — А ну, пишли сюды, жив-ва!..

Подталкиваемые кулачищем махновца, пленники буквально влетели в калитку дома, где должен был, очевидно, расположиться комендант. Во дворе на сваленных бревнах понуро сидел пожилой человек с избитым лицом. Рядом развалился махновец с винтовкой. Похоже, арестованный был из местных, так как из-за плетня напротив выглядывали плачущие и причитающие женщина с детьми и старуха. А избитый поглядывал на них, тяжело вздыхал и просил уйти.

— Ось я вас винтарем проженю, — лениво говорил стражник. — Як пальну по бурлакам...

— Эй, односум, приймай пополнение, — сказал конвоир.

— А що цэ за шантрапа?

— Мабуть, комиссары якись.

Тот, что на бревнах, презрительно скривился:

— Скажешь... Ось мий комиссар, так комиссар. По всим рэгалиям.

— Ладно, хай им грэц. Скажешь, Журавель Пэтро пиймав.

— Оставляй.

Их троих посадили на бревна. Стариков с быками еще на площади взял фуражир, поехал с ними куда-то за сеном для лошадей. Конвоир часто зевал, раскрывая щербатый рот. Потом пошел к колодцу посреди двора и стал пить прямо из ведра. Павел почти не разжимая губ, начал тихо говорить:

— Ребята, запомните, моя фамилия Кузнецов, зовут Иваном. Кузнецов Иван... Мы все были у зеленых. Потом захватили красные. Нас заставили охранять в Боковской склады с керосином. Поняли? С нами ехал продуполномоченный Кириченко, но он на лошадях подался другой дорогой. О хлебе — ни звука.

В это время ворота распахнулись и во двор въехала тачанка: на ней, кроме кучера, восседали бритоголовый офицер в форме пехотинца и молодая смазливая бабенка. К заднему сиденью была приторочена полузадушенная овца.

К удивлению пленников довольно скоро из хаты вышел писарь и сказал, что сейчас будет заседать военно-полевой суд и что каждый из арестованных обязан будет предстать перед ним. Павел знал о болезненной страсти махновцев к показухе и о стремлении верхушки банды хотя бы иногда внешне соблюдать видимость закона. Первым вызвали комиссара, неведомо как попавшего в руки махновцев. Назад он вышел минут через пять в сопровождении громадного роста махновца с обнаженной саблей.

— Вон туды, — ткнул тот пальцем в глубь двора за сарай.

Комиссар обошел колодец и, все время оглядываясь на родных, побрел к указанному месту. Несколько пар глаз с молчаливым напряжением следили за происходящим, не желая еще верить в страшное предчувствие. Но тут вышла из оцепенения женщина, выплеснув свое горе в душераздирающем крике. В голос заревели и дети. Комиссар приостановился и в этот момент с молниеносной быстротой над ним взвился клинок. Палач смачно сплюнул, отер об одежду комиссара клинок и зашагал к хате.

— Чертовы диты, — кинул он на ходу щербатому стражнику, — чуть обидню мини нэ спортылы.

Когда палач удалился, махновец на бревнах пояснил:

— Переживае дюже, кат, колы голова с плечами не расстанэцца под его шаблей. Больный тоди ходэ.

Через минуту во двор вновь вышел писарь. Он изучающе осмотрел всех троих, затем поманил пальцем Павла и молча кивнул на дверь. Сердце Павла болезненно заныло.

За столом, накрытым клеенкой, сидело несколько военных. Председатель «суда», тот самый бритоголовый комендант, что приехал недавно на тачанке, уставился на Павла пронзительными чуть раскосыми глазами:

— Что ж это ты, братец, попался, как кур во щи? А-а? Отвечай, Кириченко!

— Так что я не Кириченко, ваше высокоблагородие. Тут ошибка вышла.

— Что?! Ошибка?! — взревел председатель. — Какая такая ошибка? Как фамилия? Отвечай!

— Кузнецов Иван.

— Что за чертовщина? Ты что — решил нас за нос поводить? Ты же Кириченко, красный комиссар. Вот твой мандат и все имущество.

— Никак нет, — убежденно произнес Павел, сам удивляясь этой убежденности. — Моя фамилия Кузнецов. А Кириченко совсем не такой. Страшный, глазищи — во-о! Нос — во! Такому не попадайся.

— Так где же он? Привести немедленно! — Глянув на писаря, комендант добавил: — Раззява.

Павел как ни в чем не бывало продолжал:

— А он на лошадях мотнулся раньше нас. Только мы его и видели. Сатана этот Кириченко. Заставил нас ехать с керосином до самой Вешенской. Спасибо вам — задержали. Теперь можно и до дому повернуть.

— А ты, случаем, не брешешь? — спросил однорукий махновец. — Гляди, мы из тебя веревок навьем.

— Не верите? — обиженно протянул Павел. — Да вот вам крест святой. Спросите вон у других. Они скажут.

— Откуда ж ты? — снова спросил председатель.

— Воронцовский я, из Воронежской губернии. Зеленым был, в Шиповском лесу дезертировался, да вот наскочили красные. Мобилизовали. Попробуй не подчинись — каюк в один момент. У вас тут хоть разбираются — что к чему.

Павел умолк, оценивая, какое впечатление произвели его слова на «суд». Палач явно был недоволен. Тупое звериное выражение его бычьих глаз означало только одно: «Хватит канителиться. К смерти его». Но слова ему тут, как видно, не давали. А председатель медлил, хотя Павел не сомневался: не из жалости. Что-то ему было нужно. И не ошибся.

— Так значит, говоришь, зеленый?

— Воистину так, вашскородь, что ни на есть зелененький, — стараясь оглупить свою физиономию, произнес как можно простодушней Павел и добавил, подлаживаясь под язык махновцев, — стал быть, из Шиповских лисив. Нас там, як энтих мух на коровьем помете.

— Ну, а красные где сейчас? Небось, знаешь?

— А как же? — живо откликнулся Павел, поняв, ради чего с ним до сих пор церемонятся.

Решение пришло мгновенно. Нельзя допустить махновцев к Мальчевской, где хлеб еще наверняка не погружен в вагоны, а охраны там — кот наплакал.

— Слыхал я, — продолжал он, — как какой-то дюже важный начальник, вроде генерала, говорил энтому самому, как его... Ну, Кириченко... дескать, ждать бандита Махно...

— Но-но... — насупился комендант.

— Это они так вот, они выражались, — сделал испуганные глаза Павел. Он уже полностью освоился со своей ролью и боялся лишь одного — переиграть. — Говорит, в Мальчевской, дескать, будем его поджидать. Как полагается встретим: пулеметами да пушками.

— Сколько пушек? Сколько пулеметов?

— Чего не знаю, того не знаю. Врать не буду. Только говорит — соберем все силы и положим Махно на попа. Не уйдет он от нас.

После этих слов «суд» заторопился.

— Те двое с тобой?

— Вместе ехали.

— Ты выходь погуляй, а они пускай зайдут.

«Гулять», конечно, пришлось рядом с вооруженным до зубов махновцем все на те же бревнах. Бандиты «свеликодушничали», разрешив семье комиссара забрать тело убитого. С разрывающими душу стенаниями женщины погрузили останки родного человека на тачку и повезли домой.

Вскоре вышли из хаты и двое, захваченные с Павлом. Один из них подмигнул ему, как бы говоря: «Все в порядке. Вышло по-задуманному».

Дальнейшее произошло довольно прозаически. На ночь продотрядовцев поместили в маленькой комнатушке-кладовке без окон. В хате расположилось на ночлег человек двадцать махновцев.

А на заре слобода Дегтева всполошилась от выстрелов и разноголосых перепуганных криков. Поднялась паника. Махновцев словно ветром сдуло. Как выяснилось потом, махновский заслон в пяти километрах от слободы заметил приближение разведки красной конницы и поднял тревогу. Утром в слободе появились краснозвездные кавалеристы.

Махновцы, как видно, поверили Кириченко. Отступая, они далеко стороной обошли Мальчевскую. Хлеб был спасен.

8.

В тот вечер Павел с активистами так и не дождался самогонщика. Взяли его с поличным лишь на следующий день.

Стал замечать Павел, что к его особе как бы повышенное внимание проявляется. То один малознакомый еланец ни с того ни с сего приглашает зайти к нему и раздавить бутылочку. То другой пытается какие-то туманные намеки высказать насчет его добросовестной службы, которая, к сожалению, слишком плохо оплачивается. Вначале Павел не обращал на это внимания. Потом заинтересовался. Задумался. А зачем, собственно, заботливых людей от себя отваживать? Проку от этого ведь никому не будет.

Любопытно, что они там ему предложат? Если хотят подачками подкупить, ничего не выйдет. Пускай другого уполномоченного поищут. Вот если долю пообещают, тогда другой табак. Тогда он еще подумает, что сказать. А в общем-то он признает, чтобы или грудь в крестах, или голова в кустах.

При случае, который не замедлил сказаться, он, как бы между прочим, так и заявил. Конечно, не прямо, а тоже с туманными намеками. Но суть проглядывала довольно ясная: «Игра есть игра и он не лыком шит, чтобы на мелкую сошку ставить». Заявление, хоть и было туманным, вызвало переполох. После краткого взвешивания, поступил контрнамек: «Не слишком ли много представитель власти берет на себя? Вполне может так получиться, что у товарища не обнаружат ни крестов, ни головы. Даже самих кустов могут не найти». Павел не возражал, что и так оно может случиться. Но он любит свою единственную жизнь и готов за нее постоять, И не сомневается, что трудовой народ защитит свою милицию от бандитов и тогда придет конец всем — и вашим и нашим.

Вскоре ему намекнули, что для умного человека, особенно, если он находится при власти и способен не только глаза закрывать, но и помогать, не жалко самой лучшей доли. Словом, можно, как говорится, ударить по рукам. Но Павел вдруг выразил сомнение (вот чертов милиционер!): а стоит ли вообще городить огород? Из-за какой-то несчастной доли рисковать хорошей должностью? Нет, надо подумать. У него тоже есть друзья, причем бог грамотой их не обидел, и он вначале с ними посоветуется. А для этого надо время, чтобы найти подходящий повод и съездить в Вешки.

9.

Из Вешенской Павел приехал не один. Его напарник, старший милиционер Щелконогов, не теряя даром ни минуты, тотчас по приезде в Еланскую установил связь со своим старым знакомым, который ходил в друзьях у Щетникова. Рекомендация того знакомого сыграла свою роль и обоих милиционеров пригласили на пирушку по случаю удачного завершения одной крупной кражи.

Павел выразил пожелание познакомиться со всеми, с кем придется в ближайшее время работать вместе.

— Чтоб ненароком кого из своих не подстрелить, — пояснил он посланцу Щетникова. — Я ж какой ни на есть, а милиционер и обязанности имею ловить преступников. Всех должен в лицо знать, чтобы при случае не попутать праведное с грешным.

— Передам до слова, — пообещал «парламентер».

Пирушку назначили на завтра в обед. А завтра припадало на субботу. Ворье даже базарным днем жертвовало ради такого удачливого случая, который давал им возможность принять в свою компанию сразу двух представителей власти.

Засыпает станица по-крестьянски рано, чтобы чуть свет размежить веки для долгого хлеборобского дня. Все чаще гаснут и без того редкие лампадные огоньки за резными крашенными синькой наличниками. Все реже перекликаются между собой злые цепные псы. Лишь для парней с девчатами не писан никакой закон. Они живут, как, впрочем, всегда жили молодые, неженатые и будут жить до окончания света, по принципу: с утра не поднимешь, с вечера не уймешь. К звездно-рубиновому небу рвется крылатая казачья песня про неудачную любовь, бередят душу тоскливые переборы двухрядки.

Поздно вечером со двора сельсовета вышли двое с конем в поводу.

— Ну, двигай. Ночь коротка, — сдерживая голос, сказал один.

— Поспею, — ответил другой также тихо.

— Раньше времени чтоб только не явились.

— Договоримся обо всем.

— Смотри ж, затемно возвертайся.

— Возвернусь.

Поджарый дончак, перебирая ногами, пошатнулся, когда упругое тело взметнулось над седлом. Удерживаемый твердой рукой, он мелкими шажками засеменил вдоль улицы, на вот, видно, почуяв шенкеля, прянул вперед и далеко вокруг разнесся дробный все удаляющийся перестук копыт.

Павел пошел на квартиру. Тихо, чтоб не потревожить хозяев, пробрался в свою комнатку и заснул безмятежным сном хорошо поработавшего человека.

10.

Баз у Щетникова огромный, хоть скачки затевай. Под стать двору и дом — просторный, с высокой крышей. Во всем видна добротность, зажиточность. Кириченко и Щелконогова встретил у ворот сам хозяин. Ему было уже за пятьдесят. Прежде чем поздороваться, он не спеша разгладил бороду, пытливо из-под бровей оглядел гостей. Широким жестом пригласил пройти в горницу, как подобает, представил их собравшемуся уже разношерстному обществу.

Говор на минуту стих, десятки глаз с любопытством ощупывали вошедших. Павлу стало не по себе, и, чтобы освободиться от неловкости, нарочито развязно произнес:

— Эге, братцы-кролики, да я вижу, вы тут время даром не проводите. Осталось ли чего выпить-закусить опоздавшим?

— А мы уж думали — не побрезговали ли вы нашим хлебом-солью, — степенно заговорил Щетников. — Проходите, гости дорогие, занимайте самые почетные места. Сейчас мы вас и накормим и напоим.

Столы ломились от всякой снеди. Почти впритык одна к другой стояли длинногорлые четверти с сизоватым самогоном. Павел обежал глазами стол, заодно подсчитывая, сколько человек собралось в этой комнате. Ого-го: под три десятка наберется!.. Все ли из них воры, или для отвода глаз Щетников пригласил и ни в чем не повинных знакомых? Впрочем, по пьяному разговору и форме обращения друг к другу видно, что за столом сидят люди, связанные долговременным совместным промыслом. Вот это повезло! Но неужели Щетников ни на минуту не усомнился в искренности милицейских работников? Откуда такая уверенность в своем могуществе? Наверное, причиной тому — многолетняя безнаказанность, укоренившееся представление о всесильной и несокрушимой власти денег.

Между тем граненые стаканы и эмалированные кружки наполнялись водкой, застольный шумок все разрастался. Не пить, конечно, было нельзя. «С волками быть — по-волчьи выть», — решил Павел. Он старался побольше нажимать на закуску, тем более, что впервые за многие годы ему довелось видеть и есть столько разнообразной и вкусной снеди. Краем глаза он видел, что Щелконогова уже развозит. «Рановато, — мелькнула беспокойная мысль. — А впрочем...» За окном смеркалось и все последующие события должны были развертываться вне зависимости от состояния сидевших за столом, в том числе и Кириченко с Щелконоговым. Они свое дело сделали, и сейчас надо только ждать.

Гульбище разрасталось. Параличный Игнат Дереглазов с хутора Поповского уже пробовал затянуть дискантом песню про красавицу Настю, у которой очи ясны и длинна коса.

— Казаки! — поднял голос Щетников и, пошатываясь, встал.

В один момент горницу заполнила тишина. Только слышалось несдержанное сопение и тяжелое дыхание многих людей.

— Выпьем, казаки, за Советскую власть в лице ее главных представителей, которые, значит, находятся тут вот.

— Выпьем, выпьем! — загорланили все в один голос.

Павел глядел на сборище и думал: «Ловкий жох — Гаврила. Всех прибрал к своим рукам. И пикнуть никому не дает. Как рабов, заставил на себя работать всех. А сам в стороне. Такой не попадется, он ведь не крадет. Чужими руками жар загребает, паразит».

Голова тяжелела все больше и больше. Словно сквозь сон, он увидел, как дверь распахнулась и с наганами и винтовками в руках в комнату вошли один за другим четверо милиционеров из Вешенской.

— Сидеть на местах. Хата оцеплена. По одному, начиная с этого края, ко мне!..

— Т-т-товарищ начальник! — заплетающимся языком выговорил Щетников. — За что? Т-товарищ, за что? Мы п-празднуем Н-николу-угодника. И вот... с нами уполномочен... милиционер.

— Молчать! Говорить будете, когда спросят.

В интересах следствия Кириченко и Щелконогова задержали вместе со всеми. Такого «улова» не знала еще окружная милиция, если не считать вооруженные бандитские шайки, которых немало пришлось уничтожить в первые годы существования Республики Советов.

За активное участие в ликвидации еланской группы конокрадов Кириченко и Щелконогову объявили благодарность. Очередное крупное дело было закрыто, но суровые будни непрестанной борьбы за упрочение Советской власти продолжались.

* * *

Многие годы отдали беззаветному служению народу Иван Михайлович Блохин и Павел Григорьевич Кириченко. И как свидетельство мужества и отваги этих людей лежат передо мной бесценные реликвии — золотые часы с надписью: «За самоотверженную борьбу с бандитизмом», серебряный портсигар с гравировкой: «Герою труда в день 8-й годовщины рабоче-крестьянской милиции», серебряный значок чекиста. Невозможно перечислить все благодарности, которые внесены в их послужные списки.

Сейчас оба они на заслуженном отдыхе. И хотя порой сдают физические силы и сердце стискивает невидимыми обручами, а и по сей день они полны бодрости и энергии. Иван Михайлович и Павел Григорьевич часто встречаются с пионерами и комсомольцами. Своими рассказами, воспоминаниями о прошедшем боевом пути они учат молодежь тому, как надо любить Родину, как надо отстаивать завоевания Великого Октября.

Ю. КАЗАРОВ. КОНЕЦ ЧЕРВОННОГО ТУЗА.

Неподалеку от Ростова, на хуторе Средние Чубурки, жила семья Колобовых. Глава семьи — строгий, прижимистый мужик Ксенофонт Пантелеевич — занимался хлебопашеством, держал батраков. В полном достатке росли дети — Костя и Женя. Еще мальцами отвез их отец в губернский город, где они получили гимназическое образование, чем старый Колобов был очень горд.

Умер Ксенофонт Пантелеевич неожиданно, перед самой революцией, оставив детям крепкое хозяйство. А тут и гроза народная грянула. Сдвинула она с привычной колеи хуторскую жизнь, круто изменила плавное течение будней и закружила людей в жарком водовороте событий.

Опустели Средние Чубурки. Ушли казаки — кто с красными, кто к деникинцам подался, а кто и вовсе без вести пропал.

Всякие вести приходили со стороны. Отец и сын Семенцовы храбро сражаются у Буденного. Погиб в одном из боев с белыми Петро Поддубный — хуторской кузнец, первый на селе парень. Не вернется домой друг детства Кости Колобова — Артем Иванченко, сразила его белоказачья пуля, когда защищал Подтелкова и Кривошлыкова.

Долго не слышно было ничего о Колобовых. А потом, вскоре после установления Советской власти, объявился на хуторе живым и невредимым Костя. Грамотных на селе — по пальцам сосчитать. А он показал себя вполне лояльным к Советской власти. Пристроили его к делу. Расторопный, толковый. И пошел Константин вверх.

Когда организовалась на Дону милиция, Константина Колобова назначили помощником начальника Ростовской окружной милиции.

Трудное то было время. Базары кишели спекулянтами, нэпманами, в городах орудовали многочисленные воровские шайки, а на дорогах — вооруженные банды.

Может, не ладилось у Константина с делом, может, что другое помешало, только неожиданно отстранили его от работы. Всякое говорили по этому поводу: одни о том, что, будто бы, с начальством не ужился, другие — не справился, третьи о каких-то махинациях упоминали.

А тут новые события отвлекли внимание обывателей: объявилась в округе банда «Червонный туз».

Дерзкие ее налеты на хутора и хуторские окраины, вооруженные ограбления и убийства наводили панический ужас на население, заставляли сбиваться с ног работников милиции. Бандиты похищали лошадей и оружие. Они имели с полсотни верховых, хорошо вооруженных людей.

Бандиты убивали советских активистов, продотрядовцев, громили комсомольские ячейки. Главарь банды был человеком жестоким и до крайности осторожным. Время шло, а напасть на его след никак не удавалось.

Тревожные сообщения продолжали поступать почти ежедневно:

«На железнодорожном перегоне Степная — Кущевка совершено вооруженное ограбление пассажирского поезда. Имеются человеческие жертвы». «В хуторе Кутовом обстрелян продотряд. Четверо красноармейцев убиты, один тяжело ранен». «Из коммуны «Свет Октября» угнан большой табун лошадей». «В Азове убит секретарь хуторской комсомольской ячейки...».

Сколько еще человеческих жизней находилось под угрозой? Требовались срочные меры для обезвреживания банды.

* * *

Начальник Ростовского областного угрозыска Иван Никитович Художников был краток:

— Банда «Червонный туз». Слыхал?.. Займись срочно, Павел Феофанович!

Рыженко в раздумье листал тоненькую папку нового «дела»... Кроме двух рапортов да нескольких скудных показаний очевидцев, — ничего, что подсказало бы пути следствию. Разве что это вот... Павел перечитал наспех исписанный листок. Запись одного из свидетелей — пожилого крестьянина Свиридова. Разговор запомнился до деталей.

«...Мужик он из себя видный, крупный (это о главаре). Говорил мало. Больше плеткой указывал своим варнакам, что делать надобно. А так, вообще, по разговору видать, из образованных. Не кричал на нас. Не то, что его бандюги. Мы даже подумали, может, обойдется, может, ничего худого не сделают... А тут один из наших местных подкулачников шепнул ему что-то. Атаман аж в лице переменился. В мою сторону посмотрел и спрашивает так спокойно: — А что, верно говорят, сын у тебя в продотрядовцах? — А кто его знает, — говорю. — Разве нынче сыновья сказывают, куда они уходят?.. Не видали мы с матерью сына поди уже с полгода... — Ишь, так и не видались? Ну, что ж, Сема, поучи его уму-разуму. Пусть знает, как детей воспитывать. Подходит ко мне детина бородатый. — Вставай, — говорит, — батя, лекарство примем. — И хохочет. — От насморку! А в руках плеть. Всю спину, сучий сын, исполосовал. Мои ревут все, просят пощадить старика. А тот, «культурный», стоит и так ему вежливо: — Ты, Сема, не увлекайся, конечно. Не до смерти, а так, для науки. Чтоб сам помнил нас да сыну заказал по чужим амбарам шастать! Потом достал из кармана бумажку какую-то. — Так, кто у нас тут еще проштрафился? Евдокимовы... Это, что в той крайней хате? Старшему плетьми можно, а сыновей — к стеночке. Заслужили, голубчики, — станичные комитетчики. А ну, ребятки, — говорит, — давай за ними!.. А потом вот этих, Сема... И началось!.. Семерых мужиков хоронили мы к вечеру, когда ушла банда. Рев бабий стоял над хутором».

А вот протокол с показаниями телеграфиста станции Степная — Семенова:

«Ворвались под вечер. Начальник наш ругать их было начал, его сразу убили. Остальных — лицом к стенке. Денег немного было в кассе — взяли. Телефонный аппарат разбили, провода перерезали. Но, видно, не за этим приходили. Нужен им был кто-то, а его среди нас не оказалось. Полагаю, что хотели разделаться с секретарем комячейки нашей, а он часом раньше в Ростов выехал... Как атаман выглядел? Точно не опишу. Видел его лишь краем глаза, да и то — отражение в оконном стекле. Высокий. Бекеша на нем широким ремнем подпоясана. Маузер на боку в деревянной кобуре. На голове — кубанка, кажется... Лицо толком не разглядел, но голос уж очень знаком. Сам я родом из хутора Дубовского. Рядом — Озерный, Калиновка да Средняя Чубурка... Вот, по-моему, в одном из них, я когда-то раньше и встречал...».

...С утра в окружное отделение поступили любопытные сведения. Иван Никитович ознакомил с ними Рыженко. Уполномоченный степнянского оперучастка Сахненко Михаил сообщал, что у гражданина Колобова вдруг объявилась пара лошадей. Надо сказать, что в связи с действиями «Червонного туза» конокрадство для молодых коллективных хозяйств стало настоящим бичом. Потому в окружном управлении всерьез заинтересовались сообщением участкового.

Работники милиции, выехавшие в тот же день на место, сразу же обнаружили в просторном колобовском сарае пару лошадей. Проверили учетные карточки на них. Вроде бы в порядке. Но когда попытались выяснить, у кого приобретены лошади, Колобов явно стал изворачиваться: дескать, на рынке купил гнедых.

— Купил на базаре... У мужика одного... А кто он — откуда мне знать. Может, и в самом деле ворованные. Только мне до этого дела нет. Мне лошади нужны были. За них деньги плачены...

Лошадей у Колобова все-таки забрали до выяснения дела. Да и самого Колобова в сопровождении милиционера Кравцова в Ростов направили.

* * *

Гул голосов роился над базарной площадью. Звенела под ногами промерзшая земля. Люди, закутанные, замотанные по глаза, пританцовывающие на ледяном ветру, толкались, торговались, покупали, перепродавали. Чем здесь только не промышляли!

Молодой работник Азовского отделения милиции Сергей Кравцов протискивался сквозь суматошную, гудящую, что-то бормочущую толпу.

— Ну, ты долго еще тут блукать будешь? — недовольно бросил он своему сопровождаемому. — Где же твой лошадиный ряд?

— Да вот, уж недалеко.

Колобов, раздвигая плечищами толпу, не спеша протискивался через многоголосое людское море к противоположному краю «толкучки». Но, не дойдя до него, глянув поверх голов, бросил с досадой:

— Надо ж, не видать их сегодня. Может, куда в другое место лошадники переместились? — И он заспешил сквозь толпу к другому краю базара.

— Э-э! Не балуй! — сердито крикнул Сергей, кладя руку на кобуру нагана.

Колобов заметил это, пошел медленней, то и дело озираясь по сторонам.

— Чего ты за «пушку» сразу, — иронически бросил он Кравцову, когда тот поравнялся с ним. — Я ж тебе их хочу найти, мужиков этих, дурья твоя голова...

Кравцова начинало раздражать это пустое толкание по базару. Да и беспокоило, что поддался он уговорам конвоируемого. Ведь начальник сказал ему в Азове прямо:

— Никаких базаров, никаких поисков! Давай эту птицу прямо в областное управление, а там разберутся что к чему.

Но Колобов сумел смягчить по дороге сердце парня.

— Ну ведь всего полчасика потеряем! — твердил он Кравцову по дороге в Ростов. — На базарчик, и, пожалуйста, — в твое окружное. Так ведь каких птиц засечешь! Я ведь кое-что смекнул, когда они мне коней тех сплавляли. Гляди, там еще и премия тебе выйдет...

«Премия!» — зло думал теперь Сергей. Пожалуй, час они вот так толкутся. Он начинал подумывать, а не дурачит ли его этот тип, как вдруг раздался его бодрый голос:

— Ну вот, а ты сомневался!

У южного края базара толпа значительно поредела. Здесь проходила дорога. Позванивая бубенцами, спешили по ней сани, розвальни, дроги. За дорогой тоже кучковался народ — там переступали звонкими копытами кони, дымился над их мордами теплый парок. В конном ряду шла бойкая торговля.

Колобов перешел дорогу и направлялся в самую гущу торгующих. Кравцов рванулся было за ним, но справа раздался конский храп, окрик «Тпр-р-у-у!», и конская грудь сбила Сергея с ног.

— Ну, раззява!.. — чертыхался мужик.

Но Кравцов, не слыша ругани, вскочил на ноги и бросился вслед за своим подопечным.

— Стой ты, стой! — кричал он, беспокойно оглядываясь вокруг. Но нигде не было видно знакомой рослой фигуры. — Стой, Колобов! — взволнованно и испуганно бросал наугад, прорываясь сквозь толпу, Кравцов. На него смотрели удивленно, некоторые с откровенной издевкой.

Он еще с час лихорадочно мотался по базару, пока окончательно не выбился из сил. Затем присел на груду каких-то ящиков, пустыми глазами глядя перед собой. «Ушел... Ушел!» — стучало в голове. Как теперь он явится в управление, что скажет, как объяснит случившееся?

Тем временем по окраине города бойко катили груженые розвальни, покрытые широким полотном брезента. На одном из поворотов задняя часть брезентового полога приподнялась. Из-под него осторожно выглянул человек, осмотрелся, затем вылез и быстро спрыгнул на снег. Возница, услышавший сзади какой-то шум, обернулся, но увидел только, как в сторону от саней бежал по улице рослый мужчина. Он быстро остановил розвальни, обеспокоенно осмотрел груз. Нет, под брезентом все цело, ничего украдено не было. Пожал мужичок удивленно плечами да и поехал дальше.

Глухими улочками-переулками спешил к железнодорожному вокзалу Константин Колобов. Только теперь, когда опасность миновала, понял он, как была она велика. Хорошо, что попался ему этот мальчишка Кравцов. Тоже милиционер! А другого ни в жизнь бы ему не уговорить. Но ничего, теперь он будет осторожней!

На вокзале Колобов, стараясь не очень мелькать на публике, сел наконец в вагон поезда. Нет, не в приазовский свой хутор направился он: там сейчас опасно. Поезд увозил его на восток, к станице Великокняжеской, где у своих надежных дружков думал пересидеть он тревожную для него пору.

* * *

Село Красное раскинулось по склонам двух невысоких холмов. По окраине его пролегла железная дорога. Маленькое красного кирпича здание — станция Степная. Сюда ранним зимним вечером и прибыл Рыженко — сотрудник Донского областного уголовного розыска.

Сумерки в это время года наступают здесь быстро. И пока направлялся он от станционных построек к центру села, улицы уже погрузились в серую морозную мглу. Редкие огоньки светились в оконцах хатенок. И лишь в клубе ярко горели проемы окон. Оттуда доносились голоса, смех, песни. В Красном готовились к празднику.

Мороз начинал прихватывать лицо, ноги, и Павел с удовольствием думал о том, как войдет он наконец в тепло клубной комнаты, присядет погреться возле печки, посмотрит концерт...

Молодежь охотно собиралась на клубный огонек. Рыженко уже хотел войти внутрь, как вдруг его окликнули:

— Павлик!

Он оглянулся. В стороне от входа в группе подруг стояла девушка. Лица сразу не разглядеть, но голос... Голос показался Павлу очень знакомым. Он подошел. Из-под припорошенного легким снежком пухового платка на него глянули серые глаза, огромные и немного то ли напуганные, то ли растерянные.

Павел чувствовал, что растерян не меньше. — Женя?.. — неуверенно сказал он наконец. — Женя... Колобова... Ну конечно же!

— Вспомнили?! — обрадовалась девушка. — А я ведь вас сразу узнала, Павел... Уж и не знаю, как вас теперь величать...

— Павел Феофанович... Ну, да мы старые с вами знакомые.

Женя с какой-то детской радостью вспомнила их первые встречи в восемнадцатом. Как незаметно пролетело почти четыре года!..

Колобовы тогда жили буквально через дом от штаба, где располагался и отдел снабжения. Павел и Женя виделись часто и, кажется, успели даже приглянуться друг другу. Однако солдатская судьба надолго увела его из тех мест.

И вдруг — эта встреча...

Проводив Евгению, Павел не без труда нашел хату, где расположились его товарищи по группе, приехавшие раньше. Он долго не мог уснуть — мешало новое, странное чувство. Ведь он, Павел, перед приездом сюда неожиданно для себя узнал, с кем ему придется, возможно, встретиться здесь. Более того, данные, которые имелись в распоряжении милиции, говорили о том, что через обитателей дома Колобова уже не раз сбывались различные сомнительного происхождения товары. А вот теперь в его дворе появились кони и сам он сбежал. Но если Колобов замешан в нечистых делах, то вряд ли в неведении жила все это время Евгения.

Неужели она способна на преступление? Неужели способна?.. Перед Павлом все время были ее огромные, чуточку наивные, удивленно, по-детски доверчиво глядящие на мир глаза. Друг она или враг? Ведь так искренне обрадовалась встрече!..

Павел не слышал, как приходили и тихонько, чтоб не будить его, уходили товарищи по группе: за домом Колобовых велось постоянное наблюдение.

Но «гости» в ту ночь не появились. Не было их и в последующие сутки. Надо было что-то предпринимать. Не сидеть же здесь бесконечно.

Помощники Павла выяснили, что документы на лошадей фальшивые. Это уже был серьезный козырь в руках Рыженко. Группа вернулась в Азов, оставив двух человек для дальнейшего наблюдения.

Прошло около недели. Сведения из-под Азова приходили неутешительные. У Колобовых по-прежнему никто не появлялся. Рыженко начинал уже подумывать: не идет ли он по ложному следу? Ведь пока что причастность семьи Колобовых к действиям «Червонного туза» была лишь предположением. С лошадьми дело, конечно, нечистое. Но это могло быть, так сказать, частной аферой, не связанной с деятельностью банды...

— Павел Феофанович! — В кабинет заглянул дежурный милиционер. — Женщина тут одна к вам.

— Пусть войдет, — разрешил Рыженко, не отрываясь от чтения материалов «дела».

Кто-то нерешительно переступил порог. Павел поднял глаза:

— Женя?..

Вот уж совсем нежелательное свидание. Ведь он представился ей тогда инспектором Ростовского окружного финотдела. Неловко, черт побери, получается. Но он сумел овладеть собой.

— Какими судьбами? — непринужденно спросил он, выходя из-за стола и протягивая руку.

Замешательство на лице Евгении длилось лишь мгновение. Она тоже умела держать себя в руках. Это Павел отметил про себя.

— Так вот где вы скрываетесь от меня, обманщик! — произнесла она. — А я в Азов по делам приехала. Думаю, дай навещу Павла Феофановича. Зашла в окрфо, нет, говорят, такого у нас. Жаль, конечно, было.

Женя немного помедлила:

— Не знаю, как вам и объяснить... Я ведь по важному делу в окружное управление собралась. Только вот вас увидела и как теперь быть, не знаю...

Женя замолчала, нервно теребя меховую муфточку.

Что привело ее сюда? Случайна эта встреча, или она специально искала его? Зачем?

— Ну так какое дело у тебя? Может, я чем помогу? — прервал неловкую паузу Рыженко. Он, кажется, начинал догадываться.

— Неправильно поступили с нами тогда... Пришли ваши люди, бумаги какие-то посмотрели, говорят: «Незаконные ваши кони!». А как же они незаконные, когда купленные нами на базаре? Что ж, деньги такие на ветер брошены? И что я брату скажу, когда вернется он?

— Вот, кстати, и я жду, когда вернется Константин, — живо произнес Рыженко. — Где он, не знаешь? Нужно бы повидать...

— А зачем он вам? — спросила она настороженно.

— Да надо поподробней приметы разузнать тех, кто коней ему продавал.

— А-а... Не знаю. Ничего не говорил.

Колобова поднялась:

— Я пойду, пожалуй. Извините, Павел Феофанович, за хлопоты. Отняла время у вас. Вы теперь большой начальник. А то ведь думала в гости вас позвать...

У двери Женя задержалась и лукаво добавила:

— Может, все-таки заглянете когда? Маме я о вас рассказывала, Павел...

Дверь закрылась.

Рыженко взволнованно ходил по комнате. Так вот и есть ответ на тот неясный вопрос. Конечно же она знает о брате. О многом, видимо, знает. Как он раньше еще сомневался? Но артистка-то какова? В гости еще зовет! Пожалуй, идея!

В гости так в гости!

Через некоторое время Павел сидел в кабинете начальника управления областного розыска, обсуждая новый план действий.

— Только, пожалуйста, действуйте осторожно. Народ этот очень коварен, — напутствовал Павла начальник управления. — Людей для участия в операции можете отобрать по своему усмотрению.

* * *

У дома Колобовых остановилась повозка, за которой на привязи тянулась пара коней. Невысокий коренастый милиционер не спеша подвязал вожжи и, не обращая внимания на заливистый лай пса, рвавшегося с цепи, направился к крыльцу. Из дверей показалась Евгения, на ходу поправляя платок.

— Батюшки! — радостно всплеснула она руками. — Неужто Павел Феофанович прислал?

— Он самый. — Откинув полу шинели, милиционер полез в карман брюк, вынул помятую, замусоленную квитанционную книжку. С минуту он листал ее огрубевшими, малопослушными пальцами. — Вот тут распишитесь, гражданочка, — протянул он огрызок карандаша.

— Так, может, в дом на минутку заглянете? — нерешительно проговорила Женя.

— Не-е, нам пора. Времени недостаток.

И он вперевалочку направился к телеге, поудобней уселся и, чмокнув, тронул коня.

Через несколько дней Павлу передали записку:

«Уж не знаю, как и благодарить вас, Павел Феофанович, за вашу услугу. Спасибо, что не забыли про нашу просьбу да свое обещание. Матушка моя упросила написать вам, что очень хотела бы видеть вас, если не погнушаетесь — проведайте. Премного вам за все благодарны. Женя.»

* * *

Легкая рессорная тачанка почти бесшумно катила по наезженному проселку. Рядом с Павлом на облучке восседал Прокофьич. Ездовому Махонько не впервой было сопровождать своего начальника в рискованных поездках. Запаслив, осмотрителен Прокофьич: топорщатся карманы полушубка — рассовал он в них запасное оружие, патроны для командирского нагана. У Павла на коленях — в чехле двухстволка, через плечо — охотничья сумка. Чем не охотники?

По дороге у камышовых зарослей тальника им и вправду удалось поохотиться. Три чирка и кряковая утка, уложенные в ягдташ, должны были рассеять возможные подозрения встречных.

Надо было выяснить, появляется ли Константин Колобов на своей квартире у матери. Органы розыска потеряли его след. Любопытно, что затихла и деятельность банды «Червонный туз». Надолго ли? Не кроется ли за этой тишиной опасность новых кровавых преступлений?..

Через надежных людей удалось узнать, что бандиты задумали привлечь его на свою сторону. Было ясно: если не удастся им это сделать, постараются убрать его...

Павел огляделся. Вокруг лежала степь — тихая, пустынная. Все дышало покоем и миром. В холодном бледном небе плыли редкие облака. Лишь легкое постукивание копыт по пыльному шляху да поскрипывание старых рессор тачанки нарушало тишину. И не хотелось думать ни о чем тревожном.

За пологим холмом показались первые крыши казачьих куреней. Распугивая с дороги кур и поросят, тачанка въезжала в небольшой хуторок.

Ворота база у Колобовых были открыты, и Прокофьич по жесту Павла круто повернул коней прямо во двор, лихо осадив их перед домом.

В низенькую дверь кухни-мазанки выглянуло перепуганное лицо старушки. Павел успел заметить, как дернулась занавеска на окошке в доме. Кто-то через кисею занавески наблюдал за приехавшими.

Павел был предельно собран. Сейчас все будут решать хладнокровие и расчет... Не волноваться!

— Здравствуйте, Дарья Петровна, — сказал он, вставая навстречу старушке. Несмотря на прошедшие несколько лет, он безошибочно узнал мать Евгении.

— Павлушенька! — воскликнула она. — А мы уж и заждались. Думали: побрезговал приглашением...

— Ну что вы, Дарья Петровна, — ответил Павел.

Радость женщины, казалось, была искренней. И все же что-то тревожило Павла.

Когда Дарья Петровна проводила приехавших в горницу, Прокофьич наклонился к Рыженко и тихо произнес:

— Мужики какие-то, доглядел я, за домом хоронятся. Может, мне не отходить от коней?

Видимо, заметив нерешительность гостей и по-своему истолковав ее, Дарья Петровна вновь засуетилась.

— Вот дура-то я старая, а про коней ваших забыла. Вы ж их распрягите. Пусть тоже отдохнут. А я им овса подсыплю.

— Да мы ненадолго, Дарья Петровна. Нам еще и к Жене в Степную поспеть надо.

Во дворе хлопнула калитка. Двое рослых парней с охотничьими ружьями через плечо, пропустив вперед тройку гончих псов, входили на баз. Как из-под земли вынырнул какой-то прихрамывающий мужичок. Сквозь занавеску Павел старался разглядеть лица. Похоже, это были родные братья Евгении — младший, Петр, и средний, Алексей. Но как они выросли, возмужали!..

Алексей, видно, что-то сказал мужичку, и тот, согласно кивнув, заспешил куда-то на задний двор, к огородам. За ними, под обрывистым берегом, — заросшая камышом и осокой речушка Кагальник.

Павел толкнул дверь в соседнюю комнату. Там на тахте кто-то лежал, укрывшись с головой.

— Я вижу, Петровна, у вас гостей, полон двор!

— Да нет! Это дружок Петра. С жинкой поругався и ночуе у нас уже неделю.

Братья шумно ввалились в комнату.

— Вот это удача! — деланно-радостно произнес Петр. — Хорошо, что приехали.

— А они возвращаться собираются, сынок. Как же так? — пожаловалась Дарья Петровна.

— Ни-и, сначала посидим, побалакаем за стопочкой горилки. У нас вон и закуска имеется. — Петр протянул матери свою охотничью добычу — здоровенного зайца-русака.

— Ну ладно, останемся, — подмигнул Павел своему ездовому.

* * *

Пока готовили снедь, накрывали стол, стемнело. Сели вечерять. Вышли к столу и тот дружок из соседней комнаты и еще несколько новых с сумрачными лицами мужиков.

— Это тож наши, хуторские, — бросил Петр. — Знакомьтесь.

После первых стопок у братьев раскраснелись лица, заблестели глаза. Они усиленно угощали Павла с Прокофьичем. Под низким потолком было жарко и душно. Прокофьич под благовидным предлогом отлучился из комнаты.

Петр вдруг встал из-за стола, подошел к Павлу.

— Ну, так за суседские отношения? — чокаясь, сказал он. — За то, чтобы все по-хорошему, как у людей!

— Закон один на всех, Петро, — спокойно посмотрел ему в глаза Рыженко. — С хорошим человеком по-хорошему, а с плохим, сам понимаешь, разговор один может быть.

— Да мы все вроде хорошие, — похлопывая Павла по плечу, произнес с кривой ухмылкой Петр. — Не правда, мать?

Дарья Петровна почему-то обеспокоенно глянула на сына.

Кое-кто уже встал из-за стола. Поднялся и Павел.

— Выйду покурю. — Он вышел в сени. Здесь было темно и холодно. Дверь была открыта. Ее проем слабо выделялся на фоне потонувшего в чернильной темноте двора.

Ночь дышала морозной свежестью и запахом сена. Место, где стояла тачанка, угадывалось по хрусту жующих коней да легкому постукиванию копыт.

Где же Прокофьич? Он уже собирался было окликнуть его, как услышал осторожный шепот. Голос Алексея торопливо объяснял кому-то:

— Ты объясни ему, что больше как еще на час задержать их не сумеем. Да и мать что-то заподозрила... Все расспрашивала меня, чего мол, Костику от Павла надо? Не худое ли что задумал он? Любят они, говорит, с Женечкой друг друга. Жених, понимаешь, объявился из легавых...

Алексей зло хихикнул.

— Тише ты, дура, — ответил другой голос. Этот же, второй, на дворе где-то бродит. Услышит — всю песню испортит. Его, как мы придем, первым и уберете. А с этим еще, может, Костя побалакать захочет... Ну, давай в дом, а то хватятся. А я — к озерку, за ребятами.

Рыженко прильнул к стене. Мимо, обдав его водочным перегаром, прошел Алексей, не заметив Павла в темноте сеней.

Павел почувствовал, как холодная испарина покрыла лоб. Казалось, сердце стучит так гулко, что его могут услышать. «Значит, вот как дела поворачиваются. Ну, ладно. — Павел сжал кулаки. — Еще посмотрим кто кого».

Он уже овладел собой. И привычное хладнокровие, быстрая реакция вернулись к нему. Осторожно ступая, подошел к тачанке. Из темноты навстречу выросла огромная фигура Прокофьича. Он был начеку.

— Выводи коней быстро! — тихо приказал Рыженко. — Но только не шуми. Жди на соседней улице у колодца. — Павел отошел к огороду, залег. Глаза уже привыкли к темноте.

Через несколько минут хлопнула дверь. Вышли Петр и его знакомый.

Павла с Прокофьичем несколько раз окликнули. Петр, тяжело топая, вернулся в дом. Через минуту вышел снова, на ходу надевая ватник. Свет из окна холодно блеснул на металле ружья.

Следом за сыном выбежала взволнованная мать:

— Куда ж ты, Петенька? Ну, торопятся люди. Ну, поехали с богом. Чего тебе от них?..

Она не успела закончить. Со стороны огородов раздался приглушенный топот ног. Около десятка мужиков вышло на голоса.

— Что, упустили? Эх, вы... — кто-то зло выругался.

«Костя Колобов! Ну конечно же, это его голос», — взволнованно отметил Павел. Теперь можно было и уходить.

Павел знал осторожность Константина. После этой неудачи он, конечно, здесь не останется. Что ж, следы обнаружены. Не потерять бы их, не дать уйти банде!..

* * *

В этот день решалась судьба операции. Погода не баловала. Оттепель, стоявшая почти весь декабрь, в последних числах вновь сменилась резким похолоданием. К вечеру задул колючий северный ветер. Тяжелые, серые тучи заволокли горизонт. Небо швыряло колкие пригоршни льдистых снежинок. А к полуночи хрустящая белая крупа уже припорошила землю. Но это было кстати. Вряд ли в эту пору бандиты ждали гостей.

Оперативный отряд из шести сотрудников уголовного розыска и четырех милиционеров, разместившись на двух рессорных тачанках, спешил к Александровскому лесничеству.

Предстояла завершающая операция по ликвидации банды. По данным, которыми располагал Рыженко, главари ее скрывались у лесника Харитона Ермолаева.

До места оставалось километров восемь, когда начало светать. Лошади шли с трудом. Позади — больше полста километров тяжелого пути от Азова. На утреннем морозе от потных крупов коней шел легкий парок. Заиндевели бороды возничих. Холод добирался до тела сквозь тулупы и валенки.

Павел то и дело присвечивал электрическим фонариком циферблат часов. «Успеть бы вовремя!».

Вдали показалась наконец сизая кромка заснеженного леса. Отряд съехал с дороги в сторону, в невысокую ложбинку. Здесь оставили тачанки и, разделившись на две группы, двинулись по белой целине к лесу. Одна направлялась к пятой просеке — месту сбора шайки, другая — к домику лесника.

Идти было трудно. Ноги то и дело проваливались в сыпучий снег. Пока дошли до места, стало жарко.

Вход в дом шел через сарай-пристройку. Дверь туда оказалась незапертой.

Павел резко толкнул ее и вплотную столкнулся с человеком.

— Только тихо! — сказал Рыженко. — Мы из уголовного...

Луч фонарика осветил лицо задержанного. Им оказался сам хозяин — Харитон Ермолаев. В комнатах, видно, спали.

— Харитоша, чего это ты там? — удивленно спросил женский голос. Жена, наверно.

В большой смежной комнате у стола с тестом трудилась над варениками пожилая женщина.

— Ой! — вскрикнула она при виде вооруженных людей.

Дернулся полог, закрывавший проем в соседнюю комнату. Молодой инспектор угрозыска Георгий Ступак направился было к двери, но Павел рванул его в сторону, и в ту же минуту грохнул выстрел. Пуля ударила в буфет. Звякнули осколки разбитой посуды.

Павлу удалось дотянуться из своего укрытия до полога. Рывок — и полог вместе с карнизом обрушился на пол. Снова прогремел выстрел. Пуля, расщепив край стола напротив входа, ушла в саманную стенку дома.

— Брось шалить, Константин Колобов! Еще один выстрел, и я дам команду своим ребятам. Учти, дом окружен отрядом угро. Я — начальник розыска Рыженко. Приказываю сложить оружие! Поднять руки!

Несколько секунд стояла тяжелая тишина. Потом ширма в дальнем углу комнаты дернулась, и из-за нее показались двое — Константин и другой главарь банды — Семен Шумейко.

— Давай сюда, на середину комнаты! — крикнул Ступак. — Но, но, руки не опускать!

Еще двое милиционеров бросились к бандитам, ощупали карманы.

— Где оружие?

Колобов, бледный, но уже овладевший собой, попытался отшучиваться:

— Такие цацки ни к чему нам.

— Ну да, вон ту дырочку в стене ты, конечно, пальцем сделал, — в тон ему ответил Георгий.

Павел прошел за ширму. На широкой кровати, под небрежно брошенным одеялом, лежал карабин, под подушкой — три револьвера. В ногах стоял охотничий ягдташ, в нем — патроны к карабину и револьверам, флакон со стрихнином, стопка чистых паспортов и различных удостоверений, карточки по учету конского состава. Все это уже было снабжено печатями и замысловатыми подписями.

В комнату входили с докладами оперативные работники. Разоружение остальных членов банды было уже делом нетрудным.

...Когда отряд выезжал в обратный путь, солнце уже пробивалось сквозь еще плотную пелену утреннего тумана.

К полудню отряд прибыл в город. Колобов с тоской смотрел на надвигающуюся серую стену тюрьмы. Скрипнули стальные створы ворот, пропуская конный кортеж. Арестованных вводили на гулкий двор.

— Ну, поторапливайся, — подтолкнул Колобова конвойный милиционер.

Главарь банды жадно смотрел в небо. Потом лицо его исказила гримаса. Он сорвал с головы каракулевый треух и хлопнул им оземь.

— Эх, бита карта! — И злые слезы скатились по обросшему лицу. Плечи бандита поникли. Не стало отчаюги — главаря, не знавшего жалости и снисхождения. Теперь это был лишь арестант.

* * *

Утром на Рыженко было совершено покушение. К счастью, пуля лишь легко задела плечо. Стрелявшего схватили. Им оказалась... Евгения Колобова!

Это была последняя страница дела «Червонный туз».

А. ВАЛАЕВ. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ.

Начальник оперсектора Ставропольского ОГПУ Гофицкий обладал удивительной притягательной силой, которая действовала на окружающих, где бы и с кем он ни работал: в красногвардейских отрядах и в отряде Котовского, в 12-й армии, где командовал ротой интернационального батальона, в комиссариате киевского боевого участка. В 1920 году партия направила Гофицкого на работу в органы ВЧК. Он стал начальником особого отделения и военкомом отдельной Башкирской кавалерийской бригады, потом заместителем начальника особого отдела в Первой Конной армии. Затем — Средняя Азия, Кубань. В 1925 году он был заместителем начальника Северо-Кавказского краевого управления милиции, руководил работой уголовного розыска в Ростове-на-Дону.

Трудные были те времена. То тут, то там ощеривались дула кулацких обрезов. Великое множество крупных и мелких банд гнездилось на раздольных просторах. У работников ОГПУ дел было по горло. В сальских степях особенно свирепствовал со своей шайкой бандит Ключкин. Сын кулака, он люто ненавидел Советскую власть. В его логово, как мухи на падаль, слетались всякие деклассированные отщепенцы. Ключкинцы отличались неслыханной дерзостью, а тесная связь со станичными и хуторскими богатеями помогала им уходить от преследования.

Но пробил наконец и его час!

...В тот вечер Виктор Оскарович Гофицкий засиделся на работе допоздна. Густая ночная темень за окном уже скрыла знакомые предметы: деревья, куст сирени, угол соседнего дома. Из-под двери комнаты, где обычно работали начальник секретно-политического отдела Старшевский и секретарь Гофицкого — Тарасов, пробивалась узкая полоска света.

«Сидят», — укоризненно покачал головой начальник. Еще четыре часа назад он велел своим товарищам отправляться домой. Ослушались. Он устало вздохнул и снова углубился в изучение карты. Надо было выяснить, как Ключкину удалось уйти во время последней стычки. Ведь кажется, все предусмотрено до мелочей. И вот — на тебе! Нашел какую-то лазейку. Да, он хорошо знает эти места. Но перехитрить его все же надо. А для этого — изучить каждый овражек, каждую балку, каждый лесок.

Петровский район велик по размерам. В любом селе у Ключкина свой человек — осведомитель. Кулаки и подкулачники, словом, все, кого поприжала Советская власть, если и не принимали в налетах банды прямого участия, то тайно помогали ей. Все это отребье настолько обнаглело, что даже устраивало открытые манифестации. Две недели назад глухой ночью «загорелась» Лысая гора в селе Петровке. По тайному сговору все, кто сочувствовал банде, в условный час сошлись на горе и зажгли на деревянных крестах множество свечей. Свет их был виден далеко в безветренной тьме. Он явился условным сигналом, после которого бандиты устроили страшную резню. Много преданных Советской власти людей погибло в ту ночь. Но еще больше было таких, кого охватил суеверный страх: ведь сами видели, как горели кресты на горе. Кое-кто нашептывал доверчивым сельчанам, что, дескать, неспроста все это: кара господня пришла на землю.

А то вдруг обнаружился в селах «бродячий монах». По хатам ходил, подаяние выпрашивал, а сам вражеские разговоры с людьми вел, «слово божье» проповедовал. Знал «монах», какие струйки у людей затронуть. Когда его поймали, стало понятно, что мы имеем дело не просто с озверелым убийцей, потерявшим человеческий облик, а с матерым и неглупым врагом. Но чем умнее враг, тем больше вреда он принесет, тем, значит, быстрее надо с ним кончать!

По приказу, пришедшему из центра, кулаков с семьями выселяли на север. Очищали степь от дряни. Тоже трудная операция была. Свезли их всех в Спицовку, на железнодорожную станцию. Ключкин, как узнал про переселение, рассвирепел. Понял, какой поддержки лишился. Налетел на станцию, да поздно...

...Я только вошел в кабинет Гофицкого, как резко зазвонил телефон. Виктор Оскарович взял трубку. По мере того как он слушал, взгляд суровел, губы сжимались. Закончив разговор, посмотрел на светлую щель из-под соседней двери, позвал Старшевского и Тарасова.

— Садитесь, братцы. — Он внимательно взглянул в наши осунувшиеся лица. — Опять Ключкин. На Медведское налетел. Жертв много. Хаты, хлеб пожег... Не будет нам с вами покоя, пока эта сволочь по степи разгуливает!..

Мы склонились над картой, сплошь исчерченной красными пометками.

...Вставало раннее июльское утро. Воздух был густо напоен ароматом яблок. В хатах пахло свежеиспеченным хлебом, а на бахчах — спелыми дынями. Виктор Оскарович выглянул из окна во двор: там уже толпились люди — оперативники, партийные активисты, комсомольцы — все, кому предстояло участвовать в операции. Он посмотрел ни часы: пора. Достал из сейфа оружие, проверил его, сунул в кобуру.

Надо было торопиться. После бойни, учиненной в Медведском, Ключкин, заметая следы, перебазировался в Туркменский район. В управление пришли сведения о его точном местонахождении.

Спустя полчаса по железнодорожной ветке из Ставрополя на Петровку пошел специальный поезд, за паровозом всего один вагон с опергруппой и прицеп с машиной Гофицкого. В Петровке группу ожидали с нетерпением. Как только мы прибыли, несколько автомашин двинулось вслед за газиком Виктора Оскаровича.

Он сидел на заднем сиденье, рядом с начальником секретно-политического отдела полномочного представительства Азово-Черноморского края Ельшиным.

За последнее время лицо Гофицкого сильно побледнело — сказались бессонные ночи. И сейчас, покачиваясь на мягком сиденье, он отдыхал, рассеянно следя, как ходит волнами под легким ветерком бархатное море разнотравья. Сзади надсадно гудели грузовики.

Первыми подозрительную группу людей на горизонте заметили товарищи, ехавшие на переднем грузовике. Степь ровная, точно стол, далеко видно.

— Они! Больше некому плутать здесь.

Грузовики свернули с дороги и прямо по степи, наращивая скорость, помчались вслед уходившим. Те, заметив погоню, бросились наутек. Но расстояние между ними и машинами быстро сокращалось. Шоферы выжимали из моторов все, что могли. Поняв, что скрыться не удастся, бандиты залегли. Нестройные выстрелы загрохотали, когда машины с опергруппой были еще в пределах недосягаемости. Видимо, у бандитов не выдержали нервы. Этот их промах и предрешил исход короткого боя. Была уничтожена почти вся группа.

Но среди убитых и захваченных в плен самого атамана не оказалось. Выяснилось, что Ключкин с другой группой бандитов уходил по дороге в степь. Оперотрядовцы двинулись вслед за машиной Гофицкого, продолжавшего путь в сторону границы района.

Шофер Коля Мартыненко сбавил газ, поджидая, когда их нагонят отставшие. Виктор Оскарович понимал: уцелевшие ключкинцы не могли далеко уйти, они где-то рядом. Вот впереди на дороге показались две линейки. На них — человек восемь. Возницы неистово нахлестывали лошадей.

— Жми, Коля! Это те, кого мы ищем. Их немного, справимся.

Виктор Оскарович стоял во весь рост в кузове с карабином в руках. Когда приблизились к пароконной линейке, он крикнул:

— Стойте! Сдавайтесь! Вы окружены!..

И когда двое, спрыгнув на землю, бросили обрезы и подняли руки, с передней линейки громыхнул выстрел. Гофицкий выронил карабин, прижал руку к груди и, тяжело осев, перевалился за борт машины. А с линейки, передергивая затвор, соскочил сам Ключкин. Он не увидел, как окружила бандитов опергруппа. Короткий бой — и все было кончено. Бандиты были разгромлены.

И когда утонул в степном мареве звук последнего выстрела, все мы подошли к своему боевому другу. Осторожно, будто боясь разбудить, подняли тело Виктора Оскаровича и положили в кузов пробитой пулями машины. Медленно двинулось траурное шествие по притихшей дороге.

А над степью, утопая в небе, пел свою нескончаемую песню жаворонок — вольная и свободная птица.

А. БОЛДЫРЕВ. ПЕРЕГОВОРЫ. НА ХУТОРЕ КУРАЧЕЙ.

Потомственный рабочий Аким Болдырев стал на защиту революции с первого дня ее существования. В девятнадцатом его приняли в ряды большевистской партии. Когда был объявлен набор в народную милицию, Болдырев, еще не оправившись после тяжелого ранения, пошел работать туда. Сначала его назначили начальником Новороссийского окружного управления милиции, затем перебросили на Дон, в Сальск, где он стал политическим комиссаром и начальником окружной милиции. Много лет отдал Аким Степанович Болдырев любимой работе. Сейчас он — персональный пенсионер, живет в Волгограде, пишет воспоминания о тех суровых днях и героической борьбе своих товарищей. Два отрывка из его записок мы предлагаем вниманию читателей.

ПЕРЕГОВОРЫ.

Заря только-только занималась. Ночные тени еще метались по степи, ища овражки и ложбинку чтобы отлежаться в них до следующего вечера. Всадники ехали медленно, осторожно. На душе у комиссара было неспокойно. Волновала предстоящая встреча с бандитами Андрианова. Удастся ли задуманное? Допустят ли к самому главарю? И с чего начать разговор с ним?

Комиссар тряхнул головой, прогоняя тревожные мысли, взглянул на Доценко, отметил про себя: «Экий же ладный мужик! Хорошо, что взял с собой именно его. Уравновешенный, спокойный, смелый. Да и с Андриановым они — старые знакомые».

На взгорках тревожно перешептывались под ветром травы. Еще не просохшая роса скрадывала звуки. Но стоит солнцу высунуться из-за горизонта, как ночная прохлада исчезнет и тогда каждый звук будет стозвонно перекатываться по выжженному пространству степи.

— Скорей, — торопил комиссар. — А то, неровен час, заметят.

Всадники свернули на зимовник бывшего коннозаводчика Королькова.

— Далеко еще?

— Да нет. Сейчас переедем речушку, а там близко...

Жутковато, тревожно молчала степь, полная неожиданностей.

Вдруг громыхнул выстрел, за ним другой. Мимо. «Они, — мелькнуло в сознании комиссара, — бандиты!». Инстинктивно рванул и тут же осадил коня:

— Стой! Не стреляйте!

Из-за кустов выскочили шестеро вооруженных. Один схватил под уздцы лошадь:

— Кто такие? Откуда едете?

— Из Великокняжеской, от окружного военного совещания. Важное дело к Андрианову.

Ошеломленные бандиты молчали.

— Ну, чего глаза вытаращили? — крикнул Доценко. — Перед вами комиссар сводно-кавалерийских отрядов по борьбе с бандитизмом Степан Бондаренко. А ну опустите винтовки! По стойке «смирно» стоять полагается перед начальством.

Бандиты послушно опустили винтовки. Только белобрысый парень с наглыми глазами угрожающе двинулся вперед...

— Ладно, гражданин начальник, к атаману вас доставим, а вот оружьице отдайте.

Степан расстегнул ремень с кобурой, бросил на землю. Доценко нехотя передал шашку и наган. Окружив комиссара и начальника милиции, бандиты направились к хутору Дубовому.

Двигались молча. Пока все шло удачно. Как-то встретит Андрианов? Степан ехал к нему уже в третий раз. Он припоминал свои первые неудавшиеся «визиты».

А было это вот как. Республике Советов шел от рождения четвертый год. Интервенты с белогвардейцами, как ни старались, не сумели накинуть ей на шею смертельную петлю. С внешними фронтами было покончено, но оставался внутренний фронт. Вся мразь, вся нечисть, жаждавшая возвращения к старому, собиралась в банды, свирепствовала. От упоминания одних имен Андрианова, Дарогана, Вербицкого, Сыча, Маслака мирное население на Дону и Ставрополье приходило в ужас. Бандиты врывались в хутора и станицы, грабили, изуверствовали над женщинами, стариками, детьми. То тут, то там в степи раздавались выстрелы, унося в могилы советских и партийных работников. Специальные отряды, сформированные из народной милиции, сбивались с ног, мечась по степи в поисках банды. Но, странное дело, после очередной удачной операции бандиты словно проваливались сквозь землю. И милиция, гнавшаяся за ними буквально по пятам, прибывала на пустое место. Они были здесь, в степи, дома. Рассасывались по хуторам, по медвежьим углам. Некоторое время отсиживались поодиночке в своих семьях, у родственников, а потом опять мгновенно собирались в кулак, чинили погромы, терроризировали мирное население.

Особой жестокостью и изощренностью отличались андриановцы. Все попытки изловить и уничтожить их были безуспешны. Чоновцы (так звали бойцов особых частей) выбивались из сил. Люди, полуголодные, измученные, не спали порой неделями. И ни один из них не был гарантирован, что через час не получит пулю в спину, из-за угла. Надо было менять тактику. Тогда-то членам окружного военного совещания — штаба по борьбе с бандитизмом — и пришла в голову мысль попробовать убедить главарей банд сдаться, вернуться к семьям, обещав им жизнь и свободу. Решили начать с Андрианова. Это чрезвычайной трудности дело взял на себя Степан Бондаренко.

Долго искал посредников, через которых можно было бы пригласить кровавого атамана на «свидание». Наконец договорились встретиться в казачьем хуторе Ремонтном, за Котельниково. Ехал, а на душе было скверно. Кругом враги. Кто знает, чем кончится эта дипломатия. Может, убьют, может, пытать будут. Да и говорить с убийцами противно. Но ничего — встретили мирно, проводили в хату. Вошел Андрианов, высокий, плотный, глаза черные — посмотрит, что выстрелит. Только разговор начали, вдруг врывается в горницу парень да как заорет:

— В балке у него отряд! Порубать нас хотят!

Все бросились на комиссара. Ну, решил, смерть пришла. Отскочил к стене, выхватил револьвер!

— А вы что думали, с голыми руками к вам прибыл? Если хоть раз выстрелю, все погибнете! Давайте лучше продолжать переговоры...

Куда там! Повскакали «дипломаты» на коней, и — давай бог ноги. Пришлось снова гоняться за атаманом, через третьих лиц назначать ему «рандеву». А он заосторожничал. На уже известные квартиры перестал наезжать. Потом дошел слух, что видели его раз в Новоселовке, на берегу Грузского озера. К кому там атаман мог бы наведываться? Всех перебрали. Остановились на священнике. Решил комиссар еще раз попробовать.

Выехали поздно, в одиннадцать ночи. Зима уже во всю хозяйствовала: метет — ни зги не видно. Рта открыть нельзя — снегом забивает. Ветер с ног валит. Возница — местный был — говорит:

— Не доедем, товарищ комиссар, повертать надо.

— Ты чем думаешь?.. Чтоб к утру в Новоселовке были! Или тебе своих не жалко? Слышал, небось, как Андрианов лютует.

Возница рванул поводья. Светать начало, кое-как к месту все-таки добрались. Нашли дом священника. Постучали. Услышали: возня за дверью, а не открывают. Комиссар прикрикнул. Приоткрылась дверь, в щелке — заплывшее жиром женское лицо.

— Кого надо?

— Батюшку.

— А сами-то кто будете?

— Да открой, старая, зла не сделаем. Советская власть...

— О господи!..

Лицо исчезло и в просвете отворившейся двери появился сухонький старичок в рясе. Весь какой-то черно-серый, ну совсем как ворон.

— И что это ты, мать, своих не признала. Заходите, гости дорогие. Кипяточек сейчас соорудим. Промерзли, небось?

Степан широко шагнул в сенцы и сразу приступил:

— Вот что, отец, по делу я. Знаю, батька Андрианов у тебя бывает. Вот ему записка. Передашь, как придет.

Старик всплеснул руками:

— Бог с тобой, мил человек, мы люди тихие, с нечистью не водимся. — А сам — глаза в сторону.

— Ладно, не трясись! Я не спрашивать с тебя пришел, помочь прошу. А откажешься — обязательно спросим, зачем бандитов привечаешь. — Сунул попу бумажонку и вышел. Теперь Степан уже не сомневался, что атаман здесь действительно бывает.

А встретились они через неделю в той же Новоселовке. Сопровождали комиссара андриановцы прямо с выгонов: подвоха опять боялись. В самую богатую хату ввели. Увидел Степан «батьку» и обрадовался: почернел тот, осунулся, глаза еще острее стали. Значит, сговорчивее будет.

Два часа тогда говорили. Ерепенился атаман, все еще царьком здесь себя чувствовал. Хотелось порой комиссару выхватить наган да всадить заряд в эту сволочь, погубившую столько добрых людей. Ненавистью весь загорался. А нельзя! Одного кокнешь, другой «батька» объявится. Бандиты только злее станут. Сдерживал себя. Наконец договорились, что банда сдаст все оружие, снаряжение и возвратится в села, к своим семьям, а Советская власть гарантирует каждому жизнь и дает по строевой лошади.

— Уговорил! Пиши охранную грамоту! — хлопнул его по плечу Андрианов.

...Ехал тогда комиссар назад, в окружную станицу, удаче радовался. А спустя три недели, как снег на голову, прискакал в окрвоенсовещание вестовой, бросил у крыльца взмыленную лошадь, на самом лица нет.

— Опять Андрианов с шайкой объявился. Вчера в балке у соседнего хутора трех наших нашли. Изуродованы до неузнаваемости. А по хуторам из хаты в хату ползет слушок, что готовит атаман план захвата Великокняжеской.

Уже позже узнали работники милиции о том, что произошло. Оказалось, вернулись андриановцы к своим куреням, в родные семьи, на Дон, а местные власти не поверили выданным комиссаром документам и давай хватать людей да в тюрьму отправлять. Рассвирепел Андрианов, мигом своих собрал. Откопали оружие, что не сдали окрвоенсовещанию, а припрятали на всякий случай, и подались на Черные земли.

До чего же горько было тогда комиссару. Снова змеею ползла тревога по степи. И днем хаты на запорах держали. На улицу выходили с оглядкой. Совсем жизни от бандитов не стало.

...Вспомнил комиссар и вчерашнее заседание.

До поздней ночи сидели, все детали обдумывали. Дым в комнате — коромыслом. На столе — гора пепла от самокруток. Изложил он товарищам свой план: без предупреждения явиться прямо в логово бандитов, к самому атаману, и еще раз попробовать уговорить его. Это был риск, серьезный риск. Ведь после случившегося бандиты считали комиссара обманщиком, кровным врагом. Степан все понимал и все-таки решился на этот шаг, удививший даже его бывалых, привыкших ко всему соратников. А подтолкнуло его вот что: некоторое время назад совсем неожиданно в милицию явились бандиты — братья Ковалевы. Заявили, что хотят добровольно сдаться. Холодно встретил их комиссар, радости своей не показал, а в душе все ликовало: «Ага! Значит, и бандитам уже осточертела их жизнь, коли сами на мировую идут, через страх возмездия переступают. Поняли, гады, свою обреченность!».

— А почему мы должны знать, что вы вправду решили честно народу служить? Если действительно хотите, докажите это. Живым или мертвым доставьте Вербицкого.

Сказал и подумал: «А что, если не придут снова? Расстрелять их есть за что!» И тут же остановил себя: «Эх, Степан, как тебя партия учит? В каждой дряни хоть кусочек человеческого, а живет. Надо это человеческое в подлой душонке отыскать да на белый свет вытянуть. Вот так-то!».

Ровно через неделю братья Ковалевы доложили: нет больше в живых Вербицкого. И это оказалось правдой. Тогда-то и окрепло в комиссаре решение еще раз попытать счастья с Андриановым.

— А что, если Андрианов не поверит? — Председатель окрвоенсовещания Советкин взглянул на Степана: — Понимаешь, чем может кончиться?

— Двум смертям не бывать, одной не миновать! Чувствую, поверит.

— Ну что ж, до утра недалеко. Отдохни на дорогу. Кого с собой возьмешь?

— Доценко.

Советкин посмотрел в сторону темноволосого, крепко сбитого начальника милиции.

— А ты как смотришь?

Из-под широких, кустистых бровей озорно блеснули глаза.

— А мы с Андриановым — старые «приятели». Он за мою голову давно награду обещает. Поеду, долги сквитаю.

...Комиссар очнулся от мыслей. Дорога круто свернула за пригорок и сразу открылся хутор, будто припрятанный в поросшей кустарником лощине. У плетня стояло несколько привязанных лошадей. Одни бандиты чистили оружие, другие спали под акацией. Два полуголых, устроясь на брошенных на землю седлах, играли в карты. Как только всадники въехали во двор, их сразу окружила толпа.

— Эгей, да никак «снегири»?! — взвизгнул чубатый бандит по-бабьи высоким голосом. «Снегирями» население прозвало серые с красным верхом форменные кубанки, которые носили работники милиции.

— Демьян, отколь такой богатый улов?

— Замолкни ты.

Из окна на шум высунулась заросшая голова, широкие плечи, упакованные в офицерский френч, из-под которого снежно белел воротничок сорочки. Знакомо и удивленно стрельнули темные глаза.

«Андрианов!».

— Бона, какие куропаточки в гнездо к орлу пожаловали! — с видимым удовлетворением протянул он. — А ну, ко мне «дорогих гостей», на красную скамью!

Внутри у Степана что-то холодно сжалось. В просторной, хорошо обставленной горнице было светло и чисто. Атаман сидел у стола. Лицо его было искажено злобой. Он успел уже надеть на голову папаху, поверх френча затянул широкий армейский ремень, на котором поблескивали маузер и шашка в серебряной оправе.

— Ну, сказывайте, зачем еще пожаловали? Или жить надоело?

— А тебя, видать, не учили, как гостей встречать! — усмехнулся комиссар, глядя прямо в острые глаза Андрианова. — Нас к тебе серьезное дело привело, не безделица. А расстрелом не пужай. Этого и в царских тюрьмах не боялись. Так что — будет разговор? Или коней поворачивать?

Улыбка покривила губы атамана.

— Уж так и поворачивать! Давай потолкуем. Только с глазу на глаз, без свидетелев. Эй, Костенко, — крикнул он одноглазому бандиту, торчавшему в дверях, — проводи-ка начальника в соседнюю горницу. Вишь, плакали твои денежки, сама главная милиция сюда пожаловала.

Дверь за Доценко закрылась.

— Гляжу я, смелый ты, комиссар. А что, если я кликну сейчас своих ребят да в расход тебя? Нам есть за что сквитаться...

— Нет, ты этого не сделаешь.

— Что так решил? — насмешливо сощурился атаман.

— Знаю! Ты ведь только во гневе дурак, когда с плеча рубишь. А так голова у тебя хорошо работает, — с хитринкой польстил Степан. — Я к тебе не счеты сводить явился. В тот раз ошибка вышла. Всех твоих уже выпустили, наверное сам знаешь. Одумайся, тогда простят и тебя, и твоих людей.

Андрианов вскочил и схватился за маузер. Лицо его потемнело от злости.

— Не пугай! — закричал он. — Я и пуганый, и стреляный!..

Степан спокойно выжидал, пока у Андрианова пройдет приступ гнева, пока выкричится. Теперь Степан уже знал твердо, что возьмет верх. Из двери напротив в горницу вошла молодая баба. Румяная, тугая коса змеей на затылке. Атаман осекся, грузно сел, стащил с головы папаху. Она взглянула на незнакомца, удивленно вскинув крылья бровей, и плавной, чуть качающейся походкой ушла обратно. «Хороша», — невольно про себя подумал Степан и тут же услышал:

— Что, комиссар, приглянулась? Слыхал я, до сих пор не женатый ты. Так вот случай, может, и окрутим? А?..

Усмехнулся про себя Степан, подумал: «Сообразил, что разорался зря, теперь напряжение снимает». И в тон Андрианову отшутился:

— Да нет. Пообвык уж я в холостяках-то. Так оно сподручнее. — И сразу посерьезнел. — Твои вот без тебя, небось, мытарствуют. Не жаль детей? Сколько их у тебя? Жена, наверное, все глаза проплакала?

— А ты не исповедуй, не священник, — зло огрызнулся атаман.

— Это верно! Только я не исповедую. Посоветовать хочу. Про Ковалевых слыхал?

Андрианов молчал, курил, собрав гармошкой кожу на крутом лбу.

Степан раздумчиво продолжал:

— А почем знать, что и твои завтра с тобой вот так же не сделают... Сам понимаешь, швах ваше дело. Маслак на том свете горшки чистит, приятели его разбрелись. Дароган и Сыч последние деньки догуливают. Это точно тебе говорю. А нас, как видишь, сколько вы не били, не убывает. Так что пораскинь мозгами, собирайся, едем. Меня прислали сказать, что военное совещание ждет тебя в Великокняжеской. Самого.

— Ждет... Не врешь?

Комиссар пожал плечами. Андрианов напряженно задумался.

— Пожалуй, я поеду. Мне есть о чем с вами потолковать, — хитро улыбнулся. — Но ты с начальником тут останешься. Если что...

Степан выслушал, подумал, предложил:

— Пусть Доценко ждет здесь, пока ты не вернешься, а мне лучше поехать с тобой. Для тебя безопаснее.

Атаман выпрямился:

— Хорошо, едем! Эй, Андрюшка, черт мазаный, седлай моего коня. За меня здесь останешься. Да гляди, коли хоть один волос упадет с головы начальника, своей башкой поплатишься...

* * *

Летят годы над степью. Быстро летят. Та она, степь, и уже не та. Давно умерла тревога, которой она полнилась в те далекие времена. Темными ночами не слышно больше выстрелов. Разве что забредший охотник пальнет когда по шарахнувшейся птице или зайцу. Спокойно спит ночами степь. И только травы помнят. Вечерними зорями по-прежнему шепчутся они на взгорках, поверяя друг другу, уже как легенды, были тех лет: о том, как искупил свою вину перед народом бывший бандитский атаман Андрианов, как привел он с повинной своего дружка Дарогана вместе со всей шайкой, как помог уничтожить банду Сыча и других выродков, которые не хотели сдаваться на милость народу-победителю.

О многом помнят и могут нашептать травы, если послушать их хорошенько. Помнят многое и люди, те, кому довелось работать в первом наборе милиции молодой Советской республики. Как драгоценные реликвии хранятся в их семьях «снегири» — серые кубанки с красным верхом и маленькой алой звездочкой. А стены все еще украшают старые сабли и шашки, потускневшие от времени, участницы жесточайших схваток за то, чтобы новорожденное государство могло жить, дышать, расти, здороветь.

НА ХУТОРЕ КУРАЧЕЙ.

Горе гнездилось под каждой крышей. И журавли в тот год не приносили счастья.

Хлеб... Он снился по ночам. О нем грезили наяву. О, как божественно пахла крошечная, всего в пятьдесят граммов, черная горбушка! Солнце, обычно доброе и ласковое, словно решив сжечь дотла орошенную кровью грешную землю, палило нещадно. Погорели посевы. С горя земля как-то состарилась, вся изрезанная морщинами глубоких трещин. И только ветер-суховей злорадно подвывал в степных оврагах: угу-у, угу-у... Голод душил города и каждый день прибавлял свежие холмики на станичных погостах. Бедняки ели сухую траву, кору с деревьев, древесные опилки. И мерли. Самое страшное зрелище представляли дети. Нестерпимо горели их измученные голодом глаза. Они погибали быстрее взрослых.

* * *

...Впервые Михаил Свешников почувствовал себя маленьким и слабым, оставшись наедине с необъятной степью. Сначала он шел размашисто, быстро. День, два, три. Потом почти полз. По балкам, оврагам. Нестерпимо хотелось есть. Но, как на беду, по пути встречались лишь кулацкие курени. Подходить к ним даже близко Свешников опасался: форма сразу бы выдала сотрудника милиции. К утру четвертого дня он понял, что так и не дойдет до своих. Прилег отдохнуть в траву. Сколько лежал, кто знает. Обступили его горькие думы. Много месяцев бандиты за ним охотились. Все никак на одной дорожке столкнуться не могли. А тут — на тебе! — маленькая оплошность, влип. Едва отбился, бежал. Ночь помогла. Оружие вот только у них осталось. Поначалу степь спрятала, надежно укрыла его. А теперь выпускать не хочет.

Новый приступ голода вернул Михаила к действительности. Он стал настолько сильным, что сначала притупил, а потом и совсем уничтожил ощущение опасности. И, завидев хату, Михаил поднялся во весь рост, двинулся прямо к ней.

Из-за плетня громыхнул цепью и басисто залаял лохматый пес. Вышел хозяин, немолодой крепкий седоусый казак. Зло глянул:

— Чего надо?

Михаил попросил поесть. Тот минуту подумал, потом сказал:

— Ладно. Только сначала помоги телегу подмазать.

Загнал в будку пса. Свешников втащился во двор. Напрягая последние силы, приподнял ось, снял колесо. Хозяин вернулся в дом и вышел оттуда с ведром. Подойдя к Михаилу, зачерпнул деревянной лопаточкой из ведра фунт... коровьего масла и долго, старательно мазал ось телеги. У Свешникова помутилось в глазах. Казак выпрямился, насмешливо смерил его взглядом и процедил сквозь зубы:

— Ну вот, поглядел на мое добро, тем и сыт будь. А теперь проваливай, не то пса спущу!

Едва сдержался Михаил, чтоб не плюнуть в самодовольную, наглую рожу кулака. Повернулся и поплелся прочь. А вечером набрели на него свои. Подобрали.

...Уже через полгода, зимой, еще раз довелось Свешникову побывать у того же казака в хуторе Курачей. И произошло это при необычных обстоятельствах.

Отряд милиции преследовал большую банду. Долго гонялись. Наконец загнали их в Калмыцкие степи, подальше от родных хуторов. К полудню разыгрался настоящий буран. Сначала кони еще каким-то образом угадывали дорогу, потом совсем сбились. Среди бела дня теряли друг друга. И, чтобы отыскать, палили в воздух из винтовок, ориентируясь по звуку. Так случилось, что я и Свешников оторвались от своих и, вместо того, чтобы попасть в хутор, где стояли наши, очутились как раз у хаты Мишиного «приятеля». Об этом мой спутник догадался только тогда, когда хозяин впустил нас в дом.

«К кулаку попали. Держи ухо востро», — подмигнул мне Свешников. Не зная еще в чем дело, я насторожился. Михаил сразу же уселся в темный угол, стараясь прикрыть лицо, а я, промерзший до костей, поспешил к печке. Такая позиция безопаснее: отсюда все видно как на ладони. Кто знает, какой «сюрприз» готовит нам случайная степная обитель? А были мы, надо сказать, в башлыках, тулупах, кубанках. Гимнастерки без всяких знаков отличия. Видим, старик стал в тупик. И осторожненько так спрашивает:

— Из каких же вы будете, люди добрые?

Я смекнул тут, что к чему, ухмыльнулся многозначительно:

— Да из всяких, батя.

Михаил спросил:

— А что, не проходили ли через ваш хутор красные?

Старик довольно заерзал на скамье.

— Как же, как же! Вчерась отряд махнул, — и уже доверительно: — Да вы не бойтесь, ушли они.

Поймался дед на удочку. Слово за слово, и разговор завязался. Казак не узнал Свешникова, и. тот спокойно занял место за столом. Да за каким столом! Для «дорогих гостей» хозяин не пожалел ни белого хлеба, ни свинины, ни огненного первача-самогона. Мы пили и ели, а наш хозяин, угощая и уже изрядно захмелев, рассказывал:

— А вчерась у меня один ихний ужинал. Дак чуть не сблевал, бедняга. Я его таким дерьмом потчевал, аж глядеть противно. «Нет, — говорю ему, — родименький, мучицы, да и вообще ничего нет. Сами, того гляди, с голоду попухнем». И в доказательство своих слов, самодовольно блестя сытыми, пьяными глазами, он приволок из чулана кусок черствого хлеба из лебеды и лепешку совершенно неясного происхождения.

Выпили еще по стаканчику. Хозяин совсем разоткровенничался. Хихикая, сообщил, что спрятано у него в надежном месте сто мешков зерна.

— Лучше сожгу, а красным не отдам!

Вышла из соседней комнаты жена (видно, за дверью подслушивала), поздоровалась и дернула мужа за рукав: нечего, мол, лишнее болтать. Он огрызнулся:

— Не суйся, баба! Свои гости.

Метель тем временем утихла, и мы, расспросив, где разыскать «своих», прихватив в дорогу хлеба и сала, предложенного «гостеприимным» хозяином, ускакали в ночную степь. А на другой день, разгромив банду, решили снова навестить кулака. Теперь уже со всем отрядом. Увидев нас в сопровождении нескольких сот красных кавалеристов, он затрясся от страха.

— А ну, дед, показывай-ка свои сто мешков!

Старик подчинился, повел в балку и указал место, где закопал хлеб. Зерно реквизировали. Когда мешки грузили на хозяйские же телеги, Свешников не удержался и сострил:

— Эх, легко на них ехать будет: коровьим маслицем, родименькие, смазаны.

Только теперь узнал хозяин своего давнего гостя. Злобно сверкнул глазами и весь как-то сник...

И. КОРЧМА. ФАКЕЛ. ЛИЦОМ К ЛИЦУ.

ФАКЕЛ.

Сели выйти в Сальскую степь и припасть к ней ухом, можно услышать, как дышит земля: растут озимые, шуршат, пробиваясь к солнцу, степные травы. И еще можно уловить тревожный топот коней, не заглушенный вереницей далеких лет. То там, то здесь застыли в степи обелиски над братскими могилами. Под одним из них покоится прах человека героической судьбы — Федора Арсентьевича Долгополова, первого начальника милиции станицы Платовской (ныне Буденновской). Имя его стало легендой, олицетворением стойкости и верности Советской власти.

Когда вспыхнула революция, Долгополову было около пятидесяти. До этого он всю жизнь гнул спину на коннозаводчиков, бился в нужде.

...В тот день, когда в Платовской стало известно о провозглашении Советской власти, на площади собрались станичники. Пришел и Долгополов. Станичники стояли группами, курили самокрутки, взволнованно переговаривались. А над управой хлопал на ветру царский флаг.

Федор Арсентьевич принес откуда-то лестницу, поставил ее к стене, не спеша забрался на крышу и решительным жестом сорвал трехцветное полотнище.

Казаки смотрели, задрав головы, и молчали. Долгополов подошел к краю крыши, скомкал царский флаг и швырнул вниз, под ноги толпе. Рядом с Долгополовым возникла фигура Михаила Лобикова, начальника почты, того самого, который задолго до этого дня стал рассказывать станичникам о Ленине. Лобиков вытащил из-за пазухи большой кусок красной ткани, достал из кармана гвозди и молоток. И вдвоем, на глазах всей станицы, они приколотили к упругому древку алый стяг революции.

...Через несколько дней на общей сходке выбирали революционный комитет. И снова Долгополов вышел вперед, сорвал вывеску станичной управы и, неровными буквами написав на доске непривычное еще слово «Ревком», приколотил ее у входа в станичный Совет.

В Платовской установилась Советская власть, был сформирован партизанский отряд, который смог бы при необходимости встать на ее защиту. Для поддержания внутреннего порядка было решено выбрать милицию. Федора Арсеньевича Долгополова назначили старшим. Председатель ревкома Дмитрий Петрович Сорокин вручил ему наган и шашку, которой раньше позванивал урядник.

— Бери, Арсентьевич, и носи с честью.

В те тревожные годы милиции часто приходилось вступать в открытые схватки с бандитами, среди белого дня нападавшими на степные хутора, на проезжих. Приходилось брать приступом самогонщиков, которые отстреливались из винтовок и наганов. Станица походила на военный лагерь. У калиток — оседланные кони. И молодые, и старые ходили с винтовками за плечами. И, случалось, подвыпивший казачок с обнаженным клинком или винтовкой лез через плетень сводить счеты к соседу.

Звали милицию. Долгополов спешил на место происшествия.

Как-то по улицам Платовской провели шестерых белых офицеров. Разведка партизанского отряда захватила их в соседнем конезаводе. Пленных допросили, заперли в сарае. Председатель ревкома поручил милиции их охрану. На пост стали три милиционера — половина всего личного состава. Это могло показаться излишней предосторожностью, но Долгополов понимал, что его люди еще слабо подготовлены, а враг хитер.

И не ошибся. Как только наступила ночь и станица затихла, на улицах появились офицеры, скрывшиеся от партизанской разведки на конезаводе. Они шли на выручку своим. Вел их станичник по фамилии Мокрицкий. Беляки напали на часовых, связали и увезли с собой. Но случилось так, что один из милиционеров, притаившись за дверью сарая, остался незамеченным. Как только стих топот лошадей, он кинулся к колокольне, и над спящей станицей поплыл тревожный голос набата.

В ревкоме в ту ночь никто не спал. Только что созданный партизанский отряд станицы Платовской выступил в свой первый поход — отбивать увезенных станичников. Белые не выдержали натиска, отступили. Милиционеров нашли связанными в конюшне.

Нечего и говорить, что первый бой, пусть даже недолгий и легкий, дал почувствовать станичникам, что они — сила. Каждый понял: попади он в беду, можно рассчитывать на помощь товарищей.

...Однажды в ревком поступили сведения, что к Платовской подходит казачий генерал Гнилорыбов. У него пятьсот сабель и четыре полевых орудия, в отряде — кадровые офицеры, юнкера и верные Временному правительству казаки.

— Что будем делать, станичники? — спросил Сорокин.

— Встречать генерала на Маныче! Пусть назад повертает!

— Согласен, — ответил Сорокин. — Бой ему надо дать, но у него орудия, а у нас одна винтовка на троих да два пулемета всего. Вот что, хлопцы: будем держать белых, сколько сможем, а в Царицын пошлем нарочных просить помощи у Красной Гвардии. Не откажут.

Когда поднятый по тревоге партизанский отряд станицы Платовской выступил на Маныч, в другую сторону помчались, пригнувшись к седлам, два всадника — сын начальника милиции Аркадий Долгополов и его товарищ Иван Яхно. Путь их лежал в красный Царицын — волжскую крепость революции. А тем временем Долгополов собрал милиционеров и сказал:

— Мы теперь должны держать ухо востро. Кроме нас, защищать станицу некому. Казаки уходят навстречу врагу.

Платовские партизаны окопались у моста через Маныч. На бродах поставили пулеметы. На рассвете показался противник — сначала небольшой разъезд, а затем и основные силы. Вскоре на высотку выкатили пушки, и вокруг окопавшихся станичников взметнулись столбы земли.

Но беда пришла с другой стороны. Часть отряда подло изменила и перешла на сторону врага, и белые, минуя мост, без боя вошли в станицу.

К станичному Совету подъехал генерал Гнилорыбов, распорядился:

— Собрать на сход всех до единого!..

Кто шел добровольно, а кого и под конвоем вели. Схватили и Долгополова. Тут же стояли женщины, старики и подростки, оставшиеся в станице. Гнилорыбов с крыльца крикнул в толпу:

— Кто повесил флаг?!

Платовцы молчали.

— Кто, я вас спрашиваю?!

И опять недружелюбное молчание. К генералу подошел сухопарый офицер и что-то сказал на ухо. Генерал кивнул. Офицер повернулся к толпе:

— А ну, где тут начальник почты? Выходи!

Станичники против воли обернулись к Михаилу Лобикову. Лобиков твердым шагом вышел на площадь.

— И ты, борода, выходи, — поманил офицер Долгополова.

...Они стали рядом: начальник почты, молодой еще, в форменной тужурке, и кряжистый Долгополов в ватном вылинявшем полупальто.

— Ваших рук дело? — сквозь зубы спросил Гнилорыбов, показывая на крышу Совета, над которой полоскался кумачовый флаг. Сами повесили — сами и снимите, сукины дети! Я покажу флаги!.. А ну, кому говорю?!

Долгополова толкнули прикладом к лестнице. Секунду он колебался, затем медленно полез вверх. Осторожно снял красное полотнище с древка, на вытянутых руках поднял его к небу и громко крикнул:

— Вся власть Советам!

Люди замерли. Один из казаков вскинул было винтовку, но Гнилорыбов остановил его, зловеще произнес:

— Нет, он умрет другой смертью.

А Долгополов стоял на самом гребне крыши, на виду у всей станицы. Красное знамя, словно живое, билось в его ладонях. Потом он поднес его к губам, поцеловал и не спеша спустился вниз.

Начальника станичной милиции и начальника почты увели немедленно.

Под страхом смерти гнилорыбовцы потребовали от станичников сдать властям оружие. Но тех, кто приносил его, домой уже не отпускали. Потом арестованных построили и повели в степь...

Генерал Гнилорыбов отдал станицу на разграбление своим солдатам. Беляки ходили по дворам, требовали самогон, насильничали, грабили.

Над скорбящей станицей спустилась ночь, но до рассвета доносились из степи выстрелы и крики о помощи.

А в это время в Царицыне красногвардейцы вкатывали на железнодорожные платформы орудия. Два эскадрона кавалерии заводили в вагоны лошадей. Пятьсот винтовок с примкнутыми штыками стояли в пирамидах возле запасных путей. Красный Царицын посылал отряд на помощь станице Платовской.

Красногвардейцы прибыли через три дня. Они выгрузились на разъезде около Пролетарской и степью пошли к Платовской. Аркадий Долгополов и Иван Яхно вели отряды кратчайшим путем.

Утром царицынцы, ударив по станице из орудий, ворвались на ее прямые улицы. Белые бежали в панике.

...Едва утих бой, из погребов и подвалов вышли женщины. С плачем, с криками побежали люди к Куцей балке. Белые за три дня расстреляли там 365 станичников — всех, кто принес оружие и кто был в списках, выданных писарем Совета — предателем Гончаровым.

Среди плача и стонов ходил потрясенный Аркадий, отыскивая отца. И лишь впоследствии удалось восстановить подробности казни.

* * *

...Рано утром начальника милиции станицы Платовской вывели на станичную улицу. Заря распласталась над степью. Долгополова потащили через площадь дальше, за околицу... Уже скрылась за поворотом крайняя улица. Пошли овраги. А его вели все дальше и дальше. Пряно пахло степное разнотравье. Почему-то этот запах, знакомый и любимый с детства, вызывал у него сейчас головокружение. Утреннее солнце зажигало в лужах, оставленных недавним дождем, ослепительные искры.

Куда его ведут? Если расстреливать собираются, то почему не в станице?..

Слева расступились заросли густого терновника, открыв изрезанный трещинами склон Куцей балки. Она была полна народа. Всех, кто еще уцелел в Платовской, бандиты согнали сюда. Люди стояли молча. Долгополов, собрав в железный комок остатки сил, шел, высоко подняв голову. Толпа молча расступилась, давая ему дорогу, и сразу же смыкалась сзади.

Его поставили рядом со связанным начальником почты Михаилом Лобиковым. Офицер с золотыми погонами, похлестывая плеткой по голенищу сапога, что-то говорил молчавшей толпе. Федор не слушал, но чувствовал, когда его связывали с Лобиковым спина к спине, когда обкладывали их пучками сена. Он смотрел на солнце, на верхушки тополей, качающиеся под ветром, на маленькую черную точку в небе — птицу, счастливо купающуюся в лучах утреннего солнца. Он взглянул на людей только тогда, когда в лицо ему плеснули из ведра керосином. Ну что ж, вот и конец, надо достойно смерть принять.

И над балкой, опережая вспышку огня, взвились страстные слова:

— Люди!.. Правда за нами! Победа за Советской властью! Верьте ей!

Два человека, скрученные воедино проволокой, мгновенно вспыхнули ярким факелом. Он горел, этот живой факел, раздуваемый порывами ветра и казалось, пламя его зажигает сердца людей ненавистью к врагам революции, зовет к отмщению, к борьбе!

ЛИЦОМ К ЛИЦУ.

Банда Ключкина налетела, когда уютное село Медведское мирно спало, укутанное в зелень тучных садов.

Бандиты ломали двери сараев, уводили скот, тут же приканчивая хозяев, пытавшихся уберечь свое добро.

Скоро Медведское представляло собой страшную картину. Совет и почта были разгромлены. На улицах и во дворах лежали убитые активисты и сельчане. В разных местах в небо поднимались столбы густого черного дыма.

Дом участкового уполномоченного милиции Алексея Пойманова окружили бандиты. Они хотели застать хозяина врасплох. Но Пойманов не собирался дешево отдавать свою жизнь. Из хаты навстречу осаждавшим загремели выстрелы. В щель ставни Алексей видел, как залегли враги. Он не знал, сколько сможет продержаться — патронов мало. А тут еще жена, двое сынишек.

Ключкин давно охотился за уполномоченным. Этого человека он боялся и задался целью прежде чем уничтожить, взять его живым. Расположившись на противоположной стороне улицы и наблюдая за ходом затянувшейся осады, главарь нервничал: помощь уполномоченному могла появиться в любой момент... Наконец, приняв решение, атаман выругался и, пришпорив коня, подлетел к своим, бросил:

— Жгите!

Бандиты притащили охапки сена, банку с керосином...

Алексей уловил запах дыма и сразу понял, что случилось. Сердце его тоскливо сжалось. Как быть? Дети малые, жена... Стало слышно, как зловеще потрескивают высохшие за лето доски обшивки. Ставни занялись быстро. Стекла лопались с глухим звоном. Густой, едкий дым заполз в комнаты, лез в глаза, нос, горло, вызывая слезы и приступы удушливого кашля. Теперь Алексей даже не мог стрелять. Пойманов оглянулся на жену, детей. Все трое сидели на лавке у печки. Сыновья, крепко прижавшись к матери, испуганно и с надеждой смотрели на отца. Надо было что-то предпринимать. Но что? Выйти самому и ценой жизни спасти своих? И вдруг ему в голову пришла мысль. А что, если...

— Марья, иди сюда!

Бандиты ждали, когда ворвавшийся наконец в хату огонь выкурит ее обитателей. И вот дверь отворилась. На порог с плачущими детьми на руках вышла женщина. Одежда на них дымилась.

— Ну, а мужик? — злорадно крикнул Ключкин. — Решил поджарить себе пятки?

— Он не выйдет, — обреченно сказала жена Пойманова и заплакала.

— Брешешь, чертова баба!.. Не надейся, что уйдем. Подождем, пока выскочит.

Бандиты, сгрудившись возле атамана, ждали. Огонь полыхал все сильней. По сведениям, полученным от верного человека, уполномоченный милиции должен быть дома.

Ключкин со своими головорезами ушел лишь тогда, когда на месте бывшего дома осталась одна печь, одиноко стоявшая посреди обгорелых развалин.

Марья глядела на пепелище ничего не видящими от горя глазами. Опомнившись, бросилась к печи и рванула заслонку. Там, внутри, обмотанный одеялами, скорчившись, полусидел Алексей, крепко прижав к груди наган. Голова бессильно свесилась на грудь. От удушья он потерял сознание. Подоспевшие соседи помогли вытащить его из печи и привести в себя. Вид у Пойманова был ужасный. Вместо одежды — полуобгоревшие клочья, кожа во многих местах вздулась огромными волдырями, волосы на голове подпалены. Придя в себя, он обнял жену, сыновей и счастливо выдохнул:

— Живы?!

Потом нахмурился, прислушиваясь. Тяжкий стон стоял над селом. В каждой хате голосили бабы, оплакивая близких. Дым стлался по земле, окутывая саваном сады, дома.

Пойманов оглядел пепелище родимой хаты, людей, стоявших вокруг в скорбном молчании, и черным от копоти кулаком погрозил вслед скрывшейся банде.

* * *

Весть о находчивости участкового уполномоченного и его счастливом спасении облетела округу. Он быстро поправлялся. Места ожогов затянулись молодой кожей, волосы на голове начали отрастать. Товарищи при встречах весело хлопали его по плечу:

— Слыхал? Ключкин, говорят, как узнал, что ты из-под самого его носа ушел, так в припадке зашелся. Везучий ты, Алеша! Видать, две жизни у тебя на роду написаны.

Не пришлось Алексею Пойманову прожить две жизни: такое уж было время. Но та короткая жизнь, что была ему отпущена, прожита этим человеком ярко и красиво!

...Сентябрь 1930 года был жарким не по-осеннему. Алексей Пойманов ехал в окружной центр на совещание. Время от времени он пришпоривал коня.

Неожиданно за крутым поворотом из зарослей низкорослого терновника на дорогу выскочили трое.

Рванул Пойманов из кобуры наган и выстрелил почти не целясь. Успел заметить, как пошатнулся один из бандитов. И в тот же момент услышал звук ответного выстрела, почувствовал, как сам сползает с крупа все еще мчавшейся лошади. Последнее, что он видел, было ослепительно-яркое солнце, которое вдруг почему-то золотым мячиком скатилось с неба и упало за синий-синий горизонт...

Так погиб участковый уполномоченный Алексей Пойманов, погиб за счастье своего народа, за его будущее.

Ю. ТАРАН. ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ.

«При ликвидации шайки... смертью храбрых пал пом. уполномоченного оперода тов. Юзефатов. Героическая смерть молодого, верного своему делу, мужественного партийца... останется примером преданности своему долгу для каждого работника милиции.». (Из приказа полномочного представительства ОГПУ Азово-Черноморского края за № 257 от 25-IV 1934 года).

Март 1934 года... Весна в этом году выдалась поздняя. Таял снег, с крыш свисали сосульки. Заканчивался еще один трудовой день. На улицах было оживленно, в окнах квартир зажигались огни.

В этой время дежурный по управлению милиции принял по телефону сообщение: только что на углу улицы Темерницкой и Братского переулка совершено дерзкое ограбление булочной. Преступники унесли 3 700 рублей.

Уже через несколько минут на месте происшествия появилась оперативная группа во главе с начальником отдела Грановским. Никаких следов преступников обнаружить не удалось. Работники булочной сбивчиво рассказали об обстоятельствах грабежа...

Продажа хлеба заканчивалась, дневная выручка была подготовлена к сдаче в банк. С минуты на минуту ожидали приезда инкассаторов. Около 7 часов вечера в булочную вошли трое молодых мужчин. Под угрозой пистолетов они принудили кассира и продавца лечь на пол, забрали все деньги и скрылись.

Подъехавшие за деньгами буквально через несколько минут работники обнаружили двери булочной запертыми снаружи на висячий замок.

Почерк знакомый. Точно таким же методом были ограблены булочные на Лензаводской, Московской, Тургеневской улицах, магазин «Центроспирта», гастроном на Седьмой улице и ряд других. Во всех случаях ограбления происходили за несколько минут до приезда инкассаторов и чаще всего днем.

Было очевидно, что в Ростове появилась дерзкая, умело законспирированная бандитская шайка во главе с опытным руководителем. Но кто ее участники, где их искать? Вот уже больше месяца нагло орудуют бандиты. Немало мероприятий провели работники милиции, но никак не могли обнаружить даже малейших следов преступников.

* * *

В конце марта из Краснодара поступило сообщение, что разыскиваются бежавшие из колонии преступники-рецидивисты Терентьев, Климченко и Семин. Они уже успели совершить вооруженные ограбления магазинов в Сталинграде и Краснодаре, по характеру очень похожие на те, с которыми столкнулись ростовские работники милиции. Приметы их также совпадали.

Теперь розыск приобрел более конкретный и определенный характер. Но он осложнялся тем, что участники банды находились на нелегальном положении.

Но, несмотря на большие трудности, работники оперативного отдела все же кое-что сумели выяснить. К тому же помог и случай.

3 апреля на площади Карла Маркса к милиционеру Беловодову подошел подросток и, показывая на одного из мужчин, сказал, что видел у него торчащий из кармана пистолет.

Через минуту, вдвоем с милиционером Прилуцким, Беловодов пошел следом за мужчиной. А тот, увидев приближающихся к нему работников милиции, видимо почувствовав опасность, бросился бежать, отстреливаясь на ходу. Он свободно ориентировался в лабиринте улиц, переулков, проходных дворов и, если бы не помощь граждан, особенно рабочего паренька Петра Рубцова, преступник мог бы скрыться.

Задержанный оказался одним из участников разыскиваемой банды — Климченко.

Вскоре работники оперативного отдела знали фамилии большинства членов этой шайки и их адреса. Не могли только установить, у кого скрывается главарь банды Терентьев: этого не знали даже ближайшие его помощники.

После ареста Климченко грабители стали действовать более осторожно.

В ночь на 14 апреля на рельсах железнодорожного полотна в районе Кизитеринской балки были обнаружены трупы двух женщин, буквально изрешеченных пулями. А невдалеке, в лесополосе, — изорванные в мелкие клочья их документы. Обе они были известны как женщины легкого поведения. По этой причине одна из них два дня назад вызывалась в милицию. Все говорило о том, что это убийство совершено не с целью грабежа.

Как впоследствии выяснилось, вызывавшаяся в милицию была сожительницей помощника главаря банды — Семина. Боясь разоблачения, так как она многое знала об их преступной деятельности, бандиты решили ее убить.

Поручили это сделать самому Семину. Жертвой оказалась и ее подруга, которая оказалась в тот момент вместе с нею.

* * *

16 апреля вечером в кабинете начальника оперативного отдела собрались почти все сотрудники. Грановский начал с сообщения о том, что милиция собрала уже все необходимые данные о банде Терентьева и что пора приступить к ее ликвидации. Затем он подробно изложил утвержденный руководством план, перед каждой группой поставил конкретные задачи. Предупредил о необходимости действовать быстро и четко, так как преступники вооружены.

Задержание главаря банды было поручено оперативной группе под руководством старшего уполномоченного Ермакова.

...К невзрачному домику на 29-й линии работники милиции подошли на рассвете 17 апреля. Со всеми предосторожностями вошли во двор, постучали в дверь квартиры. В комнате находилась женщина, в кроватке около окна спал маленький ребенок. Женщина оказалась женой Терентьева. На вопрос: «Где муж?» ответила: «Не знаю».

Было решено устроить засаду. И потянулись долгие часы напряженного, томительного ожидания... Когда совсем рассвело, женщина подошла к окну и задернула занавеску. «Чтобы свет не разбудил ребенка», — объяснила она. Никто в тот момент не подозревал, как повлияет на ход дальнейших событий эта занавеска, являвшаяся, как оказалось, средством подачи сигнала опасности.

Около 5 часов вечера помощник уполномоченного Юзефатов заметил, как на противоположной стороне улицы появился Терентьев. Увидев закрытую занавеску в окне своей комнаты, он быстро прошел мимо и издали долго наблюдал за домом. Не заметив ничего подозрительного, он медленно и осторожно, готовый в каждую секунду к бегству, стал приближаться к дому. Тихонько постучав в ставню, он стремительно перешел на другую сторону улицы и остановился.

Ждать дальше было нельзя, и Ермаков подал команду преследовать бандита, гнать его по направлению к резервной оперативной группе.

Первыми выскочили на улицу Юзефатов и Билетов. Терентьев выстрелил в них сразу из двух револьверов и бросился бежать, отстреливаясь на ходу.

Выскочив на 1-ю Советскую улицу, он перебежал ее перед идущим трамваем и вскочил на подножку прицепного вагона. Работники милиции несколько отстали. Считая, что он ушел от преследования, Терентьев прошел к передней двери и сел на скамейку.

Он не видел, как Юзефатов, сделав рывок, стремительно бросился вдогонку за трамваем. И вот он уже входит с передней площадки в вагон, открывает дверь и лицом к лицу сталкивается с бандитом. Неизвестно, какие мысли пронеслись в этот момент в его голове. Об этом можно только догадываться по его действиям.

Он увидел перед собой опасного и жестокого врага, которого нужно задержать любой ценой. В то же время понял: оружие применять нельзя из-за опасности ранить пассажиров... Все решали секунды. И, не колеблясь, Юзефатов сунул в карман револьвер и бросился на преступника. В тот момент, когда он уже схватил и крепко сжал одну руку Терентьева, раздался выстрел. Юзефатов рухнул на пол, а убийца, выпрыгнув из трамвая, бросился бежать.

Но скрыться он уже не мог. Окруженный работниками милиции, бандит забежал в большой дом на 2-й Майской улице. Под угрозой оружия он выгнал всех служащих из помещения и забаррикадировался в кабинете.

Около полутора часа продолжалась перестрелка, дважды велись по телефону переговоры. Наконец из окна на тротуар упали два револьвера и несколько десятков патронов, а затем с поднятыми руками вышел и сам Терентьев.

В течение этого и следующего дня другими оперативными группами были задержаны все остальные 12 участников шайки.

Так была ликвидирована одна из последних в Ростове крупных и опасных грабительских банд, состоящая в своей основе из кулацких сынков и деклассированных элементов. В Сталинграде, Краснодаре, Новочеркасске и Ростове банда совершила около двадцати вооруженных грабежей и несколько убийств.

Обо всем этом рассказал мне ветеран донской милиции Илья Яковлевич Ермаков — участник описанных событий. Он хорошо знал и погибшего в схватке с бандитом молодого работника милиции Юзефатова.

* * *

Александр Иванович Юзефатов вырос в рабочей семье на окраине Ростова. С девятнадцати лет начал работать чернорабочим, а затем медником на Лензаводе, коллектив которого имеет большие и славные революционные традиции. Там он получил хорошую идейную и рабочую закалку, вступил в ряды Ленинского комсомола, активно участвовал во всех общественных мероприятиях, увлекался спортом.

Затем служба в Красной Армии. Он — курсант, помощник командира взвода, старшина роты. В 1930 году его приняли в члены ВКП(б).

Закончив действительную службу, Юзефатов возвратился в родной город и некоторое время опять работал на Лензаводе.

В милицию он пришел в конце 1932 года по направлению райкома партии. Никогда не унывающий, веселый, энергичный, общительный и отзывчивый, но в то же время выдержанный, серьезный и вдумчивый, Юзефатов быстро освоился в коллективе 4-го отделения милиции, органически слился с ним, завоевал авторитет у сослуживцев. В начале 1934 года он был переведен в оперативный отдел краевого управления.

В последней аттестации, составленной незадолго до его гибели, записано:

«... подлежит продвижению на должность уполномоченного в досрочном порядке...».

Жизнь Александра Ивановича трагически оборвалась на двадцать восьмом году...

А. И. Юзефатов оставил в сердцах товарищей по службе и знавших его людей хорошую память о себе. И прав был человек, который в тот далекий год записал в приказе, что героический поступок Юзефатова.

«... останется примером преданности своему долгу для каждого работника милиции».

Н. ПАВЛОВ. ТАК БЫЛО!

Начальник отдела службы Ф. И. Гусаров собрал всех сотрудников, стал перед строем и спросил: «Кто решил идти на фронт, два шага вперед». Все до единого сделали эти два шага. Но на линию огня отправились не все. Ведь в тылу был свой фронт.

И каждый из нас, оставшихся, взял на себя часть обязанностей тех, кто ушел на передовую. Мы патрулировали ночами по городу, ловили провокаторов, предателей, наблюдали за небом, вылавливали летчиков, выбросившихся из горящих машин, диверсантов. Мы тушили пожары, охраняли государственные учреждения, организовывали эвакуацию людей, обеспечивали сохранность важных документов. А когда Ростов стал фронтовым городом, обратили оружие против врагов.

...Патруль идет по городу, тщательно проверяя документы у редких прохожих. Квартал... два... три. На углу, у здания банка — фигура с винтовкой. Пароль? «Затвор», отзыв — «Змеев». И дальше — в гулкую тишину чутко спящих улиц.

Сегодня их в патруле двое: высокий пожилой сержант и совсем молодой парень. Они изредка перебрасываются словами. Говорит, в основном, молодой. И не потому, что ему скучно, а чтобы еще раз почувствовать, что он не один в этой тревожной темноте. Ему жутковато с непривычки.

— Вы раньше где работали? До войны?

— Все время в милиции.

— А! А я учился в школе.

И снова молчание. Старший не словоохотлив. Он на посту. Надо быть внимательным.

Ворошиловский. Из-за тучи выскальзывает луна, осветив улицу. Сзади раздается шум приближающейся машины. Она идет с незажженными фарами. Сержант быстро выходит на дорогу, бросив товарищу:

— Стой здесь. Проверю документы. Не нравится мне что-то эта таратайка.

Он пытается остановить машину, преградив дорогу, но та на повышенной скорости мчится вперед, едва не сбив милиционера с ног. Номера в темноте не видно. Почему не остановилась машина? Вывод может быть только один — ее хозяин ехал не с добрыми намерениями. Надо немедленно задержать.

Сержант подбежал к товарищу:

— Быстрее в управление. Доложи дежурному, покажи вот это. Машину видел?

— Видел!

— Опиши, значит.

Весть о машине моментально облетела комнаты. Заработали телефоны. Во все концы города полетел приказ задержать неизвестный автомобиль. К утру пришло сообщение, что машину видели в поселке Берберовке. И в ту же минуту от ворот управления в сторону Берберовки рванулся грузовик с оперативной группой. А спустя три часа перед начальником управления предстал низенький плешивый человек с бегающими глазами. В подвале его дома нашли чуть ли не целый склад награбленного имущества.

* * *

Немцы бомбили Ростов. Воздушные тревоги следовали одна за другой. В перерывах между ними в управление милиции шли люди, сдавали боеприпасы, личное, а также боевое и учебное оружие, что хранилось в организациях Осоавиахима.

В те дни каждая винтовка была на вес золота. Боевым оружием оснащались ополченцы, а учебное мы отправляли в цеха заводов на переделку. И тоже — на фронт.

Во время очередного налета фашистов я поднялся на крышу здания. Здесь и на других постах круглосуточно дежурили люди, следя за воздухом, устанавливая направление движения вражеских самолетов, очаги поражения. Каждый такой наблюдательный пост был соединен телефонной связью с командным пунктом управления.

Внизу надрывно выла сирена, предупреждая граждан об опасности. Наряды милиции на улицах помогали горожанам укрываться в бомбоубежищах. Дежурная — сотрудница управления Наташа Хоронько передавала что-то по телефону. Вой сирены заглушил грохот первого взрыва. На город падали фугасные бомбы. Потом посыпались зажигалки.

Я взглянул на молодую женщину. Она сидела все так же прямо и, стараясь перекричать грохот, передавала в трубку данные. Только что в трех метрах от нее, проломив толстое кровельное железо, на крышу упал кусок рельса, которые иногда сбрасывали фашистские стервятники. Я знал: там, внизу, в бомбоубежище, у Наташи лежит тяжелобольной сынишка. Товарищи предлагали заменить ее сегодня на дежурстве. Но Наташа отказалась наотрез.

Самолеты двигались в сторону Театральной площади. Туда же уходила волна взрывов. А Наташа с другими девушками уже металась по крыше, гася зажигалки.

На перекрестке Буденновского проспекта и улицы Энгельса — одинокий постовой милиционер как ни в чем не бывало регулировал движение редкого транспорта. Он не ушел с поста ни на минуту.

Наконец взрывы бомб прекратились. Стих и гул самолетов.

— Кажется, все. Отбомбились. — Дежурная устало присела на табуретку. Снова загудела сирена, возвещая отбой.

— Может, сбегаешь сына проведаешь, я пока подежурю?

Она благодарно взглянула на меня:

— Да, я сейчас.

Люди выходили из бомбоубежищ. Опять ожили вымершие было улицы. И в этот момент снова раздался вой падающей бомбы.

Новый взрыв потряс воздух. Бомба упала на главной улице, возле гостиницы. Упала в самую гущу людей, только что вышедших из убежища.

Начальник приказал мне с группой товарищей срочно ехать на Верхне-Нольную линию. Там взрывом фугасной бомбы разрушило большое здание, в подвале которого завалило много людей. Машина уже ждала у подъезда.

Мы помчались на предельной скорости по изуродованной улице к месту завала. На Верхне-Нольной, возле разрушенного дома, кипела работа. Не дожидаясь специальной группы, все, кто оказался поблизости, приступили к расчистке завала. Неизвестно откуда появились лопаты, ломы... На помощь поспешили жители соседних уцелевших домов, случайные прохожие. Никто не командовал, не руководил этим добровольным спасательным отрядом, но люди действовали быстро, четко, без суеты и сутолоки.

Лом переходит из рук в руки. Вот он у высокого широкоплечего солдата в промокшей от пота выгоревшей гимнастерке. Удар! Еще удар... В стене подвала зияет дыра. Оттуда, из черноты тянутся чьи-то руки. Кто-то кричит: «Спасибо, братцы!». А мы уже прямо руками выламываем кирпичи, расширяя отверстие. Рядом со мной ворочает глыбы тот же солдат.

В образовавшееся отверстие первым просовывают грудного ребенка. Солдат бережно принимает малыша в большущие ладони и, осторожно повернувшись, отдает кому-то, стоящему сзади. Один за другим из подвала выбираются люди. Они полны благодарности своим спасителям.

* * *

Стояла глубокая осень. Деревья тревожно тянули к небу оголившиеся ветви. Чувство тревоги переползало из дома в дом, из улицы в улицу. Город ждал. Он готовился к встрече с врагом. Она была неминуема, потому что фронт неумолимо надвигался.

20 ноября 1941 года личный состав работников 6-го отделения милиции получил приказ покинуть территорию отделения и отходить на левый берег Дона: Ростсельмаш уже заняли фашисты. В полном боевом порядке мы отходили к Дону. Тяжелый это был день. Даже сейчас, после стольких лет, трудно вспоминать о той горечи, которая охватила нас всех, уходивших из родного города, уже захлестнутого грохотом боев.

Вечер. По-осеннему густая тьма окутала улицы. У самой реки нашему отряду милиции было предложено вновь выйти на центральную улицу и в полном составе влиться в подразделение Красной Армии, которое вело бой у Темерницкого моста. Заместитель начальника отделения Илья Дмитриевич Боровинский и армейский офицер повели нас к вокзалу.

Грохот близкого боя накатывался волной. Потом все затихало, ночные улицы заполняла настороженность. Мы шли торопливо, уже не заботясь о соблюдении правил передвижения по ночным улицам. Враг был здесь, рядом, может, вон за тем поворотом.

Халтуринский. Прямо на тротуаре человек. Наш офицер. Раненый.

— Братцы... Назад... — слова захлебываются. Ему трудно говорить. — Там немцы... Немцы.

Трясем за плечи:

— А наши? Где наши?

Боровинский приказывает остановиться. И вместе с армейским офицером, совсем еще безусым мальчишкой, уходит вперед. Затихают шаги по асфальту. Снова напряженная тишина заглатывает звуки. И вдруг совсем рядом — гортанная немецкая речь и голос нашего командира громкий, предупреждающий. Мы понимаем, это для нас...

Происходит что-то непонятное. Почему фашисты здесь? Где же наши? Отчего не бьются? Но думать некогда. Отряд быстро рассредоточивается по обе стороны улицы. И в ту минуту, когда тяжелые тени домов скрывают нас, рявкает немецкий пулемет. Ему вторят автоматные очереди. Над улицей вспыхивает осветительная ракета. За ней другая. Кажется, в ярком свете можно найти даже иголку на мостовой.

Команда передается от одного к другому шепотом?

— Отходить к Островскому переулку: неравны силы.

Да, тогда они действительно были неравными. Немцы перли лавиной, задавшись целью во что бы то ни стало взять Ростов.

Части Красной Армии, сражавшиеся за наш город, оказались под угрозой окружения и вынуждены были отходить на левый берег Дона.

Особенно доставалось железнодорожному узлу. «Юнкерсы», «фокке-вульфы» день и ночь висели над вокзалом, но эвакуация ценных грузов продолжалась, руководила ею особая оперативная группа. 35 человек в синей форме успевали и отправлять эшелоны, и тушить пожары, и поддерживать порядок.

20 ноября был отдан приказ о завершении эвакуации. Руководитель оперативной группы лейтенант В. П. Ильин собрал своих подчиненных, объяснил задачу. Трудно сейчас восстановить все подробности того дня, но, помнится, когда солнце багровым кругом опускалось за дымящийся горизонт, эвакуация была закончена. Приказ выполнен. Казалось, можно было и передохнуть, но не пришлось. Часов в восемь вечера послышался мерный гул моторов. Самолеты? Не похоже. Танки! Они прорвались к вокзалу с запада. Вместе с ними двигались пешие фашисты, переодетые в красноармейскую форму. Воинских частей на вокзале не было. И бой приняла оперативная группа. Да, 35 человек во главе с лейтенантом Владимиром Петровичем Ильиным, вооруженные только стрелковым оружием и гранатами, вступили в поединок с мотомеханизированной частью врага.

Бой шел около двух часов. Фашисты получили подкрепление, а ряды защитников вокзала редели. Пали смертью храбрых заместитель начальника линейного отдела милиции Г. С. Липский, старший уполномоченный милиции Овчаренко и другие.

Отряд организованно отходил к железнодорожному мосту, установив связь с его охраной. Вскоре оттуда застрочили пулеметы в поддержку отходившим. Лейтенант Ильин повел своих людей в контратаку. Немцы залегли, и тогда, воспользовавшись передышкой, оперативная группа, не прекращая огня, стала переправляться через Дон. Часам к одиннадцати все были на противоположном берегу. Лейтенант Ильин был тяжело ранен. В живых осталось всего 24 человека. Но и эти люди, измученные, уставшие, вместе с охраной моста продолжали бой и удержали мост до прихода наших войск.

Так оперативная группа выполнила с честью задачу, поставленную перед нею.

* * *

Многих товарищей потеряли мы в тот день. Погибли на своем посту милиционеры Николай Гусев и Иван Васьков. Они патрулировали по Буденновскому проспекту, в районе обувной фабрики.

В сгустившихся сумерках Гусев, держа наготове оружие, шагал по тротуару, окаймленному выбеленным известью бордюром (только эти бордюры и помогали ночью ориентироваться военному транспорту в затемненном городе).

Николай всматривался в темноту, настороженно прислушивался к каждому шороху. Он знал, что вблизи его несет службу милиционер Иван Васьков, на которого всегда можно положиться. Вдруг воздух сотрясли близкие взрывы. В этот-то момент на Гусева и набросились трое проникших сюда гитлеровцев, они пытались снять постового бесшумно. Но Николай не потерял мужества и хладнокровия. Не было свидетелей этого поединка одного человека с тремя вооруженными фашистами. Ясно только одно: советский милиционер остался верен присяге.

Утром 21 ноября ростовчане опознали труп Гусева. Рядом с ним лежали два убитых гитлеровца.

На другом перекрестке лежали мертвые тела пяти красноармейцев и милиционера Васькова. Перед смертью они уничтожили десять фашистов.

* * *

На своем посту возле Дворца культуры паровозоремонтного завода имени Ленина погиб участковый уполномоченный 5-го отделения Петр Николаевич Будаев. Многие из тех, кому он спас жизнь в тот день, видели его гибель. Дело в том, что рядом с его постом находился продовольственный магазин, у которого стояла длинная очередь. Женщины, старики, дети...

Взрывы бомб и снарядов, выстрелы уже не пугали людей: к ним привыкли. Будаев внимательно следил за порядком, за воздухом, вглядывался в лица прохожих. Неожиданно его внимание привлекла группа людей, необычно одетых: зеленые брюки, кирзовые сапоги, желтоватые куртки и шапки-ушанки. В руках автоматы. Брюк такого покроя не носили наши солдаты. И автоматы — таких Будаев не видел прежде. Люди эти, как-то настороженно оглядываясь, даже не шли, а скорее крались в направлении Лендворца.

«Немцы, переодетые! — Эта мысль пришла мгновенно и не оставила сомнений. — Что делать?» — Будаев лихорадочно соображал. Он разгадал замысел фашистов: пробраться незамеченными, открыть пальбу по населению, посеяв тем самым панику, облегчить своим захват вокзала.

Оставались считанные секунды. Надо было как-то предупредить людей в очереди, уберечь от гибели детей, стариков, женщин, представлявших для фашистов великолепную мишень.

— Граждане, разбегайтесь: немцы! — Он выкрикнул это, а сам бросился на противоположную сторону улицы и открыл по гитлеровцам огонь, отвлекая на себя их внимание и выигрывая время, чтобы могли разбежаться люди.

Будаев погиб, выполняя свой долг, в этой неравной схватке. Жена Будаева — Мария Степановна — после освобождения Ростова от гитлеровских захватчиков пришла на смену погибшему мужу. Она служила рядовым милиционером, несла образцово службу в трудные для нашей Родины дни.

К концу 21 ноября 1941 года фашисты взяли Ростов. Но ненадолго. Уже 29 ноября наши войска отбили столицу Дона. Вместе с частями Красной Армии, принимая активное участие в жестоких боях, в город входили и отряды работников милиции. Трудно передать, какой радостью светились глаза встречавших нас женщин. Люди обнимали нас, плакали, рассказывали о зверствах фашистов, помогали вылавливать отдельных прятавшихся фрицев, собирать оружие.

И снова милиция Ростова встала на свой пост.

* * *

Бомбежки, бомбежки, бомбежки... Кажется, в городе нет уже ни одного живого места. Он весь изранен, исковеркан. И тревожные сводки Информбюро: снова враг рвется к Ростову, бросив на этот участок огромные силы.

Город окружает себя оборонительным кольцом. За городской чертой, в окопах работают связисты милиции. Они сообщают на командный пункт управления об обстановке, боях, отходящих воинских частях. Уходят они последними.

Вся информация стекается сюда, к начальнику управления милиции Захару Федоровичу Мазанову. До последней минуты его сотрудники поддерживают в городе порядок.

23 июля 1942 года в первой половине дня пришло сообщение: немцы просачиваются к центру. Мы все были уже готовы к этому. Немедленно в сторону Рабочего городка направились две разведывательные группы. Помощник оперуполномоченного отделения Харченко и работник отдела службы Негреба двинулись по Буденновскому, а я с Головачевым — по переулку Островского. По улицам в сторону Дона отходили танки, стрелки и пулеметчики. На улице Горького солдаты тащили за собой станковые пулеметы. Авиация противника уже не бомбила город. На бреющих полетах в воздухе носились фашистские разведчики.

С немцами мы столкнулись неожиданно на улице Тельмана. Обстреляли друг друга. Все ясно. Теперь назад, доложить обстановку. В управлении уже все знают. Приказ — отходить на левый берег Дона, сосредоточиваться в Сальске. Временный железнодорожный мост еще цел. Переправа запружена до отказа.

...Мазанов уходил из города последним. Он до конца выполнил свой долг руководителя милиции города, лично проследив за тем, чтобы ушли все, кто должен был уйти. На своей видавшей виды машине в сопровождении секретаря управления Юркина и милиционеров Турянского (шофер) и Сапиева он колесил по оставленному городу, проверяя, все ли выполнили приказ. Наконец, убедившись в этом, приказал: «К переправе!». Но поздно. Переправа уже разбита.

Машина на предельной скорости носилась по городу в поисках выхода. Мазанов сидел впереди, рядом с шофером. Умевший в любой обстановке сохранять выдержку и хладнокровие, он и сейчас внешне был спокоен. То тут, то там по мчавшейся машине стреляли. Ее обшивка во многих местах уже пробита пулями.

— Скорей, скорей...

Все теснее и теснее сжимается вокруг кольцо врагов. Все чаще слышатся выстрелы и удары пуль по машине. Но вот в радиатор ударила мина. Мотор захлебнулся и умолк. Языки пламени рванулись из-под капота. Мазанов тяжело ткнулся головой в ветровое стекло и сполз на сиденье. С виска его потекла тоненькая алая струйка...

Мы узнали об этом уже в Сальске, где собрались все оставшиеся в живых. Мы ждали его. Я помню, какая мертвая тишина наступила в переполненной людьми комнате, когда чудом спасшиеся спутники начальника управления положили на стол его документы и боевое оружие. Каждый молча прощался с этим человеком железной воли, коммунистом, прекрасным руководителем и замечательным товарищем. Он до конца остался на посту. Тогда в немом молчании мы поклялись отомстить за него. И отомстили!

В. ХРУЩЕВ. БЕРЕГОВАЯ, 1941-й.

Ночь отступала перед бушующим заревом пожаров. Зловеще чернели обугленные стены домов. Ноябрьский ветер швырял на мостовую пепел и клочья сажи. Совсем близко, у вокзала, дробно раскатывались автоматные очереди. Над Темерничкой вспыхивали, пересекались пунктиры трассирующих пуль... Фашисты захватили западную окраину Ростова.

Притихли, затаились улицы города. Только на Буденновском проспекте не смолкал сдержанный, разноголосый шум. Это к переправе спускались измотанные боями красноармейцы. Вместе с ними двигались скорбные вереницы горожан с узлами в руках. Громыхали по булыжнику тяжелые колеса военных повозок. Уныло дребезжали тележки с кладью, подталкиваемые стариками и женщинами. Люди шли молча, остро переживая горе отступления. Даже раненые сдерживали стоны. Спешно завершалась эвакуация Ростова. Обстановка была угрожающей. В любую минуту на Буденновском проспекте могли появиться танки с крестами на башнях.

Подступы к переправе самоотверженно защищали малочисленные группы бойцов. Гитлеровцам никак не удавалось пробиться к улице Энгельса — ключевой магистрали города. Горстка советских солдат стойко отражала яростные атаки. Трамвайный мост через Темерничку был завален трупами вражеских автоматчиков.

Взбешенные неудачей, гитлеровцы решили пойти в обход. Они закрепились у железнодорожного моста через Дон и взяли под обстрел Береговую улицу. Здесь, на крайнем левом фланге обороны, оставался только сильно поредевший взвод солдат-ополченцев. Враги рассчитывали к утру прорваться через Береговую в центр города. Надо было немедленно спасать положение.

И тогда на помощь ополченцам пришли курсанты Новочеркасской школы милиции.

Это было в ночь с 20 на 21 ноября 1941 года.

Разведка.

Узкая, невзрачная речушка вдруг стала грозным фронтовым рубежом. Кто бы мог подумать?

Из Братского переулка к Темерничке скользнули четыре тени. По ту сторону речки, за разбитыми вагонами, затаились фашистские автоматчики. Малейший шорох, неосторожное движение, и лавина пуль обрушится на разведчиков. Группу вел сержант Федор Кривонос — курсовой командир милицейской школы.

Федор шепотом подал команду. Курсанты один за другим спустились вниз. Лед был непрочным и предостерегающе потрескивал под ногами... Вот и противоположный, занятый врагом берег. Осторожно выбрались на него. Залегли, крепко сжимая оружие. Прежде чем двинуться дальше, надо было тщательно осмотреться...

Пора! Кривонос подал знак рукой. Разведчики двинулись ползком к железнодорожному полотну станции Ростов-Главный. Одна колея, другая, третья...

Справа темнели опрокинутые бомбежкой товарные вагоны. Ползли, волоча на ремнях винтовки, до крови обдирая локти... Вдруг послышались приглушенные голоса. Немцы! Курсанты прижались к шпалам. Федор разглядел двух фашистов. Они возились в снарядной воронке, устанавливая пулемет. Швырнуть бы в них гранату!.. Пока нельзя. Сорвется разведка.

Поползли дальше. И снова опасность. Из темноты вынырнула группа вражеских автоматчиков. Они прошли совсем близко от затаившихся разведчиков в сторону железнодорожного моста.

Вот наконец и насыпь, ведущая к мосту. Сержант полез по крутому откосу. Выбрались наверх, прислушались. Со стороны станции Ростов-Товарный доносился глухой прерывистый рокот. Федор прислушался. Так и есть, танки! Рокот не стихал. Видно, танкисты прогревают моторы.

«Готовятся нас атаковать, гады ползучие», — отметил про себя Федор.

Многое еще увидели разведчики. У разбитого пакгауза притаилась самоходная пушка с хищно вскинутым стволом. За паровозным депо расположились фашистские минометчики. Они приплясывали, пытаясь согреться, около тупорылых, нацеленных на город минометов. На крыше депо тоже маячили каски немцев. Судя по всему, там был установлен пулемет. Заметили разведчики и две группы автоматчиков, засевшие невдалеке от насыпи. Высмотрели пулеметное гнездо в развалинах одного из складов...

Пора было возвращаться: на железнодорожную насыпь мог выйти немецкий патруль...

Назад пробирались уже знакомым путем. Снова переползли с рельс на шпалы и со шпал на рельсы... Добрались до пулеметного гнезда в снарядной воронке. Два гитлеровца по-прежнему торчали на своем посту. Они не спускали глаз с Темернички, боясь внезапной вылазки русских. А русские между тем приближались к ним с тыла.

Сержант Кривонос на этот раз решил все-таки рискнуть. Да и как было не рискнуть, когда до Темернички оставались считанные метры, когда свои рядом.

Федор осторожным движением достал из кармана шинели ручную гранату, поставил ее на боевой взвод. То же самое сделали и остальные.

— Швырнем гранаты и броском к своим, — шепнул товарищам Федор...

И вот почти разом грохнуло несколько взрывов. Вихрь огня и дыма обрушился на пулеметное гнездо.

Разведчики, пригибаясь, бросились к речке. Вслед им ударили автоматные очереди, но было поздно. Фашисты, засевшие за вагонами, еще не успели понять, что произошло, и били наугад. Четверо в синих шинелях спрыгнули на лед и поспешили к своему берегу.

А еще через пять минут сержант милиции Кривонос докладывал командиру отряда о результатах разведки...

— Молодцы, хлопцы, — похвалил лейтенант Бровко, — у черта в зубах побывали, шерсть на нем пощипали и живыми вернулись!..

Ночь перед боем.

Кто был на фронте, тот знает, как долго тянется ночь перед решительным боем. Федор Кривонос, возглавивший взвод, то и дело поглядывал на циферблат наручных часов: минуты не шли, а ползли.

Курсанты заняли оборону в подвалах, на чердаках домов, прилегавших к Береговой улице и Темерницкому проспекту. Два других взвода расположились выше, у здания хлебозавода.

Федор и несколько курсантов засели во дворе углового дома, разбитого снарядом. Отсюда хорошо просматривались вражеские позиции. Слева угадывались массивные фермы железнодорожного моста. Прямо перед глазами, на подъездных путях за Темерничкой, громоздились опрокинутые вагоны.

Бойцы вполголоса перебрасывались короткими фразами. Нервное напряжение требовало разрядки.

— Я вот о чем думаю, — сказал курсант Кузьменко, — учились мы бороться с бандитами, а довелось нам с танками воевать.

— На то мы и рабоче-крестьянская милиция, — отозвался Кривонос, — чтобы народ защищать. Мы ведь и сейчас с бандитами бьемся, с целой армией фашистских бандитов.

— Это точно, — подтвердил Кузьменко, — только вот сил у нас маловато.

— А ты воюй не числом, а умением, — по-суворовски.

Над переездом взмыли в небо две сигнальные ракеты. И сейчас же с вражеской стороны грохнул пушечный выстрел. Просвистел над головами снаряд, невдалеке от переправы вскинулся тяжелый гром разрыва. И снова рявкнула пушка...

— Самоходка бьет, — определил по звуку Кривонос, — та, что у пакгауза.

Фашистская самоходка продолжала посылать к переправе снаряды.

Гитлеровцы предпочитали ночами не воевать, но всегда опасались русских контратак. Так и на этот раз. Вдруг ни с того, ни с сего начинали строчить автоматы. То и дело над железнодорожным полотном вспыхивали осветительные ракеты.

Федор, привалившись плечом к уцелевшей кирпичной стене, задумался. Приближался час тяжелого испытания, час неравного боя. У врагов — танки и пушки; у курсантов — винтовки и наганы. И все-таки надо было выполнить приказ: не дать фашистам до завтрашнего вечера прорваться к переправе.

В такую тревожную ночь как не вспомнить о минувших днях, о родных и близких людях. В памяти одна за другой выплывали картины прошлого... Кубань, родная станица Батуринская, вихрастые мальцы — друзья быстро промелькнувшего детства. Феде еще и пятнадцати не было, а он уже батрачил у станичного богатея Петра Жука. Целых пять лет тянулось это. А потом Жука раскулачили, а двадцатилетний Кривонос стал комсомольцем. Было это в 1930 году.

Вспомнилось Федору и другое: летят по степи молодые бойцы-кавалеристы, скачут через овраг гривастые кони. Дух захватывает! И первым скачет на своем буланом он, командир отделения Кривонос... Добрую школу прошел в армии.

Эта картина сменилась другой. Берег Черного моря, ослепительный блеск солнца. Вдоль геленджикской набережной с книгами под мышкой идет к знакомому зданию Федор Кривонос — слушатель курсов комсомольских пропагандистов. Сюда после демобилизации послали его учиться.

Потом — возвращение в Батуринскую. Ребята избрали Федора секретарем комсомольской ячейки. Два года был он вожаком станичной молодежи.

А вскоре вызвали в Краснодар. В крайкоме комсомола сказали: «Мы хотим послать тебя на работу в милицию. Там нужны сейчас надежные люди. Согласен?». Разве мог Федор отказаться? Комсомольцу положено идти туда, где он нужнее.

И вот, уже в милицейской форме, шагает он по городским улицам. Дежурства и снова дежурства. Да еще учеба в общеобразовательной школе. Наверстывая упущенное, молодой милиционер закончил шестой и седьмой классы.

Прошло два года, и Кривоноса направили в Новочеркасскую школу милиции. Закончил он ее в 1939 году и настолько успешно, что начальство сочло нужным оставить его при школе. Так вот и стал он курсовым командиром.

И еще вспомнился Кривоносу торжественный день, когда товарищи поздравили его со вступлением в партию. Тогда, в последний предвоенный год, дал Федор себе клятву: всегда и во всем быть достойным звания коммуниста... И вот пришла пора доказать это на деле.

...Неподалеку разорвался снаряд. Сверху посыпалась штукатурка. Фашистская самоходная пушка перенесла огонь на Береговую улицу. Федор поднялся, обернулся к бойцам, крикнул, чтоб слышали все:

— Зорче глядите, как бы немцы какую пакость не выкинули! А я посты проверю.

Федор шагнул со двора. Взглянул на часы: без четверти шесть. Наконец-то приблизилось утро!

Выпустив несколько снарядов по Береговой, самоходка замолчала. Сержант Кривонос тем временем обошел все подвалы, побывал на всех чердаках, ставших передним краем обороны. Всюду его товарищи-друзья готовы к бою.

Пробираясь меж развалин, Федор вышел к Братскому переулку. Надо было побывать в штабе отряда.

Он увидел сорванную с петель дверь красного уголка мельзавода, прошел по темному коридору и очутился в просторном зале. Тускло светили две коптилки. Над столом, о чем-то переговариваясь, склонились командиры.

— Ну, что там у вас на участке, Федор Павлович? — спросил лейтенант Бровко.

— Все в порядке, Александр Семенович, — доложил Кривонос.

— Роздали бойцам бутылки с горючей смесью? — поинтересовался младший лейтенант Шишкин, политрук отряда.

— Роздал, Никита Петрович, и всех проинструктировал еще раз, как ими танки поджигать.

— Добро... А теперь подойдите к столу. Видите?

Федор наклонился над измятым планом города. Увидел стрелки, кружочки, крестики и другие значки, выведенные красным карандашом. Сначала не понял в чем дело, а потом догадался: это ведь огневые точки врага отмечены! И все по данным, доставленным разведчиками.

— Трудно нам сегодня придется, — послышался голос Бровко, — но еще труднее было бы, не знай мы, какие силы против нас пойдут. Спасибо за хорошую разведку, сержант Кривонос!

В эту минуту над головами загрохотало, в окна дунуло пороховой гарью. Немцы начали артиллерийскую подготовку.

— Беги к своим хлопцам! — крикнул Бровко. — Сейчас начнется!..

До последнего патрона.

По-разному ведут себя люди в бою. Одни хладнокровно берут на мушку врага, другие нервничают, палят наугад. Федор убедился в этом, когда курсанты открыли огонь по наступавшим фашистам.

— Спокойней, ребята! — скомандовал он, — бейте без промаха!..

В тусклом свете ноябрьского утра серыми привидениями надвигались немцы. Шли они цепью, в рост, стреляя на ходу из автоматов. Впереди, размахивая пистолетом, шагал высокий, длинноногий офицер.

Федор крепко прижал к плечу приклад трехлинейки. Затаив дыхание, прицелился, нажал спусковой крючок. Офицер зашатался, рухнул наземь.

— Вот это да! — крикнул кто-то из бойцов. — Снайперский выстрел!

А Кривонос подумал: «Не зря все-таки я занимался в стрелковой секции».

Потеряв офицера, немцы ускорили шаг. Еще немного, и они добегут до берега Темернички. И тогда заговорил единственный курсантский пулемет — ручной, системы Дегтярева. Огонь с близкой дистанции разил врагов наповал.

Курсанты участили стрельбу. Залп следовал за залпом. Пулеметчик сменил диск и бил по фашистам короткими очередями.

— Побежали гады! — донесся голос Кузьменко. — Побежали!

Первая атака была отбита. Уцелевшие немецкие автоматчики скрылись за опрокинутыми вагонами.

Кривонос перезарядил винтовку, взглянул на своих товарищей. Разгоряченные боем, они тянулись к кисетам, спешили свернуть цигарки...

Не удалось закурить бойцам. Словно небо раскололось от нарастающего пронзительного воя. Фашистские минометы накрыли позицию курсантского отряда.

Взметнулись дым и пламя, со звоном ударились о стену осколки. Взрывы следовали один за другим. Полуоглохшие от грохота бойцы напряженно всматривались в расположение противника. Только бы не упустить начало новой атаки! А мины все рвались и рвались, все труднее становилось дышать задымленным воздухом.

Громыхнуло совсем рядом. Курсанты припали к серой от щебня земле. Когда отсвистели осколки, подняли головы. Только один остался неподвижным. Это был Иван Кузьмин — сотрудник 6-го отделения Ростовской милиции. Накануне вместе с несколькими товарищами по службе он присоединился к отряду курсантов.

— Внимание, товарищи! — донесся тревожный крик. — Снова фрицы.

Федор припал к пролому в каменной стене, приложился к винтовке. По путям вперебежку надвигались автоматчики. Растянувшись длинной цепью, они упрямо стремились к Темерничке.

Перед тем как открыть стрельбу, Федор бросил взгляд на часы: половина девятого.

— Огонь! — скомандовал он.

Раскатились залпы винтовок, торопливо застрочил пулемет. Федор выглянул из укрытия: огонь вели и другие бойцы его взвода — с чердаков, из подвалов...

Однако о меткости винтовочных залпов в этом аду нечего было и думать. Цепь фашистов неумолимо приближалась. Она выросла у Темернички и вдруг исчезла. Гитлеровцы спустились на лед. Подсаживая друг друга, враги выбрались на крутой берег, служивший рубежом обороны. И сейчас же замолчали минометы.

Фашисты подошли вплотную. Нельзя было терять ни секунды. Кривонос схватил лимонку, закричал во всю мочь:

— Гранаты к бою!

Замелькали в воздухе гранаты, загрохотали взрывы. Поредевшая цепь атакующих остановилась. А на них уже шли в штыковую солдаты в милицейской форме. Немцы не выдержали — повернули назад.

Поздно! Курсанты догоняли убегавших. Федор первым настиг тучного отставшего от других гитлеровца. Тот обернулся, услышав за спиной топот, с перекошенным от страха лицом вскинул автомат. Но штык уже настиг его. Перешагнув через труп, Федор побежал дальше.

Немцы, сбивая друг друга с ног, прыгали на лед Темернички. Курсанты залегли на берегу. Били на выбор, как в тире. Мало кому из врагов удалось выкарабкаться на противоположный берег...

И вот снова сидит сержант Кривонос в знакомом дворе, у знакомой кирпичной стены. Рядом бойцы перевязывают раненых товарищей. Вторая атака отбита с большими потерями для фашистов.

Погибло трое курсантов. Но за каждого из них заплатил жизнью по крайней мере десяток гитлеровцев.

Сержант Кривонос подозвал одного из курсантов:

— Даю вам, товарищ Иванов, такое задание: проберитесь в штаб, доложите о наших потерях, выясните обстановку.

— Есть! — козырнул курсант и покинул двор.

Отложив винтовку, Федор вытащил из кобуры пистолет. Внимательно осмотрел его и снова сунул в кобуру. Все в порядке, не подведет! Взглянул на часы: без двадцати десять.

Бешено затрещали вражеские пулеметы. В перерыве между атаками фашисты поливали свинцом позицию курсантов. Разрывные пули цокали о стены, сбивали штукатурку.

Особенно досаждали автоматчики, засевшие где-то слева, совсем рядом. Их ожесточенный огонь не давал поднять голову.

Федор напряженно всматривался — где они? Ага! Вот! Спрятались за перевернутой грузовой автомашиной, совсем под боком! Ночью, в разведке, Кривонос не заметил ничего подозрительного в подбитом грузовике, валявшемся по эту сторону Темернички. Очевидно, немцы пробрались сюда совсем недавно. Что ж, надо уничтожить!

Федор подполз к пулеметчику:

— Бей по грузовику так, чтобы фрицы не посмели и носа высунуть. А мы тем временем постараемся отправить их к немецкому богу в рай.

Кривонос отобрал девять бойцов и в том числе тех, кто ходил с ним в разведку.

Вооружившись бутылками с горючей смесью, курсанты приготовились к броску. Кривонос взмахнул рукой: пора!

Длинной очередью пулемет резанул по грузовику. Захлебнулись, замолчали вражеские автоматы. Немцы поспешили спрятаться, переждать за кузовом внезапную опасность. Но их подстерегало кое-что пострашней.

Выбравшись из развалин, бойцы поползли к грузовику. Над их головами хлестала свинцовая струя. Курсантский пулемет превращал в решето деревянную обшивку кузова.

До автомашины не больше сорока метров... Скорее! Скорее! Ведь курсантов каждую секунду могут обнаружить.

Совсем близко высится обшарпанный борт опрокинутого грузовика. Приподнявшись на левом локте, Федор правой рукой швыряет зажигалку. Его примеру следуют еще три бойца, и грузовик исчезает в пламени.

— Вперед! — срывая голос, кричит Кривонос. — Бей фашистов!

Курсанты бросаются к пылающей машине. Огибают ее с двух сторон. Шестеро автоматчиков во все лопатки удирают к Темерничке. Но ни одному из них не удалось уйти от возмездия.

Теперь — быстрее назад! Немцы, обосновавшиеся за товарными вагонами, переносят огонь на горстку храбрецов.

Уже у самого пролома в двух шагах от своих пуля настигла комсомольца Андрея Дригайловского. Товарищи втащили его во двор, положили у стены. Кто-то достал бинт, но Дригайловскому уже не нужна была перевязка... Курсанты молча стянули с голов запыленные милицейские фуражки...

Из-за развалин показалось взволнованное лицо курсанта Иванова. Наконец-то вернулся связной!

Он подбежал к Федору и одним духом выпалил:

— Товарищ сержант, в штабе велели передать: по Темерницкому проспекту идут фашистские танки! Они прорвались со стороны вокзала...

Федор сжал челюсти. Вот и случилось то, чего он больше всего опасался. А ведь у него была надежда, что крутые берега Темернички защитят курсантов от танков. Обошли сволочи. Танки переползли через трамвайный мост, оттеснив красноармейцев, оборонявших улицу Энгельса.

— Приготовить бутылки с горючей смесью! — скомандовал сержант. — Зорче наблюдать за противником! Я сейчас вернусь!

Федор пригибаясь побежал в соседний двор. Пули то и дело свистели над головой. Но надо было предупредить остальных бойцов взвода о надвигавшейся опасности...

Когда Федор вернулся на свой пост, курсанты уже были готовы к встрече с танками. На видном месте лежали заранее приготовленные связки ручных гранат РГД. Холодно поблескивали бутылки с горючей смесью.

Кривонос посмотрел на часы: начало двенадцатого. Бросил взгляд на бойцов. Кое-кто из них выглядел чересчур встревоженно, слишком нервничал. Это можно было понять. Ведь никто из курсантов ни разу в жизни не видел фашистского танка. Разве только в кино...

Федору и самому было немного не по себе, но он умел держать себя в руках. Спокойно сказал:

— Танки опасны только тем, кто их боится. Силы в них конечно, много, но и уязвимых мест хватает. Главное — не бояться...

Послышался рев моторов, заглушаемый лязгом и скрежетом стальных гусениц. Вот они! Две огромные бронированные «черепахи» двигались по левому берегу Темернички, обороняемому курсантами.

Ближе, ближе. Четко обрисовывались белые кресты на серых башнях. Затаились курсанты, ожидая решительной минуты.

Повернулся орудийный ствол головной машины. Гулко ударил пушечный выстрел, за ним другой. Танк бил наугад по развалинам.

Стальная туша поравнялась с угловым домом и стала медленно поворачивать на Береговую улицу.

— Пора! — обернулся к товарищам Кривонос и первым бросил связку гранат. — Эх, черт, не попал! — Взрыв грянул перед самым носом танка... В дружном броске взметнулись руки. Со звоном лопались бутылки-зажигалки, разбиваясь о броню. По корпусу танка побежали ручейки огня. Они переплетались, сливались, взметая языки пламени.

— Горит! — крикнул Кузьменко.

— Драпает! — не удержался Кривонос.

Охваченный огнем танк развернулся и, пытаясь сбить пламя, рванулся на большой скорости назад. Вторая вражеская машина, дав по развалинам несколько выстрелов, тоже повернула назад. Не успели бойцы опомниться, как оба танка исчезли за домами.

— Не так страшен черт, как его малюют, — пошутил кто-то из курсантов.

— Вот именно, — подтвердил сержант...

Вражеские пулеметы ударили из-за Темернички. Но со стороны железнодорожного полотна курсанты были надежно защищены остатками стены.

Федор подозвал связного:

— Расскажите, товарищ Иванов, подробней, что вы узнали в штабе.

— Есть рассказать! Лейтенант наш все обрисовал до точности.

Федор внимательно выслушал связного. В том, что тот говорил, было мало утешительного. Враг беспрерывно атакует позиции курсантов и ополченцев у хлебозавода. По Братскому переулку на Тургеневскую улицу наступает батальон эсэсовцев. Курсанты несут потери. Много раненых. Возникает угроза окружения. Штаб отряда приказывает взводу Кривоноса держаться до последней возможности...

— Немцы! — послышался голос Кузьменко.

Федор бросился к пролому, вскинул винтовку...

На путях маячили серо-зеленые фигуры. Цепи фашистов надвигались.

Залп! Еще! И еще! Надо заставить врага залечь...

И снова отхлынули фашисты.

Когда впоследствии Федор вспоминал события второй половины этого дня, все сливалось в сплошном грохоте, в мелькании перекошенных яростью лиц, в криках и стонах.

Не было счета атакам, не было ни минуты передышки. Редели ряды бойцов, кончались патроны, но на помощь рассчитывать не приходилось.

Отдали жизнь многие. Погиб и Кузьменко. Осколок мины сразил наповал этого веселого, жизнелюбивого человека.

К четырем часам под бешеным натиском врага взвод отступил к мельзаводу. Целый час, уже в густых сумерках, держались здесь курсанты. Волна за волной накатывались фашисты, но каждый раз их встречал ожесточенный огонь.

И тогда снова появились танки. На этот раз их было шесть. У курсантов уже не осталось ни одной связки гранат. Кончились и патроны.

...Когда квадратные бронированные морды танков высунулись из-за развалин, Федор дал команду отходить вверх по Братскому. Вслед курсантам хлестнули огненные струи. Взахлеб, торопливо били танковые пулеметы.

Еще минута, и курсанты свернут на Тургеневскую улицу. Но тут Федор увидел: бежавший впереди боец, словно споткнувшись о невидимую преграду, рухнул на мостовую. Ни секунды не раздумывая, бросился Кривонос к раненому, наклонился над ним. И вдруг все померкло перед глазами. Невыносимо острая боль обрушилась на Федора, свалила его с ног. Уже теряя сознание, увидел он, как прогромыхал мимо танк, извергавший огонь и дым...

Фашисты за окном.

Волна беспамятства отхлынула. Федор открыл глаза, увидел над собой низкие тяжелые своды подвала и все вспомнил. Танки, сухой треск пулеметов, провал в памяти... Когда очнулся, он пополз к воротам ближайшего дома. Каждый метр стоил неимоверных усилий. Но Федор все-таки добрался до входа в подвал и скатился по ступеням вниз. Упал на груду угля и снова потерял сознание...

В маленькое окошко сверху струился полосой неяркий свет. Значит, уже утро?

Боль сковывала все тело. Ноги словно одеревенели. Федор попробовал шевельнуться и застонал. Полнейшая беспомощность. А ведь город захвачен врагом и в любой момент могли появиться фашисты.

Что делать? Одно лишь твердо знал коммунист Кривонос: живым в руки гитлеровцев он не дастся. Пощупал кобуру. Пистолет на месте. Семь пуль фашистам, последнюю — себе.

— М-м... — Сквозь стиснутые зубы вырвался стон...

— Кто здесь? — послышался испуганный женский голос.

Федор дернулся всем телом, схватился за пистолет. На лестнице послышались неуверенные шаги.

Женщина шагнула к Федору, воскликнула:

— Господи! Да как же вы сюда попали! Ранены, небось? Ой, горе-то какое!

И столько сочувствия, столько сердечности было в этих словах, что Федор опустил пистолет.

— Если сможете, достаньте бинтов или хотя бы кусок простыни, — проговорил он.

— Сделаю! Все сделаю! А вы меня не узнаете?

— Вроде бы нет...

— Да как же! Я ведь Демина — жена вашего сослуживца...

Федор почувствовал себя спокойней. С Деминым, работником ростовской милиции, ему не раз доводилось встречаться. Присмотревшись, Федор узнал Матрену Ивановну. Да, это она. Только похудела, сильно изменилась.

— А вы, Матрена Ивановна, зачем в подвал заглянули?

— За угольком. Я тут наверху, у своих знакомых заночевала. Как начался на Темерничке бой, так и осталась. До моего-то дома далеко отсюда.

Противная слабость все сильнее охватывала Федора. Опять наваливалась черная мгла беспамятства.

— Да что ж это я! — всплеснула руками Демина. — Заговорилась, а вам помощь нужна.

Женщина выскользнула из подвала. А через несколько минут над Федором склонились три лица: Деминой, пожилого мужчины и девушки-подростка.

— Осторожней, — сказал мужчина, — у него обе ноги раздроблены.

Федора подняли и понесли наверх. Так очутился он в доме по Братскому переулку, 37, в небольшой, скромно обставленной квартире.

За столом сидели незнакомые, но свои, такие родные советские люди. Они шепотом, стараясь не потревожить раненого, переговаривались между собой.

Так началась жизнь раненого сержанта в семье старого плотника Ивана Михайловича Костина. И он сам, и его жена Прасковья Ивановна, и их пятнадцатилетняя дочь Тамара ухаживали за Федором, как за родным.

Но не только Костины и Демина принимали горячее участие в спасении Федора. Каждый день приходила жившая по соседству Тамара Константиновна Шебунская, зубной врач по специальности. Она делала перевязки, как могла, облегчала страдания раненого.

...Как-то Иван Михайлович вошел в комнату хмурый и опечаленный. Он устало присел на табурет, горестно сказал:

— На Пушкинской улице фашисты ночью не меньше ста человек расстреляли. Я с кумом там был, видел. И старики, и детишки малые в луже кровавой лежат. За что? Назови фашиста зверем, так зверь обидится...

— Ой, да что ж это творится! — всплеснула руками, запричитала Прасковья Ивановна.

— Хоть бы уж скорей Красная Армия вернулась, — вздохнула Тамара.

На четвертый день прибежала Демина. Еще с порога она радостно выпалила:

— Слышали? Наши в наступление перешли! От верных людей узнала. Немцы по городу мечутся.

А на следующее утро донесся гул артиллерийской канонады. Все явственней доносился этот беспрерывный гром. Надеждой загорались глаза. Но Федора и семью Костиных еще ждало испытание.

К вечеру во дворе появились немцы. Тамара первой увидела их в окно:

— Фашисты!

В дверь забарабанили кулаками.

— Сейчас! Сейчас! — засеменила к порогу Прасковья Ивановна. Она изо всех сил старалась скрыть охвативший ее страх.

Федор и Иван Михайлович переглянулись. Тамара застыла у окна. Что-то сейчас будет?!

Вытащив пистолет, Федор поставил его на боевой взвод. Если что, он сбросит с себя одеяло и перестреляет гадов.

Дверь отворилась. В комнату ввалились два гитлеровца: унтер-офицер и солдат. В глазах — настороженность; в руках — автоматы. Унтер, коверкая русские слова, рявкнул:

— Кто имеет здесь проживайт? Отвечайт!

— Я да моя семья, — спокойно отозвался Иван Михайлович.

— Это есть кто? — Немец указал на Тамару.

— Дочка.

— А это? — Рука фашиста протянулась к Федору.

— Сын мой. Сильно больной, кранк. Тиф.

— Инфекцион! Доннер веттер! — Унтер брезгливо сморщился и шагнул к порогу. Солдат последовал за ним. На ходу он схватил с полки и сунул в карман маленькую гипсовую статуэтку «Красная шапочка и серый волк».

Хлопнула дверь. Немцы удалились. Федор вытащил из-под одеяла пистолет, спрятал его в изголовье.

— Пронесло, — сказал, утирая со лба испарину, Иван Михайлович.

— Страху-то натерпелись, — вздохнула Прасковья Ивановна.

Федор подозвал к себе Ивана Михайловича, пожал ему руку:

— Спасибо! И как это вы насчет тифа придумали!

— Я, сынок, от людей слыхал, что немцы, как черт ладана, боятся заразных болезней.

...А канонада все нарастала. Немцы, завладев Ростовом, оказались в ловушке. С трех сторон окружали город советские войска.

Наступила ночь с 28 на 29 ноября. Никто в квартире Костиных не спал. За окнами слышалась пулеметная и винтовочная трескотня. Бой шел на улицах Ростова. Приближался час избавления.

Наступило утро. Ожесточенная перестрелка слышалась где-то рядом.

К вечеру пальба на улицах оборвалась. Несмотря на протесты матери, Тамара не удержалась и выглянула из ворот. И сейчас же стремглав побежала назад, распахнула дверь, сияя, крикнула:

— Наши! Наши! Я кавалеристов сейчас видела со звездочками на шапках! Они мимо нас проскакали!..

...Когда санитарная машина доставила сержанта Кривоноса в приемную госпиталя, хирург покачал головой:

— Ну и ну! Девять пуль в правую ногу, одна — в левую. Это просто чудо, что вы в живых остались.

— Это так, товарищ военврач, — ответил Федор, — но в живых я остался потому, что спасли меня настоящие советские люди.

М. ВЕЧЕРКО. ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛЕГЕНДЫ.

К воспоминаниям о Владимире Ляндэ я приступаю с трепетом и грустью. Когда-нибудь писатель, создавая новую книгу о патриотах Дона, полнее раскроет и нарисует волнующий образ этого молодого героя. Я же расскажу лишь о некоторых фактах из биографии этого удивительного человека. Думаю, что даже простой пересказ этих фактов может увлечь читателя не меньше, чем иная писательская фантазия.

Мы познакомились в 1946 году, когда я работал заместителем начальника отделения отдела уголовного розыска Ростовской городской милиции. Помню, в кабинет вошел светловолосый крепыш в морском бушлате, из-под которого выглядывала тельняшка. Невысокий ростом, с чуть прищуренными серыми глазами. Представился:

— Владимир Ляндэ. Ростовчанин. Демобилизовался. Хочу служить в уголовном розыске.

Мы разговорились. До войны он работал бригадиром электриков на Ростсельмаше, потом служил в армии.

— Почему же вас потянуло именно в милицию?

Моряк пожал плечами, глянул в окно на скелет сгоревшего здания:

— Скорее всего, злость. Сколько натерпелись люди в войну! А теперь страдают от воров и бандитов. Никогда столько этой мрази не было в нашем городе. Давить ее надо.

— Работа у нас трудная и опасная.

— Мне это известно.

Не знал я тогда, что передо мной сидит один из героев-североморцев, бывший отважный разведчик, совершавший глубокие рейды по тылам противника и награжденный за мужество и находчивость орденом боевого Красного Знамени.

Володя с детства мечтал стать моряком, и в 1937 году он добился своего. Нужно ли говорить, как счастлив был новобранец, когда впервые ступил на борт боевого корабля. Пошли дни трудной, но захватывающей учебы.

Потом началась Великая Отечественная война. Ляндэ назначают командиром отделения торпедного катера. Он участвует в обороне Одессы, Севастополя. Затем в составе бригады морской пехоты бьет немецкие войска под Москвой. В бою был ранен. После госпиталя получил предписание на Северный фронт.

Мурманск встретил ростовчанина жестким морозом и колючим морским ветром. Долго привыкал южанин к новому климату, но с людьми Володя сошелся быстро. Веселый, общительный «донской казак» пришелся по душе разведчикам штабного отряда, которым командовал В. Н. Леонов, ныне дважды Герой Советского Союза. Здесь Ляндэ стал коммунистом. Идейная убежденность, принципиальность и справедливость снискали ему авторитет. Его избирают секретарем партийной организации разведотряда...

...10 февраля 1944 года командир особой разведгруппы старшина первой статьи Владимир Николаевич Ляндэ по кличке Моряк, его помощник Анатолий Васильевич Игнатьев (Смелый) и радист Михаил Николаевич Костин (Знаток) были заброшены самолетом в Норвегию, на побережье, где была расположена военная база, форпост охраны идущих по морю фашистских кораблей.

Разведчикам не повезло с самого начала. Исчез парашют с запасом продовольствия и батареями для рации. Долгие поиски ни к чему не привели. А тут погода: то солнце, то буран, да такой, что за метр ничего не видно. Можно было легко напороться на немцев.

На полуострове было несколько немецких гарнизонов. Как от них спрятаться, когда поросль такая редкая? На берегу же деревьев совсем нет, одни валуны, покрытые лишайником. А группа должна обосноваться поближе к воде, чтобы видеть весь участок моря, по которому идут на восток вражеские корабли.

Место для наблюдения за морем облюбовали на юго-восточном берегу, километров за двадцать пять от точки приземления. Вырыли в снегу нору, вместо крыши приспособили купол запорошенного снегом парашюта.

Наблюдали за морем в бинокль и перископ почти непрерывно. Штаб Северного флота начал регулярно получать от Ляндэ разведданные. Праздниками у ребят были те дни, когда по их донесениям над морем появлялись краснозвездные самолеты и начинали бомбить и топить вражеские суда.

Однако жить в снежной норе становилось все труднее. Разведчики обморозились, голодали, болели цингой. Ляндэ страдал от бесчисленных фурункулов. Кончились сухари. В мае на Большой земле получили радиограмму:

«Чувствуем себя плохо. Сил нет. Просим быстрой помощи».

Помощь пришла через два дня. Советский истребитель сбросил разведчикам продукты питания и батареи для радиопередатчика. И снова полетели в эфир донесения. И снова тонули в море немецкие корабли под ударами советских штурмовиков и бомбардировщиков.

Фашисты поняли, что у них в тылу работают советские корректировщики. Вскоре немцам удалось запеленговать наш передатчик. Было это уже в августе. Однажды их сопку окружили гитлеровцы с собаками. Пришлось спешно уходить. Но от собак на суше не спрячешься. Помог ручей. Переночевали в каком-то ущелье, а утром пошли искать укрытый заранее запас батарей. Подошли близко к знакомому месту и чуть не попали в засаду. Немцы уже поджидали разведчиков.

И снова бросок через тундру по ручьям на десятки километров. А позади лай собак и беспорядочная стрельба озлобленных неудачей фашистов. Разведчикам и на этот раз удалось сбить врага со следа. Укрылись они на вершине горы. Море как на ладони. Вот появились немецкие гидросамолеты. Значит, скоро покажется и караван судов. А сообщить своим ребятам не могут: есть передатчик, но нет к нему батареек.

Уже неделю разведчики питались лишь дикими ягодами. Силы покидали их, в штабе флота с нетерпением ждали донесений. И тут неожиданная удача: им удалось найти тот самый парашют с грузом, который они потеряли в ночь приземления на полуострове. И продукты, и батареи к рации оказались целыми. Радости ребят не было предела. Через полчаса в эфир полетела радиограмма.

Командование Северного флота знало, насколько измучены разведчики, но их донесения были так важны для фронта, что последовал приказ:

«Крепитесь, продолжайте работу до особого распоряжения».

И ребята работали. И снова шли ко дну вражеские транспорты...

Лишь в конце октября 1944 года опухшие от голода краснофлотцы были переправлены с полуострова на советскую базу.

За восемь с половиной месяцев пребывания в тылу врага разведгруппа Владимира Ляндэ передала сообщения о движении 600 транспортных судов и военных кораблей противника, а также сведения о системе обороны полуострова Варангер. Благодаря этим донесениям было потоплено 28 вражеских кораблей общим водоизмещением 83000 тонн и 12 крупных судов серьезно повреждены.

7 февраля 1945 года командующий Северным флотом адмирал А. Г. Головко и член Военного совета Северного флота вице-адмирал А. А. Николаев подписали представление к награде членов разведгруппы, руководимой В. Ляндэ. В представлении говорится:

«Достойны присвоения звания «Герой Советского Союза».

Обо всем этом Володя не сказал ни слова в моем кабинете. Даже позже, когда мы стали друзьями, он очень скупо рассказывал о своей военной жизни. Мы узнали о подвиге Ляндэ лишь двадцать лет спустя и не от самого героя, а из центральных газет.

Новый сотрудник уголовного розыска очень быстро входил в курс дела. Не прошло и месяца, как он стал просить, чтобы его направили на опасную операцию. Новичку, конечно, отказывали, но однажды взяли и не пожалели.

Дело было летом. В горотдел милиции стали поступать сведения о грабежах, совершаемых в загородных рощах. В послевоенные годы, как известно, положение с продовольствием было трудное. А тут подходит на рынке к тому или другому представительный мужчина и предлагает по твердой цене мясо, молоко, сахар. Я, говорит, заведую складом, но склад за городом. Если хотите, поедем. И охотники, конечно, находились. Как правило, это были женщины. «Добрая душа» заводила свою жертву в рощу и, угрожая пистолетом, грабила, насиловала, затем связывала ее и скрывалась.

Две недели мы искали преступника. Он орудовал не только на рынках, но и в магазинах. Однажды в Змиевской роще грабителя обнаружили, но он, отстреливаясь, успел уйти.

И вот проходит как-то Володя по центральному рынку и видит сходного по приметам мужчину, который в чем-то убеждает двух женщин. Но, очевидно, не убедил, так как женщины отошли. К ним подошел Ляндэ и узнал, что незнакомец предлагал им дешевые продукты, за которыми надо было ехать на окраину города. Ляндэ разыскал в толпе «продавца». А кругом ни одного милиционера. И Володя рискнул:

— Петя, дорогой! Сколько лет!.. — воскликнул он, протягивая преступнику руку.

Тот в недоумении оглядел подошедшего, но руку все-таки протянул и... взвыл от боли. Хватка у Володи была железная. Он сжимал чужую руку словно клещами. В данном случае это было необходимо, так как Ляндэ знал, что преступник вооружен, а кругом были люди.

Опознанный своими жертвами, грабитель во всем сознался. Я спросил Володю, как он узнал на рынке его имя.

— Разглядел татуировку на руке, — ответил Ляндэ. — Там и имя, и год рождения. Целая анкета по учету кадров.

Вначале 1947 года Ляндэ было поручено важное задание. У некоторых правонарушителей в городе были обнаружены поддельные паспорта с ростовской пропиской. Стало известно, что подделкой занимается целая преступная группа. Однако выследить удалось лишь одного участника. Это была молодая и очень миловидная женщина. Звали ее Валей. Но с кем она работает, кто состоит в шайке, оставалось загадкой.

Скромный и даже застенчивый в жизни, Володя проявил в этой операции настоящий артистический талант. Он превратился вдруг в веселого моряка-гуляку. К тому же моряк был интересным, даже красивым парнем, хорошо играл на пианино, недурно пел под гитару матросские песни. И нет ничего удивительного, что такой постоялец (Володя снял комнату по соседству с преступницей) быстро приглянулся Вале. Спустя полмесяца она свела его со своими «друзьями». За два вечера «веселый блондинчик» стал для них «своим человеком». Его познакомили с «фирмой» и даже дали «одно дельце». Вскоре вся преступная группа была арестована.

— Пришел, увидел, победил, — шутили над Ляндэ в милиции. Шутили и гордились таким работником. Возвращаясь с операций, он любил напевать сочиненную им же песенку: «Воздух стал в городе чище...» В своем блокноте Володя вел счет задержанным преступникам. Цифры росли почти каждую неделю. Я радовался успехам друга и поздравлял его. А он пожимал плечами и отвечал:

— Ничего хорошего в этом росте не вижу. Вот если бы цифры вдруг перестали расти, тогда на радостях мы бы запели: «Любимый город может спать спокойно...».

Работники уголовного розыска, как правило, ходили в штатском. Но Ляндэ носил флотскую форму. Она ему шла, и он, мне кажется, гордился ею, не подозревая, что однажды бушлат и мичманка сослужат ему добрую службу.

Стоял Володя как-то на улице у нашего газика, ожидая, пока шофер сменит скат.

— Здорово, полундра, — услышал вдруг Ляндэ за спиной. Вразвалочку подошли пятеро моряков с лихо сдвинутыми набекрень фуражками.

— Отвези на Берберовку, мешок денег заработаешь, — понизил голос один из них.

— Не по пути, братцы, — сказал Володя, взглядом оценивая обстановку.

Карманы топорщатся — значит, с оружием. Спешат, видно, на «дело». Почему бы не «помочь»? Но силы слишком не равны. А впрочем, как пойдет...

— Черт с вами, — решил Ляндэ, — залезай!

Моряки полезли в машину.

— На Берберовку, Леня, — сказал Володя шоферу и подмигнул.

— Горючего не хватит, — ответил тот, усаживаясь.

— Заедем заправимся.

Ляндэ сидел в углу на заднем сиденье. Закуривая, он незаметно вытащил пистолет и стал расспрашивать пассажиров: кто они да откуда, где служили. Потом начал требовать деньги за проезд. Гости отшучивались («со своих не берут»), а Ляндэ стоял на своем. И так он заговорил их, что никто не заметил, как машина на большой скорости подъехала к горотделу милиции. И лишь когда шофер круто повернул на тротуар и начал без конца сигналить, пассажиры всполошились.

— Руки за голову! — крикнул Ляндэ. — Чуть что — стреляю в упор. Вылезай!

Из двери высыпала группа милиционеров. Они быстро разоружили приехавших и заключили их под стражу.

Оказалось, что это не моряки, а переодетые грабители из Одессы. Их давно уже разыскивали. Нам сообщили из Одессы, что в этой шайке девять человек. Причем «гастролируют» они в каждом городе только одни сутки, успевая за это время совершить крупное ограбление.

Мы задержали пятерых. Где же остальные четыре? Наряд милиции выехал в Берберовку, но ничего подозрительного не обнаружил. В городе было спокойно. Молчали преступники. Только мы не находили себе места. Чувствовали, что происшествие назревает, но предотвратить его не могли.

Уже под вечер на Нижне-Гниловской была замечена одетая в морскую форму группа, направляющаяся в центр города. Участковому удалось установить дом, из которого она вышла. Мы немедленно выехали на место. Это был ветхий особнячок, в котором жила одна старушка. Сын ее был в армии. Она заявила, что утром к ней «пришел цельный отряд моряков» и снял две комнаты. «И деньги вперед дали». Куда они пошли? «Да кто же их знает, служивых. Вызвали, видать».

Военная комендатура на наш запрос ответила, что ни одного вновь прибывшего флотского ни вчера, ни сегодня не было в городе. Мы открыли чемоданы гостей. Там лежали комплекты гражданской одежды и набор инструментов грабителей. Значит, «на дело» они еще не пошли и должны вернуться. Вызывать подмогу было поздно. «Моряки» могли столкнуться с нашими людьми на улице и поднять стрельбу. Ляндэ предложил встретить гостей «мирно, по-домашнему». Переодевшись, он сядет за стол «со своей мамой» праздновать возвращение из армии.

— Я должен быть в смежной комнате, а два оперработника — в коридоре. Если квартиранты войдут в комнату одновременно, оперработники выйдут им в тыл и скомандуют: «Руки вверх!» Если же гости будут появляться по одному, пропускать беспрепятственно.

Хозяйка дома, понятно, очень испугалась, когда узнала, каких гостей она приютила, и обещала нам во всем помогать.

Стол заставили закусками и бутылками... с водой. Каждый занял свою позицию. Наконец хлопнула дверь в коридоре и в комнату ввалился рыжий верзила в мичманке. Увидев незнакомого за столом, остановился.

— Чего стоишь, присаживайся. Вот сынок приехал, знакомься, — неестественно громко проговорила хозяйка.

— Иди, моряк, выпей с пехотой, — сказал Ляндэ и, разыгрывая захмелевшего, пошел навстречу преступнику.

То же рукопожатие, то же «ох», и верзила в наших руках. Втиснули кляп в рот, связали, положили в соседней комнате и снова заняли «исходные позиции».

Примерно так же были взяты и трое остальных.

На допросе выяснилось, что «гастролеры» решили этой ночью ограбить в Ростове крупный промтоварный магазин. Все было подготовлено. Не учли преступники лишь бдительности стражей общественного порядка и мужества таких людей, как Ляндэ.

Володя любил свой город, свою опасную работу и смело вступал в бой с преступниками. По своей натуре это был исключительно смелый человек. Казалось, ему неведомо чувство страха. Он любил говорить: «Без риска не будет победы».

Это верно. Такая уж наша работа, мы всегда на боевом посту. Только бдительность, решительность и смелость помогают нам успешно нести свою службу. Но Володя порой был не в меру горяч. Когда он выходил на след и чувствовал, что преступник близко, в нем закипала ненависть. Ляндэ мог один броситься на вооруженного грабителя.

Новый 1949 год Ляндэ встречал со своей семьей. Это был последний праздник в жизни Володи. Через сутки его не стало. За месяц до этого в городе была поймана крупная шайка грабителей. Однако ее главарь Василий Репринцев, по кличке Джони, успел укрыться. В праздничный вечер 1 января Ляндэ дежурил в отделении. И вдруг поступает сообщение, что главарь шайки находится в доме своей матери.

Через полминуты Ляндэ уже мчался в поселок Маяковского. Мать Репринцева жила в особняке на глухой улице. Работники уголовного розыска внимательно осмотрели подступы к дому, взяли понятого. Работника уголовного розыска Андрея Шитикова Ляндэ направил в тыл, чтобы закрыть бандиту путь к отходу через соседний двор, а сам с двумя помощниками подошел к калитке.

Володя нажал на ручку, открыл калитку и увидел перед собой дуло пистолета. Репринцев и Ляндэ выстрелили одновременно. Володя был убит сразу, а раненый преступник, отстреливаясь, бросился бежать. Перед ним возник Шитиков, Репринцев застрелил и его. Но тут же меткая милицейская пуля настигла главаря шайки.

Прошло 20 лет. За это время в Ростовском уголовном розыске выросло немало смелых и отважных работников, которые в борьбе с преступностью совершают замечательные подвиги. Но не померкла и никогда не померкнет память о Владимире Ляндэ. Его именем названа улица в Ростове, на пионерских сборах рассказывают о славном пути бывшего моряка и милиционера. Пионеры школы № 78 шефствуют над могилой героя. У мраморного памятника летом часто можно видеть красные гвоздики — дань уважения мужеству и человечности бойца советской милиции.

П. УЛЫБЫШЕВ. ГЕРОИ ЛЕДЯНОЙ КРЕПОСТИ.

Зимой 1942 года на каменистых скалах Марухского и Клухорского перевалов, в моренах Марухского ледника советские бойцы и командиры грудью преградили путь фашистским горным стрелкам из дивизии «Эдельвейс». Плечом к плечу здесь бились с фашистами и работники ростовской, молдавской и донецкой милиции, которые вливались в боевые ряды 810-го стрелкового полка. Публикуя настоящий очерк, мы приглашаем читателей вместе с нами продолжить поиск безвестных героев милиции.

Эхо войны.

Председатель сельского Совета Игнат Кузнецов, выслушав рассказ чабана колхоза «Знамя коммунизма» Мурадина Кочкарова, тут же поднял телефонную трубку и вызвал станицу Зеленчукскую, что в Карачаево-Черкесской автономной области. В районном отделении милиции 21 сентября 1962 года дежурил младший лейтенант Г. А. Лифарев. Приняв телефонограмму, он без промедления передал ее содержание секретарю райкома партии Божко. Спешно скомплектованная группа спортсменов во главе с тем же младшим лейтенантом милиции Лифаревым направилась на Марухский ледник. Здесь они увидели то, что заставило их обнажить головы. Как и сообщал чабан, ветер и оттепели приоткрыли последствия разыгравшейся здесь около двух десятилетий назад героической драмы. В нескольких местах виднелись останки советских воинов, оружие, армейская одежда и снаряжение.

Вскоре после этого была создана государственная комиссия во главе с заместителем председателя Ставропольского крайисполкома Агкацевым и крайвоенкомом генералом Танасевским. В нее вошли военные специалисты, врачи-эксперты, альпинисты, саперы Северо-Кавказского военного округа и работники милиции. 28 сентября 1962 года члены комиссии достигли Марухского ледника. Здесь перед ними предстала печальная картина, которую уже видела первая экспедиция. Более тщательное обследование привело к новым находкам. Рядом с одним погибшим лежала офицерская фуражка. В леднике были найдены партийный билет и два пожелтевших комсомольских билета. Рядом с останками другого советского офицера нашли ложку-самоделку с вырезанным словом «Гамза», на алюминиевой ложке еще одного воина значилось «Дербент», а на подсумке буквы «И. Ф.». На гофрированной банке не совсем ясно была обозначена фамилия «Андропов» или «Андронов». Кое-где сохранились обрывки писем, записок, ведомостей.

Останки советских бойцов и командиров перенесли в станицу Зеленчукскую. На траурный митинг собрались рабочие и колхозники, воины и пионеры.

Суровая тишина воцарилась в парке, когда похоронная процессия остановилась у свежевырытой братской могилы. Под легким ветром шелестели листва и кумачовые стяги с черным крепом. Далеко вокруг разносились слова генерал-майора Танасевского:

— Мы провожаем в последний путь своих боевых товарищей. Если сегодня мы еще не знаем их имен, то со временем они будут известны. Об их подвигах услышит вся страна.

Потом тишину нарушают траурные мелодии, от которых каменеют сердца. Навзрыд плачут женщины. Вытирают слезы и мужчины. Гробы опускаются в могилу. Гремят залпы воинского салюта.

Свежий холмик могилы обрамляют венки. А в средине ярким пламенем пылают живые цветы.

Под сенью вековых деревьев Зеленчукского парка вечным сном спят герои Маруха — русские, украинцы, грузины, дагестанцы и воины других национальностей, отдавшие свои жизни за счастье будущих поколений.

Какие же части и подразделения действовали в горах? Не так давно стало известно, что это были 810, 808, 815-й полки 394-й стрелковой дивизии, бойцы 155-й отдельной стрелковой бригады, части и подразделения НКВД и партизаны отряда «Мститель», работники молдавской, донецкой и ростовской милиции, которые рука об руку с воинами мужественно сражались с немецко-фашистскими захватчиками.

Беспримерный героизм, непоколебимую стойкость, непревзойденное мужество проявили защитники Марухского, Клухорского и Санчарского перевалов. Они не пропустили врага к Черноморскому побережью. Отборные гитлеровские горнострелковые части под лирическим названием «Эдельвейс» были опрокинуты и изгнаны с Кавказа.

Постараемся воспроизвести хотя бы в общих чертах, как это было.

По следам найденных документов.

На Марухском леднике были найдены не только останки боевого оружия, предметы солдатского быта, но и некоторые документы, письма воинов к родным и ответы из дома.

Все это было сразу же передано на экспертизу в научно-технический отдел Ставропольского краевого управления внутренних дел. Опытный эксперт майор милиции Саньков восстановил почти все документы и снял фотокопии с них.

На самодельной деревянной ложке, о которой упоминалось выше, было вырезано слово «Гамза». Сотрудник Хивского отделения милиции Гамза Гамзаев сообщил, что его отец Гамзаев Мирза считается пропавшим без вести.

«Отец, — пишет он, — любил вырезать на ложках мое имя. Не он ли, мой отец, погиб на Марухском перевале?»...

Точно такой же вопрос ставит и другой дагестанец Гамза. Разница лишь в том, что он считает, что эта надпись принадлежит его дяде...

Люди из легенды.

По пыльной дороге, вдоль реки Аксаут, двигалась повозка. Гнедой конь тащил за собой тяжелую телегу. Колеса ее сильно скрипели: видно, давно не смазывались. Над головой синело августовское солнце. А справа бурливо шумела река. Ее быстрые потоки, стекавшие с горных вершин, набегали на валуны, пенились, разбивались о камни, крутились в водовороте и продолжали свой быстрый бег. Шелестела листва зеленых деревьев, обрамляющих реку с обеих сторон.

За телегой шли три человека. В синих кителях, в синих фуражках, с автоматами наперевес. Это были милиционеры.

Они спешили, чтобы засветло успеть доехать в горный поселок Хауст-Гречевский. Может быть, там удастся присоединиться к нашим армейским подразделениям. Каждый из них с чувством беспокойства думал об этом. Эти трое, имея особое задание, последними уходили из города Черкесска, что называется из-под носа гитлеровцев.

Изредка они садились в телегу, выбирали ровную дорогу, и подстегивали лошадь, заставляя ее бежать рысью. Люди спешили. И все-таки успели к закату солнца добраться до хутора Хауст-Гречевского. На улицах было безлюдно. Это насторожило милиционеров. Постучались в первый домик. Ни слуху, ни духу. Пошли дальше. Всюду тишина. И только в одном из глинобитных домиков им навстречу вышел старик.

— Куда все люди ушли?

— В горы. Подальше от лихой напасти, — ответил старик. — Да и армейские подразделения ушли в Халегское ущелье, на альпийские луга, где ходят колхозные стада.

Старик черкес зазвал к себе милиционеров и тут же согрел чай. Вскоре к нему заглянули соседи. Каждый старался узнать, каково положение в Черкесске, Зеленчукской и других местах автономной области.

Сон был беспокойным. Едва забрезжил рассвет, как милиционеры были на ногах. Вдруг они увидели, как над головой показались самолеты с черными крестами на крыльях. Фашистские стервятники полетели куда-то в горы. А тут в хутор неожиданно примчалась группа наших кавалеристов. Они вернулись из горных ущелий за оставленным здесь снаряжением. Конников было пятеро. Не успели работники милиции переговорить с ними о совместном отъезде из хутора, как в это маленькое горное селение внезапно ворвался передовой отряд фашистских егерей. Послышались автоматные очереди. Перестрелка была короткой. Фашисты потеряли несколько человек. Наступило короткое затишье. Пятеро кавалеристов и трое милиционеров решили, что следует немедленно уходить отсюда, пока враг не перехватил узкие тропки, ведущие в Халегское ущелье и к Марухскому леднику.

Воспользовавшись заминкой среди фашистов, убиравших с улицы трупы своих солдат, наши конники и милиционеры ушли к своим в горы.

Однако оторваться далеко вперед не удалось. Фашистские солдаты бросились вслед за группой советских бойцов. И недалеко от хутора настигли их. Между двух скал вспыхнул бой. Наши кавалеристы и милиционеры бились яростно, до последнего патрона. Из восьми бойцов лишь двое — конник и милиционер — добрались до своих подразделений.

...Вторая рота пришла сюда в начале августа 1942 года, минометчики встретились с подразделениями пограничных войск НКВД.

Тут уместно сделать маленькое отступление. Подразделения 810-го стрелкового полка, выполняя боевой приказ, спешили скорее выйти на Марухский перевал. Когда они пришли сюда, перед воинами открылась широкая панорама. Внизу, в ущелье, лежало большое плато ледника и синеватая лента реки Марух. Справа возвышались суровые вершины горы Каракая. А на противоположной стороне ущелья расположились гитлеровские горные стрелки.

Внизу, у кромок ледника, находились отдельные отряды НКВД. Они пришли сюда в дни отступления. В этих отрядах были и солдаты внутренних войск, и пограничники, и работники милиции.

Укрываясь за камнями, находясь в открытых окопах, огневых ячейках, отряды НКВД мужественно отражали огневые налеты фашистских горных стрелков. Они не пропустили к леднику и к перевалу ни одного гитлеровца.

Отряды были изрядно потрепаны. У них на исходе были боеприпасы, продовольствие, одежда. Но боевой дух их не был сломлен.

Когда разведчики 810-го полка спустились с перевала на ледник и пошли вдоль его верхней кромки, то встретились здесь с бойцами НКВД. Произошла трогательная солдатская встреча. Бойцы отрядов НКВД тут же влились в подразделения 810-го полка.

Надо было сбить гитлеровцев с занятых вверху позиций. Они висели над головой наших бойцов, готовясь к броску. Минометчики во главе со старшим лейтенантом Васильковым заняли господствующую позицию, с которой не только хорошо просматривался, но и простреливался почти весь хребет.

Бойцы рвались в бой, но командир понимал, что лихое безрассудство здесь ни к чему. Нужны расчетливость и боевая предусмотрительность.

И минометчики метко били по огневым точкам противника. Враг понес большие потери. Трупы фашистов усеяли снежную равнину перевала.

16 августа бой разгорелся с новой силой. Минометчики Василькова методично уничтожали огневые позиции противника, сбрасывая его в ущелье. Марухский перевал перешел в руки наших бойцов.

Дальше стало труднее. Батальон оторвался от штаба бригады. Связь прервалась. Снабжать передовые позиции минометчиков стало нелегко. Грузы находились где-то внизу, а подниматься на перевал приходилось по узким каменистым тропам, через лес и горные речушки. Солдаты, доставлявшие продовольствие и боеприпасы, по нескольку дней были на ногах.

Враг жестоко сопротивлялся. Он бросал в бой все новые и новые силы, не желал мириться с потерей перевала. Его контратаки следовали одна за другой.

А тут погода совсем испортилась. Начались вьюги. Бойцы остались без продовольствия. Но никто не отходил вниз, никто не сдался в плен. Советские воины, обессиленные от холода и голода, стояли непоколебимо. Достаточно сказать, что из пятисот бойцов 155-й бригады и подразделений НКВД, пришедших на перевал, погибло больше трехсот пятидесяти.

Милиционер Аркадий Дятлов.

Враг рвался на Кавказ. Уже занят был Ростов-на-Дону. Обстановка резко обострилась.

В Ставропольском крае в это время усиленно готовились к борьбе с фашистами. Создавались партизанские отряды. Руководил подготовкой бывший первый секретарь крайкома, ныне член Политбюро, секретарь ЦК КПСС М. А. Суслов.

В городе Карачаевске спешно формировался партизанский отряд «Мститель». Комиссаром его стал секретарь горкома партии Анатолий Харитонович Азизов, начальником штаба — работник НКВД Василий Митрофанович Токмаков (ныне работник отдела внутренних дел города Невинномыска). Первую партизанскую группу возглавил директор рудника по добыче редких металлов Виктор Иванович Панаев.

Они вызвали к себе коммуниста лейтенанта милиции Аркадия Дятлова. Разговор по-военному короток и лаконичен.

— Без милиции нам не обойтись. Думаем поручить вам ответственное дело — возглавить группу подрывников. Надлежит заминировать дороги, пути подхода к важным объектам, тем самым задержать продвижение врага. А потом догнать партизанский отряд...

— Есть!

Аркадию Дятлову дали несколько лошадей, повозки и взрывчатку. Не успел он приступить к делу, как пришлось ему уничтожать разрозненные отряды фашистских парашютистов, сброшенных ночью с самолетов. Группы эти появились в разных местах района.

В этих поединках погиб Виктор Иванович Панаев. Его заменил Аркадий Дятлов. Бои не прекращались. Аркадий со своей группой делал смелые и внезапные огневые налеты на противника.

Как-то ночью гитлеровцы приблизились к нашим ячейкам с флангов. Партизаны понесли потери. Но на рассвете, когда противник стал возвращаться к своим позициям, Аркадий Дятлов, Геннадий Томилов и другие приблизились к ним и внезапным огнем уничтожили.

Но вскоре Дятлова постигла неудача. Когда он отправился к армейским подразделениям, чтобы предупредить их об обстановке и об опасности внезапного налета гитлеровцев, стал подниматься по скальной стене к вершине перевала, гитлеровский снайпер подкараулил его и тяжело ранил. К нему бросилась партизанка Валя Доценко. Ее тоже ранило. Им на помощь поспешила Ольга Короткевич.

Когда на следующий день немцы перешли в атаку, их встретили шквальным огнем. А тут подоспели подразделения 810-го полка. Атака гитлеровцев захлебнулась. Склоны гор были усеяны трупами захватчиков.

Аркадию Дятлову становилось все хуже и хуже. Его несли на руках партизан Геннадий Томилов и эстонка Эльза Андрусова. Потом, когда подошли бойцы стрелкового батальона, Дятлова понесли солдаты. Аркадий Дятлов скончался, и его похоронили на вершине перевала.

...Партизанский отряд «Мститель», встретившись с частями 394-й дивизии и, в частности, с 810 и 808-м полками, по приказу военного командования поднялся по скалистым тропинкам на перевал.

Дятлов совершал дерзкие налеты на фашистских парашютистов, вылавливал и изолировал их. Тут ему активно помогал пулеметчик, бывший работник органов НКГБ (ныне пенсионер, живет в Черкесске) М. Тарасенко.

Фашисты уже подходили к Черкесску. В отряд «Мститель» вливались молодые и старые, просились женщины. В него вошли и отступавшие группы работников молдавской, донецкой и ростовской милиции. Имеются сведения, что вместе с артиллерийской частью они отошли к перевалам.

Лейтенант Дятлов образцово справился с подрывными работами — заминировал многие участки дорог, ведущих к горным перевалам. Немало гитлеровцев нашло себе здесь могилу.

Смелостью, решительностью отличался Аркадий Дятлов и при отходе к Марухскому перевалу. Не раз вспыхивали жаркие схватки, острые поединки партизан с гитлеровскими егерями. Подразделения НКВД и партизаны стойко держались в горных скалах вплоть до подхода регулярных армейских частей.

Когда бойцы Дятлова пересекали Марухский ледник, они попали под огонь противника, который, находясь выше и занимая самые выгодные точки на хребтах, некоторое время имел боевое преимущество. Но недолго. Партизаны, соединившись с курсантами Сухумской школы, продвинулись к Кара-Каю (Черной горе) и расчетливо вели огонь по гитлеровцам. По-прежнему мужественно сражались лейтенант милиции Дятлов, пулеметчик Тарасенко, командир партизанской группы старший лейтенант В. Жаров (бывший работник органов НКГБ). Часть партизан влилась в армейские подразделения, а те, кто постарше, были отведены в Сухуми. «Мститель» с честью справился с поставленной задачей.

Сильнее смерти.

За день до начала восхождения ленинградский инженер Станислав Никитин вспоминал, как в апреле 1941 года, он, десятилетний мальчишка, сын военного летчика Дальневосточного военного округа Виталия Александровича Никитина, вместе с двухлетней сестренкой Люсей и матерью приехал в город Черкесск на отдых. В июле к ним должен был. приехать отец. И вдруг — война...

В августе 1942 года через город проследовали наши кавалеристы. Потом подошло откуда-то с севера несколько групп милицейских работников. Они были, в потрепанных шинелях, грязных сапогах, с легкими вещмешками и сумками за плечами. Все они ушли на перевал, где вместе с солдатами Советской Армии стояли насмерть.

Рассказ об отваге группы работников ростовской милиции, отступившей из родного города к отрогам Главного Кавказского хребта и до последнего дыхания сражавшейся с врагом, я слышал и от других очевидцев тех суровых дней.

А в 1966 году я услышал об этом подробный рассказ бывшего командира пулеметного дивизиона 810-го полка Павла Владимировича Котенева.

...Когда противник приближался к перевалам со стороны Черкесска, капитана Котенева назначили командиром минометного дивизиона и приказали немедленно выступить к Марухскому перевалу. Это был передовой эшелон полка. Он должен был до подхода основных сил сдерживать натиск фашистов. К перевалу пришли на третьи сутки.

Дивизион укрепился в скалистых ячейках, создав сильные огневые точки из батальонных минометов. Камни и глыбы служили прочной защитой от прямых попаданий.

5 августа в полдень перед капитаном Котеневым предстали четырнадцать человек в милицейской форме. Изможденные, ослабевшие, измотанные, они едва держались на ногах.

— Остатки отряда милиции из Ростовской области, — докладывал старший группы. (Фамилия его то ли Сергиенко, то ли Сергеев. Котенев точно не помнит).

Капитан предложил им остаться в дивизионе, и милиционеры стали бойцами 810-го полка.

Наступила ночь. Над головой засветились звезды, а потом небо вдруг помрачнело, пошел дождь. К утру стало холодно. Капитан Котенев решил определить милиционеров в расчеты опытных минометчиков. Ведь никто из них с таким оружием не сталкивался: больше — винтовка, пистолет и лишь в последнее время — автомат.

В распоряжение дивизиона подошел партизанский отряд. Капитан Котенев предложил и ему влиться в дивизион. Как будто бы силы и окрепли. Но гитлеровцы тоже непрерывно получали подкрепление. Наши минометчики, обливаясь кровью, стояли насмерть.

Как-то ночью минометчики спустились к реке Маруха. Неожиданно наткнулись на штаб гитлеровского батальона. Разгорелся бой. Враг был разгромлен. Но и наши потери оказались тяжелыми. В дивизионе осталось лишь семнадцать человек. В этом бою почти все ростовские милиционеры погибли.

Капитан Котенев решил пробиваться к своим. Сначала вышли к реке Большой Зеленчук, соединились с подразделениями 808-го полка. Но тут они попали в засаду. И снова — бой ослабевших бойцов с вооруженными до зубов фашистскими егерями!

На высоты Санчарского перевала вышло всего семь человек. Шесть дней держались на высоте. Потом решили продолжать путь. Погибло еще три бойца. И только троим удалось выйти к своим.

Враг не выдержал стойкости защитников Кавказа и отступил. Советский народ завоевал победу.

Но мы до сих пор не знаем всех героев марухской эпопеи. Ее тайна полностью еще не раскрыта.

П. ГУРО. НА ВОЛЧЬЕЙ ТРОПЕ. СОКРОВИЩА СТАРИКА ОСКАРА. ТРИ КЛОЧКА БУМАГИ.

НА ВОЛЧЬЕЙ ТРОПЕ.

1.

Наконец она вернулась, эта серая лошадь, которую ждали вот уже два дня. На ней не было ни седла, ни уздечки. На колхозном дворе она подошла к колодцу и тихо заржала. Из конюшни выбежал круглолицый подросток в ситцевой рубашонке с закатанными рукавами и в подвернутых заплатанных штанах.

— Зорька, Зорька! — воскликнул он радостно.

Лошадь повернула к мальчику морду и снова коротко заржала. Мальчик подбежал к колодцу, подхватил ведро, вылил воду в старое деревянное корыто и крикнул:

— Дядя Андрей! Наша Зорька нашлась!..

Из глинобитного приземистого сарая вышел конюх и, прихрамывая, заторопился к Зорьке. Она жадно, не отрываясь от корыта, пила. Конюх внимательно оглядел ее. Лошадь не была истощена. Похоже на то, что бродила где-то по бурьянам и репейникам.

— А где же лейтенант? Почему он не привел Зорьку? — спросил мальчик.

— Это ты спроси у него, — буркнул конюх, озабоченно осматривая Зорьку.

— А где седло?

— У Климова. Где же ему быть?

— Да он же, дядя Андрей, обещал...

— Обещал, обещал!

Конюх закурил козью ножку и припомнил, как младший лейтенант Климов пришел два дня назад на конюшню и, сославшись на распоряжение председательницы колхоза, сказал:

— Срочно — коня. В райцентр надо.

— Всем нужны кони, — закряхтел конюх, — и всем срочно... В ночь на мельницу ехать, а на чем? Вот то-то и оно...

— К ночи как штык буду! Даже раньше! — успокаивал его младший лейтенант.

Но Климов не появился ни к ночи, ни на следующий день.

— Стало быть, в районе задержали паршивца, — сетовал дядя Андрей, поглядывая на мальчика. — Чистое наказание с этой молодежью. И все спешат и спешат. А куда? В рай небесный?

— Да ведь война, дядя Андрей, — мальчик по-взрослому нахмурил брови. — А военным нужны кони. Может, командир ему приказал: «Скачи срочно!»...

— Срочно, срочно! Много ты понимаешь.

Конюх привязал Зорьку к коновязи и торопливо заковылял в правление колхоза. Там он застал председателя, бурно доказывавшего что-то бухгалтеру.

— Что случилось, Андрей Иванович? — обратилась она к конюху.

— Да насчет лошади я, Марья Ивановна. Пришла, но без седока. Вся грива и хвост в репьях. Уздечки и седла нету...

— Безобразие! За такое дело спросить надо. — Марья Ивановна в сердцах сняла трубку телефона и крутанула ручку индуктора.

— Семикаракоры!

Ответа не последовало. Она снова позвонила.

— С Климовым этого не бывало. Завсегда возвращал. — Конюху хотелось приглушить гнев председательницы. — Я думаю, как бы беда какая не приключилась.

— Семикаракоры? Начальника райотдела НКВД. Это товарищ Перминов? Здравствуйте! Как понимать, дорогие товарищи? Берете лошадь на пару часов, а возвращаете к концу вторых суток. Да если б хоть возвратили... Сама пришла, а седла нет. О ком же еще говорю? Да о вашем Климове. Что, что?.. Ах, вон как? Странно. А он же спешил к вам. Говорил, мол, важное дело. Ну, в общем, приезжайте! Разберитесь...

Через час зеленый газик доставил майора Перминова и оперуполномоченного уголовного розыска лейтенанта милиции Самойлова на хутор Бакланики.

— Когда Климов брал у вас лошадь?

— Второго ноября днем, часов так в двенадцать...

— А лошадь вернулась только сегодня?

— Точно. Вот совсем недавно, перед тем как позвонила вам.

— Что говорил Климов, когда лошадь брал?

— Заверял, что вернет ее к вечеру.

— Где лошадь?

— Пошли покажу.

Зорька стояла около воза с сеном... Толпились любопытные старики. Выдернув репей из гривы, седобородый казак сказал:

— Около второй бригады такого репейника — завались.

— Вдоль берега Сала его еще больше! — возразил Андрей Иванович.

Перминов поинтересовался у колхозников, не видел ли кто-нибудь Климова в тот день, когда он брал лошадь в колхозе? Молодая женщина в комбинезоне отозвалась:

— Его видела моя знакомая. Он будто ехал в сторону Семикаракор. Сама сказывала.

— Как фамилия?

— Катя Сазонова.

— Где живет?

— На хуторе Золотаревке...

— А я слыхала, будто Климов уехал в Ростов. Его, кажись, видели наши хуторские на пристани в Константиновской, — проговорила седая остроносая женщина.

После осмотра лошади Перминов распорядился:

— Начинайте, Николай Арсентьевич, активный розыск Климова. Не нравится мне вся эта история...

Перминов на газике уехал в Семикаракоры. Самойлов решил идти пешком на хутор Золотаревку. Мария Ивановна, узнав об этом, всплеснула руками:

— Да куда ж в такую погоду на ночь глядя? Заночуйте у нас! А утром и поедете.

Самойлов надел синюю поношенную шинель.

— Дорога каждая минута, — пояснил он.

— Подождите, я сейчас. — Женщина ушла и скоро вернулась. — Поедете с Андреем Ивановичем.

Самойлов поблагодарил, надел фуражку с голубым околышем и вышел во двор. Было пасмурно. Со стороны Сала надвигалась туча, начинал накрапывать дождь.

Андрей Иванович вывел из сарая лошадь. Самойлов помог запрячь ее в бедарку. Потом они положили в ящик охапку соломы и выехали со двора.

Замелькали почерневшие осенние деревья, серые небольшие домишки и сараи, крытые камышом. Из подворотен навстречу им выбегали дворняги, заливались продолжительным лаем.

За хутором начиналась широкая степь. Ни шороха, ни звука. Нераспаханные поля заросли бурьяном. Бедарка легко катилась по дороге вдоль речки. Андрей Иванович время от времени похлопывал вожжой по впалым бокам лошаденки.

— Напоминал он мне старшего сына. На Хасане погиб... — произнес грустно он. — Иван-то Климов... Такой же рослый и такой же веселый, краснощекий был.

Самойлову не понравилось, что старик говорил о Климове в прошедшем времени, как о покойнике, но промолчал.

Еще засветло Самойлов и Андрей Иванович добрались до хутора. Окно сельсовета светилось тусклым светом. Лейтенант выпрыгнул из бедарки и зашел в помещение.

За столом подшивала бумаги миловидная девушка. Увидев Самойлова, она улыбнулась как старому знакомому:

— А-а, в гости пожаловали? Давненько не заглядывали.

— Здравствуйте, Оля. Скажите, был ли у вас Климов в последние дни?

Оля, секретарь сельсовета, с удивлением посмотрела на Самойлова:

— Что-нибудь случилось?

— Пока ничего не могу сказать. Требуется уточнить, был ли Климов у вас и когда?

— Да, был два дня тому назад. Приехал на мотоцикле, а мотоцикл сломался, и он оставил его в МТС. Потом зашел сюда и сказал, что пешком дойдет до хутора Бакланики, а там возьмет лошадь.

Самойлов отправился в МТС. Под навесом сарая он застал механика. Тот подтвердил, что второго ноября Климов действительно прикатил мотоцикл и просил срочно отремонтировать.

— А где мотоцикл? — осведомился Самойлов.

— Пожалуйста, вот он, давно готов...

Механик нажал на стартер, и мотоцикл зарокотал. Потом, протерев сиденье, сказал:

— Работает как часы.

Самойлов поинтересовался, какая обнаружилась поломка.

— Система зажигания барахлила, отпаялся контакт прерывателя.

— Что говорил Климов?

— Обещал на другой день приехать.

Самойлов простился с механиком и направился снова в сельсовет. Там его уже ждали хуторские девчата, которых собрала Оля. Они с тревогой узнали о том, что Климов не доехал до Семикаракорской. Не встретился ли он с бандитами?

— Катюша, расскажи, где ты видела Климова? — Секретарь сельсовета представила Самойлову свою подругу Катю Сазонову.

— Я ехала на быках, — начала Катя. — Смотрю: у горки той, что около второй бригады, Климов верхом на лошади...

— А вы уверены, что встретились именно с Климовым?

— Да я ж его хорошо знаю.

Самойлов извинился за беспокойство и попросил девушку утром показать ему то место, где ее встретил Климов.

Было еще рано, когда, пройдя километра полтора, они остановились на пригорке.

— Вот здесь! — проговорила спутница Самойлова.

Лейтенант осмотрел дорогу, испещренную следами колес машин и телег, лунками от конских и бычьих копыт. В них рябила мутная вода. Отсюда хорошо виден был колхозный двор второй полеводческой бригады.

Самойлов поблагодарил девушку и пошел по дороге к бригаде. Там он порасспросил колхозников о Климове и узнал, что второго ноября вечером многие из них были на дворе и, если бы Климов ехал мимо них на лошади, то непременно кто-нибудь из них увидел бы его.

Во второй половине дня Самойлов вернулся в Бакланики и позвонил в Семикаракоры из кабинета председателя правления колхоза. Он доложил Перминову о проделанной работе, планах дальнейших действий.

— Хочу прочесать местность, — заключил Самойлов.

— Правильно, — одобрил Перминов. — Пусть молодежь поможет вам. Поговорите с комсомольцами.

Вошла Мария Ивановна:

— Ну хоть какой-нибудь просвет появился?

Самойлов развел руками.

— А я утром была в Семикаракорах, — проговорила Мария Ивановна. — Судьбой Климова интересовался секретарь райкома. Просил держать его в курсе дела.

Задребезжал звонок. Мария Ивановна взяла трубку.

Звонили из райкома комсомола. Обещали утром прислать комсомольцев на подмогу. Поговорив по телефону, председательница позвала колхозного счетовода, девушку лет девятнадцати, и договорилась, чтобы та завтра собрала пораньше своих комсомольцев.

Утром на колхозном дворе толпилось много молодежи.

— Ребята, — сказала им Мария Ивановна, — исчез Иван Дмитриевич Климов. Вы все его знаете. Есть подозрение, что он убит бандитами. Надо помочь работнику уголовного розыска товарищу Самойлову. Он вам расскажет, что делать...

Вскоре все вышли за хутор. Двигались двумя цепочками по полю, раздвигая руками бурьян. Несколько часов поисков не дали никаких результатов.

2.

После разгрома гитлеровской армии Паулюса под Сталинградом фронт уходил все дальше и дальше. Освобожденные города, станицы и хутора Дона приступали к восстановлению разрушенного хозяйства.

Но фронт оставил после себя на нашей земле грязную накипь — бывших немецких прихвостней: атаманов, старост, полицаев. Многих из них задержали советские патриоты еще в те дни, когда фашисты бежали с Дона. Часть же изменников и предателей Родины все еще скрывалась в оврагах, лесах, бурьянах, скирдах соломы. По ночам бандиты выходили из своих нор, врывались в дома, колхозные кладовые, грабили, запугивали или убивали людей.

На борьбу с этой нечистью были брошены лучшие силы отдела борьбы с бандитизмом управления НКВД Ростовской области.

В числе их был и лейтенант Самойлов Николай Арсеньевич. Он вернулся с фронта в Семикаракорскую на прежнюю свою должность — оперативного уполномоченного угро.

В конце марта из управления НКВД был послан в Семикаракорскую младший лейтенант Климов. В ту пору ему было двадцать один год. Родился он в селе Васильев-Майдан, Починковского района, Горьковской области. Комсомолец с 1938 года, учился перед войной в Горьковской фельдшерской школе, а осенью в 1941 году оставил ее и поступил в школу НКВД.

Из Ростова до Семикаракор Иван Климов добирался по Дону на пароходе «Краснодар».

Стоял теплый весенний день. Пассажиры любовались разливом берегов древней реки, недавно освободившейся ото льда. Иван Климов слушал рассказы колхозников о том, как они налаживают свою жизнь после изгнания фашистов.

На пристани Климова встретил сержант милиции и проводил его до райотдела. Отрапортовав начальнику о своем прибытии, младший лейтенант протянул документы.

Ночь в Семикаракорах для нового оперуполномоченного прошла спокойно. А рано утром его вызвали в райотдел. От Перминова он узнал о том, что на хуторе Коростылевке ночью несколько человек подошли к дому колхозницы Яковенко и постучали в дверь.

— Кто там? — спросила она.

— Свои, — ответил мужской голос.

— Я не знаю вас. Не открою.

Не сумев проникнуть в хату обманным путем, бандиты взломали дверь и стали требовать от женщины хлеб, сало, ключи от сундука.

В то время как бандиты шарили в сундуке и кладовке, в другой комнате раздались треск рамы и звон стекла. Это выпрыгнул в окно тринадцатилетний сын вдовы. На улице послышался его крик: «Караул, спасите!».

Бандиты выскочили из хаты. В сторону мальчика хлопнули два выстрела. Послышался лай собак, появились люди. Бандиты кинулись к реке Салу. Когда колхозники подбежали к берегу, там уже никого не было.

Перминов дал задание Климову и Самойлову выехать на хутор Коростылевку. Самойлов запряг линейку, и они поехали. Лошади дружно бежали по мягкой дороге. Солнце подсушивало грязь. В воздухе звенели жаворонки. Когда лошади перестали бежать, Самойлов спросил Климова:

— Не из госпиталя, случаем?

Климов улыбнулся:

— Нет, из школы НКВД. Учился...

Через час они приехали на место происшествия. Лошади остановились у невысокого домика, крытого камышом. Войдя во двор, Самойлов и Климов увидели немолодую женщину. Это была Яковенко. Она подробно рассказала об обстоятельствах бандитского нападения, показав, где кто стоял, о чем говорил и спрашивал.

Ее сын Федор сообщил, что одного бандита он хорошо приметил. Несколько дней назад тот уже появлялся в хуторе, спрашивал дорогу на Карповку.

— А ну-ка расскажи, каков он собой?

— Высокий такой... Прихрамывает...

— Молодой, старый?

— Да такой, как вы, — глянул Федор на Самойлова.

За сараем мальчик показал место, откуда мог стрелять бандит. После долгих поисков в бурьяне они нашли стреляные гильзы от немецкого пистолета «парабеллум». Самойлов завернул их в бумагу и положил в карман.

Послышался шум мотора. У дороги остановился газик, из кабины вышел Перминов.

— Только что встретился с одним нашим активистом, — сказал он. — Тут живет — колхозник Иван Капухин. Так вот ему дважды встречался неизвестный мужчина. Иван предполагает, что тот иногда ночует у местной жительницы Марфы. Кстати, на днях она побывала в Новочеркасске, привезла оттуда и продавала колхозникам и платки, и кофты, и платья. Откуда она все достала? Неужто на рынке?

Перминов приказал Климову установить наблюдение за Марфой, а Самойлову отправиться в Новочеркасск.

Наметив план, они покинули хутор. У переезда через Сал Климов соскочил с линейки и незаметно вернулся назад. А с наступлением темноты вместе с понятыми он подошел к дому Марфы, постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал сильней. Послышался женский голос:

— Подождите, я оденусь!

Спустя несколько минут тот же голос спросил:

— Кто там?

Понятые назвали себя. Заскрежетал засов. На пороге с лампой в руках стояла Марфа. Увидев соседей с работником НКВД, она нервно передернулась:

— Чего бы вам по ночам людей беспокоить?

— Посмотрим, как вы живете, — сказал Климов, проходя в комнату.

Марфа и понятые вошли следом. Подвесив лампу, Марфа села на сундук и сказала:

— Как живу, спрашиваете? Как собака в конуре.

Кинув взгляд на стол, добавила:

— С горя самогонкой утешаюсь...

Климов промолчал и вместе с понятыми осмотрел комнату. Ему сообщили, что у Марфы находится гость. Куда же он делся?

Молчание Климова раздражало Марфу. Она с подчеркнутым презрением следила за ним, накручивая на палец кончики цветастой косынки.

Климов подошел к ней и попросил подняться. Марфа нехотя встала. Климов отодвинул сундук и увидел крышку лаза.

— Что там? — спросил он.

— Погреб. От немцев пряталась!

— Есть ли кто сейчас там?

— Никого!

— Берите лампу. Полезайте первая.

В погребе Климов включил электрический фонарик и увидел на бочке дымившийся окурок.

— А это что?

— За капустой лазила, курила...

— Куда ведет лаз? — строго спросил Климов, увидя в углу дыру.

— В сарай...

Климов понял, что допустил промах. Следовало бы ему взять бойцов истребительного батальона и заранее окружить дом Марфы.

3.

Через три дня поздно вечером Марфа встретилась за огородами с рослым мужчиной в гимнастерке и хромовых сапогах. Она бросилась к нему с причитаниями.

— Погубит меня этот хромой. Откуда он взялся на мою голову, — говорила она, вытирая слезы. — Меня уже вызывали на допрос. У опера Климова видела тех женщин, которым продавала его вещи. Ты бы избавил меня от хромого. Надоел уж. И Климова боюсь. Уж больно дотошный.

— Где он сейчас?

— А вон в том домике, где огонь горит.

— Дело! Я его завалю там. Ступай домой да помалкивай!

Было уже поздно, когда Климов собрал бумаги и погасил лампу. Ему предстояло еще добраться до районного центра. Выйдя на крыльцо, он вдохнул свежий воздух. Ярко горели звезды, и на мгновение Климов залюбовался ими. Сбежав с крыльца, он повернул за угол дома и неожиданно получил удар по левой руке чем-то металлическим. От верной гибели его спас случай: он в этот момент поправлял на голове фуражку. Ударом ноги Климов отшвырнул от себя бандита и отступил назад, вытаскивая из кобуры наган. Тот упал на спину и замер. «Ловушка», — мелькнула мысль у Климова... Он оглянулся. Позади — дерево. И вдруг бандит взмахнул рукой, и в тот же миг о ствол дерева ударилось что-то тяжелое и отскочило. Раздался взрыв. Над головой Климова просвистели осколки. Недалеко лежал человек. Он был убит брошенной им же гранатой.

Звякнула щеколда, и на пороге появился хозяин дома.

— Что случилось? — спросил он испуганным голосом.

— Не пойму, то ли в меня метил, да сам подорвался, то ли на мину наскочил, — ответил Климов. — Не приближайтесь! Я сейчас позвоню в район. А вы не подпускайте никого, я скоро приду...

Под утро к месту происшествия приехали Перминов, следователь прокуратуры и судебно-медицинский эксперт. Климов доложил о случившемся. Перминов распорядился подогнать к воротам машину, чтобы фарами осветить двор.

— Счастливый ты, парень. Смерть мимо тебя прошла, — проговорил старик-эксперт.

Шли дни. С хуторов продолжали поступать сообщения о новых вылазках. Преступники действовали темными ночами, а где прятались днем, установить не удавалось. Одни предполагали, что бандиты скрываются в камышах на Маныче, другие — в лесах Придонья.

4.

Прошло пять месяцев. Самойлов и Климов дружно жили и работали. Климов расследовал преступления полицаев, старост, атаманов. Самойлов же занимался в основном расследованием тех преступлений, которые совершались в районе уже после освобождения от немцев. Они помогали друг другу, поровну делили трудности военного года.

Однажды к концу рабочего дня Самойлова и Климова вызвал Перминов. Он сообщил, что между хуторами Старо-Кузнецким и Золотаревским только что упал фашистский самолет, подбитый зенитным снарядом.

— Я поеду с Климовым, а вы, — он обратился к Самойлову, — остаетесь в райотделе до моего возвращения.

Когда они подъехали к горящему самолету, наступали сумерки. Неподалеку под присмотром колхозников лежал раненый летчик. Перминов и Климов доставили его в штаб авиаполка.

Этот эпизод быстро забылся бы, но из штаба полка сообщили, что на допросе пленный летчик признался, что он успел перед падением сбросить на парашюте лазутчика. В сообщении выражалась просьба организовать розыск неизвестного пассажира.

* * *

...По правому берегу Дона среди кустарников по едва заметной тропинке рано утром пробиралось трое вооруженных людей в гражданской одежде.

— Тс-с, — остановился передний и показал в сторону. Под кустом боярышника спал человек в солдатской форме.

Тот, который был с немецким автоматом, носком сапога толкнул спящего. На лице вскочившего отразился испуг. Рыжеусый, в кубанке, спросил:

— Что за птица?

— А я... я солдат, — ответил военный, внимательно разглядывая незнакомцев. — Вчера пошел вечером к знакомой, а вернулся — батальона уже нет. Он ушел на фронт.

— Ага-а, значит, дезертир? — удовлетворенно хмыкнул рыжеусый. — Оружие есть?

— Нету.

Главарь банды сел на кучу хвороста, потребовал:

— Ну-ка покажь документы!

Солдат расстегнул шинель, извлек из гимнастерки красноармейскую книжку и передал рыжеусому. Тот перелистал ее.

— Так, значит, Дубов Максим Алексеевич? Откуда родом? Где служил?..

Какие бы вопросы ни задавал главарь, Дубов отвечал без запинки.

В заключение рыжеусый сказал:

— Раз ты дезертир, то будешь с нами делить судьбу. Понял? Нам такие люди нужны. Как, согласен?

Встреча с «лесными братьями» не обрадовала Дубова. Ему вспомнилась беседа с генералом Шнекке перед вылетом в тыл Советской Армии. На стекле стола лежала большая топографическая карта. Шнекке сказал по-русски: «Вы будете теперь Дубов Максим Алексеевич. Свою прежнюю фамилию забудьте. Когда вернетесь, получите много денег, будете счастливым человеком». И вот эта переделка, не долетел до места назначения. Хорошо, хоть живой остался. Но что делать дальше?

— Как мне величать вас? — спросил Дубов главаря.

— Зови батей.

Третьи сутки бандиты отлеживались в замаскированной землянке. Поджидали Хромого. Но тот не возвращался.

«Уже двоих потеряли. Не слишком ли много потерь? — мрачно раздумывал рыжеусый, беспрерывно куря. — И вряд ли новичок заменит хоть одного из них».

Дубов скоро понял, что эти люди «свои», и успокоился.

Утром, главарь объявил:

— Будем двигаться, искать Хромого.

— А потом? — спросил Дубов.

— Уйдем на Маныч. Потом махнем в Мартыновскую. Там живет Кочергин — наш надежный человек. Он имеет мое задание. А там — поживем, узнаем...

Дубов помолчал немного, спросил:

— А потом?

— Это зачем тебе «потом»? — нахмурился рыжеусый, — много будешь знать, скоро состаришься.

Дубов и главарь банды скрестили злобные взгляды.

— Каждый сверчок должен знать свой шесток! — продолжал цедить сквозь зубы главарь. — Что прикажу, то и будешь делать. Понял? А до остального тебе дела нет! Мы еще не знаем, на что ты способен, кто ты такой...

5.

Климов ехал рано утром по Коростылевке. Из-под колес линейки клубились облачка пыли. До его слуха внезапно донесся знакомый голос. Он оглянулся. К линейке, спотыкаясь, бежал босой мальчик. Климов узнал Федора.

— Что случилось?

— Дядя, дядя! Хромой тот на хуторе. Помните? Да тот, что по мне стрелял... Он продает велосипед.

— Где?

— Заехал во двор вон того дома. Сломанное дерево видите?

Климов погнал лошадей. Соскочив с линейки, он увидел, как по огороду, подпрыгивая, бежит высокий мужчина.

— Кто это? — торопливо спросил Климов стоявшую возле дома женщину.

— Не нашенский! Первый раз вижу. Верно, от тебя взметнулся, велосипед даже кинул...

Климов, не дослушав, стремительно бросился за бандитом. Тот уже приближался к зеленым зарослям речки. Он выстрелил вверх. Бандит не остановился. Достигнув кустов, он открыл ответный огонь. Пули со свистом пролетали над головой. Климов догадывался, что бандит поспешит к переправе, расположенной в километре от хутора. Иначе ему некуда податься. Надо перехватить его. Климов побежал вправо, стараясь отсечь бандиту путь к отступлению, но тот разгадал его замысел. Отстреливаясь, он помчался по-над берегом и опередил бежавшего по открытой местности Климова. Путь бандиту был короче. Вскочив на паром, Хромой ухватился за канат.

— Стой! Стрелять буду! — закричал младший лейтенант.

Бандит, напрягая силы, продолжал тянуть канат. Паром все дальше отходил от берега. Климов тщательно прицелился и выстрелил — бандит свалился в воду...

* * *

Самойлову в Новочеркасске удалось, хоть и не сразу, установить личность Хромого и его связи. Помог обнаруженный в тайнике на его квартире немецкий пропуск с фотографией, выданной на имя полицейского Мостовца. Это и был Хромой. С приходом Советской Армии Мостовец бежал из города. При обыске были изъяты многие вещи, награбленные в дни немецкой оккупации. Их-то постепенно и продавала Марфа, выполняя поручение приятеля своего любовника.

Перед отъездом из Новочеркасска в горотделе милиции Самойлов обратил внимание на письмо жены инвалида Курилова. Прошло три дня, как он уехал на велосипеде за солью на хутор Коростылевку, и до сих пор не вернулся. Сообщались приметы: у Курилова по одному пальцу на кистях рук, поэтому на руле велосипеда имеются специально припаянные петли.

Вернувшись в Семикаракорскую Самойлов узнал от Перминова, что во время его отсутствия на Климова было совершено покушение. Личность убитого гранатой человека установить не удалось...

— Есть предположение, — сказал Перминов, — что убитый являлся активным участником банды. Это и есть тот «гость», которому удалось избежать ареста у Марфы.

Открылась дверь, и на пороге появился испачканный грязью и взволнованный Климов. Перминов встал навстречу младшему лейтенанту.

— Что случилось?

— Хромого убил. Живым не удалось взять. Отстреливался, мог уйти, ну и...

Майор внимательно слушал рассказ Климова о случившемся на хуторе Коростылевке. Когда тот закончил, Перминов показал Климову пропуск с карточкой, который привез из Новочеркасска Самойлов.

— Не похож ли на Хромого?

— Да! Это он...

— Полицай.

— Он, случайно, был не на велосипеде? — спросил Самойлов.

— Точно, — удивленно отозвался Климов. — Откуда ты знаешь?

— И на руле петли припаяны?

— Да.

Тогда Самойлов рассказал о заявлении Куриловой.

— Значит, надо искать очередную жертву Хромого, — заключил Перминов.

Через некоторое время после описанных событий в Семикаракорском районе появился сутулый с рыжей бородой старик. Он продавал медные крестики и фотокопии икон с изображением ангелов и апостолов, иногда заводил душеспасительные разговоры.

— Слыхал я, немцы возвернутся скоро, — осторожно сказал он как-то колхознице Марии Сидоровой.

— Типун тебе на язык, дед. Пропади он, тот Гитлер, пропадом. Он убил моего мужа. Натерпелись люди от этих разбойников.

Старик зло посмотрел на женщину, перекрестился и убрался восвояси.

О появлении старика в Семикаракорском районе стало известно Перминову. Он достал из сейфа объемистое дело, перечитал протокол допроса немецкого летчика, который должен был сбросить «пассажира» в предгорьях Кавказа. Показания не расходились с данными, которые отмечались в полученной из Ростова ориентировке. В ней перечислялись документы, выданные гитлеровской разведкой на имя Дубова Максима Алексеевича. Перминов подумал про себя: «Не является ли этот «божий странник» Дубовым?». Закрыв дело, Перминов дал распоряжение Климову и Самойлову:

— Надо во что бы то ни стало разыскать старика.

В тот же день Перминов и Самойлов с помощью колхозников в полуразрушенном саманном сарае, расположенном в ста метрах от дороги, нашли труп. На кистях рук погибшего не было пальцев. Самойлов сличил лицо убитого со снимком пропавшего Курилова и установил сходство.

Не оставалось сомнения, что инвалида Курилова убил Хромой.

Климов вскоре напал на след старика. Учительница Надежда Алексеевна рассказала о том, что в среду, переправляясь паромом на левый берег реки Сала, она обратила внимание на старика с рыжеватой бородкой, в войлочной дырявой шляпе. На ногах у него были солдатские ботинки. На пароме ехали молодые женщины с кошелками, ведрами. На бухте каната сидел солдат с костылями. Шея и голова его были забинтованы. Левая нога не сгибалась. Солдат снял пилотку, расстегнул ворот рубашки и закурил. Надежда Алексеевна спросила:

— Где ж вас так покалечило?

— Известно где, сестрица, — на фронте! — хмуро ответил солдат.

— А на каком фронте?

— На Воронежском. Слыхала? — спросил солдат и, не дождавшись ответа, добавил: — Досталось нашему брату!.. Немец как нажал! Под Белгородом пустил на нас «пантер», «фердинандов» — такие танки у него. Как даст залп, все кругом горит! А у наших снарядов нет...

Старик перекрестился. Глядя на него, старушка, сидевшая на ведре, с белым узлом, тоже перекрестилась. Женщины слушали и молчали.

Надежда Алексеевна с подозрением смотрела на солдата. Подумалось ей; «Если он там был ранен, наверняка бы его направили в госпиталь. Не мог же он так быстро выписаться? И почему он здесь?».

Паром тем временем причалил к левому берегу, люди сошли на песок. Солдат на костылях отделился от женщин и направился по тропинке в лес. За ним пошел на некотором расстоянии старик.

Когда люди разбрелись в разные стороны, ускорил шаг и старик. Он догнал солдата и с ухмылкой проговорил:

— Здорово, Василий Шустов. То бишь, батя. А меня не забыл?

С мрачным видом тот пожал плечами:

— Не знаю тебя, отец. Кто ты?

— Не узнаешь? А ты подумай, — усмехнулся старик.

Шустов отрицательно покачал головой и пояснил, что после ранения у него сильно болит голова. Старик рассмеялся, сдернул с лица фальшивую бороду и спросил:

— А теперь, помнишь? Шустов застыл на месте.

— Дубов? Вот здорово! Ну и ну...

— То-то, — садясь на бугорок под кустом, проговорил Дубов.

Солдат с костылями был главарем «лесных братьев». Дубов после ссоры с ним в лесу под Кочетовской ушел из банды. И вот Шустов вновь встретился с Дубовым.

— Где же твои «братья»? — спросил Дубов.

— Растерял, — махнул рукой Шустов.

— Этого следовало ожидать. Корчил ты, Василий, бог знает какого атамана. На всех через левое плечо плевал. Посмотрел я на тебя, да и махнул темной ночкой из твоей берлоги.

Дубов попеременно жил в Армавире, Кропоткине и Тихорецкой, искал тех людей, которые должны были под его руководством совершить ряд диверсий на железнодорожных узлах. Но людей, завербованных гестаповцами, не удалось найти. Они либо уже были арестованы, либо прятались в лесу и горах. И Дубов решил вернуться на Дон.

Вынув из котомки бутылку, яйца, колбасу, огурцы, Дубов разложил все это на клетчатом платке, налил в алюминиевую кружку самогону и сунул ее в руки Шустову...

Низко над рекой пролетели советские бомбардировщики. Подняв голову, Дубов с надкушенным огурцом в руке долго смотрел им вслед. Эскадрилья летела на запад. У Дубова судорожно сжались пальцы.

— Пей до дна! — сказал он и отпил из бутылки. Вытерев губы, спросил: — А где ж тот Хромой?

— Не вернулся. Слыхал я, будто молодой опер завалил его, — ответил Шустов.

Сдвинулись брови, прищурились глаза у Дубова. Он придвинулся ближе к Шустову.

— Что за опер? Не тот ли, что меня ищет? Каждый день от него приходится ноги уносить. По следам идет. В Золотаревке чуть не захватил меня тепленького в постели.

— На мотоцикле летает, краснощекий такой. Раза два встречался с ним, — пояснил Шустов.

Подливая самогон, Дубов проговорил:

— Об опере нужно серьезно подумать... А сейчас скажи: где тот Кочергин, о котором ты когда-то рассказывал?

— Остался в Мартыновском районе. Его прячет жена. Я только что от него. По морде его чую: хочет идти к прокурору. На покаянную...

— К прокурору?! — злобно и угрожающе прошипел Дубов и, подумав, уже спокойней добавил:

— С ним особый разговор будет.

* * *

Кочергин вылез из погреба и молча сел за стол. Жена, щуплая, невысокого роста женщина, подала ему ужин и села рядом. Он нехотя похлебал борщ.

Черная нить копоти взвивалась ввысь от горевшего светильника, сделанного из консервной банки. Жена, не отрываясь, смотрела на заросшее лицо мужа. Он был худой, бледный, с заострившимся носом.

Ей вспомнился день первомайского праздника в тридцать седьмом году. Тогда она впервые увидела красивого паренька Ивана Кочергина. В кругу молодежи он лихо отплясывал под гармонь «казачка». Девушки и парни в такт хлопали в ладоши, смеялись. Зимой состоялась свадьба. Жили душа в душу. И вдруг война. Вместе с другими он ушел на фронт. А вернулся дезертиром.

Мария смахнула набежавшие слезы и тихо промолвила:

— Ваня, разве можно так жить? Извелась я вся. Да и ты не лучше. Сходи куда надо, расскажи обо всем. Так лучше будет. Дочь ведь растет. Как в глаза людям будет смотреть? Сходи, Ванюша, сними камень с души.

Мария зарыдала. Кочергин кинул ложку, стукнул кулаком по столу и крикнул:

— Замолчи! И без твоих слез тошно!

Послышался стук в дверь. Кочергин прошептал:

— Пришли...

— Не открывай дверь, Ваня, я сама.

Кочергин отстранил жену и, с силой откинув крючок на двери, вышел в сенцы. Мария бессильно опустилась на табуретку. Шаркнул засов, звякнула щеколда, и в комнату вошли Шустов и Дубов. Осмотревшись по сторонам, кинули взгляд на женщину.

Кочергин предложил нежданным гостям сесть.

— Не до сидений, — резко оборвал Дубов, — есть работенка... Собирайся.

Мария заслонила собой мужа:

— Никуда он не пойдет.

— Ну? А может, все же пойдет? — с иронией произнес Дубов и повелительно взглянул на Кочергина. Тот молчал.

— Оставьте его, в покое. Он на человека не похож.

— Не будь бабой, Кочергин. Собирайся! — строго сказал Шустов.

Мария бросилась к мужу и закричала:

— Не пущу! Ваня, скажи, что же ты молчишь?

Кочергин, опустив голову, тяжело дышал. Он мысленно проклинал тот день и час, когда повстречался с Шустовым. В одном из боев он был легко ранен и смалодушничал, укрылся на хуторе под Константиновкой, в семье Шустова. Тот поил его водкой, и когда пришли немцы, бывший кулацкий сын, ненавидевший Советскую власть, сказал Кочергину: «Деваться, браток, тебе некуда. Слушайся меня, и ты не пропадешь»...

— Ну что, долго еще ждать тебя? — сквозь зубы процедил Шустов.

Кочергин обнял жену и, глянув в ее заплаканные глаза, сказал:

— Успокойся! Я скоро вернусь... — и схватился за фуфайку.

Дубов повернулся к Марии.

— Добра желаем твоему мужику. Зачем сидеть ему в погребе, не видя света?

Днем бандиты отлеживались в балке.

— Сегодня завалишь опера, Иван! — Шустов положил тяжелую руку на плечо Кочергина. — Он скоро будет возвращаться. На насыпи, за мосточком, на подъеме. Понял? И после этого — никаких к тебе претензиев. Куда захочешь, туда и иди. Неволить не станем.

7.

В полдень Климов, вскочив на мотоцикл, поспешил на хутор Бакланики. Там были не только служебные дела. Ему хотелось повидать учительницу Надю, с которой недавно познакомился.

...У колхозного двора стоял Андрей Иванович. Он поднял руку, Климов рывком тормознул, и мотор заглох. Младший лейтенант встал с сиденья, стряхнул с себя пыль. Андрей Иванович достал кисет с табаком-самосадом и, вертя закрутку из газеты, начал рассказывать Климову о появлении на хуторе посторонних людей.

— Рано утром двое прошли берегом Сала в сторону Золотаревки. По-моему, они ночевали на хуторе Коростылевке. Я крючковал, сидя на бережку. Один еще спросил: «Клюет, дед?» Я посмотрел на него. Уж больно он показался мне знакомым. Кажись, при немцах в Константиновке мельником был. Он тогда с гестаповцами якшался. Лютый зверь, а не человек.

Климов вернулся в Семикаракоры, доложил Перминову о сообщении колхозника.

Выслушав младшего лейтенанта, майор сказал:

— Обратите особое внимание на приметы неизвестных. Постарайтесь выяснить, где они ночевали. Нужно призвать колхозников к бдительности. Из Ростова получена ориентировка, что три грабителя на станции Кавказской напали на офицера, возвращавшегося из госпиталя домой. Они забрали у него документы и скрылись. Не исключена возможность, что это трое от той самой бандитской пятерки, с которой вы успели познакомиться. Их ведь осталось трое. Это, по-моему, они и есть...

— Андрей Иванович видел только двоих, — возразил Климов.

— Это не имеет значения. Третий мог в условленном месте поджидать. Я прошу вас, товарищ Климов, предупредите председателей колхозов, бригадиров, чтобы они усилили охрану колхозного добра. Позапрошлой ночью в соседнем районе было совершено нападение на мельницу. Бандиты взяли два мешка муки, порезали приводные ремни и скрылись. Это уже диверсия.

Климов снова выехал на мотоцикле в Бакланики. На окраине станицы он встретился с Надей. Она ехала на бедарке с черноволосой девчонкой лет четырнадцати. Климов остановился и, сдвинув на затылок фуражку, удивленно посмотрел на чемодан и сумку с продуктами.

— Что, уезжаете? — спросил Климов обеспокоенно.

— Да, — ответила Надя. — А вас это волнует?

— Еще как. Мне хотелось поговорить с вами... Да вот... Скоро вернетесь?

— Как только провожу на пристань сестренку. — Надя обняла черноглазую девчонку.

Климов повеселел.

Девочка тряхнула вожжами и чмокнула губами.

Климов с огорчением посмотрел вслед удалявшейся бедарке. Завел мотоцикл и, оставляя шлейф пыли, стремительно поднялся в гору.

Еще не утих удаляющийся рокот мотоцикла, как из-за, куста поднялся заросший человек с запавшими глазами. В руке у него блестел парабеллум. Это был Кочергин. Из лесополосы к нему подошли Дубов и Шустов:

— Струсил? Почему не стрелял!? — со злобой прошипел Дубов.

— Не могу! Зачем убивать? Я не хочу! — тяжело дыша, говорил Кочергин.

— Садись, успокойся! Что это ты, Иван, раскудахтался, как наседка: «Не могу! Не хочу!», — успокаивающе проговорил Шустов, многозначительно переглядываясь с Дубовым.

— На обратном пути ты его завалишь. Понятно?

— Не могу. — Кочергин со злостью рванул ворот рубашки и со слезами на глазах обратился к Шустову и Дубову: — Братцы, отпустите меня! Не могу я больше так жить. Душа иссохла, тоска за сердце берет. Братцы! Что я плохого для вас сделал? За что вы накинули на шею мне петлю?...

Дубов с размаху ударил Кочергина в бок носком сапога и крикнул:

— Перестань киснуть! Что нюни распустил?..

Кочергин скорчился, вскинул пистолет, но Дубов вырвал у него оружие и внешне добродушно спросил:

— Что это ты, Иван?

— Давайте, братцы, пойдем в милицию. Мне рассказывал мой корешок. Он пришел к прокурору объяснил все, как было. Его направили в строительный батальон железную дорогу чинить. А после дают документы, и ты — чист на всю жизнь. Пойдемте, а? Что это за собачья жизнь такая...

— И по жене, небось, заскучал? — подмигнув, спросил Дубов.

— По правде сказать, еще и как! — согласился Кочергин.

— И по дочке?

— Конечно. Сплю и вижу ее, белокурую. Все за нос ловит ручонкой...

— Затосковал, значит, говоришь? — продолжал Дубов, садясь рядом с Кочергиным.

— Еще как!

— Тогда ступай домой и делай что хочешь... Только о нас — ни слова! Понял?

Кочергин оживился, заволновался:

— Спасибо вам, братцы! Век вас не забуду. Спасибо. Можно идти?

— Ступай! — буркнул Дубов и лег на живот, подложив род себя пистолет. Кочергин, попрощавшись с Шустовым и Дубовым, торопливо зашагал по балочке, опасливо оглядываясь. Ему не верилось в добрые намерения своих дружков.

— Зачем отпустил? — спросил Дубова Шустов.

— Здесь нельзя, Василий. Чуток дальше, в балке.

8.

В нескольких километрах от села Большая Мартыновка в конце августа 1943 года колхозники обнаружили труп неизвестного мужчины. Он лежал в глубокой балке, заросшей травой и колючим кустарником.

В тот же день об этом узнали работники милиции. Они прибыли на место происшествия, осмотрели убитого, составили протокол, начертили схему, на которой красным карандашом отметили условными знаками положение обнаруженного трупа и двух стреляных гильз от немецкого пистолета. Их нашли вблизи дороги на том месте, где неизвестный был убит, а затем сброшен в балку. При падении смертельно раненный человек оставил следы крови на стеблях травы и земле.

Труп перевернули и заметили, что боковой карман пиджака был вывернут, на нем остались наколы от булавки. В левом кармане нашли небольшой перочинный ножичек.

После тщательного осмотра места происшествия труп сфотографировали и доставили в морг.

Об этом загадочном убийстве в тот же день стало известно сотрудникам отдела борьбы с бандитизмом управления НКВД. В Мартыновку прибыл начальник отделения отдела борьбы с бандитизмом Илья Яковлевич Ермаков. Ознакомившись с делом, он размножил фотографии погибшего и разослал их для опознания в ближайшие райотделы милиции. По всей области были проверены заявления трудящихся, в которых сообщалось об исчезновении родных и близких.

Но эта кропотливая работа не дала желаемых результатов. Тогда с целью установления личности убитого Ермаков решил встретиться с активом трудящихся станиц, хуторов. И тут пришла удача. На третий или четвертый день поисков одна женщина сказала:

— Кажись, это Иван Кочергин. С племянником моим он знаком. Помню, при прощании напился он до потери сознания.

— Когда это было? — спросил майор.

— В сорок первом... Он уходил на фронт. А больше не видела. Его жену, Марию, встретила вчера. Она шла с дочкой, я девочку еще морковкой угощала. Вот те на! Бедная сиротка!..

Женщина тяжело вздохнула. Ермаков попросил указать дом, где живет Мария Кочергина.

Скоро Ермаков уже стучал в дверь.

— Кого вам нужно? — спросила вышедшая на крыльцо женщина.

— Марию Кочергину, — ответил Ермаков.

— Это я...

— У меня к вам разговор. Можно зайти?

Женщина побледнела, предчувствуя беду. Она молча провела в комнату. Ермаков присел к столу и сказал:

— Я — сотрудник НКВД. Вот мой документ.

Ермаков показал красную книжечку. Женщина не сдвинулась с места.

— Вам известно, где сейчас муж?

— Нет, не знаю.

— Когда вы виделись с ним в последний раз?

Мария не разжимала губ. На ее глаза навернулись слезы.

— Четвертая неделя прошла... Обещал вернуться. — Мария прикрыла глаза кончиком фартука.

— Он был в отпуске?

Женщина молчала. Ермаков разложил перед ней несколько фотографий убитого.

— Знаком ли вам этот человек?

Мария вскрикнула и начала медленно опускаться на пол. Ермаков еле успел поддержать ее.

— Ваня-а! Ванечка! Они убили его, проклятые! Я все расскажу...

О Василии Шустове, жителе станицы Константиновской, она знала со слов мужа. В дни немецкой оккупации он работал следователем в полиции, фамилию второго, черноволосого бандита, она не знала, но помнила, что звали его Максимом.

Записав показания Марии, Ермаков спросил:

— Вы давали мужу правильный совет, а почему же сами не заявили нам о его связи с бандой?

— Я боялась, что сделаю хуже ему. Думала, что он сам образумится.

Наступил ноябрь 1943 года. Находясь в Мартыновском райотделении милиции, Ермаков по телефону узнал о том, что исчез Иван Климов, которого он хорошо знал. Эта весть встревожила его. Через несколько часов на попутной машине майор добрался до Семикаракорской.

* * *

До позднего вечера Перминов, Самойлов и прокурор Синегуб обсуждали план активного розыска Климова.

Прокурор красным карандашом подчеркнул объяснение Климова, в котором говорилось, где и при каких обстоятельствах, он вступил в схватку с человеком, подорвавшимся гранатой.

— Видимо, покушение на Климова было совершено или с целью завладеть его документами, или отомстить. Я предлагаю тщательно отработать обе эти версии, просмотреть дела, находившиеся в производстве у Климова.

Перминов, выслушав прокурора, сказал:

— Климов смелый и отчаянный работник. Он неоднократно задерживал бывших гитлеровских приспешников, скрывавшихся от правосудия. Мне кажется, встретившись с бандитами, он погиб в неравной схватке. Поручаю Самойлову отработать выдвинутые версии, подключить к розыску бригадмильцев. Работа требует большого напряжения, а поэтому временно отложите все другие дела...

Открылась дверь, и в кабинет вошел Ермаков. Все повернулись к нему.

— Труп опознан. Убитый — Иван Кочергин. — сказал он. — С Кочергиным было двое. Один из них — Шустов, служивший при немцах следователем, другого Максимом зовут. Жена Кочергина видела его один раз.

— Вот они-то и кружат в наших местах, — заключил Перминов. — Пора бы прихлопнуть бандитов.

На другой день дежурный Семикаракорского райотделения милиции принял сообщение о том, что на хуторе Бакланики прошлой ночью с колхозной пасеки был похищен улей. В донесении указывалось, что кража была совершена двумя неизвестными. На одном из них была офицерская шинель цвета хаки, с красными петлицами, на другом — кожаное пальто. Ермаков и Самойлов тотчас выехали на хутор.

Самойлов хорошо знал сторожа пасеки:

— Здравствуйте, Степан Иванович. Расскажите, что случилось у вас этой ночью.

— Улья тянут. И не поймешь кто. Было это, значится, так: отошел я на минутку к навесу сарая, а ружьишко лежало на повозке... Смеркалось уж. Гляжу, идут они к кладовой и, слышу, гремят замком. Я окликнул: «Кто там?». Они пригрозили. Смотрю, а у них, проклятых, автомат, карабин. Сломать замок не смогли. Тогда они залезли в омшаник к ульям и, выбрав, который потяжелее, унесли с собой.

— В каком направлении пошли?

— Вот по этой стежке к Салу.

Ермаков и Самойлов подошли к кладовой, осмотрели замок.

На земле нашли сбитую мушку от карабина. Потом направились к Салу.

После похолодания наступила на редкость теплая погода. На берегу роились мухи и пчелы. Ермаков и Самойлов увидели разбросанные в траве соты. Из воды выглядывал улей. Пчел, видно, потопили, прежде чем воспользоваться медом. При осмотре истоптанной травы были найдены порченые соты, клочки бумаг и порванное следственное дело, которое вел Климов. Больше сомнений в гибели Климова не оставалось.

К концу дня с добытыми сведениями Ермаков и Самойлов вернулись в райотделение.

После совещания в Ростов было послано подробное донесение, а в соседние районы — телефонограммы с указанием примет разыскиваемых бандитов.

В тот момент, когда сотрудники райотделения собирались уходить домой, дежурный принял телефонограмму. В ней сообщалось, что на хуторе Топилине у председателя колхоза угнали лошадь, запряженную в бедарку.

— Необходимо ехать туда, — поднялся Ермаков.

Перминов дал распоряжение заводить машину. Через час Ермаков и Самойлов были на хуторе Топилине. Нашли тех, кто видел двух неизвестных, ехавших на бедарке. Все сходилось: один из них был в форме работника НКВД, другой — в кожаном пальто.

Связались по телефону с ближайшими хуторами. Ермаков ориентировал руководителей колхозов, коммунистов, комсомольцев на то, чтобы при появлении бандитов они немедленно сообщили на хутор Топилин работникам милиции и приняли меры для задержания.

Только после этого уставшие Ермаков и Самойлов расположились на ночлег.

Под утро их разбудили и сообщили, что на хуторе Павловском возник пожар. Ермаков и Самойлов выехали к месту происшествия. Через полчаса они увидели горевший стог соломы.

Когда машина подъехала к толпившимся колхозникам, солома уже догорала, тут же валялись две бутылки и обглоданные кости.

— Какие-то подлецы пировали у костра, нажрались и уехали, а огонь не потушили, — сказал пожилой колхозник. — Ветер подул и скирда загорелась.

Старик не успел закончить свой рассказ, как к собравшимся подошел чабан:

— Я знаю, чьих это рук дело. Перед вечером подъехали ко мне на бедарке двое с автоматами и говорят: «Нет ли, дед, тут бандитов?». Мне они показались подозрительными. Я закуриваю и молчу. Они назвались работниками НКВД. Тот, что был в военной форме, сказал: «Не бойся нас. Мы приехали ловить грабителей, которые беспокоят вас. Для нашего больного начальника нужно овцу прирезать». Я ему и говорю: «Овцы не мои, а колхозные, принесите от председателя бумажку, тогда и берите». А он как закричит на меня и такими паскудными словами выругался, что мне стало страшно. Пригрозил меня застрелить. Потом они вдвоем взяли овцу, положили на бедарку и уехали.

Выслушав чабана, Ермаков обратился к колхозникам:

— Товарищи! Это те бандиты, которых мы ищем. Они убили нашего работника и, прикрываясь его формой и документами, творят свои гнусные дела. Мы просим вас быть бдительными. Далеко они не уйдут.

9.

Перед заходом солнца у невысокого домика в степи остановилась взмыленная вороная лошадь. Из бедарки вылез коренастый мужчина в серой шинели, милицейской фуражке. За ним — худощавый, высокий, с рыжими усами, одетый в кожаное пальто. Они подошли к трактористу, который заводил мотор:

— Где бригадир?

— В конторе, — ответил тот, продолжая вращать заводную ручку.

Бандиты (это были они) зашли в контору с низким потолком. Обращаясь к сидевшему за столом человеку, мужчина в военной шинели строго спросил:

— Вы бригадир?

— Я, — ответил тот и закрыл тетрадку с записями. — Что вам нужно?

— Я оперуполномоченный отдела борьбы с бандитизмом, — проговорил военный и, кинув фуражку на стол, повелительным тоном произнес: — Соберите всех трактористов, посмотрю их документы. Если у тебя ребята хорошие, то проведем проческу лесополос и балок. Оружие есть?

Бригадир тракторной бригады Григорий Мальцев, бывалый фронтовик, танкист, смело глядя на незнакомца, проговорил:

— Прежде чем собирать ребят, я хочу удостовериться, с кем имею честь разговаривать...

— А-а-а! Ты не веришь, что я работник НКВД? Пожалуйста, вот мое удостоверение...

Достав из кармана удостоверение личности, незнакомец, прикрыв большим пальцем фотографию, на мгновение приблизил его к глазам Мальцева. Бригадир успел прочитать фамилию «Климов». Он понял, с кем имеет дело, но виду не подал, встал из-за стола и произнес:

— Теперь полный порядок. Сейчас соберу ребят. Может быть, вы, товарищи, пожелаете у нас поужинать? Покушать горячего борща, мяса, попить парного молока...

— Недурно, недурно! Откровенно говоря, мы проголодались. Распорядитесь, чтобы накормили нас. — Дубов пощипал рыжие усы и ухмыльнулся...

Мальцев направился под навес сарая к трактористам:

— Ребята! Помните, приезжал к нам на днях бригадир Самарин из МТС? Который рассказывал о бандитах? Так вот, те бандиты сейчас у нас. Что решим?

— Задержим!.. — раздались решительные голоса.

Дубов, посматривая в окно, тихо говорил:

— Здесь нас принимают неплохо. Этот бригадир мне нравится, но вечером нужно все закончить. Пора отсюда сматывать удочки. Нужно к железной дороге и на запад. Догонять фронт. А сейчас первым делом плотно подзаправиться и документы раздобыть.

Но «подзаправиться» им не пришлось. Дверь открылась, и трактористы, бойцы истребительного отряда, наставили на них дула винтовок:

— Руки вверх!

Лицо Дубова почернело. Рывком он выхватил из-за пояса гранату и с силой ударил ею по голове бригадира Мальцева, стоявшего впереди. Граната не взорвалась. Мальцев упал на земляной пол. Грохнул выстрел, и смертельно раненный Дубов повалился рядом с Мальцевым, судорожно сжимая пальцы. Шустов поднял руки вверх и невнятно забормотал:

— Не стреляйте! Я сдаюсь!..

Мальцева подняли с пола, расстегнули воротник рубахи. Он открыл глаза...

* * *

На первых допросах Шустов отрицал свое близкое знакомство с убитым Дубовым и свою причастность к бандитской шайке «Лесные братья». Он бормотал о случайной встрече в поле с неизвестным человеком, выдавшим себя за работника НКВД. Тот, якобы, согласился подвезти его до ближайшей железнодорожной станции.

Но собранные материалы, вещественные доказательства — одежда и документы Климова, найденная в тайнике радиостанция, большая сумма денег, различные документы, свидетельские показания изобличили преступника.

Шустов после долгого запирательства признался, как он работал в гестапо в дни немецкой оккупации в станице Константиновской, как после изгнания фашистов руководил бандитской шайкой, как он с Дубовым убил Климова.

— Я и Дубов лежали в траве, поджидали, когда опер будет ехать на мотоцикле, — рассказывал Шустов. — Наконец он появился на серой лошади. Мы поднялись и вышли на дорогу. Он спросил, кто мы такие. Дубов назвался солдатом, отставшим от своего полка, Климов потребовал предъявить документы. Дубов подошел к коню и, развернув какую-то бумажку, показал Климову. Тот наклонился... А этого нам и нужно было. Мы схватили его за шею, стащили с коня, разоружили.

Дубов приказал ему раздеться, но Климов бросился на нас. Долго не могли мы с ним справиться. Дубов вырвался из рук Климова, ударил его по голове автоматом и застрелил... Труп мы закопали, сели на лошадь и незаметно, балочками, через кустарники, проехали к Дону в лес, расположенный у шлюза под Кочетовской. В окопе мы спрятали седло и уздечку.

— Зачем вы это сделали? — спросил Самойлов.

— Чтобы выиграть время и подальше уйти. Лошадь с седлом, но без седока могла бы обратить на себя внимание людей...

* * *

Всю ночь шел проливной дождь. По балкам и оврагам текли ручьи. К утру погода изменилась: подул ветер, местами прояснилось небо.

Труп Климова нашли в том месте, где указал Шустов, и привезли в станицу Семикаракорскую.

Хоронили Климова на другой день. У могилы, вырытой в центре станицы, собрались женщины, старики, школьники. Они безмолвно смотрели на гроб, обитый кумачом. Многие плакали.

На землю повалил первый пушистый снег. Побелели, словно поседели от горя, головы собравшихся людей.

Вперед вышел секретарь райкома партии Ведерин. Он снял шапку-ушанку:

— Товарищи! Сегодня хороним мы верного сына нашей Родины, Ивана Дмитриевича Климова. Он отдал свою молодую жизнь за наше счастье. Светлый образ друга сохраним навсегда в наших сердцах.

Гроб опускали в могилу Самойлов, Перминов, милиционеры. Люди плакали. Никому не хотелось верить, что уже нет в живых веселого, бесстрашного Ванюши Климова.

СОКРОВИЩА СТАРИКА ОСКАРА.

В милицейском архиве я натолкнулся на пожелтевшую от времени записную книжку. Беглые выцветшие карандашные пометки поначалу не привлекали моего внимания. Перелистывая страницы, я с трудом разобрал:

«Старик... тайная скупка бриллиантов и золота... Гость из Баку...».

Что бы это могло означать?

Книжка принадлежала моему старому другу, прошедшему путь от рядового милиционера до начальника райотдела, а ныне — пенсионеру Николаю Арсентьевичу Самойлову.

Я позвонил ему и сообщил о своей находке. Самойлов обрадовался:

— Неужели сохранились? Подумать только: прошло двадцать лет. Интересное дело!..

Через час, сидя у меня в кабинете и напрягая память, Николай Арсентьевич стал рассказывать...

...Как сейчас помню: в Ростове стоял чудесный летний вечер. Цвела акация. Я сидел у открытого окна, читал одно уголовное дело. Потом все папки убрал в сейф, закрыл окно и собрался было уходить домой, как вдруг меня вызвал Александр Иванович Козлов, начальник Ростовского горотдела милиции.

— Много развелось скупщиков золота, — недовольно проговорил он. — Вот прочтите ориентировку. Контрабандисты пытаются переправлять за границу валюту, золотые изделия. Ниточка тянется в наш город. Поручаю вам заняться этим.

Утром я отправился на Новопоселенский рынок. Он занимал большую площадь старого кладбища и пустыря от Красноармейской до Шестой улицы. Ежедневно сюда стекалась тьма народу. Торговля шла бойкая. Людской поток подхватил меня и понес в самую гущу. Перед глазами мелькали нанизанные на руки сарафаны, кофточки, детское белье, мужские костюмы, босоножки, туфли, шарфы, платки...

В другом конце «толкучки» продавались табуретки, щетки, примусы, велосипеды, патефоны, гвозди, замки, радиоприемники.

Огляделся. Как распознать среди этой огромной массы людей тех, кто меня интересует, — скупщиков золота? Стал присматриваться к торговцам, выискивать среди них постоянных обитателей рынка. Внимание привлек благообразный старик с аккуратно подстриженной бородкой, в пенсне с металлической дужкой — точь-в-точь старый учитель гимназии. Он продавал книги. Неожиданно передо мной вытянулась костлявая длинная рука со вздутыми венами. Повернулся — нищий со щетинистой седой бородой. Он низко кланялся: «Дай копеечку, сынок!» Бледный, трясущийся, жалкий человек. Я сунул руку в карман, чтобы достать пятак, но вспомнил, что у входа на рынок я истратил его на газированную воду. Пожал плечами: мол, нет денег.

Наступил полдень, а рынок не пустел. Слышалась разноголосица криков, споров.

В торговом ряду, где продавались велосипеды, приемники, лопаты, ведра, дребезжал патефон. Голос известной певицы взывал: «О любви не говори...».

За аквариумами с рыбками, на могильной плите, маклеры делили магарычи, ссорились. Среди них находились люди, которые пользовались недоброй славой шарлатанов и проходимцев. При приближении фронта к городу они грабили и прятали в своих подвалах мешки с мукой, сахаром, бочки с маслом, повидлом, спиртом. После войны, как гадюки, выползли из нор. Сбывали награбленное осторожно, всячески хитрили. Скупка золота или изделий из него велась еще более осторожно. Валютчики боялись милиции.

Постепенно пустел рынок. Очень усталый, огорченный безрезультатностью поисков, я вернулся домой.

А на другой день — неожиданность. У продовольственных рядов я столкнулся с Клавдией Ивановной, давнишней знакомой нашей семьи. В одной руке она держала сумку, а в другой — сетку, набитую разной снедью.

— Э, да у вас, видать, в доме праздник? — шутливо спросил я.

— Еще какой! Брат мой из Берлина приехал! Небось, уже и не помните? — радостно улыбнулась она. — Гость на порог, а в доме — хоть шаром покати. Вот сняла золотые серьги — и накупила...

— А кому же их продали? — спросил я, насторожившись.

— Старику, торговцу ванилином. Хотите, я вам покажу его? Идите сюда. — Она указала в сторону дощатого ларька. Я оторопел: это был тот «нищий», которому вчера хотел подать пятак.

Два дня незаметно наблюдал за стариком. Он стоял у церковной ограды, вытягивал костлявую руку с бумажными кулечками. Время от времени к нему подходили покупатели. Полная пожилая неряшливо одетая женщина, что-то нашептывая ему на ухо, укладывала на деревянный поднос новью пакетики и уходила прочь.

Подходили и другие подозрительные люди, и о каждом из них я собирался разузнать как можно больше.

Удалось установить личность старика. Им оказался Оскар Абас оглы. Он прожил в Ростове более двадцати пяти лет, состоял в незарегистрированном браке с некоей Ползунковой.

В горотделе полковник Козлов встретил меня словами:

— Прошло три дня. Докладывайте о скупщиках золота...

Я рассказал все, что узнал об Оскаре Абас оглы.

— Помню, старик привлекался за спекуляцию лавровым листом, но суд прекратил дело, — ответил полковник. — По-моему, вы понапрасну теряете время.

Я стоял на своем:

— Уверяю вас, товарищ полковник, старик Оскар — скупщик золота. Какого масштаба — еще не знаю, но кое-какие факты у меня уже есть.

— Ну что ж, — подумав, сказал полковник, — может быть, вы и правы.

На другой день Оскара на рынке не оказалось. К старику приехал гость с Кавказа, именовавший себя его племянником. Погостил он немного и собрался уезжать. Сам Оскар ходил на вокзал за билетом...

Вечером, сидя у открытого окошка небольшого старого домика, старик сосредоточенно разрезал старым ножом с деревянной ручкой книгу и делал маленькие бумажные кулечки, наполняя их ванилином, сахарином, душистым перцем. В расфасовке товара помогали ему жена и гость.

Было слышно, как все трое мирно беседовали, беззаботно смеялись, потом звенели чашками, пили чай с кавказскими пряностями.

Тщательно продумав план разоблачения скупщика, я доложил полковнику Козлову об обстановке. План был одобрен, и оставалось ждать отъезда кавказского гостя.

И вот мы на станции. Старик Оскар провожал невысокого молодого человека со смоляными гладко причесанными волосами, одетого в черный модный костюм. Старик поцеловал отъезжающего, а я тем временем незаметно запечатлел на пленку эту трогательную сцену.

Когда на перроне послышался прощальный свисток, юноша энергично вскочил с небольшим чемоданчиком в тамбур вагона и помахал старику на прощание платком.

Поезд тронулся. Я и старшина железнодорожной милиции поднялись в тамбур, вошли в первое купе. Там сидели полковник с женой, старичок с белой бородкой и средних лет женщина.

В соседнем купе находился тот, кто нас интересовал. Расположившись на нижней полке, он читал газету.

— Гражданин, предъявите документы! — обратился к нему старшина милиции.

Пассажир пожал плечами и неохотно достал из внутреннего бокового кармана пиджака справку, удостоверяющую его личность. В справке говорилось, что она выдана временно взамен паспорта.

— Значит, вы Гусейнов Ибрагим Абас оглы? — спросил старшина.

— Как записано...

— Справка не удостоверяет вашей личности! Нет ли при вас документа с фотографией?

Молодой человек продолжал настаивать:

— Я живу в Баку. Не верите? Запросите адресное бюро...

— Хорошо. Мы так и сделаем, а пока попрошу вас пройти со мной, — твердым голосом сказал старшина.

В Батайске мы сошли с поезда. А оттуда на автомашине перевезли Гусейнова в Ростов.

Обыск провели в присутствии понятых, в линейном отделе милиции. В протоколе появилась запись:

«Пятьдесят золотых десяток, двенадцать колец, три броши...».

— Гражданин Гусейнов, — спрашиваем его, — скажите, у кого из жителей Ростова вы взяли это золото?

— Я ничего не скажу...

Полученная из Баку телеграмма гласила:

«Гусейнов Ибрагим Абас оглы пал смертью храбрых в 1942 году на крымской земле».

Показали этот документ Гусейнову и он вдруг заявил: я не гражданин СССР! Арестовать меня вы не имеете права! Я протестую!

Через несколько дней Оскар вышел на рынок и начал продавать ванилин.

В одиннадцатом часу высокий человек в легких шевровых сапогах подошел к старику и что-то шепнул ему на ухо. Оскар явно заволновался. Он прикрыл салфеткой свой товар и поспешил домой.

Медлить было нельзя. Через час вместе с понятыми я подошел к старенькому домику, в котором жил Оскар Абас оглы.

Постучали. Тишина. Постучали еще. Послышались шарканье и шлепанье, потом кашель и кряхтенье — дверь открыл сам хозяин. Милицию он не ждал. Оторопел и стоял окаменевшим на пороге. Я предъявил ему постановление на обыск, старик пропустил нас в дом. В комнате за столом сидел плотный мужчина с красным одутловатым лицом.

— Кто вы такой? — спросил я.

— А какое это имеет для вас значение? — проговорил он, пожимая плечами.

Я осмотрел комнату, за буфетом увидел небольшой новый чемодан.

— Чей это? — обращаюсь к старику.

Все молчали. Скрипнул стул, на котором сидел неизвестный человек в каракулевой шапке.

— Положим, этот чемодан мой? Ну?..

— Что в нем?

— Зачем буду отчитываться?

— И все-таки прошу отвечать на вопросы.

— Обыкновенные вещи!

Обращаюсь к понятым:

— По-видимому, человек, назвавший себя хозяином чемодана, не знает, что в нем лежит. В таком случае я вынужден вскрыть чемодан.

— Зачем вещь портить? Вот ключ.

В чемодане — ванилин, сахарин, перец.

Оскар Абас оглы нервно ковылял по комнате, опираясь на палку. Он не находил слов, морщился, хватался за голову:

— О мерзавец! О шайтан! Пустил человека в дом! И вот тебе... Такая неприятность!..

Он не умолкал ни на секунду, призывая в свидетели аллаха.

— Бросьте разыгрывать комедию, гражданин Абдул! — сказал я. — Мы хорошо знаем, что его не аллах послал. Он прилетел самолетом из Баку. Скажите лучше, где хранится у вас золото?

Старик оцепенел. Затем, взяв себя в руки, деланно засмеялся.

— Золото? Вы, гражданин начальник, думайте, что говорите. Откуда у нищего золото? — Старик обиженно отвернулся.

Четыре часа продолжался обыск — и никаких результатов. Признаться, я начинал чувствовать себя неловко. Неужели ошибся? Еще и еще раз тщательно осмотрел комнатки, коридор, дворик — ничего. Только на чердаке нашли хорошо упакованный сверток с ванилином.

— Что ж, заарестуй меня, начальник, раз я нарушил закон. Я знаю: спекуляция — это плохо. Но чем-то жить надо? На одном подаянии долго не протянешь.

От меня не ускользнули ни готовность Оскара отвечать за незаконную торговлю, ни его желание побыстрее избавиться от нашего пребывания в его доме. Где, где мы еще не искали? Стены все простучали, пол тоже. Разве что порожек? Я достал стамеску, молоток и наклонился к порожку.

— Прошу не портить пол! — вскочил с места старик.

Вставная дощечка была аккуратно зашпаклевана, закрашена, но оторвать ее не представило труда. Под дощечкой оказалась ниша, а в ней — ящик из-под винтовочных патронов. Когда вскрыли крышку, увидели червонцы старой чеканки, золотые кольца, браслеты.

На этом можно было и закончить обыск. Но тут вспомнились слова полковника Козлова, сказанные им на инструктаже: «Как заяц перед ночлегом делает несколько лежек в разных местах, а спит лишь в одной, так и матерый преступник прячет награбленные ценности в разных местах».

Я решил осмотреть еще раз кухню. Около печки стоял старый покосившийся стол с фанерными боками. Он был пуст. И, в десятый раз заглядывая в него, я обратил внимание на едва уловимое движение старика.

«Не зря волнуется», — подумал я и начал отрывать крышку. Старик вскрикнул, подбежал к зеркалу, что висело на стене, с силой ударил по нему кулаком и осколок поднес к горлу. Его вовремя схватили за руку.

Стол оказался с двумя стенками. В пространстве между стенками стояли высокие и узкие из белой жести банки. Вынул одну — валюта! Вынул другую — драгоценности.

В третьей банке оказались бриллианты по полтора — два с половиной карата, деньги царской чеканки по десять и пять рублей. В четвертой — золотые часы, обложенные ватой, массивные цепочки, золотые кольца, броши, перстни...

Из горотдела пришла машина с охраной, приехал Козлов. Увидев лежавшие на столе ценности, он удивленно проговорил:

— Вот тебе и нищий! — И добавил потише: — Привез работников ювелирторга и фино. Пусть они определят стоимость этих ценностей...

ТРИ КЛОЧКА БУМАГИ.

Рано утром на станции Кущевская в товарном вагоне, загруженном наполовину углем, был обнаружен труп неизвестной женщины. К месту происшествия прибыли работники уголовного розыска, следователь прокуратуры, начальник станции, санитары, путейцы.

Труп сфотографировали, отправили в морг. Вагон опломбировали и поставили на товарный двор.

* * *

Капитан милиции Савин, устало потирая седые виски, еще раз перечитал материалы предварительного следствия — ни одной улики, которая бы помогла найти убийцу. Он послал в органы милиции фотографию, ориентировку о нахождении трупа женщины с описанием ее примет. Как вести поиск преступника? Что делать дальше? Его размышления прервал телефонный звонок.

— Савин слушает! Так-так, любопытно! Доставьте его ко мне!

Вскоре дежурный милиционер привел угрюмого парня с кровоподтеками и ссадинами на лице. Тот подошел к столу и, расставив ноги, исподлобья посмотрел на майора.

— Фамилия, имя? — спросил Савин.

Задержанный назвался Петром Алексеевым. Он ехал без билета в тамбуре. Капитан спросил, откуда у него кровь на рубашке.

— А я не знаю. Это, наверное, краска, — ответил равнодушно Алексеев.

— Проверим. Снимите рубашку...

Судебно-медицинской экспертизой было установлено, что кровь убитой женщины и кровяные пятна на рубашке задержанного — одной группы.

Капитан вновь допросил Алексеева. Тот отрицал свою причастность к убийству. Без конца твердил, что ночью к нему в тамбур подсели двое неизвестных, сняли с него новую шерстяную рубашку, а взамен дали старую, вылинявшую, рваную. Да еще и пригрозили.

Через несколько дней грабителей задержали и привезли в Кущевскую. Алексеев их опознал. Они подтвердили его показания и рассказали, что один из них сорвался на ходу с поезда и поранился. Как оказалось, задержанные говорили правду.

* * *

Дни и месяцы шли, а преступление оставалось нераскрытым. Савин встречался с железнодорожниками, активом граждан, беседовал с ними, писал запросы.

В июле его внимание привлекло сообщение из Новороссийска. Там был задержан некто Гуляев. Он на «толкучке» продавал дамское пальто и платье. При обыске у него нашли несколько женских фотографий. На одной из них можно было, казалось, узнать убитую. Гуляева задержали.

— Гражданин Гуляев, — обратился к нему Савин, — чьи вещи вы продавали на базаре в Новороссийске?

— Моей жены.

— Почему вещи продавали вы, а не она сама?

— Мы с ней поссорились. И вот... — Он виновато развел руками, — взял ее чемодан.

Тщательно выбритый, хорошо одетый, он выглядел моложе своих сорока пяти лет. На вопросы отвечал не торопясь, обдумывая каждое слово. Гуляев родился в городе Симферополе, учился в строительном техникуме, работал мастером, бригадиром, прорабом в разных городах. Но потом бросил работу, стал бродяжничать.

— Как вы познакомились с Осташевой?

— Случайно. В Саратове. Прожили с неделю, поссорились. Я уехал. Она сейчас на стройке работает.

Гуляев назвал ее адрес.

— Что вы скажете на это, гражданин Гуляев? — капитан положил перед ним две фотографии: убитой и той, что была найдена у Гуляева.

Гуляев наклонился к столу, присмотрелся, а потом, пожав плечами, проговорил:

— Сходство с Осташевой, конечно, есть, но причем тут я?

Осташеву нашли. Она дала показания, что Гуляев ее обманул и обокрал.

Наступил новый 1953 год, а убийство по-прежнему оставалось нераскрытым. Им заинтересовался уголовный розыск Главного управления милиции МВД СССР, и дело перешло в другие руки.

Начальник дорожного отдела милиции на С.-К. ж. д. полковник Левин долго рассматривал фотографии погибшей женщины. Кто ее убил? Муж, случайный знакомый, бродяга? Он набрал номер телефона начальника отделения уголовного розыска:

— Товарищ Бутенко? Возьмите «Кущевское дело» и заходите ко мне.

Вскоре в кабинет вошел майор милиции Яков Дмитриевич Бутенко — человек выше среднего роста, лет сорока, с красивым смуглым лицом, темными проницательными глазами. Левин жестом указал на кресло у приставного столика.

— Изучили дело?

— Да, изучил, товарищ полковник.

— Докладывайте.

И Бутенко начал не торопясь рассказывать...

Еще в августе прошлого года следователь транспортной прокуратуры Макаров из-за невозможности установить причастных к убийству неизвестной женщины лиц прекратил дело. Савин продолжал вести розыск. Но он мало интересовался теми следственными материалами, которые собрал Макаров. А между тем в деле есть кое-что заслуживающее внимания. Это бумажки от какого-то документа, найденные при осмотре вагона. Савин не придал им значения.

Савин и Макаров не проверили поездную бригаду, а также тех, кто ехал в день предполагаемого убийства в поезде из Херсонской области в Краснодарский край. Версия о том, что совершить преступление в пути мог кто-либо из лиц, следовавших в этом поезде, оставалась непроверенной.

Не исключена возможность, что женщина могла ехать со станции Грушевский Антрацит, то есть с места погрузки в вагон угля. Могла она сесть в вагон в Каменоломнях, Новочеркасске, Ростове, Батайске. Женщину убили или муж, или ее знакомый. Ибо сесть в вагон, груженный углем, в ночное время с незнакомым мужчиной вряд ли она согласилась бы. Нет сомнения, что эта женщина была одинокой, ибо прошло полгода, а о ее исчезновении еще никто не заявил в милицию.

Полковник спросил:

— Кто будет вести это дело?

— Я или мой заместитель — решим сегодня.

Левин возразил:

— А я бы поручил кому-либо из молодежи. Нам нужно учить ее оперативному мастерству. Причем учить именно на трудных делах. Поручите распутать это преступление, например, лейтенанту Дубогрызову. И окажите самую действенную помощь...

Бутенко согласился. Ему нравился лейтенант Дубогрызов. Год назад, после сокращения Вооруженных Сил страны, в мае 1954 года он, офицер Советской Армии, поступил на службу в транспортную милицию.

После разговора с начальником дорожного отдела милиции Бутенко вызвал Дубогрызова в свой кабинет.

— Загадка, Владимир Васильевич, кроется в этих крошечных листочках. Придется вам побегать по ростовским организациям и учреждениям.

Бутенко сосредоточенно рассматривал обрывки документа через лупу.

— Желтоватый цвет... Обойдите все типографии, установите, где печатали подобные бланки, на какой бумаге? А вот видны буквы, часть печати...

И еще долго Яков Дмитриевич давал наставления лейтенанту, что ему делать.

Несколько дней Дубогрызов выполнял это задание. Потом получил новое.

— Разыскивается Валентина Суслова, — сказал ему Бутенко. — Приметы сходны с убитой. Нужно проверить...

И Дубогрызов срочно выехал на Кубань, в станицу Белореченскую. Отец и мать Валентины Сусловой жили на самой окраине. Дубогрызов встретился с ними. Взволнованные родители сообщили лейтенанту, что их дочь из Ростова регулярно писала им письма. Но последнее время что-то замолчала. Ниточка, за которую ухватился Дубогрызов, потянулась дальше. Когда он показал фотографию убитой, мать, всплеснув руками, закричала: «Она! Доченька...» — и потеряла сознание.

Отец, молча рассматривая фотографию, усомнился: убитая женщина выглядела старше их дочери. Дубогрызов предъявил вещи убитой. Родные не опознали их. Внезапно появившаяся тонкая ниточка так же внезапно оборвалась.

Шло время, а дело вперед не двигалось. И вдруг новая зацепочка. Работники пенсионного отдела облвоенкомата сообщили, что три небольших кусочка бумаги, подобранных в вагоне, были, предположительно, оторваны от бланка документа, выданного органами социального обеспечения Украинской ССР и принадлежали инвалиду Отечественной войны или труда.

Вернувшись в дорожный отдел милиции, Дубогрызов доложил Бутенко о результатах поиска.

— Это уже шаг вперед! — обрадовался майор и разрешил выехать в Киев.

В Министерстве социального обеспечения лейтенанта не порадовали. Бланки были отпечатаны большим тиражом, и установить, кому была выдана справка, от которой осталось всего три клочка, практически не представилось возможным. Дубогрызов направился в Киевский научно-исследовательский институт судебной экспертизы.

Директор института взял лупу, долго вертел клочки бумаги, а затем сказал:

— Полный оттиск печати не восстановим, а одну букву — попытаемся. Только это будет не раньше как через три-четыре дня.

Лейтенант вернулся в Ростов и через несколько дней получил из института ответ. В нем говорилось, что справка была выдана инвалиду труда городским отделом социального обеспечения. Город оканчивался на «вский».

Во все органы милиции Украины с окончанием на «вский» Дубогрызов послал ориентировки с фотографией убитой женщины и фотокопии клочков бумаги.

Вскоре стали поступать сообщения, что личность убитой женщины установить не удалось. И лишь в начале марта из Дружковского горотделения милиции была получена телеграмма:

«Срочно командируйте оперативного работника».

Когда поезд «Ереван — Москва» остановился на станции Дружковка, из вагона с небольшим чемоданом вышел Дубогрызов. Пройдя метров сто по перрону, он направился к выходу в город, сел в трамвай.

Сквозь заиндевевшее стекло он рассматривал мелькавшие огни, столбы, низенькие серые домики. Трамвай проехал через мост мимо красивого здания с колоннами — Дворца культуры, оставил позади корпуса небольшого завода. Вышел Дубогрызов на площади, в центре города.

В милиции его уже ждали. Начальник райотдела Алпеев открыл сейф, достал из него папку с бумагами:

— Судя по ориентировке и фотографиям, убитая была жительницей нашего города Марией Ивановной Тимошенко, 1914 года рождения. После войны жила одна и лишь в июне прошлого года вышла замуж и уехала с мужем на Кубань.

— Кто муж? — спросил Владимир Васильевич.

— Личность пока не установили.

— Где проживала Тимошенко?

— На частной квартире у гражданки Иванцовой по улице Коммунальной.

— Знают ли родные, что их дочь убита?

— Нет, не знают. Родные живут в селе Вышки, в ста двадцати километрах от города... На завтра вызвали сестру убитой.

Дубогрызов рассказал Алпееву, где была убита Мария, какие принимались меры по установлению ее личности и личности преступника.

Был уже вечер, когда лейтенант вышел из горотдела. Устроился в гостинице, но спать не хотелось, и он пошел разыскивать дом Иванцовой. Около часа бродил по тускло освещенным улицам, расспрашивая встречных. Наконец остановился у невысокого особняка и постучал в калитку. Во дворе хрипло залаяла собака. К калитке подошла женщина.

— Мария Ивановна Тимошенко? — переспросила она. — Да она здесь уже не живет. — И, всматриваясь в незнакомое лицо, спросила: — А вы кто ей будете?

— Знакомый. Она очень нужна мне.

— Так она еще в прошлом году вышла замуж и уехала.

— И как она живет? Что-либо пишет?

— Не знаю. Не пишет Маша писем, хотя обещала. А муж ее у нас бывал недавно, разговаривала с ним.

— Они что же — разошлись?

— Нет, Федя говорит, что Мария купила себе дом на Кубани, завела цыплят, есть у них сад. А сам он приехал за ее имуществом, которое они перенесли от меня к его матери.

— А где же его можно найти?

— Да у матери ж, наверное. А вот где живет — не скажу. Не знаю.

«По какой причине Мария стала инвалидом труда, — думал лейтенант, — почему именно с нею познакомился Федор, говорила ли она подругам о своем знакомом, о выезде с ним на Кубань?».

К восьми часам утра следующего дня он был уже на заводе, где ранее работала Мария. Пройдя большую арку, он свернул вправо, в красное высокое здание заводоуправления, постучал в кабинет председателя завкома.

Дубогрызов рассказал об убийстве неизвестной женщины, положил на стол ее фотографию:

— Не знаете ли вы эту женщину?

Внимательно посмотрев на снимок, председатель сказал:

— Эта женщина — наша бывшая работница, лучшая крановщица, Мария Ивановна Тимошенко. На заводе она работала с 1946 года. Славная женщина. Ее уважали, ценили...

— Кто из рабочих знает Марию?

— Хорошо ее знают Аня Мельникова, Зина Самсонова, Раиса Федорова... Это ее подруги. Я позову их. Они как раз сейчас в смене...

И началась беседа.

— Вы Анна Васильевна Мельникова?

— Да!

— Расскажите, что вы знаете о Марии Тимошенко.

— Что можно сказать? Хороший она человек. Боевая была. Когда работала у нас, уважением пользовалась. Но произошел несчастный случай, ушла, и мы как-то позабыли о ней.

— Какой случай?

— Она помогала пустить новый подъемный кран. И так увлеклась, что и не заметила, как концы косынки попали в зубья... В общем, получила травму.

Да, не оставили сперва в беде работницы Марию Тимошенко. Они навещали ее в больнице, носили ей передачу. Когда Мария вышла из больницы, завод выдал пособие. Сумма оказалась крупной. Кроме того, ей была установлена пенсия. Видимо, хранившиеся в сберкассе деньги привлекли внимание преступника. Если, конечно, это та, которую он, Дубогрызов, ищет. А чтобы убедиться, надо проверять и проверять...

Дубогрызов узнал, что Мария действительно взяла в сберкассе крупную сумму денег за два дня до своего отъезда.

...Утром из Вышек приехала сестра Марии. Она назвала имя и фамилию мужа Марии — Федор Тимофеевич Сычев — и описала наружность его: широколицый, с прищуренными глазами, морщинистый лоб. После беседы с сестрой Марии начальник паспортного стола Тертых принес справку на выдачу паспорта с наклеенной фотографией. В справке указывалось, что Сычев родился в селе Залежинке, Курской области, в 1917 году, холост, без определенных занятий. Дважды судимый.

— Получив паспорт, — вспомнил Тертых, — Сычев сказал: «Где женюсь, там и пропишусь...

— А где же все-таки Сычев живет? — спросил Дубогрызов.

— У матери. Но не прописан у нее.

— А вы знаете, где живет мать Сычева?

— На той же улице, что и я живу. Могу показать... Кстати, и на квартиру по соседству могу вас определить.

Вечером Дубогрызов и Тертых подошли к небольшому домику, постучали.

— Это мой хороший товарищ, Антонина Петровна, — сказал Тертых хозяйке, — он приехал в командировку, а мест в гостинице нет. У меня же, сами знаете, семья большая. Если можно, то пусть поживет у вас...

— А чего же не можно? Пусть поживет, — проговорила Антонина Петровна и пригласила их к столу.

Тертых, поблагодарив, ушел, а Дубогрызов от приглашения не отказался. Поужинали. Мать, проводив дочь в другую комнату, закрыла дверь и села на широкую табуретку неподалеку от стола. Дубогрызов тихо рассказал Антонине Петровне, кто он и с какой целью поселился у нее. А потом попросил подробно рассказать о Федоре Сычеве.

— Нехороший он. Все мотается. Люди говорят, что он в дни войны дезертиром был, немцам прислуживал.

— А где же он находится сейчас?

— Не знаю. Последний раз его видела под Новый год. Большое гулянье было у матери.

— Женат Сычев?

— А кто его знает. Была я как-то у Сычевых, спросила у матери, где обитает Федор, почему не живет с нею. Она ответила, что Федор очень занят, работает ревизором на железной дороге, хорошо живет. Она ездит к нему в гости.

Дубогрызов составил телеграмму Якову Дмитриевичу Бутенко о результатах розыска и оставил Алпееву ее для отправки.

Дня через два в Дружковку приехал Бутенко. Он выслушал доклад Дубогрызова, одобрил его действия, спросил о матери Сычева, чем она занимается.

Бутенко встретился в райотделе с сестрой Марии, а Дубогрызов отправился на свой «наблюдательный пункт». Антонина Петровна таинственно сообщила:

— К Сычевым приезжала какая-то полная женщина. Одета она в темно-коричневую москвичку с меховым воротником, в пуховом платке.

— А откуда это вам известно?

— Была у Сычевых и увидела ее. Когда старуха провожала меня, я спросила: «Кто это?» — «Это, — говорит, — Горпина, Федина знакомая». — Вдруг Антонина Петровна ринулась к окну и поманила Владимира Васильевича:

— Вот она с матерью. Видимо, направляются к поезду. Собираются уезжать.

На первом пути станции стоял поезд «Краматорск — Константиновка». Дубогрызов стоял на перроне и ждал, когда из вокзала выйдет Горпина. В это время к нему подошел среднего роста человек в демисезонном пальто, темной кепке. Это был капитан милиции Антонов, заместитель начальника отделения уголовного розыска дорожного отдела милиции на С.-К. ж. д. Его в Дружковку вызвал Бутенко.

— Как идут дела? — спросил Антонов у Дубогрызова.

— Установили личность убитой женщины, выхожу на убийцу. Сейчас еду туда, где, наверное, находится Сычев.

— Один? Ишь, какой прыткий!

Антонов и Дубогрызов зашли в вагон и заняли места на нижней боковой полке. Прислушивались к разговору женщин.

— С Федей ты будешь жить хорошо, — говорила старуха, поправляя на голове платок. — Надоело ему ходить холостым. Да и мне, старухе, уже нужна невестка...

— Федя мне нравится. Он серьезный человек. Но почему он так спешит в Таганрог переехать? Не хочется мне продавать хату.

— Ничего, детка! Куда иголка, туда и нитка. Федя все-таки начальник на рыбных промыслах. Его сейчас там ждут, весна уже... Да ты не бойся. Все будет хорошо.

Поезд от Дружковки до Константиновки шел минут пятнадцать. Как только он стал замедлять ход, обе женщины, взяв с собой сумки, вышли из вагона.

Прошло четыре дня. Старуха не выходила из хаты. Горпина бывала по утрам на станции, заходила в контору и буфет. До недавнего времени она работала стрелочницей, но в связи с предстоящим замужеством уволилась.

В воскресенье, 20 марта, у веселого домика с вишневым садочком остановился выше среднего роста человек. Он был в черной фуфайке, шапке-ушанке, кирзовых сапогах. Оглянувшись по сторонам, открыл калитку и зашел во двор. Это был Федор. Его весело встретила Горпина:

— Очи болят, все тебя выглядувала. Та шо ж это за такое?..

— Работы много. У меня бригада. Готовимся к весенней путине, — нехотя проговорил Федор.

На столе появились жаркое из гуся, моченые яблоки, капуста, вино, водка.

Федор, вытирая лицо рушником, из-под пряди мокрых волос косо посматривал на стол и в окно. Никакой свадьбы ему не хотелось затевать. Горпина достала из шифоньера шелковую рубашку прежнего мужа, подала Федору. Тот надел ее, причесался.

Сели за стол, Федор налил матери вина, себе и Горпине водки.

— Живите, дети, счастливо. Пусть не последняя эта рюмочка будет, — проговорила мать. Федор чокнулся с Горпиной.

Послышался резкий стук. Горпина встала и открыла дверь. Вошли два милиционера и лейтенант милиции.

— Предлагаю вам, гражданин Сычев, следовать за мной, — проговорил Дубогрызов.

— Что такое? — вышел из-за стола Сычев.

— Вам в милиции скажут.

* * *

В Дружковском горотделении милиции Бутенко и Антонов вели допрос свидетелей — подруг и знакомых Марии Тимошенко. Работницы предприятия, домохозяйки, знавшие погибшую, охотно рассказывали следователю о ее жизни и трудовой деятельности, опознавали ее платья, кофточки, юбки, предъявленные им вместе с другими вещами.

Свидетели подробно рассказывали о знакомстве Марии с Федором, об их совместной жизни и выезде из Дружковки на Кубань.

В ходе следствия было установлено, что Сычев Федор после освобождения из мест заключения полезным для общества трудом не занимался. Он знакомился с одинокими женщинами, входил в доверие, а потом грабил.

В конце 1953 года Сычев проживал на хуторе вблизи города Павлограда. Там он встретил Петренко Матрену, с которой стал сожительствовать. Она оказалась доверчивой женщиной. Федор предложил продать ее дом и вещи, чтобы выехать жить на Курильские острова. Та согласилась. Сычев купил ей билет. За несколько минут до отхода поезда он взял чайник и сказал Матрене: «Я на дорогу кипяточку». — Как вышел из вагона, так больше и не вернулся. Матрена уехала на заработки, а ее деньги, вырученные от продажи дома, остались в кармане у Сычева.

Приехав в Дружковку, Сычев познакомился с Марией Тимошенко, которую убил ради ограбления.

В кабинете Антонова лежали вещи, изъятые при обыске в доме матери Федора Сычева и его сестры. Они принадлежали Марии. Важное показание дала портниха. Она рассказала, как к ней пришел Федор Сычев и потребовал возвратить платье, которое заказывала Мария.

— А почему она не пришла? Ведь надо примерить платье, — спросила портниха.

— Она решила сама дошить его, — ответил Сычев.

Сычев после убийства Марии продал швейную машину. Дубогрызов разыскал женщину, которая купила ее. Та женщина хорошо знала Федора. Она удивилась:

— Зачем же ты, Федя, продаешь швейную машину? Ведь Мария сама умеет шить.

На это Сычев ей ответил:

— Мы уже купили новую.

Следствие располагало и другими косвенными уликами.

Допросили в качестве свидетельницы и мать Сычева. Она слепо верила сыну, а тот ее обманывал на каждом шагу. В милиции посочувствовали горю этой женщины и отпустили домой.

Сычева допрашивал Антонов с участием Бутенко. Преступник, войдя, медленно осмотрел кабинет и уставил пристальный взгляд на Бутенко.

— Расскажите о своей трудовой деятельности, — предложил Антонов, обращаясь к Сычеву.

Тот не торопясь стал рассказывать о своей учебе и работе на болтовом заводе, на транспорте. Потом за кражу коровы отбывал наказание. Говорил о своей болезни, указывал больницы, в которых приходилось ему лечиться... Сычев явно старался увести следствие по ложному пути.

Четыре дня допрашивали Сычева, проверяли его показания. Медленно и неотвратимо факты и свидетельские показания припирали преступника к стенке. Бутенко спрашивал:

— Вы склонили Горпину Смалько взять расчет на станции, где она работала, продать дом и ее имущество. Вы предлагали ей выехать в Таганрог. С какой целью?

— Да, я предлагал, я хотел с нею жить, но она не согласилась. У нее был любовник, я ревновал ее к нему.

— Вы знаете Тимошенко Марию Ивановну?

— Да, это моя бывшая жена. Но она сбежала от меня еще здесь, в Дружковке. Уехала неизвестно куда. Где она сейчас — не знаю.

Майор Бутенко принял решение: продолжать поиски свидетелей, которые видели Марию Тимошенко и Сычева в день отъезда из Дружковки на Кубань.

Дубогрызов начал с вокзала. Он установил дежурную смену, которая несла службу на станции Дружковка в день отъезда Марии с Федором. Это задание было выполнено сравнительно легко. Лейтенант встретился с кассиршей, которая хорошо знала Марию. Женщина вспомнила, что та брала у нее билеты. Затем, когда подходил поезд, кассирша зачем-то вышла на перрон, столкнулась с Марией, и та познакомила ее со своим мужем. Кассирша уверяла, что она хорошо запомнила личность Сычева. Мария брала два билета до Ростова.

Оперативная группа уголовного розыска выехала в Ростов и Батайск, чтобы установить, куда могли направиться дальше Мария и Сычев. Предъявляя фотографии, Дубогрызов опросил всех работников станции от начальника до буфетчицы. Каждый говорил одно: не помню, не знаю ничего.

Из Батайска работники уголовного розыска разъехались по промежуточным станциям до Кущевки.

Дубогрызову досталась Кущевка. Буфетчица, с которой он начал опрос, внимательно посмотрел на фотографию и сказала:

— Женщину не видела, а этого мужчину я хорошо запомнила.

— Можете ли рассказать о нем поподробнее?

— Было это уже поздно, за двенадцать. Я собиралась уходить домой, как вдруг зашел этот человек. Попросил: «Дайте мне бутылку вина и банку консервов...» Я подала ему. Гляжу, он хлопает по карману, жмется. Потом и говорит: «Простите, у меня нет денег. Я оставлю в залог эту брошь. Она золотая. А завтра я принесу деньги. Не сомневайтесь». Оставив брошь, ушел и больше не возвращался...

Сычева привезли в Кущевку. На очной ставке он подтвердил показания буфетчицы. Сычев показал место в лесополосе, где он спал в ночь убийства Марии. Там нашли разбитую бутылку и заржавленную консервную банку.

На том же месте в яме были закопаны его вещи.

— Да. Мария была моей женой, — признался Сычев, — она обманула меня. В Кущевке встретила своего сожителя. Я приревновал ее, у нас с ним была ссора. Не мог удержаться от гнева...

Сычев не скупился ни на слова, ни на слезы. Он лгал, изворачивался. Работникам уголовного розыска было ясно: Сычев старался убедить их в том, что он совершил убийство на почве ревности, а не с целью ограбления, но эта уловка ему не удалась.

Н. СМИРНОВ. ПАМЯТЬ НЕ ПРОЩАЕТ.

В просторном вестибюле Курского областного управления внутренних дел перед генералом вытянулся дежурный. Николай Николаевич приветливо улыбнулся и козырнул в ответ. В кабинете не успел подойти к столу, как зазвонил телефон.

— Филиппов слушает.

— Товарищ генерал, разрешите зайти к вам? Дело необычное. Хочу посоветоваться.

— Заходи, Иван Андреевич, но, ведь знаешь, через четверть часа — совещание.

В кабинет вошел начальник паспортного отдела и протянул майору бумагу.

— Вот... Посмотрите, пожалуйста.

Филиппов взял листок, быстро пробежал глазами. Брови его удивленно взметнулись. И он снова, уже внимательнее, стал перечитывать:

«Заявление. Прошу Вашего ходатайства перед министерством о начислении мне пенсии. Я, Мирошников-Ковалевский Петр Федорович, родился, крестился, рос, учился и работал на Родине, честно отдавал свои скромные знания молодежи. 11 лет в заключении тоже работал, искупая свою вину. А вот пенсии не заработал. В 1956 году комиссией Президиума Верховного Совета СССР освобожден со снятием судимости и поражения в правах. Пытался найти работу, но везде получал вежливый отказ. Обращался в учреждения и учебные заведения, в которых работал, думал получить документы на предмет начисления пенсии, но все старания оказались тщетными... Вынужден в церкви продавать свечи. Исходя из всего сказанного выше, прошу удовлетворить мою просьбу».

Начальник управления поднял глаза:

— Странно! Вы проверяли то, что тут написано?

— Не успел. Он только час назад принес заявление и ушел. Я попросил его зайти через неделю.

— Довольно-таки странно. Ведь людей, бывших в заключении или бросивших Родину, а затем все-таки вернувшихся, государство обеспечивает пенсией.

— Да, что-то здесь не так...

— Все, пожалуйста, проверьте. Пошлите запросы. Вот тут он пишет, что работал учителем математики в средней школе Аксая, Ростовской области, и что там живут его сослуживцы. Если не сохранились документы, пусть возьмут устные подтверждения.

* * *

Участковый уполномоченный Николай Костров быстро взбежал по скрипучей деревянной лесенке на второй этаж маленького двухэтажного домика, в котором разместился Аксайский районный отдел милиции. Вот уже несколько лет каждое утро поднимается он по ней в свою комнату. Все здесь знакомо: каждая ступенька, маленький коридор с парой длинных деревянных скамеек. Да и люди, что приходят сюда по разным своим делам, тоже почти все знакомы, если не по имени, то в лицо. Город небольшой. Веселый нрав, общительный характер Кострова очень помогают ему в работе. С людьми он сходится быстро.

— Коля, тебя начальник уже дважды спрашивал, — сказал дежурный.

Костров привычным жестом одернул китель, поправил фуражку и вошел в кабинет начальника райотдела. В небольшой, просто, но уютно обставленной комнате находилось несколько человек.

Начальник, извинившись перед пожилым человеком, сидевшим напротив, открыл ящик стола, достал синий конверт и протянул Кострову:

— Вот запрос. Познакомьтесь и выполняйте.

В запросе выражалась просьба проверить, проживает ли в настоящее время в городе Аксае Шапошникова Татьяна Федоровна и Здорова Екатерина Григорьевна, которые знали по совместной работе бывшего преподавателя математики аксайской средней школы П. Ф. Мирошникова-Ковалевского. На основании их подтверждений необходимо написать справку о трудовой деятельности Мирошникова-Ковалевского и выслать ее в управление внутренних дел города Курска. Справка требуется для оформления пенсионного пособия.

Мирошников-Ковалевский? Нет! Эта фамилия ему ничего не говорила. А вот Шапошникова и Здорова действительно проживают. Обе — бывшие учительницы. У одной из них Николай и сам учился. Что ж, дело несложное.

* * *

Улица спускалась круто вниз, к Дону. Вот и домик Здоровой. Ветхая калитка отворилась с жалобным скрипом. Николай прошел через аккуратный дворик и постучал в двери.

Открыла седая женщина:

— Коля? Ну проходи, проходи в дом. Садись. Давненько ты ко мне не заглядывал. Сейчас, погоди, чай поставлю.

— Екатерина Григорьевна. Я по делу... И ненадолго. Присядьте, поговорить надо. Вы преподавателей, с которыми в нашей школе работали, всех помните?

— Ну как же не помнить! Эх, ты, Колюшка! Я и учеников-то почти всех помню. Вот даже тех, которые совсем давно учились. Встречу на улице по именам и фамилиям называю. Отчество-то, конечно, не знаю. Вы ведь все, сорванцы, для меня Ванями да Петями как были, так и остались. А ты про кого хотел узнать-то?

— Да, говорят, работал в нашей школе Петр Федорович Мирошников-Ковалевский. Учителем математики... Еще до войны.

Лицо женщины вдруг побледнело, сузились и загорелись ненавистью всегда такие добрые глаза.

— Мирошников-Ковалевский, говоришь? Был такой... Слишком хорошо помню... Ну и что?

— Да пенсию ему не оформляют. Знаете, есть еще у нас волокитчики. Архив с документами в войну погиб. Нужно подтверждение сотрудников...

Здорова встала так резко, что опрокинула стул. Не поднимая его, отошла к окну, бросила:

— Он еще и пенсию получить хочет?! Не будет моего подтверждения! Не дам! Если бы даже силой заставили.

Костров никогда еще не видел старую учительницу в таком состоянии.

— Чем он вас обидел, Екатерина Григорьевна?

— Меня?! Ты, Коля, у людей спроси! Вот выйди сейчас на улицу, останови любого, кто здесь в войну был, и спроси про этого... Злодей он. И нет ему моего прощения, нет! И не будет!

Чтобы не расстраивать окончательно слабую сердцем женщину, Костров не стал расспрашивать о подробностях всего того, что ей известно о Мирошникове-Ковалевском.

Николай решил сходить к Шапошниковой. Но и Татьяна Федоровна сказала, как отрезала:

— Не дам! Подлец он, прихвостень фашистский! Мало его наказали, стрелять бы надо!

Вечером Николай вернулся домой усталый. Мать привычно засуетилась у стола, время от времени внимательно посматривая на сына.

— Чего это ты сегодня какой-то пасмурный? Случилось что?

— Да как тебе сказать... Слушай, мама, ты случайно не знала учителя Мирошникова-Ковалевского? В нашей школе до войны работал.

Старушка села на стул напротив, сложила на груди руки:

— Как же не знать, сынок. Много, ой как много горя он людям принес! Всего и не перечтешь...

— Расскажи, а? — попросил сын.

— Да я ведь не все про него знаю. Если надо, люди тебе больше скажут. До войны об этом учителе мало что слышали, тихий такой был. А как фашисты пришли, он к ним служить пошел. По доброй воле. Наделал тут делов. Хоть и пробыли немцы всего пять месяцев. Вся станица радовалась, когда его в сорок пятом наши под суд отдали. Да говорили, будто мягкий ему приговор определили... А ты чего это им интересуешься?

— Объявился Мирошников, о пенсии хлопочет, подтверждение ему потребовалось, что здесь работал.

— Вона! Совести у паразита нет. Супротив своего народу пошел, а теперь деньги из него же тянуть хочет! Видно, как был негодяем, так и остался им.

Несколько дней спустя в милицию пришло письмо. Под ним стояло несколько подписей уважаемых в Аксае людей. Вот о чем они писали:

«Нам стало известно, что бывший учитель Аксайской школы предатель Мирошников-Ковалевский, на совести которого не одна загубленная жизнь, не только по сей день жив, но еще и требует у государства пенсионной помощи. Нас, очевидцев его грязных преступлений, потрясло это известие. И хотя с тех пор прошло много времени и преступник находился несколько лет в заключении, нет и не будет ему прощения. Ведь и сейчас, спустя 20 лет, многие семьи оплакивают близких, расстрелянных здесь или замученных в ростовской тюрьме не без содействия этого человеке. Может быть, там, где он теперь проживает, люди не знают, какая черная душа прячется за его благообразной внешностью. Тогда расскажите им правду. Мы требуем этого. Потому что людская доброта и гуманность советских законов не должны распространяться на таких, как Мирошников. Это было бы противоестественно. Обидно, что такой выродок жил в нашем родном городе, что он осквернил своими преступлениями священную для нас землю отцов и дедов».

«Как же еще живы в душах людей раны двадцатилетней давности: чуть тронешь — и поднимается волна гнева», — подумал Николай, взял телефонную трубку и набрал номер секретаря районного комитета партии.

* * *

Такова предыстория, положившая начало поиску, который сейчас окончен. Мы вели его вдвоем с Николаем Костровым. Перед нами будто раскручивалась лента истории.

Вот он сидит передо мной, человек с двойной фамилией, высокий, еще довольно крепкий. Прячет глаза. На вопросы отвечает расплывчато, будто боясь проговориться, сказать что-то лишнее, хотя и знает: это не допрос. По его словам, сам он никого не арестовывал. Только когда его заставляли, отдавал приказания подчиненным на аресты или обыски. А что он мог сделать? Приказывали! Допрашивать тоже сам никого не допрашивал, не издевался. Помог многим смерти избежать. Кому? Ведь трудно же вспомнить фамилии. Немало таких было, да и времени сколько прошло...

Блеклые глаза вдруг сужаются:

— А что, считаете, мало отсидел? Так пришивайте еще...

Да, его мягко наказали! Теперь я это понимаю. Он был офицером белой армии в Гражданскую войну, охотно предал Родину в Отечественную. С фашистами бежал за границу, боясь наказания. Но от возмездия уйти не сумел.

Сейчас он не может вспомнить фамилий. Я напоминаю ему: Показанкина, Бычкова, Володя Виноградов, Миша Матюшкин, Саша Межевикин, Павел Безуглов... С каждой фамилией лицо Мирошникова-Ковалевского становится все землистее. Наконец он не выдерживает:

— Я их не предавал, — голос срывается почти на крик.

Что ж, пусть расскажут люди, как все было на самом деле.

* * *

20 ноября 1941 года немцы вошли в Аксай. Но продержались они здесь лишь неделю. На восьмой день Советская Армия выбила фашистов из станицы, и нарушенная было с их приходом жизнь, снова вошла в обычную колею. Возобновили работу советские и партийные органы, дети снова пошли в школу. Люди старались как можно скорее уничтожить малейшие следы пребывания врагов на родной земле. До своего бегства немцы на станичном кладбище похоронили убитых солдат и офицеров вермахта. Сразу же после освобождения председатель станичного Совета Показанкина собрала исполком. Заседали недолго, и одно из первых постановлений Совета гласило:

«Не позволим осквернять светлую память наших предков, очистим кладбище от фашистских гадов...».

Это была довольно неприятная операция — вскрытие могил. Но люди не могли допустить, чтобы рядом с останками их родных и близких лежали фашисты. Работой руководила сама Показанкина. Трупы фашистов на подводах отвозили далеко за станицу, в скотомогильник. Когда все было кончено, и земля, и люди вздохнули спокойно.

Показанкину в Аксае знали хорошо. Ее любили. Энергичная, волевая женщина, старый член партии, она умела хозяйничать, умела организовать, сплотить людей, поднять их на большое дело. Когда фашисты вторично подходили к станице, председателю Совета было приказано эвакуироваться в тыл. Вместе со многими односельчанами она покинула Аксай.. Но с полдороги, остановленные наступавшими вражескими частями, беженцы вынуждены были вернуться.

Дома их ждала новость: начальником аксайской полиции назначен учитель школы Мирошников-Ковалевский, который добровольно согласился служить немцам. Ретивый начальник уже начал подбирать себе «штат» из всякой мрази.

Вскоре начались аресты. Немцам стало известно о раскопках на кладбище. Больше того, они узнали почти всех, принимавших в них участие. Говорили, что кто-то из предателей и сфотографировал людей за этой работой, и будто теперь фотография находится в полиции.

Показанкину взяли первой. Ее долго мучили, пытали. Сначала в Аксае, потом в ростовской тюрьме. Женщины, сидевшие с нею в десятой камере, вспоминают, что председательшу допрашивали почти ежедневно. После этих допросов ее трудно было узнать. Неизвестно, чего хотели фашисты, но только она молчала. А когда была в состоянии говорить, подбадривала подруг. Как-то, придя в себя после одного из допросов, Показанкина слила из чашек в одну остатки воды, впервые за много дней умылась, во всеуслышанье сказала:

— Ну вот, давайте прощаться. Сегодня уж, верно, не вернусь. Вещи мои себе возьмите. Если кто отсюда вырвется, пригодятся. И еще... Запомните фамилию — Мирошников. Верный немецкий пес. Передайте нашим, кто останется-в живых.

В тот день Показанкину действительно расстреляли.

* * *

Павел Федорович Безуглов. Он чудом остался жив, но поседел за несколько часов. Сейчас он живет в городе Гуково. Мы побывали у него дома. Вот его показания.

Павел во время оккупации работал в полевой бригаде. Стоял теплый сентябрьский день. Солнце палило по-летнему. И только налетавший изредка ветерок приносил приятную прохладу. В полдень бригадир распорядился: «Отдыхайте». Павел добрел до ближайшего куста и не сел, а скорее упал в его спасительную тень. От усталости говорить никому не хотелось. Сидели молча. Стрекотали кузнечики, перебирал травинки на обочине ветерок.

Издали раздался рев мотора. Из-за поворота вынырнул грузовик. Из кузова выпрыгнули два немецких солдата:

— Кто ест Безуглов? — спросил один и выжидающе оглядел всех.

Павел поднялся:

— Я Безуглов.

— Иди. Шнель! — немец больно ткнул в плечо. Павел, еще не вполне осмысливая происшедшее, медленно пошел к машине.

Его грубо втолкнули внутрь. В кузове в неудобных позах уже сидели арестованные, в основном те, кто принимал участие в раскопках на кладбище. В душной комнате с низкими потолками в полицейском управлении их расставили всех вдоль стены лицом к ней. Начался допрос. Вызывали по одному. Спрашивали и били. Били плетью, кулаками, ногами. Первым потерял сознание Вася Диренко, он был слаб здоровьем. Ненависть душила Павла, он почти задыхался. Было вдвойне обидно, что издевались не немцы — они не хотели марать рук, — а свои, станичные, прихвостни Мирошникова. Сам он тоже был тут. Спина его подобострастно гнулась перед двумя гестаповцами, наблюдавшими за допросом. Лицо лоснилось, глаза заплыли. От него разило сивушным духом. В его каменном особнячке поселился комендант Шульц. Они быстро нашли общий язык. Попойки начинались с вечера. А утром, непроспавшийся начальник полиции являлся на службу. Он припоминал станичникам все обиды, когда-либо и кем-либо ему причиненные.

Теперь, когда власть попала ему в руки, можно было расправиться с завучем школы Колесниковым за то, что тот отказался помочь ему избежать отправки на фронт.

— Ну, чья взяла?! — ликовал Мирошников, прохаживаясь вокруг связанного Колесникова. Он предложил Колесникову работать в полиции и, когда тот отказался, избил его. Он не гнушался расправой даже с детьми, своими бывшими учениками, которых не любил. Впрочем, он все не любил в этой станице, в этой стране. Все было ему чужим, ненавистным. За «подрывную деятельность» — ребята стащили у немцев радиоприемник и еще какую-то мелочь — расстреляли восемь мальчиков-школьников. Среди них были Бондарчуков, Мишустин, Миша Матюшкин. Двух последних долго били. Допрашивал сам Мирошников. Заключенные, которых держали в полуподвальном помещении, хорошо слышали, как страшно кричал, маленький Миша.

Однажды несколько ребятишек, раздобыв позеленевшую гранату-лимонку, устроили возле особняка начальника полиции игру в футбол — перебрасывали гранату ногами: дети всегда остаются детьми. Граната взорвалась, но, к счастью, никто не пострадал. Начальник полиции страшно разгневался. Мальчиков схватили и избили до потери сознания. А Александра Межевикина, во дворе которого ребята подобрали гранату, расстреляли.

Павел знал, что его не помилуют. И он попросту молчал. Молчал, стиснув до боли зубы, когда били, когда выкручивали руки.

Несколько часов, проведенных в полуподвальном помещении, показались арестованным невероятно долгими. Наконец и полицаи устали. Мирошников приказал им кончать допрос. Арестованных поодиночке выволокли из дома на улицу, скрутив руки за спиной крепким шнуром, бросили в машину. Павел больно ударился лицом о дно кузова. Из носа и губы потекла кровь. Нестерпимо ныли скрученные руки. При каждом движении шнур врезался в кисти, вызывая острую боль. В кузов бросили еще кого-то. Он упал прямо на Павла. Безуглов попытался принять более удобное положение, перевернуться набок. Но не смог. Люди падали один за другим.

Потом машина тронулась. Сколько и куда их везли, Павел не помнил. Время тянулось мучительно медленно. Наконец машина остановилась. Павел с трудом открыл глаза, увидел большое серое здание с тяжелыми решетками на окнах и понял: ростовская тюрьма.

Больше двух месяцев Павла Безуглова и его товарищей не вызывали на допросы, не выводили на прогулки. В огромной переполненной камере люди быстро сближались. Кого-то уводили, может быть, насовсем... Надо было запомнить адрес, чтобы передать родным. Кто-то возвращался после допроса. Ему нужна была помощь. Те, кто получал передачи, делили их содержимое поровну между всеми.

Через новичков узнавали новости. Когда прослышали о наступлении наших войск под Ростовом, всеобщей радости не было предела. Но усилилась и тревога. Немцы каждую ночь вызывали из камер группы заключенных, велев им брать с собой вещи, и увозили на расстрел. Потом расстреливать стали прямо во дворе тюрьмы. Люди в камерах ждали. При малейшем скрипе тюремных дверей каждый вздрагивал: «За мной?». Приговоренных выкрикивали по фамилиям, тех, кто сопротивлялся, выталкивали силой. Нередко в коридорах вспыхивала песня. «Интернационал» подхватывали в камерах. Со двора доносилось: «Умираем за Родину!», «Вам отомстят за нас, гады!», затем — залпы выстрелов, стоны.

В ту ночь, с 5 на 6 февраля 1943 года, дверь в камеру, где сидел Павел, отворилась под утро. Тюремщик выкрикнул:

— Зеленев, Ляхов, Белокопытов... Захватите вещи...

Вызванные начали подниматься с пола. За неделю заключенные успели привязаться к этим троим. Все они были работниками милиции: Григорий Кузьмич Зеленев — заместителем начальника областного управления госавтоинспекции, Алексей Ефимович Ляхов работал там же в научно-техническом отделении, а Прокофий Илларионович Белокопытов — оперуполномоченным отдела уголовного розыска. Павел смотрел, как они встали, крепко пожали друг другу руки, Потом к нему подошел Ляхов, обнял, сказал: «Прощайте. Держитесь, не падайте духом перед фашистами!».

...Крики... Выстрелы... Тишина... Потом тяжелый топот ног, и дверь камеры снова открылась.

— Безуглов, Диренко, Ющенко...

Вот оно. Павел понял: это конец. Странное состояние овладело им. Он забыл надеть шапку, не зашнуровал ботинки. Вещей не взял никто. Заключенных вывели во двор тюрьмы. Огромная яма зияла во дворе. Она была почти доверху заполнена трупами недавно расстрелянных людей. Было жутко смотреть туда, в яме раздавались приглушенные стоны. Видимо, немцы, расстреливая шеренгу за шеренгой, сбрасывали сюда всех: и мертвых, и раненых.

Его, как и всех, поставили лицом к яме. Когда грянули первые выстрелы, Павел упал. Некоторое время он лежал без сознания. Потом пришел в себя. Боли нигде не чувствовал. Но неподвижно лежал на груде трупов и ждал выстрела в затылок.

Стрельба прекратилась. Немцы выводили новую группу обреченных. И вновь очереди. Кто-то упал прямо на Безуглова. Чужая горячая кровь залила ему голову... Потом падали еще и еще. Павел задыхался от резкого запаха крови. Временами ему казалось, что он теряет сознание. Едва дождавшись, когда стрельба совсем затихла, Павел постарался высвободиться из-под навалившихся на него тел. Удалось! Он осмотрелся вокруг. По краю ямы ползла к стене фигура. Безуглов узнал парня, в камере его звали Сашкой Ростовским. Павел еще раз попробовал пошевелиться. Руки и ноги целы. Он с трудом выкарабкался из ямы.

Сашка полз к стене, ограждавшей тюремный двор. Возле нее были сложены штабелями старые железные койки. Павел понял: это — единственная возможность укрыться. Он поспешил вслед за Сашкой. Когда они добрались до стены, там уже сидел какой-то человек. Пуля разорвала ему ухо и попала в шею. Было ясно: бежать надо сейчас, как можно скорее. Общими усилиями, подсаживая друг друга, перебрались через забор и очутились в другом тюремном дворе, видимо, имевшем хозяйственное назначение. Забор, отделявший его от улицы, был горазде ниже. Посередине двора стоял грузовик. Из кузова, закрытого тентом, до них доносилась немецкая речь. Осторожно они пробрались к месту, где можно было перелезть через стену. А перемахнув, оказались в маленьком частном дворике. Они оглядели друг друга. Лицо каждого, одежда — все было густо заляпано кровью. Идти в таком виде по улице, даже в предрассветный час, было, конечно, рискованно. Они постучали в маленькое окошко чьей-то полуподвальной квартиры.

Дверь открыла пожилая женщина. Не расспрашивая ни о чем, она впустила их, помогла умыться, покормила кое-чем. Морозное утро застало Безуглова под Аксаем.

Наши наступали по всей линии фронта. Тихими ночами можно было слышать гул канонады.

Павел чудом остался жив. Теперь это был уже не подросток, а взрослый, рано поседевший человек. Он видел то, чего не видели другие — ту страшную яму в тюрьме, и дал себе клятву отомстить за тех, кто остался лежать в ней: за друга Васю Диренко, за Показанкину, за Ивана Ющенко и за всех других. И первым должен понести за это кару начальник аксайской полиции Мирошников-Ковалевский!..

* * *

О следующем человеке разговор особый. Мы хотим, чтобы о нем узнали пионеры и комсомольцы Аксая. Это сын бывшего начальника Аксайского отделения милиции Володя Виноградов. Восьмиклассник. Он был гордостью школы, когда учился, он должен стать ее гордостью и теперь.

Но не будем забегать вперед. Все по-порядку.

Они с матерью, как и многие другие, безуспешно пытались эвакуироваться. Отец был на фронте. Едва вернувшись домой и бросив тяжелый чемодан, Володя побежал на улицу посмотреть, что там делается. Фашисты уже хозяйничали везде. Он узнавал и не узнавал родную станицу. Те же дома, заборы, улицы...И вместе с тем все кругом стало чужим. Мальчишеское тревожное любопытство толкало Володю все дальше. Вот знакомое двухэтажное здание. Вывеска над дверью: «Полиция». У входа — полицай с карабином. У здания школы полно немцев. На улицах людей мало.

Домой Володя вернулся подавленный. Мать бросилась к нему, прижала к себе:

— Где же ты бегаешь? Вся душа изболелась. Вот что вокруг делается! Хватают, гады, детей малых.

— Что ты, мама? Ты же видишь — ничего со мной не случилось.

— С тобой... А вот Жибцова и Мишу Матюшкина взяли. Кто-то сказал, что они из вагона радиоприемник украли. Немцы дом обыскивали, нашли взрыватели от гранат... Мать Матюшкина без памяти лежит.

Обоих мальчиков Володя хорошо знал. Им было по пятнадцать лет. Они учились с ним в одном классе... А эти взрыватели они все подбирали на поле боя, хотели из них зажигалки делать.

— Господи, да что же это творится; что делается, — причитала мать.

— Перестань, мама! — впервые повысил голос сын. — Слезами не поможешь.

— Береги себя, сынок. Помни, кто твой отец. Тебя ведь каждый в станице знает. И Мирошников знает. Он теперь начальник полиции.

— Подлец! Жаль, раньше не знали!

Вести о расправах с мирными жителями и детьми распространялись мгновенно, нагоняя на людей страх, заставляя их отсиживаться по домам. Но они же, эти вести, рождали и другое — ненависть, желание мстить, мстить во что бы то ни стало!.. И так сильно было это чувство, что даже детей оно делало взрослыми.

Однажды вечером Володя сказал матери, что решил уходить из Аксая и пробираться к фронту. Мать не стала возражать, она вдруг отчетливо поняла, что он уже больше не мальчик, что сын ее уже мужчина. Только ночью долго плакала в подушку.

Утром Володя ушел...

В школе Володя дружил с Женькой, сынишкой паромщика Николая Николаевича Паролицына. Часто бывал в их семье. И, приняв решение уходить, Володя пришел к ним. Николай Николаевич внимательно посмотрел на парня, однако ни о чем не спросил. Ждал, пока тот сам расскажет. Выгадав минутку, когда Женька вышел во двор, а Мария Михайловна, мать Женьки, спустилась в погреб, Володя в нескольких словах объяснил, в чем дело и попросил совета. Паромщик помолчал, патом сказал:

— Вот что, зайди-ка ты вечерком ко мне, когда стемнеет. Тогда и поговорим.

Все, что посоветовал в тот вечер Паролицын, Владимир выполнил в точности. Сначала он шел только днем, оборванный, с длинным пастушьим кнутом. Встречным говорил, что ищет пропавшую корову.

Когда пошли прифронтовые места, днем отлеживался в оврагах, на сеновалах, а ночами шел и шел вперед. И дошел.

После тщательной проверки командование части, в которую попал Виноградов, решило обучить способного и сообразительного паренька специальности радиста. Четыре месяца Володя изучал радиодело. Когда в совершенстве овладел аппаратурой, его вызвали к командиру.

— Ты, говорят, родом из-под Ростова? — спросил пожилой майор. — Ну вот и славно. Значит, места те знаешь, легче будет. Выбросим тебя завтра утром у Больших Салов. Товарищи с тобой будут, вечером познакомлю вас. Рацию береги, как зеницу ока. Без нее, сам понимаешь, вся группа, как без рук. Вот здесь адрес явки. Прочти и запомни намертво. Сведения будешь передавать.

* * *

Поля вокруг села пустовали. Их весной не засеяли. И в самую страдную пору, пору уборки, только кое-где копались в земле огородники. Огороды были сразу за селом, на восточной его окраине. А дом Луспекаевых стоял на самом краю улицы. Ольга приходила с огорода обессиленная. Она устало опустилась на стул, обвела взглядом семейство. Что-то не в порядке дома, что-то случилось. Непривычно тихи дети, явно нервничает мать.

— Мама, ты что?

Дверь в соседнюю комнату отворилась. На пороге появился рослый, очень симпатичный русый парень. Протянул руку:

— Здравствуй, Олечка! Меня зовут Володей. Я принес вам от вашего брата письмо... Вот, пожалуйста...

Она взяла клочок бумаги. Рукой Амбарцума (его так и не устоявшийся почерк сестра знала хорошо) было написано:

«Дорогие отец и мама, дорогая сестра. Примите этих трех человек, как принимали меня. Если вы в чем-либо нуждаетесь, они вам помогут».

— Товарищи здесь, в этой комнате. — Володя показал через плечо на закрытую дверь.

Вечером, когда совсем стемнело и глубокая тишина легла на сельские улицы, отец Амбарцума, Володя и другой паренек, Степа, ушли за рацией, которую они спрятали в лесополосе. Третья из группы, молоденькая девушка Вера, осталась в хате.

Вернулись они уже перед рассветом. Спрятали рацию на чердаке. Степа с Верой сразу же стали собираться в дорогу. Мать дала им в руки по тыкве, чтобы встречные думали, будто ребята ходят по деревням, покупают продукты. Володя провожать во двор не вышел, он оставался у Луспекаевых. И нельзя было, чтобы его видел кто-либо из соседей.

По дороге на Ростов часто проходили фашистские соединения. Из небольшого дома на окраине села ночами летели в эфир шифровки о численности вражеских войск, о вооружении, технике, направлении движения. Часто такие передачи были связаны с огромным риском. Володя вел их из маленькой задней спальни. В нее вели две двери. Одну, широкую, хозяева наглухо забили и заложила тыквами. Вторая, очень узенькая, была за печкой, в темном углу. На нее никто не обращал внимания.

Как-то через село проходило большое соединение гитлеровцев. Во двор к Луспекаевым немцы поставили три походные кухни. Возле них суетились повара. А в большой комнате дома собралось на совещание более десятка офицеров. Луспекаевы сгрудились на кухне. В этот день Ольга не пошла в поле. Они с отцом долго о чем-то шептались. Потом она проскользнула через узкую дверь в спальню. Подходило время передачи. Володя быстро и вопросительно взглянул на Ольгу.

— Отец сказал, что надо передавать. Я сяду на крыльцо и буду громко петь. Они тебя не услышат...

Голос у Ольги был сильный, звучный. Она пела старинную армянскую песню, которую очень любил ее брат. Проходившие мимо крыльца немцы одобрительно похохатывали и, коверкая слова, говорили:

— Кароший песна.

Виноградов скрывался у Луспекаевых почти полтора месяца. Неожиданно он принял приказ перебазироваться ближе к Ростову. Там ждал связной.

Владимир пришел на явочную квартиру к вечеру. Встретил его высокий пожилой человек в старенькой косоворотке, в пиджачке, накинутом на плечи. Внимательно рассматривал паренька сквозь стекла очков. Потом вдруг определил:

— А вы ведь здешний, родом откуда-то поблизости. Точно?

— Точно! Из Аксая я. А как вы определили?

— Меня можно дядей Семеном называть. А определил просто: по выговору. Лингвист я, исследованиями в области языка занимался. Вот и слышу — нашенский. Это и хорошо, что вы из Аксая, и плохо. С одной стороны — в случае чего, у своих всегда легче укрыться. А с другой — много знакомых вам ни к чему. Узнают, проболтаются, могут неприятности быть.

— Скажите, дядя Семен, а мать мне можно повидать? Одна она там, отец на фронте, обо мне ничего не знает.

Хозяин задумался. Попросил сначала рассказать, потом нарисовать на бумаге, где находится их дом.

— Ну ладно, один раз сходите. Только смотрите, осторожнее. Жить будете в Ростове, документы вам сделают. Ну, сейчас нам пора идти, иначе поздно будет.

Поселился Виноградов в маленькой пристроечке к дому у одинокой пожилой женщины. У этой квартиры было одно преимущество: был выход не только через калитку на улицу, но и садами на кладбище. А значит, не надо было бояться, что соседи будут его часто видеть. С дядей Семеном он встречался в. условленных местах, получал от него данные и передавал по рации. Нередко и сам по заданию добывал кое-какие сведения.

Тоска по матери, по дому, усиленная их близостью, не давала ему покоя. Он прикидывал: если выйти перед вечером, к комендантскому часу буду на полпути. Там постоянных часовых быть не должно, от временных в темноте укрыться несложно. Ночью дома буду, часок посижу, а утром вернусь.

И Володя рискнул. Он уже привык ходить по городу как-то незаметно, подсознательно выбирая наиболее безопасные улицы, переулки, дворы. Когда стало смеркаться, он был уже далеко за городом. Шел не по дороге, а возле нее. Так было безопаснее: можно всегда укрыться в придорожной яме.

Вот и родная станица. Внутри что-то екнуло. Он ускорил шаг, почти бежал. Дом был рядом, вот за тем поворотом...

— Э-э... Молодой человек. — Перед ним стоял его бывший учитель, нынешний шеф полиции.

Владимир метнулся назад. Но двое полицейских, сопровождавшие подвыпившего начальника с какой-то пирушки, схватили за руки.

— Попался, голубчик! — протянул Мирошников. — В полицию! Утром разберемся, зачем он здесь по ночам шныряет.

И вот они стали друг перед другом. Два совсем разных человека — и по возрасту, и по убеждениям. Только одно у них было общее — ненависть друг к другу. Мирошников-Ковалевский давно не любил этого подвижного, сообразительного, порой дерзкого мальчишку. Теперь, понимая, что перед ним уже не восьмиклассник, отстаивающий свое право на самостоятельность, а взрослый человек, убежденный враг, бывший учитель загорелся к нему ненавистью. При обыске у Володи нашли документы на чужую фамилию.

Они долго смотрели друг другу в глаза.

— Ну? — с растяжкой спросил Мирошников.

— Предатель! — бросил Владимир и плюнул в лицо начальнику полиции.

Его передали гестапо. Владимир Виноградов погиб как герой.

* * *

Вот все, о чем узнали мы с участковым уполномоченным Аксайского райотдела милиции Николаем Костровым. И если эти главы помогут аксайцам вернуть из забытья несколько имен их замечательных земляков, мы будем счастливы этим.

В. ТЫРТЫШНЫЙ. КАПИТАН КАЗАДАЕВ.

Большинство из нас может сказать, что мы собираемся делать через час, к вечеру, завтра. И, в общем-то, при всех поправках на случайности и неожиданности предположения, как правило, сбываются. Большинство, но только не Алексей Григорьевич, потому что должность у него сопряжена с любыми неожиданностями... Алексей Григорьевич Казадаев — участковый уполномоченный.

Еще минут пять назад этот человек — невысокий, коренастый, в темно-синей шинели с погонами и ушанке с кокардой — шел своим обычным неторопливым и не медленным военным шагом по ночному бульвару домой. Ему оставалось завернуть за угол, обогнуть парк. Шел и думал, что вот сейчас он будет пить с женой горячий чай. Это так хорошо после суматошного, беспокойного дня. Сережка, наверное, уже спит. А может, и читает или чертит проекты своих моделей, которыми стал увлекаться в седьмом классе. Да нет, уже поздно, наверное, спит...

Еще минут пять назад на бульваре было совсем тихо. Справа лежал такой же тихий парк. Ярко освещенная центральная аллея была пустынна. У входа в кинотеатр тоже никого не было. Сеансы уже закончились. И вдруг...

— Помогите! Помогите!

Крик раздался совсем близко. Капитан сразу увидел кричащую девушку, а рядом с ней оседал на землю парень, прижав обе руки к боку у пояса. По переулку бежали три фигуры. «Ножом ударили», — мелькнула мысль. Казадаев мгновенно сбросил шинель (чтоб было легче) и бросился вдогонку. Бандиты уже приближались к углу. В воздух дважды грохнули выстрелы.

— Стой!

Рядом из подъезда выскочил мужчина. Одет по-домашнему, в тапочках. Капитан сразу узнал одного из своих «подопечных», недавно вернувшегося из заключения.

— Что стряслось, капитан?

— Помоги задержать! — И махнул вслед убегающим.

Через минуту один из бандитов был пойман. Двое других скрылись.

«Скорая помощь» увезла пострадавшего (к счастью, рана оказалась несмертельной). Девушка рассказала, что трое неизвестных подошли и потребовали снять часы. Парень вступился и получил удар ножом в бок...

Так и не пришлось капитану попить чаю в тот вечер. Домой он попал только на следующий день часов в 10 утра. К тому времени в отделении милиции были все трое. Двое из них — рецидивисты.

* * *

Это лишь один эпизод из будней Алексея Григорьевича Казадаева. Есть среди них и более «детективные», есть и такие, которые не столь благополучно заканчивались. За пятнадцать лет работы участковым чего только не было. Особенно жарко пришлось в первый год работы. Семьдесят три преступления на участке. Казадаев тогда только что окончил Каунасскую школу милиции в звании лейтенанта. До этого почти не приходилось бывать «в деле», и, конечно, было нелегко вот так, сразу, переходить от чисто теоретических разработок операций в стенах аудиторий к живой практике, полной самых невероятных неожиданностей. И уже тогда проявилась такая черта молодого участкового, как находчивость.

...Брали матерого бандита-рецидивиста. Он отстреливался, прячась в темном запутанном коридоре старого жактовского здания. Наконец его загнали в тупик и, улучив момент, когда он перезаряжал пистолет, навалились, обезоружили. Вывели на улицу. Бандит шел к машине смирный, безвольно опустив широченные плечи, заложив за спину огромные, как у орангутанга, руки-лапы. Но у самой машины резко развернулся, и от его пудовых кулаков двое милиционеров, что были рядом, упали ничком на асфальт. Откровенно говоря, остальные оперативные работники растерялись. Не ожидали такой прыти от задержанного. А он уже ринулся бежать. Но не сделал и трех прыжков, как наперерез ему метнулся невысокий крепыш — «новенький» лейтенант. Буквально подкатившись к ногам беглеца, он обхватил их цепкими руками. И великан всей тяжестью тела грохнулся наземь.

Само собой разумеется, служба Казадаева это не только погони, схватки с бандитами, перестрелки, распутывание загадочных преступлений. Когда я спросил, сколько ему приходится решать вопросов, Алексей Григорьевич отвечает полушутливо:

— Сто тринадцать! — И пояснил, что его коллеги по службе однажды попытались посчитать эти самые вопросы, дошли до названной цифры и махнули рукой.

И в самом деле, чем только не приходится заниматься участковому. Он разбирает жалобы граждан, следит, за своевременной пропиской приезжих, контролирует санитарное состояние и благоустройство дворов и улиц, осуществляет административный надзор за отбывшими заключение, обеспечивает и поддерживает общественный порядок на участке, ведет профилактическую воспитательную работу. И попробуй определи, что здесь главное, а что — мелочь. Не один вечер я провел рядом с Казадаевым — и в небольшой комнате его участка, расположенной в домике посреди парка имени Максима Горького, и во время обхода капитаном его «владений». И для меня теперь непреложная истина: в работе участкового нет мелочей, потому что каждая из них, этих «мелочей», может стать причиной преступления или, напротив, причиной его раскрытия либо предупреждения. Лучше — последнее, потому что здесь действует тот же закон, что и в медицине: предупредить болезнь легче, чем ее лечить. Я бы сказал, что здесь этот закон проявляется еще жестче: непредупрежденное преступление очень часто — явление необратимое, хотя бы в тех случаях, когда речь идет об убийстве.

Профилактика... Мне пришлось наблюдать, как это делается. ...Дружинники привели в участок парня, задержанного на танцах с бутылкой вина. Ему лет восемнадцать. Брюки расклешены, из-под их колоколов выглядывают узкие носки туфель. Пиджак — тоже «по моде» — без воротника. Прическа битла. В общем, как говорится, стиляга. Он не шумит, вежлив, хотя, конечно, не скрывает своего возмущения. За что, мол, задержали, не хулиганил, никого не трогал. Можно, конечно, разъяснить ему (хотя он отлично об этом знает), что приносить вино на танцы запрещено. И отпустить. Паренек, собственно, этого и добивается, но Алексей Григорьевич не спешит. Он внимательно осматривает нарушителя. От него не ускользнет, что туфли у стиляги дешевенькие, да и одежда старенькая: сразу видно — переделанная под модную, может, даже самим владельцем. Есть такие энтузиасты. Обветренные, неизнеженные руки, простодушно-открытое лицо, еще какие-то и неуловимые и легко уловимые черточки, жесты, манеры — все это как-то не вяжется с тем «модерновым» видом, какой старательно пытается напустить на себя этот мальчишка. А старается он очень, уж больно велика, по-видимому, его тяга к «красивой жизни».

Алексей Григорьевич задает вопросы. Лаконичные. Точные. Чувствуется, что такие «пациенты» для него не редкость. Вопросы беспощадно раздевают паренька. Мне даже становится его жаль. Отца нет: родители развелись. Живет с матерью, которая работает на заводе у станка, зарабатывает около 100 рублей. Сам он учится в вечерней школе и еще на шоферских курсах. Не работает. «Но я скоро буду работать», — спешит заверить он, и видно, что ему стыдновато. Откуда деньги на выпивку? Сегодня продал мотоцикл. Старый. Остался от отца. Почему деньги не отдал маме? (капитан так и сказал — «маме», а не матери). Паренек краснеет: «Не успел».

Капитан не стыдит, не читает нотаций. Он только задает вопросы. Строго, может быть, даже сухо, но, повторяю, удивительно точно. Он как бы заполняет мысленно историю болезни. Наконец диагноз установлен: в общем-то паренек еще далеко не испорчен, однако та самая плесень в душе уже завелась. Пока не поздно, нужно ее удалить.

Наверно, страшно банально в данном случае сравнение с отцом и сыном, но именно такая ассоциация возникла у меня в те минуты. Да, это было похоже на разговор отца с «трудным» сыном. Причем отец не просто обвинял с неуязвимых позиций своей правоты, старшинства, а словно бы брал и на себя часть вины за ошибки сына и вместе с ним пытался разобраться, как же быть дальше.

Наконец Казадаев, словно подводя черту под разговором, сказал:

— Завтра в семь вечера придешь сюда с мамой. А сейчас иди домой. Думаю, что танцевать тебе уже не захочется.

Он встал, отомкнул сейф и спрятал туда злополучную бутылку вина и удостоверение паренька...

И в этот вечер, и в предыдущие много еще было у Алексея Григорьевича таких бесед. Не всегда они проходили так гладко. Разные попадались «пациенты». Были и такие, что впервые оказывались в милиции, были и рецидивисты с несколькими судимостями за плечами, были и «интеллектуалы» (например, две девицы, как они отрекомендовали себя — молодые художницы, задержанные на танцплощадке все с тем же вином и порнографическими стихами). Одних дружинники приводили трезвыми и тихими, других — что называется, «в стельку». И с каждым, прежде чем определить ему «меру пресечения», — долгая, терпеливая беседа, дотошное стремление разобраться в механизме нарушения, взвешивание в разных измерениях действий задержанного и их мотивов. Я наблюдал за капитаном и думал о том, какую же надо иметь любовь (любовь! — иначе тут не скажешь) к своему делу, какую надо иметь веру в человека, чтобы ежедневно сталкиваясь с проявлением негативных качеств людей, да еще в такой концентрации, не очерстветь, не стать, если не мизантропом, то хотя бы равнодушным чиновником. Потом понял, что источник духовного здоровья, веры в человека для капитана Казадаева не только в нем самом, а в огромной степени — в людях, которые помогают ему на каждом шагу.

* * *

При знакомстве, когда я отрекомендовался Казадаеву журналистом, которому поручено написать о нем как об одном из лучших участковых области (не так уж часто участковых награждают орденами Ленина), Алексей Григорьевич сказал:

— Сам я, без людей, ничего бы не сделал.

Я не придал особого значения этим словам, посчитав их элементарным проявлением скромности и только. Но скоро убедился, что в самом деле без помощи людей и он, Казадаев, и любой другой на его месте, будь он семи пядей во лбу, просто бессилен и никогда не решит те 113 вопросов, о которых уже говорилось.

Чувство локтя, чувство неотделимости от людей, с которыми занят общим большим делом, впервые остро ощутил Казадаев еще во время войны. Он служил тогда механиком по зарядке вооружения на военных аэродромах. В его обязанности входило обеспечивать боеприпасами — снарядами, патронами, бомбами — вылетающие на задания боевые самолеты. Скромная военная профессия. Но без нее, без людей, которые ей служат, чего стоит любой ас? И летчики отлично это понимали. Как было радостно, каким ликованием наполнялось все тело, когда из приземлившегося «мига», пробитого осколками, пулями (но все же «живого»!), выбирался пилот, еще возбужденный боем, и первым делом подходил к нему, обнимал или просто так говорил: «Спасибо, Алеша!». Вот тогда-то Казадаев не просто понял, а, как говорится, кожей ощутил, что такое коллектив, что такое солидарность.

У него на участке мощная общественная опора: два комсомольских оперотряда, четыре дружины, семь нештатных уполномоченных, десятки энтузиастов. Истоки этой «общественности» капитана надо искать в тех днях, когда боевое товарищество было одной из высших реальных ценностей. Конечно, не он придумал бригадмильцев и сменивших их народных дружинников, а также комсомольские оперативные отряды и другие формы содействия милиции. Но их жизнеспособность и боевитость зависят прежде всего от таких, как он, командиров участков — первичных ячеек сложного механизма охраны общественного порядка. Ибо кто, как не участковый, формирует актив, тщательно отбирая людей, обучая и воспитывая их.

Взять хотя бы нештатных уполномоченных. Их на участке Казадаева семь. Люди разные по возрасту, образованию, характерам. Ефим Моисеевич Чертник — офицер-отставник, завхоз парка. Человек исключительной наблюдательности, он досконально изучил психологию посетителей парка. Никогда попусту не поднимает тревоги, но если уж поднимает ее, то значит, дело серьезное. А вот Олег Подольный — молодой парень, энергичный, склонный к решительным действиям, его стихия — практическая борьба с хулиганами. Есть среди уполномоченных и человек с воспитательной жилкой. Это Виктор Гусев — аспирант пединститута.

Алексей Григорьевич охотно говорит не только о тех, кто ему сегодня помогает, но и о товарищах, с которыми пришлось по той или иной причине расстаться. Особенно любит вспоминать Юрия Байду, покинувшего Ростов с полгода назад в связи с завершением учебы в университете. Отличный парень. Умница и, что особенно ценно, умеет находить точный подход к самой беспокойной категории возмутителей спокойствия — подросткам. Жаль было расставаться с ним.

Кстати, зачастую помощники капитана, уходя из его актива, не порывают связь с милицией. В участке нередко можно видеть высокого худощавого молодого человека. Интеллигентный, со вкусом одетый, веселый. Как говорится, море обаяния. Это младший лейтенант Виталий Горбач, оперативный уполномоченный уголовного розыска. Бывший питомец Казадаева, до службы в армии у него был бригадмильцем. Горбач лишь один из многих, кому Казадаев помог выбрать профессию. Следователи, уполномоченные, работники уголовного розыска: Евдокимов, Столовский, Каракшин и другие. Да разве всех перечислишь. Важнее здесь сказать о другом. О том, что официально называется принципом подбора кадров. Собственно, у Казадаева этот принцип все тот же — трезвая оценка деловых и политических качеств, то есть грамотности, находчивости, политической зрелости, физической подготовки (ведь приходится заниматься не только душеспасительными беседами). Но все же на вопрос о том, чем должен обладать кандидат, допустим, в нештатные уполномоченные, капитан, не медля ни секунды, сказал:

— Честностью.

Ко времени этого разговора я уже немного знал Алексея Григорьевича и смог в достаточной мере оценить лаконичность и точность его ответа. Честность для Казадаева понятие многозначное. Это, конечно, и верность данному слову, и строгое следование заповедям честного человека, и элементарная добросовестность, и многое другое. Но самое глазное — это мужество быть самому себе судьей — строгим, нелицеприятным в поступках, помыслах, намерениях, часто неведомых никому, кроме тебя самого. Только на подобной основе зиждется то уважение к человеку, которое не позволяет подменять строгость жестокостью, а доброту — либерализмом. Наверное, капитан Казадаев мог бы сказать обо всем этом проще. Но в том-то и дело, что он не любит об этом говорить. Возможно, стесняется, а возможно — считает излишним.

* * *

Когда я был в гостях у Алексея Григорьевича и его жены, приветливой Надежды Дмитриевны, по телевидению шла передача о Марии Ильиничне Ульяновой. На экране возникали один за другим снимки Ильича, сделанные сестрой в Горках. На них Ленин представал простым и будничным, а от того еще более близким.

Алексей Григорьевич сидел, весь подавшись вперед, в неудобной позе, но не менял ее, словно боясь пропустить хотя бы одну деталь из передачи о человеке, с именем которого была связана вся его жизнь — и когда сельским подпаском вступал в пионеры, и когда находился на фронте, и когда по комсомольской путевке шел в милицию, и сейчас, когда Родина наградила его орденом с изображением этого Человека.

В. РАШИН. ТАКАЯ У НЕГО СЛУЖБА.

Полина Петровна жила тихо и незаметно. Раз в месяц почтальон приносил ей пенсию — небольшую, но вполне достаточную, чтобы вести скромное хозяйство. Да и что нужно было ей, шестидесятилетней женщине, честно отработавшей свое, вырастившей сына и дочь.

Все текло бы спокойно, не приди как-то сыну идея отправить мать на отдых к Черному морю. Надо, говорит, тебе, мама, отдохнуть, хоть на старости лет, полюбоваться красотищей южной природы.

Она, конечно, запротестовала: стара, мол, а дорога дальняя, да и роскошь все это, можно обойтись. Сын не согласился. Как хочешь, говорит, но деньги летом пришлю и с путевкой все улажу. И в самом деле — все сделал, как обещал.

Получила Полина Петровна на почте деньги, пошла по магазинам купить кой-чего в дорогу. Натрудила ноги от беготни и раз в жизни решила домой добраться на такси.

На углу стояла голубая «Волга» с шашечками, и Полина Петровна, по-хозяйски устроившись, важно назвала шоферу адрес. Конечно, по дороге она выяснила, что водителя зовут Мишей, а Миша в свою очередь во всех подробностях узнал, куда собирается уезжать завтра его пассажирка.

— Ну, вот и приехали, — сказал он. — Сорок копеек.

Полина Петровна полезла в карман за кошельком и... похолодела. Карман был пуст...

В милиции долго успокаивали плачущую навзрыд старушку, пытаясь выяснить обстоятельства кражи. Первая версия — шофер такси — после проверки отпала. Значит, деньги исчезли раньше. Где? Похоже, что это дело рук Лихого. Его почерк, его метод. За вором следили давно, но он дерзок и отличался не только умением опустошать чужие карманы, но и прятать концы в воду...

В этот день старшина милиции Григорий Иванович Скляренко получил приказ отправиться на таганрогский рынок. Поступили сведения, что Лихой появляется там время от времени.

Рынок, заваленный арбузами и молодым картофелем, зеленью и серебристой рыбой, зазывно кричащий голосами молочниц, расхваливающих свой товар, как всегда, был полон. Высвеченные солнцем горки спелых помидоров, нетерпеливое урчание колхозных грузовиков, пробирающихся сквозь людской поток.

Скляренко отошел в сторону, на сравнительно тихий пятачок этой перенаселенной земли, и стал наблюдать. Сейчас он работал. Со стороны посмотреть: остановился человек передохнуть на минутку, сейчас пойдет дальше. Его наметанный глаз подмечал каждую мелочь. И вдруг взгляд остановился, замер, выхватив из сотен пробирающихся в толчее людей одного. Он!

Стараясь быть незамеченным, Скляренко пошел следом за человеком в выцветшей красной ковбойке. Да, сомнений не оставалось: это тот, кого он ищет. И, очевидно, сюда его привело отнюдь не желание купить пучок редиса. Перед глазами возникло лицо плачущей старушки, и волна жгучей ненависти захлестнула Григория Ивановича. Он внимательно наблюдал за каждым движением Лихого. И, когда воровская рука потянулась к хозяйственной сумке и схватила ее, старшина Скляренко оказался рядом.

— Стой, Лихой! — сказал он негромко. — Бежать не стоит.

И сжал руку железным обручем пальцев. И хотя рванулся преступник отчаянно, но только вскрикнул от боли и сник.

Полина Петровна в намеченный день уехала к Черному морю. И благодарила за это не только своего сына...

Фамилия у Володьки редкая — Куница. Мальчишкой рос забиякой, сила его кулаков была многим знакома. Кое-кто из ребят, правда, пробовал дать сдачи, но попытки эти кончались испачканными костюмами и размазанными по щекам слезами.

Сверстники его боялись. И, наверное, из этой боязни и сформировался с педагогической точки зрения нежелательный авторитет.

Дворничиха Матвеевна осуждающе говорила:

— Из таких вот и вырастают злодеи.

— А что с него взять, — откликались сердобольные. — Отец пьет беспробудно. Нигде не работает, неделями дома не появляется. Мальчишка все это видит. И вот результат...

Однако прошло время и на улице наступило затишье — Володька повзрослел. Теперь спокойно проходил мимо «мелюзги», не снисходя даже до традиционного подзатыльника. Говорили, что у него появились новые друзья. Кто они, откуда, — на этот счет Володька распространяться не любил. Но события, происшедшие вскоре, вновь заставили улицу заговорить о Кунице.

...Ира приехала к бабушке. У нее были каникулы — целых два летних месяца. Ей хотелось увидеть большой город, большую реку, ходить по улицам, рассматривать витрины. Последние каникулы перед последним школьным годом. Как-то она встретила Володьку. Он загородил дорогу и поднял руку:

— Куда торопитесь, мадам?

Она ответила с наивной доверчивостью:

— Знакомиться с городом.

И странно — весь заряд заготовленных издевок почему-то пропал, показался пошлым и неуместным.

— Где тут у вас Дон? — спросила Ира.

И он вдруг предложил ей показать город. Они спустились к набережной. Володька рассказывал, рассказывал и сам удивлялся, что может так любить свой город. Ирка внимательно слушала, расспрашивала, говорила сама. Потом они ходили еще и еще. Каждый день. До того вечера...

— Эй, Кирюха, иди сюда. — Из-за выступа дома шагнул Черный, один из дружков-приятелей. — Дело есть. — И бесцеремонно толкнул Иру.

— А ты катись. Ну, чего стоишь? Топай, топай.

Ира передернула плечами и отошла в сторону. «Сейчас Володька проучит этого наглеца», — подумала она. Однако обрывки долетевших фраз заставили ее насторожиться.

— Закуривай, Вольдемар, — сказал Черный. — Ты знаешь, мне не нравятся твои шашни с этой деревенщиной. Ребята вон смеются над тобой. Мне за тебя стыдно. Тем более, скоро предстоит выгодная работенка. Так что с девчонкой завязывай. Жди вечером, как обычно. Кутнем на всю катушку.

Этот Черный вызывал у Иры отвращение. Слова у него какие-то. И глаза неспокойные, липкие. Неужели Володька этого не замечает?

— О чем задумалась, соседка? — Голос прозвучал близко и она от неожиданности вздрогнула. Рядом стоял Григорий Иванович Скляренко. — Ну как Ростов? Нравится? Э, да ты чем-то расстроена... Рассказывай, в чем дело.

Участливость соседа вызвала Иру на откровенность.

— Да вот знакомый Володьки что-то не понравился. Какой-то отталкивающий тип. А Володька вроде бы ничего.

— Ладно, не расстраивайся, — понимающе улыбнулся Скляренко. — Я сам давно присматриваюсь к этой компании. Согласен, что Володьке не место среди этих... Попытаемся вырвать из трясины.

В тот день Григорий Иванович вернулся домой поздно, не спеша поужинал, прилег отдохнуть. Но сон не приходил. Он вдруг поймал себя на мысли, что все время думает о Володьке Кунице. Скляренко знал, что вот сейчас, может, в эту минуту в подворотне вспыхивают огоньки тлеющих сигарет и под звон граненых стаканов юнцы «утверждают» свои законы жизни. Володька с ними. Старшина знал семьи, где водка и брань, вечный разлад перечеркивали чью-то юность, наносили непоправимые душевные травмы и вершили зло. По сути дела у Володьки судьба такая же. Пьянство, скандалы — он увидел все это с детства. И слезы матери, и горькое похмелье отца. Каждый день росли злость, отчаяние, подлость... Ну, а что же теперь? Как вмешаться, вызвать внутренний бунт, чтобы перекипел человек и смог на себя со стороны посмотреть? Ира. Иру надо подключить.

— Не спится? — спросила жена. — Кстати, ты слышал, что Куница вытворил? Вот мерзавец!

— Что такое, — вскинулся Григорий Иванович.

— Представляешь, отправил Екатерине Ивановне, что живет напротив, доплатное письмо. Вроде бы от сына. А мальчик ее, сам знаешь, утонул в прошлом году. Ну, вскрыла конверт, а там гадости всякие. Плохо ей стало, потеряла сознание, а эти стервецы — Володька с дружками — посмеялись и ушли. И откуда такая бесчеловечность? Вся улица, как вулкан, сегодня. Хотят в милицию обращаться. И правильно. Давно пора.

Он встретил Куницу во дворе.

— Надо потолковать. Садись, — и показал на скамью.

Володька потоптался в нерешительности, насупился, но возражать не стал. Помолчали.

— Просил меня один человек поговорить с тобой.

Володька недоверчиво посмотрел на старшину:

— Кто же это?

— Да есть такой, который о тебе незаслуженно хорошо думает, а ты ни за что предал его.

— О чем вы? — Володька никогда никого не предавал.

— И все же защитить не смог, когда потребовалось. Разве это не предательство?

— Вы про Иру?

— Хорошая девушка, — не отвечая прямо на вопрос, сказал Григорий Иванович.

— Хорошая, — согласился Володька. — Только нельзя мне с ней.

— Это еще почему? Ах, дружки запрещают. Как же, под угрозой вольности ночных похождений. Да, все же Ира не знает, какой ты... фрукт. Как ты мог пасть так низко? Удивляюсь. Знал же, чем обернется «забава» с письмом для пережившей тяжелое горе женщины. Знал и сподличал все же.

Володька помрачнел и опустил голову:

— Я прошу... Прошу, Григорий Иванович, не надо Ире... В общем, я все понял. Поверьте, со скуки письмо придумали, ну и еще с дурости.

— Слышал я, ты когда-то мечтал на трубе научиться играть.

— Было... Давно только.

— Сейчас хотел бы на трубе?

— Да ну, поздно уже этим заниматься.

— А хотел бы?

— Само собой, да где же?

— Ладно, сделаем так: приходи ко мне. Будешь заниматься с моим сыном. Попробуешь. Но при условии: с компанией рвешь раз и навсегда.

— А как насчет Иры?.. Не скажете?

— Посмотрю на твое поведение...

Вечером в дверь квартиры Скляренко робко постучали. Открыл сам Григорий Иванович:

— Заходи. Хотя постой... Что за вид? Воротник рубашки оторван, волосы всклокочены, лицо в ссадинах. Опять подрался?

Куница потупился:

— Простите, Григорий Иванович. Последний раз. Пришлось тут одного стукнуть. Не мог иначе. По-другому его не проучишь. Он просто всякие гадости говорил. И про Иру. Не выдержал я...

Скляренко сокрушенно покачал головой:

— Звать-то как его?

— Вообще Толька. Черным его прозвали.

Весенний вечер наплывал на город, небо тускнело. Первые огни реклам зажигались на улицах. Мы шли неторопливо, потому что спешить было, собственно, некуда, рабочий день окончился. Впрочем, существуют профессии, в которых понятия «отдых», «личное время» очень и очень относительны. Я знаю, что Григорий Иванович в любую минуту может извиниться и, сославшись на обстоятельства, уйти снова на работу. В любое время, в любую погоду. Дома к его парадному мундиру приколот новенький орден Ленина. Однако не часто доводится облачаться в парадный мундир Григорию Ивановичу.

Мы заходим в универмаг, что кипит вечером людским приливом. Я — все внимание к прилавкам, старшина, замечаю, больше приглядывается к людям. У него тут знакомые, как, наверное, и во многих других местах. Он здоровается с продавцами, и ему улыбаются.

Идем дальше и на каждом шагу он обменивается приветствиями со знакомыми.

— Давайте, Григорий Иванович, договоримся, — иду я на маленький тактический прием. — Если с кем будете здороваться, то рассказывайте мне об этом человеке, хотя бы в нескольких словах.

Он улыбается:

— Согласен.

Навстречу парень. Косая сажень в плечах. Высоченный.

— Здравствуйте, товарищ старшина!

— Ну, вот тебе и первый рассказ. Познакомился с ним этак лет семь назад. И где, думаешь? На рынке спекулировал разными тряпками. Ну, раз предупредили, другой. Никакого эффекта. Решил — с другой стороны подходить нужно. Говорю ему как-то: «С твоей комплекцией в самый раз борьбой заниматься. Хочешь, помогу записаться в секцию?» Он недоверчиво посмотрел на меня: подумал, шучу, наверное. А какие могут быть шутки, если речь о спасении человека идет. Отправились мы с ним в спортивное общество. Записали моего протеже в секцию, назначили тренировки. Сейчас он, говорят, чуть ли не мастер спорта. А может, уже и мастер.

Григорий Иванович умолк на минуту и вдруг оживился снова:

— Ателье видишь? Закройщиком в нем некто Голиков. Интересно у него судьба сложилась...

Позвонил мне как-то начальник отделения уголовного розыска:

— Григорий Иванович, зайди-ка ко мне, разговор будет.

О чем пойдет речь, я догадывался. Конечно, поинтересуется, как идут дела у моего подопечного, не сорвался ли он и не придется ли мне краснеть за свое опрометчивое поручительство. Иду и думаю: а может, и действительно, что случилось с Голиковым — не выдержал, потянуло на старое ремесло. И все клятвы, обещания — это лишь так, отстали бы только. Неужели ошибся?

Начальник был немногословен. Но с каждой его фразой приходило облегчение. Значит, все в порядке.

— Так вот, Григорий Иванович, видно, Голиков на самом деле решил тебя не подводить. Оформился в ателье закройщиком. Женился. Ожидает прибавления в семействе. Говорят, отменный семьянин, женщины-соседки все его в пример своим мужьям ставят. Значит, не зря ты поверил парню. Молодец!

То, что не ошибся я в нем, Голиков доказал вскоре еще раз. Как-то по старой памяти заглянул он ко мне на минутку, поговорили, вспомнили мимолетом былое, но больше о новом речь шла: о житье-бытье, работе, службе. И распрощался было уже человек, как влетел в комнату оперуполномоченный из Железнодорожного района и бросил с ходу коротко:

— Кража!

А следом позвонил постовой милиционер и сообщил, что подозрительные люди с узлами расположились в сквере.

Собрались быстро. Уже нетерпеливо дрожал газик, когда Голиков придержал меня за локоть:

— Возьми, Григорий Иванович. Может, смогу помочь.

— Ну давай в машину.

План операции родился в пути. Подходить в форме рискованно. Почувствуют неладное, поднимутся, а вещи оставят. Скажут: не наши, ничего не знаем. Доказывай тогда. Вот где может пригодиться Голиков. Пусть спросит, кто такие, почему в поздний час сидят с узлами. Только бы он не переборщил по неопытности.

Дальше события развивались по-задуманному. Компания решила избавиться от назойливого, расшумевшегося гражданина и дружно поднялась со скамьи, захватив узлы...

И снова шумной вечерней улицей мы шагаем по городу мимо огней реклам, мимо окон домов. Откуда-то льется музыка, где-то назначаются свидания, куда-то спешат по своим делам горожане, а я все думаю, что рядом со мной идет человек, который к этому безмятежному спокойствию тысяч людей и их ничем не потревоженным труду и отдыху имеет самое непосредственное отношение. Потому что он, этот человек, которого Родина наградила орденом Ленина, стоит на страже спокойствия и порядка жителей своего города.

Э. БАРСУКОВ. ПИРАТ, СЛЕД!

Пытаясь перегрызть цепь, пес вставал на дыбы, в отчаянии кидался прочь от привязи, но ошейник мертвой хваткой сжимал горло. Тарахтело кольцо на тугой, точно струна, проволоке, усиливая панический ужас, внезапно овладевший им.

Вокруг полыхали отблески пожарищ, все ближе подкатывалась орудийная канонада. Страшные звуки надвигались отовсюду. И он судорожно метался из стороны в сторону. Затем поднял морду к небу и завыл. По-волчьи. В полный голос.

* * *

Начиналась метель. Под порывами ветра забилась поземка, зазвенели оборванные провода. Мглистое небо сдавило кварталы города свинцовой тяжестью. Ветер гудел в развалинах домов, откуда тянуло гарью и копотью, срывал со стен обрывки приказов бывшего коменданта генерал-майора Киттеля, отпечатанные на русском и немецком языках.

По мостовой громыхали краснозвездные «KB», двигалась мотопехота.

— Родимые! Соколики! — Женщины, обмотанные платками, кто в телогрейке, а кто в старых потрепанных пальтишках, выбегали навстречу солдатам.

...Федор глядел по сторонам и не узнавал родного города: от Ворошиловского проспекта до вокзала — почти ни одного уцелевшего здания. Скорбные руины на Пушкинской, Шаумяна, Буденновском проспекте.

Сухой снег колол щеки, забирался за воротник. Ванин не замечал холода.

А люди все бежали и бежали навстречу...

Прибывшие вместе с регулярными частями Советской Армии, сотрудники милиции начали наводить порядок на улицах. Патрульные группы прочесывали кварталы — нет ли где оставшихся гитлеровцев, диверсантов. За участковыми уполномоченными закреплялись зоны.

У входа в здание, где разместился горотдел, лейтенант сбил снег, налипший на сапоги, стряхнул его с теплого армейского полушубка. Едва переступил порог, услышал:

— Ванин, к начальнику отдела!

Федор вошел в тесный кабинет, большую часть которого хозяйственно занимала печурка-времянка с трубой, выведенной в окно. Рядом с картой продвижения войск, сплошь утыканной флажками, висела наскоро начерченная схема города.

— Товарищ майор, лейтенант Ванин...

— Одну минутку, присядьте.

Полный стареющий человек с необычайно живыми глазами указал на кресло рядом со столом. Василий Афанасьевич Кошелев (так звали начальника) внимательно слушал рассказ старшего оперуполномоченного о положении в городе. Виктор Дмитриевич Еленевич докладывал по-военному четко: по имеющимся данным, в Ростове, освобожденном от немцев, осело много накипи — не успевшие сбежать полицаи, уголовники, выпущенные из тюрем, притонщицы, промышлявшие во время оккупации своим «ходовым» товаром, спекулянты, барышничавшие на черном рынке...

Майор отпустил старшего оперуполномоченного и обратился к Ванину:

— Федор Кириллович, нужна ваша помощь. Поедемте со мной. Говорят, немцы пса хорошего бросили. Надо бы посмотреть.

— Слушаюсь!

Накинув поверх полушубка плотный брезентовый плащ, Ванин взял тяжелые рукавицы и вышел. Вскоре он вместе с Василием Афанасьевичем и его заместителем Павлом Яковлевичем Пешковым мчались на «виллисе» по направлению к Берберовке.

* * *

Было зябко и тоскливо. Пес поглубже упрятал нос в лапы и задремал.

Ему снилась блестящая черная машина, в которую он вскакивал, не дожидаясь приказа, кожаное сиденье у окна. Впереди садился хозяин — рослый и поджарый офицер гестапо, перед которым все вытягивались по стойке «смирно».

Пес и сам не раз оскаливал пасть при виде людей, бывших у хозяина в подчинении.

...Внезапно яркий свет фар надвинулся на него. Он вскочил, стряхнул с себя снег... Машина... У дома остановилась машина.

Пес завизжал от радости, запрыгал. Значит, все-таки хозяин вернулся за ним!

Хлопнула-дверца, скрипнула калитка, шаги... Но что это? Чужой? Он зарычал... Отступил назад и припал к земле. Кровь прилила к голове, шерсть стала дыбом.

— Ну зачем так? — ласково произнес рослый человек в плаще и постучал в закрытые ставни: — Есть кто дома?

За дверью зашлепали галоши. На пороге показалась Перепуганная женщина. Федор уже знал, что это жена бывшего полицая, ушедшего с гитлеровцами.

— Вот что, — сказал майор, — мы заберем у вас собаку. Как ее зовут?

— Та разве ж я знаю? — запричитала женщина. — Она ж немецкая. Офицера поставили у нас на жилье, он и привел кобеля. Нас близко к нему не подпускал. Слышала, все каким-то иностранцем его звал, а как, уже и не упомню.

— Пожалуйста, отстегните цепь и поводок передайте мне, — попросил Ванин.

Почувствовав свободу, пес бросился на человека в плаще. Но тот не испугался, не побежал, а только осадил его грозным «фу!» — что означало: немедленно прекратить безобразие.

Пес остановился, но не успокоился. Обнюхав незнакомца, он неожиданно снова метнулся к нему. У самого лица Ванина щелкнули клыки.

— Будь осторожен с этим фашистом, — в один голос предупредили Кошелев и Пешков, на всякий случай державшиеся поближе к выходу.

Многих собак повидал на своем веку Федор — хитрых и трусливых, злобных и коварных. Знал он, что воля человека подчиняла себе самое необузданное животное. И все-таки даже ему, опытному дрессировщику, было не по себе, когда злобные глаза овчарки уставились на него, а из горла вырвались приглушенные хрипы.

Ванин потянул за поводок, волоча упиравшуюся собаку. Но, приблизившись к машине, пес сам вскочил на заднее сиденье и занял место у окна.

Ванюша Клименко, невысокий коренастый крепыш, бросил руль и выскочил на дорогу, едва успев захлопнуть дверцу.

— Я не поеду, — обиженно бросил он, — эта скотина меня загрызет, а мне еще и пожить охота.

— Ладно, не трусь. — Проводник сел рядом...

Всю дорогу пес рычал. Федор успокаивал его тем же повелительным «фу!».

* * *

Его привезли в питомник. В разбитые боксы навалило снегу, пустые клетки с сохранившимися кличками бывших обитателей сиротливо хлопали дверцами. Некоторые из них наскоро залатали и здесь уже поселились овчарки Рено, Айрус и Джуля.

Завидев незнакомца, собаки исступленно залаяли. Джуля бросалась на клетку, хрипя и захлебываясь от злости, Рено и Айрус лязгали зубами. Собаки сразу возненавидели этого серого рослого кобеля с массивными лапами и с мордой, на которую будто бы нацепили черную маску.

А новичок тоже дрожал от ярости и готов был кинуться на врагов. Ванин едва удержал его.

Пса подвели к клетке и впустили в нее. Но в самый последний момент, когда новый хозяин уже хотел захлопнуть дверцу, он, изловчившись, рванул его за полу плаща...

* * *

На другой день рано утром Ванин был уже в питомнике. Из своей многолетней практики Федор знал, что стоит только потеряться, проявить неуверенность, собака сразу же это почувствует и тогда уже никакими силами не заставишь ее слушаться.

— Подожди, — сказал он, приближаясь к своему строптивому питомцу, — мы еще посмотрим, чья возьмет.

Пес, завидев его, медленно поднялся, потянулся и, взвизгнув, завилял хвостом. Но едва Федор подошел вплотную к клетке, он зарычал и бросился на решетку. Правда, не с таким остервенением, как вчера.

Ванин, как ни в чем не бывало, спокойно, взял поводок и жестом приказал: «Гулять»!

Упрямец радостно сорвался с места. Гулять он любил.

Они мирно шли по улице. Но стоило вернуться в питомник и все пошло по-прежнему: новичок вновь перестал признавать нового хозяина. С большим трудом Федор затолкал собаку в клетку. Пес решительно отказывался выполнять его команды. Когда проводник взял хлыст, овчарка оскалила зубы, и злобные огоньки снова заплясали в ее глазах.

Нет, сила здесь не поможет. Надо лаской.

— Ну будет, будет, — сказал Ванин миролюбиво, и поставил в клетку бачок с супом, густым, наваристым. Пес не притронулся к еде. Зато, улучив момент, в знак «благодарности» цапнул проводника за руку.

Павел Яковлевич Пешков, приехавший посмотреть на «трофей», рассердился:

— Бросьте канителиться. Ничего не выйдет. Человека трудно перевоспитать, а тут — собака. Пристрелить «фашиста» — и точка!

* * *

Пес демонстративно отказывался от еды, осунулся, шерсть грязными космами свисала со спины, а бока втянуло настолько, что резко обозначились ребра... И так — изо дня в день.

— Ну и дурак же ты, — сокрушался Федор, подвигая собаке бачок с едой, — разве можно так себя изводить? Посмотри на кого ты похож — кожа да кости...

Пес лежал, вытянувшись, и не открывал глаз.

— Как звать хоть тебя?

Никакого внимания.

— Акбар? Ральф? Рекс?

Полное равнодушие. А Ванин все подбирал и подбирал имена.

— Может быть, ты Джульбарс или Корсар? Ну что же ты молчишь? Ах ты, разбойник этакий, ах ты, пират...

При последнем слове пес вздрогнул, раскрыл глаза, навострил уши.

— Ах, так ты, значит, Пират? Ну вот мы и познакомились.

Федор почувствовал облегчение.

— Пират, Пират, — приговаривал Федор, чистя клетку и меняя воду в чашке.

Пес виновато скулил, вилял хвостом. На прощание даже разрешил себя погладить. И только под вечер, когда нового хозяина не было поблизости, он воровато огляделся, подошел к бачку с супом и начал жадно есть.

* * *

Но силы и нервы его не выдержали.

На следующее утро, когда Федор вместе с товарищами подошел к боксу, Пират шарахнулся в угол клетки. Шерсть стала дыбом, он оскаливал зубы, дрожал, в уголках его губ застыла пена. Отсутствующий затуманенный взгляд блуждал из стороны в сторону...

— Неужели бешенство?! Ванин — за врачом.

Ветеринар Серегин решительно вошел в клетку. Этот немолодой человек, избрав ветеринарию своей специальностью, никогда не раскаивался в принятом решении. Он любил свое дело и отдавал ему всего себя без остатка... Уверенно накладывал шины при переломе кости, делал уколы или ингаляцию, если кто из четвероногих пациентов умудрялся схватить воспаление легких или бронхит. Его ценили, к нему обращались за консультациями, у него учились.

Серегин распорядился: немедленно ввести овчарке бром.

— Невроз, — объяснил он. — Нужно дать нервной системе собаки успокоиться...

После дозы снотворного присмиревшего Пирата перенесли в утепленное помещение, и Ванин с ветеринаром начали попеременно дежурить возле него, кормить с ложки, поить молоком.

— Пей, пей, — приговаривал проводник, — ты уже совсем, дружище, решил сдаваться без боя...

Однажды Федор принес тазик с водой, щетку и гребенку и начал счищать с больного пыль и грязь. Пират не противился. Он лишь повизгивал, переставлял лапы, поеживался, вздрагивал. Наступал долгожданный перелом в его отношении к проводнику. Зато никого другого он не желал видеть. Когда старый и опытный инструктор Борис Михайлович Шмулович попробовал приласкать его, он ощетинился, как еж, а начальника питомника чуть было не порвал за то, что тот в повышенном тоне сделал Федору замечание. Да и сам Федор, ухаживая за собакой, замечал: нет-нет, да и вспыхнут в ее глазах прежние недобрые огоньки.

* * *

Прошел месяц. Теперь Пират воспринимал мир в его первозданной новизне. Молочное солнце, растворенное в белесом тумане, привлекло его внимание. Оно было похоже на смешного рыжего щенка... Косматый воробей шуркнул под крышу, стряхнув оттуда комочек снега. Обдало прозрачной изморозью. Это раззадорило Пирата. Он с наслаждением втянул в себя густой морозный воздух и залаял. Звонко. Радостно. Ему отозвались другие собаки.

Снег слепил глаза, переливался на свету, рассыпался на множество блесток. Пират жмурился...

Силы возвращались. Загустевшая шерсть приобретала прежний лоск. Он поднимался на лапы, которые пока еще плохо слушались его, и нетерпеливо поглядывал — не покажется ли проводник.

Федор не появлялся. Пират залаял громче, требовательнее... И это не помогло. Тогда он лег и с нетерпением стал поглядывать на асфальтированную дорожку.

И вдруг увидел Айруса и Рено. Их вели на поводках проводники прямо к воротам, где стояла служебная машина. Собаки своей нетерпеливостью и чрезмерным любопытством вызывали неудовольствие хозяев. Пока Айрус становился на дыбы, Рено успевал обнюхать каждый камешек.

Пират провожал их завистливым взглядом. Знакомое щемящее чувство подкатило к горлу, и он завыл.

Простор звал. Властно и требовательно. Так, наверно, небо зовет птицу, находящуюся в клетке.

Ванин долго не мог успокоить пса. Сочувственно трепал его за ухом, гладил по спине, разложил перед ним кусочки белого рафинада. Пират лакомство съел, но продолжал скулить.

— Лежи, лежи, — приговаривал Федор, — потерпи маленько.

Он надел на Пирата ошейник, взял в руки поводок и вывел из клетки.

Со здоровьем к Пирату возвращалась и прежняя строптивость, он снова никого не подпускал к себе, ел только из рук Ванина. На прогулку его без намордника не выводили.

Однажды, когда пес окончательно окреп, хозяин пришел к нему с невысоким пареньком в телогрейке. Брюки-галифе, заправленные в кирзовые сапоги, рыжее пламя чуба из-под блестящего козырька — все это придавало ему особо залихватский вид.

Пират, как всегда при виде посторонних, оскалил острые клыки, но паренек расхохотался:

— Ну и пантера!

Это был помощник Федора. Он должен был вместе с ним проверить данные собаки, помочь в передрессировке.

Каждый раз, когда парень появлялся в питомнике, Пират выходил из себя. Но однажды Федор надел на Пирата ошейник, и ему пришлось идти рядом по улице с рыжим парнем, которого он откровенно недолюбливал.

* * *

Мороз усиливался. На перекрестках женщины-регулировщицы,, пытаясь согреться, утрамбовывали валенками снег.

У магазина — очередь. Рядом пленные расчищали развалины дома.

Пират, который реагировал на малейшие шорохи, услышав немецкую речь, внезапно остановился и навострил уши. Один солдат, присвистнув, подозвал его, и он собрался было подбежать на зов, но вдруг посмотрел на хозяина и нерешительно остановился. Федор дернул за ремень, Пират нехотя побрел дальше.

Пришли в парк. Проводник отстегнул поводок. Пес радостно запрыгал вокруг, потом куда-то убежал. Долго не появлялся. Пришлось все время звать его. Раздосадованный Федор решил больше не отпускать от себя собаку. Но вот из-за деревьев показалась знакомая черная морда и круто взяла в сторону.

— Пират, ко мне!

Услышав свое имя, пес остановился, повел ушами — и, как ни в чем не бывало, опять нырнул куда-то.

— Я кому говорю, ко мне!

Пират опять уставился на проводника, не понимая, чего от него хотят. Наконец Ванину удалось поймать его за ошейник.

— Сидеть! — приказал он.

Но Пират продолжал стоять. Он жарко дышал, высунув язык, и виновато смотрел на проводника. Федор потянул поводок вверх и, свободной рукой надавливая на круп, отчетливо, по слогам произнес:

— Си-деть!

Пират подчинился не слову, а руке. Что ж удивляться — ведь он же совершенно не понимает русских команд.

Проверять реакцию собаки вряд ли стоило. Всем хорошо известен агрессивный характер немецкого пса, злобность, которой с лихвой хватило бы на нескольких овчарок.

А вот как ты, братец, ориентируешься на местности?

Помощник ушел прокладывать след. Ванин, немного погодя, заставил Пирата обнюхать отпечатки его сапог. Ободряемый проводником, пес пересек одну аллею, другую. След он взял правильно, но от перевозбуждения чуть было не натворил ошибок.

— Хорошо, хорошо, — успокаивал его Ванин.

Пират отыскал «преступника», с остервенением набросился на его старый, вывернутый наизнанку ватник, и стал раздирать в клочья.

— Хорошо, хорошо, — радовался Федор, давая разъяренному псу кусочек мяса.

— Молодец, — похвалил его и помощник.

Но чем дальше продолжались занятия, тем больше проводник убеждался в том, что возможности его собаки крайне ограничены. Кроме следовой работы, Пират не знал ничего. Он не умел производить выборку человека с вещью, обыскивать местность, совершенно не запоминал запахов.

Трудности только начинались. Пирата следовало всему учить заново, в то время как по возрасту собаки лучший период для дрессировки уже прошел.

* * *

С чего же начинать? Наверное, с немецкого.

Федор отправился к учителю, преподававшему иностранный язык в школе, и попросил перевести ему с русского на немецкий слова общеизвестных команд. Он аккуратно переписал их все в школьную тетрадку и начал заучивать одну за другой. Поначалу казалось странным: вместо «сидеть» произносить непривычное «зитцен», а «стоять» превращалось в «штеен».

На следующем занятии все это было проверено на Пирате.

— Иди ко мне! — подозвал он своего питомца.

Тот завилял хвостом и залаял.

— Комм цу мир, — повторил он по-немецки.

Пират тотчас же сорвался с места и подбежал к нему.

— Гут, гут, — похвалил Федор, давая псу кусочек мяса, а сам перевел по-русски: — Хорошо, хорошо!

Дело пошло на лад. Этот упрямец, к которому Федор успел привязаться, оказался на редкость способным и трудолюбивым учеником: он легко перемахивал через заборы, уверенно пробегал по буму. Федор, увлекая его, первым бросался преодолевать препятствия, учил выполнять сложные команды.

— Ди спур, Пират, — понукал он пса, когда помощник скрывался в чаще деревьев, и тут же добавлял по-русски: — След, Пират, след!

Проводник учил пса прорабатывать следы в условиях разной сложности, пробегал с ним не один километр пути. Он приучал его подниматься по тревоге в любое время дня и ночи, идти на тренировки в буран и ветер.

Пират привыкал к нелегкой службе: он уже не боялся выстрелов, не реагировал на проезжающие машины.

Как-то на занятия пришла группа молодых проводников. Все выстроились в шеренгу. В рукав телогрейки одного из них спрятали кусок материи, который Пирату следовало обнаружить.

Ванин дал собаке обнюхать лоскуток и приказал:

— Ищи! Зухе!

Пират неожиданно для всех злобно вцепился в одежду первого попавшего ему на глаза помощника. Подскочивший Федор с трудом разжал намертво сомкнувшиеся челюсти. Ни мясо, ни сахар не успокаивали собаку.

Раздались голоса:

— Сдурел, наверное!

— Пусть с ним работает тот, кому жизнь надоела.

— Фашистское отродье...

Что делать? Федор начал тренировать собаку сам. Он забрасывал в траву какой-нибудь предмет и требовал:

— Аппорт! — что означало: «Принеси!».

Пират тотчас же выполнял приказание. Но на вещь набрасывался с такой яростью, что от нее оставались одни лишь рваные кусочки.

Нужно было как-то притушить его злобу. И на следующий день Пират появился на занятии в наморднике.

— Аппорт! — произнес Федор, забрасывая далеко палку. Пират, который любил находить вещи, стремглав добежав до предмета, остановился. Взять палку мешал намордник. Подошедший Федор погладил пса:

— Молодец! — и поднял находку.

И так по многу раз. Проводник прятал вещи, Пират их находил. Когда освобожденный от намордника пес в первый раз принес Ванину прямо в руки носовой платок, Федор обрадовался, как ребенок.

Обучая овчарку, он призывал на помощь весь свой опыт. Выручала интуиция. Убедившись, что нужные навыки закрепились, проводник «вел» Пирата дальше. От простого к сложному.

Федор понял свою ошибку: нельзя было начинать обучение собаки выборке человека с вещью, не познакомив его прежде со всеми помощниками. Ведь для Пирата все они — чужие люди.

Ему еле удалось уговорить ребят собраться снова в парке. Молодые проводники честно признавались, что боятся этого бешеного пса. Ванин пообещал держать собаку в наморднике.

И вот снова в парке выстроилась шеренга. На Пирате — намордник. Ванин провел своего ученика по рядам, заставив обнюхать каждого. Когда убедился, что пес ведет, себя спокойно, он завернул в бушлат материю и сунул все это в руки своего помощника. Пират обнюхал лоскуток материи, обежал ряд и безошибочно ткнулся носом в бушлат.

— Сегодня совсем другое дело, — засмеялся один из молодых проводников, обращаясь к Пирату, — сегодня ты — друг, а в тот раз — вылитый гестаповец.

Потом все выстроились в шахматном порядке. И снова Пират нашел вещь. Вот так всегда: вначале — заторможенная реакция, а потом — первый ученик.

* * *

Пират не терпел на занятиях других собак. Он всегда был индивидуалистом.

Как-то во время очередной проработки следа он, не пробежав и десятка метров, внезапно остановился. За деревьями послышался лай. Пират зарычал и метнулся в сторону. Федор — за ним. Оказалось, в парк привели на тренировку молодых собак.

Пират подлетел к овчарке, которая была полегче, и сбил ее с ног. Проводник с трудом растащил в стороны хрипящий и визжащий клубок.

Пирата невозможно было успокоить. Он метался из стороны в сторону. Ни о каких занятиях в этот день уже не пришлось и думать: лающего и скулящего пса отвели в питомник.

Пришлось Федору перенести занятия в загородную рощу.

Здесь и нашел их как-то Павел Яковлевич Пешков. Майор вышел из машины и несколько минут наблюдал, как Пират, ободряемый Ваниным, вел обыск местности.

— Ну что ж, кажется, дела идут на лад, — улыбнулся Пешков, пожимая руку Федору.

— Как будто так, товарищ майор. Думаю скоро попробовать его в деле.

Пират внимательно наблюдал за Пешковым, лопоухо наклонив набок голову. Павел Яковлевич улыбнулся:

— Правильно. Надо смывать темное пятно с твоей собачьей биографии. Понял, друг?

Пес все также внимательно заглядывал Пешкову в глаза, словно отлично понимал, о чем идет речь.

— Да, да, друг. Теперь надо поработать на советских людей. Послужить им верой и правдой.

Внезапно лучики морщин у глаз майора исчезли. Обращаясь к Ванину, он сказал:

— В последнее время участились случаи разбойных нападений на жителей города, по-прежнему много квартирных краж. Не исключено, что это находится в непосредственной связи с появлением в городе группы опасных рецидивистов. Нам очень нужен ваш Пират, Федор Кириллович.

...И снова полигон. Занятия, занятия. До изнеможения. Ванин не щадил ни себя, ни Пирата. Но вместе с тем появилось то, что спортсмены называют «вторым дыханием». Федор вдруг почувствовал, что Пират понимает его с полуслова. По неуловимому движению. По мгновенно брошенному взгляду.

* * *

Случилось так, что в дело они попали значительно быстрее, чем предполагал Ванин. Однажды, когда он возвращался с Пиратом в питомник, около него внезапно остановилась милицейская полуторка с фургончиком. Федор Болотников с перекошенным от волнения лицом прокричал:

— Только что дружка твоего... Володьку Легова... убили. Недалеко отсюда.

У Федора потемнело в глазах.

— Пират, ко мне! — прошептал он и перемахнул через борт кузова, где уже сидели оперативные работники. Следом за ним в машину влетел Пират.

Володьку убили... Сколько Федор ни повторял это страшное слово, оно не укладывалось в сознании. Просто невозможно было представить мертвым никогда не унывающего Володьку. В каких только переплетах не был этот человек — ему всегда везло. О смелости старшего оперуполномоченного ходили легенды. Умелый самбист, он один мог обезоружить нескольких бандитов.

Работники милиции жили на казарменном положении. Бывало, после бессонных ночей едва удастся добраться до кровати — тревога! Подъем!

Володька, всегда подтянутый, чисто выбритый, готовый выполнить любое задание, балагурил больше всех. Улыбка не сходила с его лица. Как будто не было трех суток засады, напряжения и нервов. И откуда только бралась у него энергия? В это утро он выходил с товарищами из горотдела после дежурства. Валил снег. Слепило глаза-Работники милиции только собрались переходить дорогу, как со стороны Пушкинской раздались крик и шум, топот ног. Все разом выхватили оружие и ринулись туда.

Навстречу бежал пожилой мужчина, за ним — трое парней.

— Помогите, — кричал мужчина, — грабят!

Грабители, завидев работников милиции, мигом свернули в переулок. Володька успел их разглядеть: на одном — солдатская шинель, на другом кожанка, на третьем — армейский полушубок. Легов бегом к управлению, сел в дежурную машину — и в погоню.

На углу Братского и Энгельса он увидел всех троих. Они о чем-то переговаривались. Владимир попросил шофера притормозить, соскочил на землю и — к бандитам:

— А ну, давай-ка сюда, архаровцы!

В тот же миг низкорослый выхватил из кармана шинели «парабеллум» и выстрелил в широкую Володькину грудь.

* * *

Легов лежал, распластавшись ка мостовой. Снег, потемневший от крови, все еще продолжал, дымиться. Группа экспертов уже принялась за дело. Со всех сторон сбегались люди. Милиционеры зорко следили за тем, чтобы никто не переходил строго очерченную линию.

Кто-то заплакал... Федора тоже душили слезы. Но нужно было взять себя в руки. Сейчас он не имел права на слабость.

Время не ждало... Секунды набегали на секунды, вытягивались в долгие минуты. Откуда лучше применить собаку? Даже сразу и не сообразишь. И вдруг прямо на углу — отпечатки сапог.

— Пират! — подозвал Федор собаку и заставил обнюхать вмятины. — След!

И Пират пошел... Сначала он круто взял влево, затем, петляя из стороны в сторону, пересек мостовую. Он вел проводника уверенно, правильно дифференцируя запахи.

Никогда еще Федор не верил в Пирата так, как сейчас.

— Хорошо, хорошо! — приободрял он его.

Пес устремился к вокзалу... Минуя зал ожидания, вышел на перрон, затем пересек платформу, первый, второй, третий путь... Федор еле поспевал за ним.

На четвертом пути вытянулся состав. Толпы провожающих и отъезжающих обступили вагоны. Проводники проверяли билеты. Сновали носильщики, обвешанные рюкзаками и чемоданами.

Ударил колокол. Через полминуты — отправление.

Пират, резкий и напружиненный, рвался сквозь толпу. Люди расступались, шарахались в стороны.

— Вы с ума сошли, — раздался негодующий голос, — тут женщины, дети. Не хватало, чтобы эта тварь их перекусала.

— Отойдите в сторонку, граждане, — просил Федор, — дайте пройти.

Пират влетел по ступенькам в девятый вагон мимо проводницы. Кто-то закричал, кто-то едва успел забежать в купе.

Двумя прыжками собака очутилась у одной из дверей, царапнула ее лапами. Федор рванул ручку на себя.

Трое подвыпивших парней укладывали вещи.

— Руки вверх! — крикнул Федор, еле сдерживая хрипевшего от злости Пирата. — Ни с места!

От неожиданности преступники остолбенели. Только рука долговязого в кожанке юркнула в карман. Не успел Федор понять, в чем дело, а Пират уже висел на загривке долговязого, перехватывая его горло стальными челюстями.

Пистолет, так и не успевший выстрелить, выпал из рук бандита. Исход дела решили какие-то доли секунды.

Федор вынул из кармана низкорослого «парабеллум», у третьего бандита с хищным оскалом и ястребиным носом изъял финку и кастет...

А поезд все набирал и набирал скорость. Стонал долговязый, обхватив руками голову, двое его дружков сидели, не шевелясь, со страхом глядя на собаку.

Пират улегся у дверей. Он не спускал с преступников настороженных глаз. Стоило кому-нибудь из них шевельнуться, как он тотчас же вскакивал и начинал рычать. Встающая дыбом шерсть и диковатые огоньки в глазах не предвещали ничего хорошего.

В Батайске преступников высадили и доставили в отделение милиции.

* * *

Так началась его служба. Беспокойная, требующая выносливости и безупречной выучки. Пират работал без устали. Федор, по нескольку раз в день выезжающий на задания, мог целиком положиться на него. Какими бы запутанными ни были следы, на какие бы уловки ни шли преступники — посыпали дорогу табаком или ядохимикатами, уносились на лошадях или машинах — Пирата невозможно было обмануть. Огромный и взъерошенный, он всегда появлялся неожиданно в самых укромных местах, где скрывались воры и грабители, наводя на них ужас...

Пошли на убыль тягучие зимние вечера. Мягкое дуновение ветра разбудило весеннюю капель. Жизнь постепенно налаживалась. Начинали работу учреждения, восстанавливались и входили в строй фабрики и заводы.

Но время, все еще по-военному напряженное, давало о себе знать. Ростовчане не снимали с окон штор — боялись нарушить светомаскировку, по-прежнему выстраивались очереди у магазинов. Ни на минуту не стихая, бурлил и клокотал черный рынок. Здесь можно было купить у спекулянтов буханку хлеба за двести рублей, приобрести зажигалку и тюбики сахарина, перешитый из немецкого френча пиджак и отрез на костюм.

Как-то появились на рынке странные «продавцы». Они подходили к женщинам и, прикрывая полою огромные свертки, спрашивали, не нужно ли мясо. По дешевке — сто рублей килограмм. Взгляды их беспокойно шарили по сторонам: нет ли поблизости милиционера?

А через несколько дней в областное управление милиции поступили тревожные сигналы: в ряде районов области совершены нападения на колхозные и совхозные стада. Неизвестные подбирались к фермам, сбивали с дверей засовы, выгоняли в степь коров, забивали их, освежевывали туши и увозили в неизвестном направлении...

Возглавить операцию поручили заместителю начальника уголовного розыска Павлу Яковлевичу Пешкову. После долгих и нелегких поисков ему удалось напасть на след. По полученным данным, преступники останавливались в доме на Чкаловском поселке. За этим домом и было решено вести наблюдение.

В засаду вместе с Пешковым отправились сотрудники райотдела милиции, старший уполномоченный уголовного розыска Виктор Дмитриевич Еленевич и Ванин с собакой.

...Ночь выдалась темная и пронизывающе холодная. Снег у обочин дорог покрылся коркой, матово отсвечивали заледенелые лужи. Дневная оттепель сменилась резким похолоданием.

Из балки хорошо видны примостившиеся у дороги дома.

Прошел час, второй, третий. Ни звука. Пират, подавшийся вперед, также не сводит глаз с дома. Он напряжен, готов рвануться по первому знаку.

Ярче сияют, переливаясь, звезды-льдинки. Кому-то хочется курить. Павел Яковлевич укоризненно качает головой.

Уныло перебирает ветер мертвые стебли бурьяна, где-то со сна забрехала собака — Пират навострил уши.

Стрелки часов показывают далеко за полночь. Лай собаки усиливается. И вот... К дому приближается грузовая машина. Кузов закрыт брезентом. Трое мужчин в плащах-капюшонах соскакивают на землю и открывают борта. Шофер приглушает мотор и, подойдя к дому, трижды, с небольшими интервалами, стучит в окно. Дверь приотворяется, на пороге появляется хозяин.

— Давай, подсоби нам... Надо до рассвета успеть поставить машину в гараж.

С кузова поспешно сдернули брезент и стали стаскивать телячьи туши. Одну, другую... Хозяин помогал.

— Пора, — сказал Пешков, обернувшись к Ванину.

— Фасс! — чуть слышно отдал команду Федор.

Пират взвился и через несколько секунд один из преступников, сбитый с ног, катался по земле. Другие бросились врассыпную, но были тут же схвачены работниками милиции.

Исчез только хозяин. Кинулись в дом — нет его.

А тот в это время спускал с цепи огромного волкодава. Хрипя от злости, вздрагивая от нетерпения, рослый кобель сорвался с места и врезался в толпу. Сильной грудью он сбил наземь Пирата и рванул его за бок.

Все это оказалось неожиданным. Пират отпрянул назад, присел на задние лапы, увернулся. Перехватив очередной прыжок, он щелкнул челюстями. Волкодав кубарем отлетел в сторону. Не давая подняться, Пират мертвой хваткой впился ему в горло. Кобель заметался, но Пират все сжимал и сжимал челюсти. Знакомое чувство ненависти к собакам переполняло Пирата. Ванин с трудом оттащил его от издыхающего пса. Всклокоченный, с кровоточащей раной в боку, которую он еще не успел зализать, Пират метнулся за угол дома.

Хозяин далеко не ушел. Его задержали за ближайшим двором.

Грабителей увезли. Пират лежал на земле, тяжело дыша...

— Ты хорошо поработал, — сказал ему Пешков и положил перед ним кусок мяса. — Ешь, ты заслужил его.

* * *

Ванин спал по три-четыре часа в сутки.

С помощью его Пирата была обезврежена банда во главе с вожаком, носившим странную кличку — «На лбу». Состоявшая из бывших уголовников, она принесла много бед советским людям.

Благодаря Пирату сотрудники уголовного розыска смогли навсегда покончить с опасным притоном на Морской улице, где пользовались пристанищем многие убийцы и налетчики. Притон содержали известные всему кварталу слепые супруги Вороновы, на вид люди тихие и приветливые.

Послужной список Пирата рос. О нем писали в газетах, говорили на улицах.

Как-то шел Ванин в управление, а у водопроводной колонки — женщины. Стоят, переговариваются.

— Жулики только собрались делить добычу — а тут откуда ни возьмись эта собака, — рассказывала «очевидица», — морда, как у черта, не лапы, а лапищи... Одним словом, волкодав... Гавкнул — так у тех от страха язык отнялся.

Федор улыбнулся. Рассказ «очевидицы» был слишком далек от истины.

Несколько дней назад на квартиру рабочей швейной фабрики Е. Н. Фролушкиной был совершен вооруженный налет. Пират тщательно обнюхивал полы. Нервничал, вместе с ним нервничал и Ванин. Еще бы: вещественных доказательств никаких, а следы затоптаны. Пойди теперь, разберись, какие из них принадлежат потерпевшим, какие соседям, какие преступникам.

Федор начал просматривать квартиру сантиметр за сантиметром.

— Пират, след! — Рука Ванина указала на пол возле шифоньера.

Пират тщательно обнюхал доски и, не обращая ни на кого внимания, уверенно направился к двери.

На улице Федор не сводил с него глаз. Пес шел то останавливаясь, то возвращаясь назад.

«След большой давности, — размышлял Ванин, — собака с трудом дифференцирует его». По поведению Пирата он определял сложность этого следа, его направление, углы пересечений. А тут еще, как назло, промчалась машина, обдав их синим облаком газа, прогромыхала телега.

Резкие запахи сбивали собаку с толку. Пират остановился.

— След, Пират, след! — раздалась ободряющая команда.

Собака понимающе оглянулась на проводника и ускорила темп.

Перешли на другую сторону — пес повеселел: видимо, здесь было меньше народу.

Пират свернул на Филимоновскую, затем вернулся к углу, проверил след и, убедившись в его правильности, опять оглянулся на проводника.

— Хорошо, хорошо! — успокаивал его Федор.

Пес снова остановился — след прервался, запах исчез.

Вот и ворота, за которыми скрывался просторный двор. Пират обнюхал землю и мордой открыл калитку.

Во дворе он почувствовал себя увереннее, подбежал к одной из квартир и облаял дверь. Ванин толкнул ее плечом, и все сопровождающие его работники милиции разом вошли в комнату.

Пират, поочередно обнюхав старуху, стоящую посреди комнаты, подростка, сидевшего на сундуке, отбежал в сторону.

— Товарищ Азин, — обратился Ванин к находящемуся здесь начальнику райотдела милиции, — среди присутствующих преступника нет. Я ручаюсь.

— Ну что ж, я верю вашему Пирату. Видел, как он шел по следу, — ответил Азин.

— Вы кто будете? — спросил он старуху.

А кивнула головой на подростка:

— Мать я его. Погореловы мы...

Хозяйка волновалась. Видно было, что неожиданный приход милиции обеспокоил ее. При разговоре она то и дело отводила взгляд в сторону.

— Чем занимается ваш сын? — продолжал интересоваться Азин, — учится, работает?

— Нигде Славка не работает сейчас. Болеет он...

Тут взгляд ее остановился на собаке. Пират потянулся к ней... Старуха отшатнулась.

— Ничего, не бойтесь, эта собака не тронет без нужды, — успокоил ее Ванин.

А Азин все присматривался и присматривался к подростку, который по-прежнему, сохраняя спокойствие, сидел на сундуке.

— Кто у вас во дворе живет? — спросили женщину.

Та будто ожила, посветлела и охотно начала объяснять, что во дворе живут двое демобилизованных. Сегодня они куда-то уехали.

— Зайдите к ним, детки, обязательно зайдите, — советовала она.

Происшедшая с ней перемена всем бросилась в глаза. Когда, распростившись с хозяевами, работники милиции вышли во двор, Азин, обращаясь к Ванину, сказал:

— Идти к демобилизованным нам нечего. Искать надо здесь уже потому, что старуха, вероятно, пыталась направить нас по ложному следу.

Пират шел на поводке в ногу с Ваниным. Начальник райотдела о чем-то сосредоточенно думал.

— Ну что ж, — сказал он Федору, — ваш пес свое дело сделал, остальное доработаем мы.

...Через несколько дней Азин позвонил Федору:

— Все в порядке. Личности грабителей установлены. Арестовано шесть человек. У них обнаружено огнестрельное оружие. Нужно твоего Пирата премировать — он нам очень помог...

И, помолчав, добавил:

— А между прочим, наводчиком бандитов оказался тот самый подросток. Сын старухи.

* * *

Слава Пирата росла. Все больше и больше раскрытых преступлений записывалось на его счет. Его хорошо знали и боялись бандиты, его любили работники милиции. Он стал служебно-розыскным псом союзного значения. По приказу Москвы Федор выезжал с ним на важнейшие операции в разные уголки страны.

Двенадцать лет прослужил Пират верой и правдой в уголовном розыске. Его привязанность к Ванину удивляла даже бывалых собаководов. Когда однажды Федор уехал на некоторое время в служебную командировку, Пират заболел от тоски...

* * *

...Проходили годы. У Федора Кирилловича появились новые собаки. Сильные, выносливые, с хорошей реакцией. Они легко поддавались обучению. Много времени отнимала у него и работа с молодыми проводниками.

Бывает, у заместителя начальника школы милиции МВД СССР выдадутся свободные минуты, окружит Федора молодежь, попросит рассказать о напряженной и захватывающей работе в уголовном розыске. И он рассказывает им о Пирате.

В. КИРИЧЕНКО. ОТЦОВСКИМ ПУТЕМ.

Всеволод Обоймов открыл знакомую дверь. Его уже ждала Валентина Михайловна Шевцова — старший инспектор детской комнаты города Гуково. Кроме нее, в помещении находился пожилой болезненного вида мужчина.

— Знакомьтесь, Всеволод Иванович, — сказала Шевцова, — это отец Мити Залужного. Того самого...

Всеволод поздоровался, внимательно поглядел на мужчину:

— Правильно сделали, что пришли. Давно бы пора.

— Оно, конечно, так, товарищ лейтенант. Да все как-то совестно было на родного сына в милицию жаловаться...

Опустив голову, мужчина нервно теребил в руках кепку.

— Успокойтесь, Дмитрий Семенович, — сказала Шевцова, — рассказывайте.

— Не знаю, что и говорить. Ничего не могу поделать с ним. Уже месяц, как бросил школу, водится с подозрительными дружками, случается, приходит выпивши. Несколько раз из дому убегал. А ведь ему и пятнадцати еще нет. Ума не приложу, что с ним делать.

— Мне бы надо поговорить с Митей, — раздумчиво сказал лейтенант.

— Это пожалуйста. Хоть сейчас. Он как раз дома.

— Что ж, пойдемте сейчас.

И вот по улицам шахтерского города идут двое: высокий плечистый офицер милиции и старый угнетенный горем человек.

— Пришли, товарищ лейтенант.

Всеволод вслед за хозяином переступил порог. В небольшой опрятной комнате тишина.

— А где же Митя?

— Спит, наверное. Вчера домой поздно пришел.

Дмитрий Семенович прошел в спальню:

— Вставай, к тебе пришли.

Скрипнула пружина кровати, послышался недовольный мальчишеский голос:

— Надо было будить! Тут такой сон приснился!

В переднюю, позевывая, потягиваясь, вошел светловолосый подросток в майке и трусах. Увидев человека в милицейской форме, он сразу насторожился.

— Здравствуй, Митя, — шагнул к парнишке Всеволод. — Узнаешь?

— Узнаю, — буркнул тот, — бывал уже у вас.

— Так что же тебе снилось?

Паренек оживился:

— Стою я на палубе корабля, а кругом волны, как горы. А мне хоть бы что!

— Ладно, хватит, — оборвал сына Дмитрий Семенович, — думаешь, интересно товарищу лейтенанту про твои сны слушать?

— Нет, почему же, — улыбнулся лейтенант, — я и сам море люблю. Сон действительно интересный.

Но паренек насупился, замолчал.

— Знаешь, что, Митя, — сказал Всеволод, — давай поговорим по-серьезному.

— Не надо! Я все равно опять убегу.

— Куда?

— Куда-нибудь... Хоть юнгой.

— Э-э, брат, теперь ведь не те времена, что были при Жюле Верне. Юнга и тот должен хоть восьмилетку за плечами иметь.

— Все равно убегу!

Лейтенант подошел к нахохлившемуся пареньку, легонько хлопнул его по плечу:

— Эх, Митя-Митя... Как ты не поймешь, что мы тебе только добра желаем?.. Ну, ладно... Приходи-ка завтра ко мне на работу. Жду тебя к десяти утра. Договорились?

— Не знаю!

— Буду ждать тебя. До свидания!

На улицах властвовала весна. Апрельский ветерок раскачивал ветви акаций, нес с собой пряный запах набухших почек. Весело щебетали воробьи. Солнце щедро сыпало на город золотые пучки лучей. Что и говорить, отличная погодка, вот только настроение... Неспокойно было на сердце у Всеволода: придет завтра Митя или нет?

Лейтенант огляделся по сторонам. На голубом фоне небосвода четко вырисовывались конусообразные, похожие на египетские пирамиды терриконы. Уходили ввысь серые башни копров. Издалека доносился гул подъемной машины, подававшей на-гора вагонетки с углем. Знакомая, привычная картина.

А три года назад все здесь было ново для парня, недавно надевшего синюю шинель. С комсомольской путевкой пришел он в милицию. До этого несколько лет работал прессовщиком на ростовском заводе «Красный Аксай», был начальником штаба народной дружины красноаксайцев. А потом — стажировка, месяцы напряженной учебы и наконец — погоны младшего лейтенанта.

Направили Всеволода на работу в Гуковский городской уголовный розыск. Надо ли говорить, сколько тревожных дней и ночей выпало на долю начинающего оперуполномоченного. Были и погони, и схватки с вооруженными бандитами, и часы мучительных размышлений над загадками нераскрытого еще преступления.

Всеволод сумел с первых дней войти в напряженный ритм своей нелегкой, но такой нужной людям работы. Вскоре о нем стали с уважением говорить товарищи. За раскрытие особо опасных преступлений младший лейтенант Обоймов награждался почетными грамотами Областного управления внутренних дел и ценными подарками.

В 1964 году ему присвоили звание лейтенанта и поручили возглавить группу по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних...

Обо всем этом вспомнилось Всеволоду апрельским утром, когда он возвращался от Залужных в горотдел милиции. Он ловил себя на мысли: «Что труднее — бороться с закоренелыми преступниками или возвращать хулиганистых подростков на правильный путь?» На этот вопрос ответить было не так-то просто.

Вернувшись в свой скромный служебный кабинет, Всеволод углубился в неотложные дела. Перелистал несколько папок, просмотрел десятки документов, за каждым из которых стоял живой человек.

Привычный деловой ритм, как всегда, захватил его. И только вечером, возвращаясь с работы, он опять вспомнил: «Придет или не придет завтра Митя?».

Дома Всеволод поделился сомнениями с женой. Лиля, привыкшая понимать мужа с полуслова, сказала:

— Если не придет завтра, не огорчайся. Судя по твоему рассказу, паренек не такой уж плохой. Я уверена, что в конце концов он одумается. С твоей, конечно, помощью. Глаз с него спускать нельзя.

Удивительно все-таки, как много значат слова ободрения, услышанные от близкого человека! И как это здорово, когда жена — настоящий твой друг и помощник. «Боевая подруга» — так с гордостью называет Лилю Всеволод. В областной газете «Молот» как-то сообщалось, что офицер милиции Обоймов с помощью своей жены задержал опасного преступника. Начальник Областного управления внутренних дел наградил именными часами Всеволода и такими же часами Лилю...

...Быстро пролетел вечер. Всеволод с женой побывал в кино. Прошлись потом по городскому парку, любовались весенней луной, застрявшей в ветвях развесистой акации. Вернулись домой поздно, но Всеволод успел еще прочесть вслух главу из нового романа (у Обоймовых — неплохая домашняя библиотека). Он читал, а Лиля слушала, взобравшись с ногами на диван.

А когда собирались ложиться спать, Всеволод опять подумал: «Придет или нет?».

Он не пришел... Напрасно Всеволод поглядывал утром на часы, подходил к окну кабинета...

В полдень лейтенант Обоймов решил навестить Залужных, Дверь открыл хмурый Дмитрий Семенович.

— Здравствуйте. Митя дома?

— Нет его. Опять сбежал.

— Да что вы!.. А вы уверены?

— Конечно. Вот и записку оставил.

Всеволод взял лист, вырванный из тетради. Нетвердым школьным почерком было выведено:

«Я подался к морю. Не ищите».

И все. Ни числа, ни подписи.

Помолчали. Дмитрий Семенович предложил Обоймову стул и сам сел рядом.

— Вы мне, товарищ лейтенант, объясните: почему это у одних хорошие дети вырастают, а у других плохие? Мы с женой вроде люди работящие, жизнью не избалованные. Я, к примеру, сейчас на пенсии. А до этого, почитай, лет тридцать в печниках ходил. Так с чего ж это наш Митя по кривой дорожке пошел?

— Вы не обижайтесь, Дмитрий Семенович, но в таких случаях чаще всего бывают виноваты родители.

— Как так! Поили его, кормили, одевали. По воскресеньям на кино и мороженое давали. Чего еще пацану надо?

— Много надо. Вы с Митей часто по душам говорили? Его учебой интересовались? С кем он дружил, знали?

— Некогда было. Я деньги на семью зарабатывал.

— А жена?

— У нее свои заботы. Убрать, постирать, приготовить...

— Вот-вот. Недосуг было сына воспитывать. Ну да уж ладно. Теперь не охать надо, а дело поправлять. Еще не все потеряно...

Задумавшись, Всеволод шел по улице. В душе его боролись два чувства. Было жаль родителей Мити, и досада на них брала...

..Прошел день, другой. Через неделю Митя Залужный вновь предстал перед лейтенантом Обоймовым. Похудевший, осунувшийся беглец переминался с ноги на ногу и упрямо не хотел отвечать на вопросы.

В детской комнате, кроме Обоймова, за столом сидела Шевцова. Она укоризненно посматривала на строптивого подростка.

— Почему ты молчишь, Митя? — спросил Всеволод. — Расскажи где был, что видел?

— Зачем вы меня назад привезли? — не выдержал Митя. — Я бы в Одессе моряком стал!

— Эх ты, пятнадцатилетний капитан, — улыбнулся Обоймов. — На море знаешь, какая дисциплина нужна! А ты даже на суше в руки себя взять не можешь.

— Что вы ко мне привязались?! — выпалил Митя. — Надоело одно и то же слушать!

Шевцова сокрушенно покачала головой:

— И не стыдно грубить? Придется, видно, тебя в колонию отправить.

Услышав это, паренек сразу присмирел. На лице его появилось растерянное выражение. Не ожидал, видно, что так может обернуться дело.

— Ты, Залужный, останешься пока здесь, — строго сказала Шевцова, — а мы к начальнику пойдем. Как он решит, так с тобой и поступим...

Начальник горотдела майор Новиков внимательно выслушал старшего инспектора детской комнаты.

— Все воспитательные меры мы исчерпали, — сделала вывод Шевцова, — как ни печально, а придется, видно, ходатайствовать перед комиссией по делам несовершеннолетних об отправке Залужного в колонию.

— А ваше мнение? — обратился Новиков к Обоймову.

— Я думаю, товарищ майор, стоит еще попытаться исправить паренька. Отпустите Залужного домой, под мою ответственность.

Майор одобрительно взглянул на Обоймова:

— Дело говорите, товарищ лейтенант. Пусть будет по-вашему. Но если ваш подопечный опять в бега пустится, тогда уж колонии ему не миновать.

Возвращаясь от начальника, Шевцова остановила Обоймова:

— Всего два слова, Всеволод Иванович. Я буду рада, если вы добьетесь своего...

Митя с тревогой посмотрел на Обоймова, когда тот вернулся в детскую комнату. В глазах паренька застыл немой вопрос.

— Не захотел ты меня слушать, Митя, — сказал Всеволод, — и чуть в колонию не угодил. Разве можно так вести себя?

— А что же еще делать, когда все ругают меня, когда мне никто больше не верит?!

— Я тебе верю. А сейчас иди домой и успокой родителей...

Прошла ночь, наступило утро и Всеволод постучался в квартиру Залужных. На этот раз дверь открыла Митина мать.

— Разрешите?

— Пожалуйста, товарищ лейтенант. Проходите.

Митя, умытый и причесанный, подошел к Обоймову.

— Вот это другое дело, — одобрил Всеволод. — Собирайся, пойдешь со мной.

— Куда? Что, передумали?

— Нет. Пойдешь ко мне домой, в гости тебя зову.

Мать и отец недоуменно переглянулись. А на лице Мити настороженность сменилась любопытством.

— Сейчас, товарищ лейтенант, я быстро оденусь!

— Можешь называть меня по имени-отчеству...

Дома их радушно встретила Лилия Евгеньевна. Познакомились, разговорились, выпили чаю с домашним печеньем.

— Знаешь что, Митя, — сказал Всеволод, — давай-ка я тебе нашу библиотеку покажу.

Подошли к вместительному стеллажу.

— Сними с полки вот эту, — указал Всеволод, — такая книга — клад для будущего морехода.

Митя поспешил взять в руки увесистый том в голубом коленкоровом переплете. На обложке золотом сверкали слова: «Краткий словарь морских терминов».

— Ух, здорово! Вот это книга!

— Возьми ее почитать.

— Можно? Спасибо, Всеволод Иванович!

— Не за что. Осилишь эту — получишь другую. У меня есть еще несколько сборников морских рассказов. Как раз для тебя.

А потом Всеволод долго беседовал с Митей. О чем? О море и моряках, о смелых и честных людях. Осторожно Всеволод выведывал у Мити то, о чем паренек не хотел говорить вчера в детской комнате.

Оказывается, Митина «одесская жизнь» была отнюдь не сладкой. Ночевал сначала на вокзале, а когда заприметили милиционеры, спал ночами на берегу под старыми шаландами. Хуже было с едой. Просить не позволяла гордость, воровать не решался. Пять рублей, с которыми Митя отправился в дальнее путешествие, быстро растаяли. Тогда стал подносить чемоданы пассажирам в морском порту. Платили не густо, но на хлеб хватало. Однако первая же попытка устроиться юнгой оказалась и последней. Митю отправили в детприемник, а оттуда привезли в Гуково...

«Будет, обязательно будет из парня толк», — повторял про себя Всеволод, слушая Митю.

...Но прошло несколько дней и Митя опять сорвался. Уже было все оговорено: он вернется в школу, будет наверстывать упущенное. Так нет же! Встретили Митю старые дружки, посоветовали ему «плюнуть на все», вином угостили. Еле приплелся домой. Мать — в слезы, у отца — сердечный приступ.

Узнал об этом Обоймов от самого Дмитрия Семеновича Залужного. Узнал и расстроился. А потом сказал себе: «Надо этих «дружков» выявить и взяться за них». Поговорил Всеволод кое с кем, побывал кое-где и вот уже у него в записной книжке — фамилии и адреса двух великовозрастных шалопаев. Вызвали обоих в милицию. Лейтенант Обоймов предупредил:

— Если не отстанете от Мити Залужного, пеняйте на себя. Не поможет и то, что вы на работу недавно устроились. Я ведь знаю, что вы зарплату пропиваете, родителям ни копейки не даете. Знаю, что вы с темными личностями якшаетесь... Вам все ясно?..

Еще бы не ясно! Оба кое-что слыхали о лейтенанте Обоймове. От такого спуску ждать не приходилось... Короче говоря, «дружки» после визита в милицию за версту стали обходить Митю, да и сами заметно присмирели.

...Всеволод навестил Залужных. Не стал лейтенант читать Мите мораль, только сказал:

— Еще раз напьешься — меня подведешь. Я ведь за тебя перед начальником поручился.

Паренек покраснел до ушей:

— Вы ко мне как к человеку, а я... Простите, Всеволод Иванович, больше... Больше никогда не буду к вину прикасаться. Да и не люблю я его. Пил, чтобы товарищи не подсмеивались.

— Что ж, поверю и на этот раз. А про тех товарищей забудь. Они не товарищи, а недруги твои...

И вот, с новеньким портфелем в руках пошел Митя Залужный в школу. Нелегко ему пришлось. Отстал от одноклассников, отвык от учебы. Но паренек твердо держал слово. Несмотря на то что до конца занятий оставалось совсем мало времени, Митя добился своего. Хоть на «троечках», а все-таки перебрался из седьмого класса в восьмой.

Конец учебного года отметили торжественно в квартире Обоймовых. Лилия Евгеньевна приготовила немало вкусных вещей, а Всеволод собственноручно по своему рецепту заварил чай. Митя, сияющий, как именинник, сидел за столом и рассказывал, рассказывал:

— По физике я совсем было захромал, да Костя-дружок помог. А по геометрии Вася со мной вечерами занимался...

Потекла хорошая, дружеская беседа. Разговорились о литературе, об искусстве. Выяснилось, что Митя, кроме моря, любит музыку, особенно эстрадную.

— Утесова, Магомаева, Трошина я бы никогда слушать не устал, — сказал Митя. — Задушевно поют.

«Надо запомнить и это, на всякий случай», — подумал Всеволод.

А потом он вместе с Митей пошел к нему домой. Поздравил родителей, похвалил их сына. Надо было видеть, какой радостью засветились глаза Дмитрия Семеновича и его жены!

...Пришло лето. Все ярче сверкало солнце. По вечерам городской парк заполнялся гуковчанами. Уставшие от дневной жары люди спешили на свежий воздух.

Всеволод мечтал об отпуске. Но до него еще было далеко, а работы все прибавлялось.

Не такой уж большой опыт у Обоймова, но главное в своей работе успел он усвоить. Подростки — народ увлекающийся, к необычному тянет их неудержимо. А романтика бывает разная. Встретится пареньку «сильная личность» с обаятельной улыбкой и с финкой в кармане. И что же? Такой подлец постарается мальчишку к рукам прибрать. Разрисует ложными красками воровскую жизнь, увлечет рассказами о мнимом благородстве жуликов. И эта блатная романтика может засосать паренька, утопить его в омуте преступного мира.

А ведь большинство из так называемых трудных подростков совсем неплохие ребята. Надо только не упустить время, по-человечески подойти к ним, отыскать в их душе добрые начала. И подлинная романтика труда и подвигов во имя Родины победит гнилую блатную романтику...

...Мелькали дни. Прибавлялись новые заботы. Валентин Чугреев, Геннадий Таценко, Виталий Суслов... В полном смысле слова трудные подростки. Они стали подопечными лейтенанта Обоймова. Надо было часто встречаться с ними, знать все о них.

А лето шло к закату. По вечерам из степи уже тянуло прохладой, предвещавшей близость осени. Школьники доставали портфели, успевшие как следует запылиться за время каникул.

Готовился в школу и Митя Залужный. Летом он хорошо отдохнул, прочел много книг из библиотеки Обоймовых. Каждую неделю Всеволод встречался с Митей у себя дома. Несколько раз навещал его родителей. И отец, и мать каждый раз благодарили лейтенанта за все, что он сделал для их семьи.

Все шло так, что оставалось только радоваться. Митя, правда, как-то пожаловался Всеволоду, что ему бывает скучно (ни реки, ни озера нет в Гуково).

Закружилась пожухлой листвой осень. Митя усердно осваивал науку в восьмом классе и по-прежнему часто виделся с Обоймовым. Всеволод бывал в школе, беседовал с классным руководителем и другими учителями.

— Мальчика словно подменили, — говорили они, — учится на четверки, никогда на уроки не опаздывает, ведет себя примерно.

А все-таки Всеволод временами чувствовал, что он еще не все сделал для Мити. Учеба учебой, но ведь увлекающемуся непоседливому юнцу надо чем-то заполнять досуг. Недаром говорил он летом, что его подчас скука одолевает. Этого не должно быть, не положено скучать в пятнадцать лет. А то, чего доброго, парня опять в бега потянет.

А музыка? Как же он мог забыть об этом. Ведь Митя однажды сказал, что он любит не только море, но и музыку. Причем эстрадную... Всеволод был бы рад придвинуть к Гуково море, но это не под силу даже милиции. Что же касается музыки... Ведь есть при Дворце культуры эстрадный оркестр. Почему бы в нем не появиться новому музыканту?

Вначале Митя встретил совет Обоймова без особого энтузиазма, а потом загорелся:

— Вот бы мне на трубе научиться играть!

— Иди во Дворец культуры. В музыкально-эстрадном кружке тебя обучат этой премудрости. Только смотри: возьмешься за гуж — не говори, что не дюж.

— Да что вы, Всеволод Иванович! Обязательно буду в джазе играть!

...Прошел год. Митя сдержал слово. Закончил восьмилетку, продолжал заниматься в эстрадном кружке. Перестал жаловаться на скуку. А что касается волн и кораблей, то Митя лелеял мечту: когда призовут, пойдет служить на флот.

Все бы хорошо, да вот беда, стал все чаще прихварывать Митин отец.

Перед началом нового учебного года Митя пришел к Обоймову.

— Хочу с вами посоветоваться, Всеволод Иванович.

— Слушаю, Митя.

— Что вы скажете, если я в вечернюю школу перейду и на работу поступлю?

— Одобряю. Я тебе помогу с работой.

...И еще год прошел. Не узнать сейчас Митю Залужного. Идет ему восемнадцатый год, а по виду все двадцать дашь. Рослый, серьезный, интересный парень. Работает плотником, заканчивает десятый класс вечерней школы, комсомольцем стал.

А как же насчет джаза? И тут все в порядке. В самодеятельном эстрадном коллективе Митя считается неплохим трубачом. Все свободное время проводит на репетициях во Дворце культуры.

Всеволод Иванович Обоймов был и остается старшим другом Дмитрия Залужного.

...Много писем получает Всеволод. Пишут ему сейчас из армии пограничник Валентин Чугреев, солдаты Виталий Суслов и Геннадий Таценко. Были они года три назад «трудными подростками», а сейчас охраняют мирную жизнь своего народа.

Часто приходят письма от Николая Крикунова. Его судьба особенно интересует Всеволода. Еще бы! В недалеком прошлом этот парень причинял немало хлопот работникам милиции. Хулиганил, верховодил компанией ребят помладше. Пришлось Обоймову как следует с ним повозиться. И Коля Крикун, как называли его дружки, стал постепенно меняться к лучшему. Мало того. Под влиянием Всеволода озорной хлопец в конце концов сам записался в дружинники.

Теперь Николай работает на одной из шахт Донбасса, учится заочно в горном техникуме, возглавляет народную дружину своей шахты.

Много благодарностей получил Всеволод от командования за годы службы в милиции. Много раз его отвага и находчивость отмечались наградами. И все-таки самой лучшей наградой считает Обоймов письма бывших своих подопечных, согретые искренней признательностью за все то доброе, что сделал для них лейтенант милиции.

Присылает письма и отец Всеволода, живущий в Кисловодске. Строг и требователен к себе и к другим Иван Васильевич Обоймов. Но если уж похвалит, то для сына нет лучшей награды.

Отец в курсе всех дел Всеволода. Если надо — посоветует, подскажет, подправит. И каждый такой совет стоит многого. Ведь Иван Васильевич — старый чекист, ветеран Гражданской и Отечественной войн. Опыта у него — на десятерых хватит.

Когда Всеволод встречается с отцом, он всегда просит:

— Расскажи что-нибудь из своей жизни.

И никогда не устает слушать лейтенант милиции захватывающие и поучительные истории, перед которыми меркнут многие книги из серии «военных приключений».

В незабываемом 1917-м повязал отец на шапку алую ленту красногвардейца. Дрался с кадетами, устанавливал Советскую власть в Таганроге. Потом стал сотрудником ЧК, под корень рубил гидру контрреволюции. И так вплоть до 30-х годов.

Потом Ивану Васильевичу доверили другое большое дело: назначили его начальником Орджоникидзевской железной дороги. А когда грянула Отечественная война, вспомнил он свою боевую молодость — пошел служить в армейскую разведку. При выполнении одного из заданий был тяжело ранен.

Сейчас Иван Васильевич — на пенсии. О его славном прошлом говорят боевые награды. Дело отца теперь продолжает сын.

Д. ОРДАНЬЯН. В ЧАСЫ ДЕЖУРСТВА.

В любую погоду, днем и ночью, бегут по рельсам поезда. Мелькают мимо окон вагонов вокзалы, станции, полустанки. И в любую погоду, днем и ночью, на перроне мы можем видеть человека в синей шинели. Здесь всегда нужен зоркий глаз, крепкие руки постового, его мужество, самообладание. У постовых транспортной милиции работа особенно напряженная. Об этом рассказывают короткие эпизоды.

Схватка.

Младший сержант Виктор Уткин посмотрел на станционные часы. Половина одиннадцатого ночи. Дежурство подходило к концу. Обошлось без особых происшествий. И вдруг из двери вокзала выбежала женщина, бросилась к Уткину:

— Скорей! Там, на площади, избивают человека!

Постовой метнулся через здание вокзала, выбежал наружу и сразу же увидел, как двое с холодной жестокостью избивают ногами третьего, лежащего на земле, в спину, в живот, в лицо. Резкий свисток рассек тишину площади. Двое бросились убегать. Но от Виктора Уткина убежать трудно — он спортсмен. Вот он уже догоняет одного. Тот неожиданно поворачивается. В руке блеснуло лезвие. Младший сержант инстинктивно прикрывается левой рукой, в которую с размаху вонзается нож. Бандит замахивается снова. На этот раз удар был нацелен в грудь, но прогремел выстрел. Вскрикнув, бандит осел на землю. В ту же секунду Уткин почувствовал опасность сзади. Он оглянулся и успел отразить удар другого бандита. Звякнул нож, падая на землю, а нападавший побежал прочь. Но через несколько минут был задержан и он.

Находчивость.

Сержант линейного пункта милиции Калсын Мансуров обладает важной способностью — ни при каких обстоятельствах не терять самообладания. Ни тогда, когда оставался один на один с матерым рецидивистом, ни тогда, когда приходилось вести борьбу сразу с несколькими преступниками.

На этот раз мы расскажем тоже о поединке, но только не с уголовником, а с поездом.

Калсын провожал взглядом проплывающие мимо вагоны. Состав «Москва — Баку» еще не успел набрать скорости, как вдруг раздался крик. Сержант мгновенно оглянулся: видит — под вагоном между рельсами ничком лежит человек. Как он туда попал? Но об этом раздумывать некогда. Человек лежит так неловко, что его обязательно заденут какие-нибудь детали, расположенные под «брюхом» вагона... Не раздумывая, Калсын бросился к рельсам, лег вдоль них, прижавшись к земле и упершись ногами в шпалы. Человек был совсем рядом, но по другую сторону рельса. Как только мимо прошла колесная ось, в ту же секунду Калсын схватил приемом борца-самбиста того, кому угрожала смертельная опасность и, весь напрягшись, буквально выхватил его из-под колес второй оси.

Калсын Иславдинович Мансуров теперь носит не только значок «Отличник милиции», но и орден Красной Звезды.

Рискуя собой.

Второй час ночи. На станцию Ростов-Главный прибыл пассажирский поезд. Среди пассажиров и семья Черененькиных — муж, жена и четверо детей. Вещей семья везла много и выгрузить их было нелегко. Этим занимались отец, мать, старшие дети. А четырехлетний Петя в это время решил погулять. Ведь так интересно вокруг: огромные вагоны, разноцветные огни фонарей, прожектора. Мальчик вначале шел по перрону, затем выбрался на соседний, третий путь. Там его и увидел старшина дорожной милиции Борис Михайлович Солдатенко. Увидел в тот момент, когда Петя шел по шпалам, а сзади на него надвигался маневрирующий поезд. Между летящим по рельсам вагоном и мальчиком оставалось всего несколько метров. Риск был смертельный, но Борис Михайлович, не раздумывая, бросился к ребенку и вместе с ним прыгнул в сторону. Подножка вагона все же зацепила старшину. Но обошлось благополучно. Через несколько минут Борис Михайлович привел Петю его родителям, а сам пошел на дежурство. Ведь оно еще не кончилось.

Из-под колес.

На груди старшины милиции Петра Дмитриевича Чуприны медаль «За отличную службу по охране общественного порядка». Точнее сказать — медаль больше лежит в шкатулке. Петр Дмитриевич за четверть века службы в милиции совершил немало хороших дел. Сколько преступников обезоружено и задержано, сколько жизней спасено! Вот один из эпизодов, происшедших в Краснодаре, где он несет службу.

Поезд «Новороссийск — Москва» уже отправился, когда на перрон выбежал юноша с рюкзаком за плечами. Он долго бежал вдоль поезда, потом ухватился за поручни вагона, подтянулся и... сорвался. Ноги его скользнули под вагон. Еще две-три секунды — и беды не миновать. Но неподалеку оказался старшина Чуприна. Он тотчас же бросился к пареньку, схватил его за одежду и вытащил из-под стремительно надвигающихся колес. Иван Трубицин уехал в город Находку другим поездом и, видимо, долго будет помнить своего спасителя.

А. БОЙКО. ПОЕДИНОК. СЛУЧАЙ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ.

ПОЕДИНОК.

Светлана бежала, задыхаясь от ветра, от усталости, от страха за него — товарища, оставшегося один на один с бандитом. Бешено колотилось сердце, не хватало дыхания. Ноги подкашивались, скользили на обледеневших лужах. Упала, больно ударившись коленом, но тут же вскочила.

Скорее! Скорее! Наконец вбежала к дежурному отделения. И уже через две-три минуты из ворот милиции вылетела оперативная машина, круто развернулась и помчалась на предельной скорости вверх по Кировскому.

Вот и ипподром. На углу улицы Малюгиной и Университетского переулка свет фары выхватил из снежной круговерти двоих. Один лежал ничком без движения, другой сидел рядом, привалившись набок. Резко завизжали тормоза. Сидевший с трудом приподнялся.

— Преступник... задержан, — прошептал он и стал оседать на окровавленный снег. Его подхватили руки друзей.

Около четырех часов врачи не отходили от операционного стола, на котором лежал плотный, мускулистый человек, с высоким выпуклым лбом, волевым твердым подбородком. Более двухсот минут, и каждая из них могла стать последней в его жизни. Три тяжелые ножевые раны, одна рядом с сердцем... Только к утру стало ясно — смерть отступила.

А через два месяца выздоравливающему сообщили: он награжден орденом Красной Звезды, ему досрочно присвоено звание старшего лейтенанта.

Сейчас, почти десять лет спустя, Александру Стефановичу Фоменко трудно вспомнить все подробности того зимнего дня, ставшего вдруг для него продолжением фронтовых будней.

Работал тогда Фоменко оперуполномоченным уголовного розыска в 4-м отделении милиции Ростова, куда пришел по комсомольской путевке из училища трудовых резервов, — там он был мастером производственного обучения. До этого работал формовщиком на «Красном Аксае». А еще раньше — армия, фронт, ранения на Миусе, под Мелитополем, на Днепре...

Новая работа увлекла его. Он окончил годичную Горьковскую школу милиции, поступил на заочный юридический факультет Ростовского университета и ко времени описываемых событий учился уже на втором курсе.

Подходил к концу последний день января. Завтра с утра начнется экзаменационная сессия. О ней больше всего и думал Александр.

Готовился он как будто добросовестно, но все равно волновался. Диамат, иностранный язык, история... Предметы сложные, и на экзаменах придется нелегко. Не знал еще тогда Александр, что сессию придется отложить на неопределенное время.

Он уже собирался уходить домой, когда вызвал начальник. Попросил задержаться и принять участие в поисках одного опасного преступника. Вот уже несколько дней тот терроризировал население. Три уличных ограбления с нанесением ранений; наконец, убийство, жертвой которого стал студент автодорожного техникума, провожавший вечером девушку. Преступник действовал примерно в одни и те же ночные часы и в одном и том же районе — стадион «Динамо», ипподром, улица Пушкина. Именно этот район отделение уголовного розыска и взяло под наблюдение. Было решено применить «приманку». Один из оперативных работников, одетый в штатское, должен был прогуливаться по улицам вместе с девушкой из бригады содействия милиции, а двое других издали наблюдать за ними.

В этот вечер роль «приманки» выпала на долю Александра Фоменко и студентки Светланы Ковалевой.

— Преступник сильный, жестокий, и мы надеемся на вашу опытность и находчивость, Александр Стефанович, — закончил разговор начальник.

На место поисков пришли часов в семь вечера. Улица Малюгиной, малолюдная и в обычное время, на этот раз была совершенно пустынна. Дул пронизывающий ветер, мороз усиливался. Начиналась метель. Редкие фонари слабо просвечивали сквозь снежную пыль. Время тянулось медленно. Казалось, и стрелки часов замерзли, не хотели двигаться. Александр внимательно всматривался в снежную мглу, тихо беседовал со спутницей. Поделился тревогой о предстоящей сессии. Потом разговор пошел о психологии преступников. Светлана отказывалась понимать, как это можно хладнокровно, расчетливо из-за нескольких рублей, пальто, часов искалечить, убить человека. Откровенно говоря, и Александру это было непонятно. Он не раз встречался лицом к лицу со смертью, в течение нескольких лет не выпускал автомата из рук. Но то было на фронте. А сейчас, когда наконец была завоевана возможность мирно работать, учиться, отдыхать, когда все больше и больше стала тускнеть память об ужасах войны, убийство воспринималось как нечто дикое, противоестественное. И Александр не понимал психологии людей, которых юридическая наука называла особо опасными преступниками. Для него они были такими же врагами, как те — в серо-зеленых шинелях, а может быть, еще более отвратительными.

Уже прошло более двух часов, но ничего подозрительного не было замечено. По-прежнему валил снег, торопливо шли мимо редкие прохожие. Мороз крепчал. И Александр с Людмилой порядком-таки продрогли, решили походить еще до десяти и возвращаться в отделение. Они шли по противоположной ипподрому стороне улицы. Двое работников из прикрытия свернули за угол, пошли вокруг ипподрома. В это время впереди замаячила фигура человека. Он шел сильно шатаясь, отталкиваясь от забора и деревьев, бормотал что-то пьяное, неразборчивое. Когда он приблизился, Фоменко окинул его цепким профессиональным взглядом. Нет, этот по приметам не был похож на разыскиваемого. Когда он прошел, Александр оглянулся. Пьяный скрылся за углом. Но через минуту он появился и пошел следом за Фоменко и Ковалевой все так же покачиваясь, но уже более твердым шагом.

«Надо проверить», — подумал Александр, остановился и, чтоб не вызвать подозрения, не оборачиваясь, стал прикуривать. Шаги послышались совсем близко. Скосив через плечо глаза, Фоменко заметил, как сзади, совсем рядом, сверкнуло что-то блестящее. Резко повернулся, но еще раньше ощутил боль в спине. Нож! Заученным приемом самбо перехватил под локоть правую руку нападающего, выжал вверх. Только бы тот не смог ударить еще раз. «Пьяный» оказался сильным, ловким.

— Зови наших! — крикнул Александр растерявшейся Светлане и, выхватив пистолет, выстрелил вверх у самого лица нападавшего.

Но тот продолжал бешено сопротивляться. Воспользовавшись заминкой, бандит снова ударил ножом Фоменко. Потом свободной левой рукой выкрутил у того из ослабевших пальцев пистолет и стал бить рукояткой по голове, лицу. Кровь застилала глаза. Наконец Александру удалось сильным рывком свалить бандита на землю. Но силы его были на исходе. Не выпуская ножа и пистолета, преступник стал выворачиваться, пытаясь перекинуть Александра через голову. Фоменко вскочил и, собрав все силы, приподнял с огромным трудом противника и, чувствуя, как тот еще раз ударил ножом в ногу, бросил наземь, навалившись всем телом. Преступник, ударившись головой о камень тротуара, обмяк. Фоменко обезоружил его, но понял, что новой схватки не выдержит. Кровь хлестала из ран, силы таяли, а бандит уже приходил в себя.

Уйдет гад и снова будет творить свое черное дело. Только теперь будет осторожнее. Нет, нельзя дать уйти. Александр наотмашь ударил его свинцовой рукояткой ножа по голове. Тот снова затих.

* * *

Так был задержан бандит Толстов. Александр Стефанович Фоменко поправился и, конечно, сдал в университете экзамены.

Сейчас майор Фоменко — работник отдела внутренних дел города Гуково. Он все такой же, как и в комсомольские годы, — крепкий, мускулистый, с упругой спортивной походкой. Разве что взгляд его небольших карих глаз стал строже, острее. Он требователен и к себе и к другим, справедливый начальник. Для горожан майор Фоменко еще и популярный лектор, увлекательный рассказчик, у которого есть чем поделиться со слушателями.

СЛУЧАЙ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ.

Вот уже добрый десяток лет один из самых «бойких» по движению участков Ростова — перекресток улицы Энгельса и Буденновского проспекта — трудно представить без могучей фигуры старшины милиции Александра Павловича Попика.

Впрочем, до последнего времени мало кто знал, как его зовут. Зато сейчас Александра Павловича знают не только в Ростове. На его имя идут письма из Москвы и Новосибирска, Таганрога и Ленинграда, Тулы и Днепродзержинска и многих других городов страны. Да и не только в нашей стране знают об этом человеке: иллюстрированные журналы народной Польши, Германской Демократической Республики посвятили Александру Павловичу Попику развороты с фоторепортажами.

Чем же он прославился, этот старшина милиции?

...Стоял пасмурный апрельский день. То и дело с нависших туч срывался мелкий дождь. С Дона тянуло холодом. Старшина Попик заступил на пост с утра. Дежурство проходило спокойно. И вдруг в привычный уличный равномерный шум врезалась тревожная трель свистка. Старшина оглянулся. По Буденновскому с нарастающей скоростью мчался трамвай... Высунувшись почти по пояс из окна, кондуктор отчаянно дул в свисток. Место вагоновожатого было пустым. Трамвай, набитый пассажирами, стремительно приближался к перекрестку. А в это время наперерез ему по улице Энгельса подходил троллейбус. Водитель, не ведая об опасности, шел на зеленый свет. Еще несколько секунд, и столкновение неизбежно. Старшина мгновенно оценил положение. Выход один — остановить троллейбус!

И вот уже перед окном водителя выросла могучая фигура постового. Правая рука с жезлом поднята в сигнал «Стой!». Водитель резко тормозит. Завизжали тормоза, но машина по инерции продолжает ползти вперед. Сейчас она надвинется на постового, увлечет его за собой дальше, на рельсы, и тогда...

Неуправляемый трамвай мчался к перекрестку. Десять, пять... три метра. Старшина уперся руками в буфер троллейбуса. Ноги вросли в асфальт. Машина продвинулась еще на десяток сантиметров и... замерла. За спиной старшины, чуть не задев его, прогрохотал трамвай.

Не успел Александр Павлович отдышаться от поединка с троллейбусом, как пришлось вступить в другой поединок с «разгулявшимся» трамваем. Трамвай докатил до следующей улицы, потерял на подъеме скорость, остановился на миг и двинулся назад, все больше и больше разгоняясь. Что делать? Рядом, где велись дорожные работы, куча булыжников. Старшина схватил увесистый булыжник, бросился навстречу трамваю и, рискуя потерять руки, сунул камень под колесо. Там заскрежетало, булыжник вылетел в сторону. И снова попытка. На этот раз удачно: трамвай стал, как вкопанный.

А на перекрестке — уже пробка. Старшина Попик спешит туда. Минута-другая и все снова в порядке. Жизнь двух улиц входит в нормальный ритм. И только тогда появляется растерянный вагоновожатый «усмиренного» трамвая. Оказывается, на другом перекрестке он вышел из вагона напиться в киоске воды, а тормоза оказались слабыми — трамвай пошел под уклон...

Этот случай своей необычностью похож на эпизод из кинокомедии. Но он мог стать и трагическим, не прояви старшина Александр Павлович Попик мужества, находчивости сноровки и, главное, готовности без колебаний пожертвовать собой ради спасения десятков не знакомых ему людей.

И разве удивительно, что люди со всех концов страны шлют Попику письма и открытки со словами восхищения и признательности.

Пятнадцать лет прослужил в рядах советской милиции Александр Павлович.

Указом Президиума Верховного Совета РСФСР старшина Попик награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

В. РОМАНОВ. ПОИСК ПРОДОЛЖАЕТСЯ[5].

Из моего окна видно, как заходят на посадку самолеты. Они идут медленно и тяжело, словно усталые путники после долгой и нелегкой дороги. Мощными прожекторами они вглядываются в гладь бетонной полосы и приветливо мигают разноцветными сигнальными лампочками. Волшебные крылья серебряной птицы, словно материнские руки, бережно принесли из-за тридевять земель в наш город очередную группу пассажиров.

— Добро пожаловать!

А огни взлетно-посадочной полосы опять выстилают в ночи манящие фиолетовые пунктиры. И вот уже новый самолет повисает над аэродромом, а через минуту по бетону катят его пузатые шины. И новой группе пассажиров звучит:

— Добро пожаловать!

Я не могу смотреть без волнения, как садятся самолеты. Всякий раз, глядя на них, я представляю счастливые лица людей, бывших в разлуке. И вспоминаю о том, как однажды «ИЛ-18» привез в семью Колосовых счастье. Но за полгода до этого в Ростовское областное адресное бюро.

Пришло письмо:

«Уважаемые товарищи! Пишет вам Колосов Сергей Николаевич. Вот уже 40 лет я пытаюсь разыскать своих родителей. Хотя бы узнать, кто они. Может быть, они даже живы. Я родился в 1920 году, кажется, в Ростове-на-Дону. В 1926 году отец оставил меня на Урале, в детском доме, а сам куда-то уехал. Он мне говорил, что мама умерла, но за день до отъезда, крепко выпивши, обронил фразу о том, что «этой Вальке еще покажет». Эти слова почему-то навсегда сохранились в моей памяти. А вдруг это имя моей мамы? Конечно, я понимаю, что задаю вам почти невыполнимую задачу, но хочется верить, что вы мне поможете».

Письмо попало в руки лейтенанту милиции Елене Мининой.

— Да, приходится признать, что данных маловато, — вручая ей письмо, сказал Афанасий Афанасьевич Афанасьев. — Ну ничего, Леночка, вы и не такие кроссворды решали. И не такие клубочки-моточки распутывали. Уверен: распутаете и этот.

Он ушел, а Лена Минина долго сидела, вчитываясь в коротенькое письмо.

С чего начать?

Она достала чистый лист бумаги и написала:

«Колосов Сергей Николаевич. 1920 год рождения. Ростов. Детский дом. Валентина».

Взяла чистый бланк — надо сделать запрос. А еще что?..

В тот же вечер ей позвонил Афанасий Афанасьевич:

— Товарищ лейтенант. Есть у меня к вам просьба. Дочка приехала, сибирячка. Наварила гору пельменей, говорит: зови всю свою милицию, угощать буду. Ну, на всю-то, может, и не хватит, а уж вас не пригласить просто не могу. Так что — милости прошу...

Лена впервые оказалась у майора дома и чувствовала себя неловко. К тому же не давало покоя полученное от Колосова письмо.

Майор, словно читая ее мысли, сказал:

— Вы, Леночка, насчет Колосова не беспокойтесь, у меня кое-какой планчик тоже есть. — И шутливо добавил: — Получить его сможете не раньше, чем съедите три порции пельменей. Договорились?

Пельмени оказались необыкновенно вкусными. Афанасьева Даша, румяная от похвал, все уговаривала:

— Да вы ешьте, не стесняйтесь.

У Лены постепенно исчезли скованность и озабоченность.

Они шутили, смеялись, а потом даже спели несколько песен. Лена удивилась тому, что ее строгий майор любит озорные студенческие песни, причем знает их множество.

Возвращаясь домой, она невольно задумалась о майоре. Он работал в милиции уже больше тридцати лет. Начинал с маленькой должности на селе. Заочно окончил институт, проявил незаурядные способности, и его перевели в областную организацию. Всю войну прошел в полковой разведке, а из Берлина вновь вернулся в милицию.

«Почему я оказалась в милиции? — думала девушка. — Ведь в наше время молодежь больше мечтает о космосе, рвется к синхрофазотронам, бредит киберами, а я пошла в милицию. Наверное, потому, что есть такие майоры: люди, которые умеют привить любовь к нелегкому, но почетному труду».

Уже засыпая, она снова вспомнила о Колосове и попыталась представить себе, что было.

Сорок лет назад.

...У пыльного забора сидел мужчина в потертой толстовке и, тараща пьяные глаза, уговаривал мальчишку:

— Ты, сын, того... не реви, ты меня слушай. На черта тебе нужен этот Ростов? Кормить тебя нечем. Работать мне не даешь. Связываешь по рукам и ногам. Я, Серега, и так из-за тебя шесть лет жизни сбрил. Понял?

И уже как бы про себя произнес:

— Говорил я этой подлюке, не нужен мне нахлебник. Не нужен, — раздельно повторил он и с пьяным презрением взглянул на мальчишку. — Я этой Вальке еще покажу. Попомнит меня... Ну, ладно, мне пора. Топай в детдом. Только не вздумай сбежать. Все одно водворю назад. Я буду наведываться.

Отец ушел, чтобы никогда больше не вернуться.

Поздно вечером детдомовцы привели плачущего Сережку к Марье Петровне.

— Чего разревелся, парень? За отцом соскучился? Однако из-за такого пустяка реветь-то брось. Еще ревматизм в носу образуется, будет в носу-то хрустеть, как у меня ноги. Во, послушай. — И она начала по очереди сгибать то одну, то другую ногу, и в наступившей тишине был явственно слышен хруст костей. — Вот так-то, Сергей Николаевич.

— Я не Николаевич.

— Как это не Николаевич? В документах-то написано Николаевич. Отца-то как зовут? Знаешь?

— Павел.

— Странно. Ну, беды большой нет, главное — документы. Раз по ним Николаевич, значит, будешь Николаевичем.

* * *

...Вроде бы так было... Сергей Николаевич еще и еще раз пробовал восстановить точную картину далекого детства. Но последнюю встречу с отцом заслоняли какие-то образы: мчащиеся конники, Марья Петровна, аудитории рабфака, война...

Он еще раз вчитывается в строки только что полученного письма.

«Уважаемый Сергей Николаевич! Прошу вас сообщить о себе дополнительные сведения. Это очень поможет розыску. Лейтенант милиции Е. Минина».

«Ну что ж, попробую рассказать о себе поподробнее», — решил Сергей Николаевич. Начинать, пожалуй, надо с того, что согласился.

Уйти в бега.

Соблазнил его длинный Филимон, по прозвищу Филька-нож. Вместе с Совой, Купцом им удалось бежать. До Москвы добрались на товарных поездах. На Казанском вокзале сразу же попали в милицию. Но всем удалось сбежать. Остался один Сергей. Через три дня Марья Петровна стыдила Колосова:

— Чего ж ты, пострел, ни слова не сказал, что убегать собираешься? А? Я бы адрес брата дала. Глядишь, накормил бы.

— Думал податься в Ростов. Отца найти надо...

— От-ца? А нужон ты ему? Подумал об этом?

— Ну мать.

— Другое дело. Вот что. Давай напишем письмо в Ростов. Может, мать откликнется.

В тот же вечер написали письмо в ростовскую милицию. Просили уточнить адрес Колосовых, у которых есть сын Сергей. Месяца через три пришел ответ.

«Можем сообщить, что опрошенные Колосовы, проживающие в городе Ростове-на-Дону, заявили, что у них ни у кого нет сына Сергея, находящегося вне родного дома. С комприветом Воробьев Н. С.»

После этого письма Сергей поисков больше не возбуждал.

Правда, однажды, когда был уже на рабфаке, ему попалась на глаза заметка в газете «Гудок». Под рубрикой «Происшествия» было написано, что.

«Гр-н Колосов П. А., находясь в нетрезвом состоянии, попробовал остановить поезд, следующий в Харьков. Хулиган привлечен к уголовной ответственности».

«Может быть, это отец? — подумал тогда Сергей. — Хорошо ведь помню, как отца все вокруг называли Павлом».

Однако поиски не дали результатов.

Еще раз у него появилась надежда найти следы родителей в годы войны. На Калининском фронте в декабре 1941 года разведчик Сергей Колосов был тяжело ранен. По дороге в тыловой госпиталь в жарко натопленном вагоне он слышал, как хриплый голос диктовал медсестре:

— А сейчас нас везут в тыл, куда-то на Урал. Если все обойдется, месяца через два-три снова уйду на передовую, Целуй детей. Остаюсь любящий тебя супруг твой Колосов Николай Анисимович.

Сергей хотел было крикнуть, позвать этого самого Николая Анисимовича, но вновь навалилась невыносимо тяжелая боль, и он потерял сознание. Очнулся уже на больничной койке много дней спустя.

После войны остался в армии. Окончил академию. Но старые раны не позволили продолжить военную службу. Врачи настояли пройти комиссию, которая вынесла свой суровый приговор. Тогда и появилась мысль переехать в Ростов, снова попытаться разыскать родителей, если они живы, или родственников. Все это Сергей Колосов изложил в письме Елене Ивановне, которое закончил так:

«Где-то в Ростовской области, в Азовском районе, живет еще Марья Петровна, моя первая воспитательница и учительница. И муж ее там же — Лукьянов Виктор Иосифович. Причем он-то знал моего отца. Ведь ему я был сдан в детский дом. Вот, пожалуй, и все. Если посчитаете нужным, встретьтесь, пожалуйста, с Лукьяновым. Возможно, это будет.

Первая ниточка...».

В понедельник Минина получила пакет от Колосова.

— Лукьянов, Лукьянов, — постукивая карандашом по столу, повторяла Лена. — А что? Возможно, это и есть ниточка.

Она перечитывала письмо Сергея Николаевича, когда вошел майор Афанасьев.

— Ну, как дела? — усаживаясь в кресло, участливо спросил он.

Лена коротко рассказала о той почте, которую получила, о своем плане дальнейших розысков.

— Знаете что, я поеду с вами к Лукьянову. Возьмем машину и махнем. У меня как раз в Азовском горотделе есть небольшое дело. Заодно побываю там, где, так сказать, милицейская юность прошла.

Скоро Лена имела адрес Лукьянова Виктора Иосифовича. Ехать решили на следующее утро.

Из Ростова выбрались затемно. А когда подъезжали к хутору, где живет Лукьянов, начало светать. Неожиданно навстречу газику выкатилось огромное огненно-красное солнце, веселое, свежевымытое.

— Ух ты, — восторженно крикнул Афанасьев. — Вот это красотища. Сидим мы у себя в прокуренных кабинетах и забываем о том, что есть такое диво-дивное на свете. Все. Ухожу на пенсию и перебираюсь сюда.

Лена улыбнулась.

Показались первые домики хутора. Собаки, надрывно лая, устроили настоящую гонку за машиной.

Притормозив у колодца, где две пожилые казачки набирали в ведра воду, шофер спросил, где хата Лукьянова.

— Поезжайте прямо вон до того куреня с мачтой, — показывая вдоль улицы, сказала женщина. — А потом на правую руку свернете, и у высохшей вишни как раз их хата.

Лукьяновы были дома.

— Сергей Колосов? — переспросил Виктор Иосифович, когда Лена рассказала ему о цели столь раннего визита. — Маша, — обратился он к жене, — а ну-ка помоги мне. Доставай альбом.

Марья Петровна, сухонькая старушка, сняла с полки толстенный альбом и подала его мужу.

Нацепив очки, Лукьянов неторопливо начал его листать. Афанасьев и Лена, затаив дыхание, ждали.

— Вот он, — радостно сказал старик. — Точно он, Молчун наш. Звали его так ребята за неразговорчивость. А ну-ка проверим. — Подцепив желтым ногтем фотографию, Виктор Иосифович вытянул ее из фигурных прорезей и начал читать: — Первый ряд. Сидит Селезнев, инженер сейчас. В Орле. Пишет... Воркутин — врач в Ленинграде, телеграмму прислал к Дню Победы. Грызлова — учительница на Алтае. Ехала в Сочи, останавливалась у нас. Так, дальше. Болшов. Погиб Славик во время Отечественной. В Пруссии... Лопахин. Где же Лопахин?

— Болел он, — вступила в разговор Мария Петровна. — Давно уже писем нет. А это вот, — она взяла фотокарточку из рук мужа и, перевернув ее, показала на белобрысого мальчишку, — и есть Колосов Сережа.

Майор взял в руки пожелтевший от времени снимок. Худые лица, короткие прически. Гимнастерки и потертые женские кофты. Казалось, собственное детство смотрело на него с маленького кусочка картона.

— Подробностей, как попал к нам Сережа, я уже не помню, — начал свой рассказ Виктор Иосифович. — Но вот лицо человека, который его нам передал, так вот и стоит перед глазами. Спрашиваю: «Отчего это вы мальчонку нам отдаете?» — «Да, я, — говорит, — не имею возможности его воспитывать». Попросил, как положено, у него документы. Говорит: «Нету у меня документов. Вот только справка, что я, мол, Колосов Николай Анисимович, нахожусь в служебной поездке по делам завода».

Виктор Иосифович замолчал.

— Я помню, — неожиданно сказала Марья Петровна, — что Сережа говорил, вроде бы отца его звали не Николай, а Павел. Непонятно — как он мог показать справку на Николая. Ведь на ее основании мы и записали мальчика.

— Погоди, мать, — прервал ее муж, — мы ведь ему тогда отказали. Эпидемия была, боялись за весь наш детский дом. Однако вечером Сережу привели ребята, пришлось оставить.

— Скажите, Виктор Иосифович, — спросила Лена, — вы в детском доме получали письма о розыске Сережи Колосова?

— Что-то не припомню.

— А помнишь, — неожиданно сказала Мария Петровна, — нам присылали письмо из Москвы, из адресного бюро, нет ли в нашем детдоме мальчика Сергея Павловича Сизова. Его разыскивала мать. Мы ответили, что такого нет. У нас ведь на весь детдом был один Сережа. Припоминаю, что вроде бы звали эту женщину не то Валентина, не то Галина. А отчество у нее было Анисимовна. Как отца Сережи. Я даже этому тогда, помню, удивилась. Ведь в письме она почти точно называла дату, когда к нам поступил Сережа Колосов. И приметы совпадали, только вот фамилия...

Афанасьев выразительно посмотрел на Лену, показал ей глазами на блокнот. Взгляд его говорил: ни одной детали не должно быть упущено.

— Должен вам сказать, — заговорил Лукьянов, — что однажды, лет восемь назад, в Ростове, в толпе, промелькнуло передо мной знакомое лицо. Долго я не мог вспомнить, где я этого человека видел. А потом вспомнил: это был тот самый Колосов Николай Анисимович, который оставил Сережу. Может быть,

Он живет в Ростове...

От Лукьяновых выехали во второй половине дня. Весь дальнейший путь Лена старалась систематизировать данные, которые удалось только что получить.

Во-первых, человека, который сдал мальчика в детдом, видели восемь лет назад в Ростове. Во-вторых, совпадают отчества женщины, приславшей письмо, с отчеством того человека, которому принадлежала справка. А может быть, он выдал себя не за того, кем был? Зачем?

Заехали в Азов. Прощаясь у горотдела милиции с Леной, Афанасьев сказал:

— Знаете что, Елена Ивановна, думаю, что надо посмотреть в картотеке, нет ли где-нибудь у нас Сизова Павла. Ему сейчас где-то лет 60—65 должно быть. Пусть девчата поищут. Может быть, в этом и кроется часть загадки.

...Здесь бы хотелось прервать рассказ о поисках лейтенанта милиции Елены Ивановны Мининой, чтобы рассказать немного о ней самой. Лейтенант Е. И. Минина за два года работы в милиции получила десятки благодарностей от людей, которым она помогала в розыске родных. К ней обращаются потерявшие друг друга родственники, чья жизнь была расстроена обстоятельствами, чью семью разбила война. Помочь матери найти сына, потерянного двадцать лет назад, жене — пропавшего без вести мужа, сестре — брата, с которым разлучилась в детстве. Что может быть благородней этого?!

Нужны искренняя любовь к человеку, неистощимая энергия, терпение, подлинное умение, чтобы отыскать следы, затерявшиеся во времени, найти и связать эти порвавшиеся ниточки родственных отношений, устроить чью-то судьбу, внести в жизнь не известного ей человека тепло любви родного ему существа.

Странно вспоминать самой, что в начале своей новой работы Лена была разочарована: адресные столы, загсы, картотеки, архивы, запросы и справки. Море бумаг, казалось, заслонило от нее живого человека. Но она не позволила поддаться этому первому поверхностному впечатлению.

Вскоре она поняла, что ее работа более чем любая другая связана с людьми и требует личного с ними общения, что деятельность ее не может ограничиться перепиской. Она стала вызывать к себе авторов заявлений, расспрашивать их подробно об обстоятельствах дела, знакомиться с ними. Ее не устраивало спокойное сидение за столом и переписка с учреждениями. Ей надо увидеть своими глазами дом, в котором когда-то жила семья, послушать рассказы свидетелей, помнивших кого-либо из членов этой семьи. И она ходила по адресам, разыскивала нужных ей людей.

Вот и Ростов. Лена и не заметила, как промчалась за окнами газика дорога.

Первым делом Минина навела справку о Сизове Павле. Ей сообщили, что есть семь человек, у которых почти сходные данные.

Лена взяла карточки всех.

Так:

1) Сизов Павел Емельянович, 1892 года рождения. Жена, — Сизова Вероника Андреевна, 1896 года рождения. Дети: Андрей, Емельян, Павел, Светлана. 2) Сизов Павел Иванович, 1895 года рождения. В Ростове проживает с 1949 года. Жена — Сизова Галина Александровна, 1906 года рождения. Дети: Новомир, Людмила, Василий. 3) Сизов Павел Никитович, 1901 года рождения. Жена — Сизова Валентина Георгиевна, 1901 года рождения. Детей нет. 4) Сизов Павел Георгиевич, 1900 года рождения. С женой развелся в 1926 году. 5) Сизов Павел Павлович, 1899 года рождения. Жена Половнева Валентина Аникеевна. Был сын. Умер. 6) Сизов Павел Романович, 1896 года рождения. Жена Классова Галина Евгеньевна. Дети: Елена, Георгий, Сергей. (Сыновья пропали без вести. Дочь живет с родителями). 7) Сизов Павел Андреевич, 1894 года рождения. Жена — Бойко Горпина Аникеевна, 1903 года рождения. Дети: Оксана, Петр, Вера.

Лена задумалась. Больше всего, пожалуй, подходят Сизовы, записанные в ее списке под номерами 3, 4, 5, 6.

Выписав отдельно их адреса, Минина позвонила Афанасьеву. Никто не поднимал трубку. Решив, что майор еще не вернулся домой, Лена сообщила дежурному, что уходит, закрыла кабинет и отправилась.

По адресам.

Домик был старый. Из тех, что называют «частным сектором». Павла Никитовича дома не оказалось, но его жена, Валентина Георгиевна, выслушав лейтенанта, сказала ей, что их семья никогда никого не теряла, и здесь, вероятно, ошибка.

Около десяти часов вечера Лена подошла к многоэтажному дому. Здесь в 49-й квартире живет Сизов Павел Георгиевич.

Лена долго звонила. Никто не отвечал. Она постучала в соседнюю дверь и, когда ей открыли, спросила:

— Вы не знаете, где Павел Георгиевич Сизов?

Женщина, отворившая ей, ответила, что Павел Георгиевич уехал отдыхать в Кисловодск. Путевку ему дал завод, на котором Сизов проработал двадцать лег.

— Он вам очень нужен? — участливо спросила женщина, увидев, как расстроилась Минина. — Вы знаете, это дом-то заводской. Здесь в 12-й квартире живет Никонов Анатолий Дмитриевич. Старый приятель Сизова. Может быть, он вам поможет.

В 12-й квартире Лене открыл дверь веснушчатый мальчишка.

— Вам кого? — спросил он.

— Анатолия Дмитриевича.

— Дедушка, тебя! — крикнул мальчишка.

В дверях появился высокий седой старик:

— Прошу вас.

Когда Лена объяснила цель визита, Никонов призадумался.

— Так вы думаете, что Павел Георгиевич — отец Сергея Колосова? Н-да. Я что-то не помню, чтобы у него были дети. К нам он пришел в 1946 году. Где до этого работал? В какой-то артели.

В тот же вечер Минина побывала и у Павла Андреевича Сизова.

Ее встретили тепло и приветливо. Выслушали. Потом молча показали письмо из войсковой части.

— Вы знаете, это очень тяжело вспоминать, но что поделаешь. Сергей действительно погиб. Я ведь с ним в одном полку служил. Нас в одном бою накрыло. Я вот, старый, уцелел, а он... — Павел Андреевич горестно тряхнул головой и отошел к окну.

— Вы меня извините, — тихо сказала Лена, — я не хотела причинить вам боль. Но, понимаете...

— Понимаю, дочка, понимаю.

Павел Андреевич подошел к ней, и, опустив тяжелую ладонь на плечо, ласково сказал:

— Хорошая ты моя... Разве есть час, в который бы я о Сереже не думал. Ты доброе дело делаешь.

Долго бродила Лена в тот вечер по улицам города. Из будки телефона-автомата позвонила Афанасьеву. Майор был дома, Минина подробно рассказала ему о том, что сделала.

Дома, еще и еще раз перечитывая сделанные за день записи, Лена поняла, что идет правильной дорогой. Необходимо было проверить линию «Сизовы» до конца. Если она ничего не даст, значит, ниточка, которая потянулась от Лукьянова слишком тонка. А если нет? От этой мысли ее бросило в жар. Если нет — значит, разгадка рядом. Конечно, надо посмотреть и всех Колосовых. Интересно, будет ли там хоть одна кандидатура с отчеством Анисимович?

Лена зажгла настольную лампу и села писать ответ Сергею Колосову.

Письмо получилось коротким:

«Уважаемый Сергей Николаевич! Поиски продолжаются. Была у Лукьяновых. Старики держатся бодро. Они сообщили мне кучу интереснейших подробностей. Думаю, почти уверена, что встреча с ними принесет пользу. Вы должны меня понять: это не просто обязательные в таких случаях бодрые заверения. Интуитивно я чувствую, что поиски завершатся успешно, хотя, честное слово, мне еще не приходилось разыскивать людей с таким большим сроком разлуки. Шутка ли — 40 лет. Это больше, значительно больше всей моей жизни...».

Две недели ушли на поиски документов Колосовых. Были пересмотрены тысячи записей. За это время Лена встретилась со всеми остальными Сизовыми, оставался один — тот, что был в Кисловодске. В эти же дни Лена дважды побывала у Лукьяновых, но ничего нового не узнала.

Как-то утром ее вызвал Афанасий Афанасьевич и подал пакет из областного адресного бюро.

— Держите, лейтенант, — сказал он с каким-то особым, значением в голосе и добавил: — Скоро придется вам расстаться с этим званием. Так-то... Видел у комиссара бумагу... Одним словом, не сегодня-завтра быть вам старшим лейтенантом. Ну, что там сообщают из адресного? Так... Петровна, Николаевна, Ивановна, Иванович, Григорьевна, это все Ивановичи. Стоп. — Майор взял из рук Лены карточку. — «Колосов Николай Анисимович, 1902 года рождения. Жена — Колосова Марья Петровна, 1908 года рождения. Дети: Зинаида, Виктория».

— Или вот. — Лена протянула майору еще несколько карточек. — Понимаете, во всем этом огромном списке нет Валентины Анисимовны Колосовой. Есть только Николай Анисимович. Он упоминается Лукьяновым и прямо подходит под все данные. Если эта версия не пройдет, придется запрашивать, другие республики. Больше Анисимовичей нет.

— Постарайтесь проверить сегодня, Леночка. Вечером позвоните мне домой. Часиков в десять.

На улице стоял не по-летнему прохладный день. В скверике было пустынно и тихо.

«Скоро осень, — подумала Лена. — Как быстро пролетело лето. Вот закончу это дело и попрошусь в отпуск. А сейчас — к Колосову».

Николай Анисимович жил в новом одиннадцатиэтажном доме у самого Дона. Дверь открыла пожилая женщина. Руки ее были в муке.

— Здравствуйте. Вы Марья Петровна? Я из милиции.

— Заходите. Извините, обед готовлю. Скоро ведь все соберутся, поэтому в таком виде. — Она глазами показала на перепачканный передник. — Проходите, садитесь. Раз из милиции, значит по серьезному делу. Слушаю вас.

— Скажите, пожалуйста, — начала Лена, — вам имя Сережа о чем-нибудь говорит? У вас был сын Сережа?

— Сережа, Сережа... Постойте, кого вы имеете в виду? Какого Сережу? Валиного? Он жив?

Женщина взволнованно смотрела на Лену.

— Тот, кого я имею в виду, — жив.

— Зина, Зиночка, — слабо крикнула Марья Петровна.

В комнату вошла невысокая женщина лет сорока.

— Зиночка. Эта девушка говорит, что жив Сережа. Тети Вали сын.

— Правда? Столько лет прошло. Он ведь мой ровесник. Как же это так? Ведь тете Вале говорили, что он умер от тифа.

— Да, да, — торопливо утирая слезы перепачканными в муке руками, быстро заговорила Марья Петровна, — мы тогда ничего о нем не знали, а потом написал Павел, первый муж Вали, о том, что Сережа умер. Немного успокоившись, Марья Петровна рассказала.

Как это было.

— В тысяча девятьсот девятнадцатом году Валя вышла замуж за Сизова Павла Георгиевича. Немного с ним пожила и разошлись. Пил он тогда много. Странную жизнь вел. А она ребенка уже ждала. В двадцатом году родила сына. К этому времени Павла и след простыл: куда-то уехал. В двадцать втором году моего Николая, который служил в Красной Армии, перевели на Урал, мы и Валентину с собой взяли. Чего ей одной-то.

Как-то однажды Николай пришел домой и сказал, что видел в городе Павла. А через два дня после этого тяжело заболела Валя. Пришлось ее отправить в госпиталь. Мальчонка остался у меня. В тот вечер, когда ее увезли врачи, появился Павел. Каялся, плакал. Потом заявил: я сына возьму к себе на денек. Как уж я отдала, ума не приложу. Только забрала у него адрес, где он живет, и все. Ночью пришел с дежурства Николай, узнал о визите Павла, выругал меня и ушел по оставленному адресу, чтобы, значит, Сережу назад привести. Вернулся мрачнее тучи. Нет, говорит, там никакого Сизова. Фикция все это.

Через две недели вернулась Валя. Тоненькая, слабенькая. «Где, — говорит, — мой Серенький?». Как узнала, что его Павел забрал, так без памяти и рухнула. Поверите, три месяца лежала. Такое потрясение. Потом вроде успокоилась. Утихла. А через два года получили мы письмо. К тому времени мы уже обратно в Ростове все были. В письме сообщалось, что Сережа умер от тифа в детском доме. Так вы говорите, что он жив?

Марья Петровна взяла у Лены письмо Сергея Николаевича и медленно стала читать его.

— Боже мой, — горестно шептала она. — Сколько же горя из-за него перенесла Валечка! Сколько слез она выплакала. Сколько ночей не спала.

— Вы у нее уже были? — спросила Зинаида Николаевна.

— А она жива?

— Конечно!

— Мы пойдем к ней вместе, — засуетилась Марья Петровна. — Жаль, нет Николая.

Это был.

День удач.

Внизу, в подъезде, они столкнулись с Николаем Анисимовичем, высоким плечистым мужчиной.

— Коля! Коленька, эта девушка волшебница, она нашла Валиного Сережу.

— Постой, Маша. Ты случайно не заговариваешься?

Колосов недоверчиво осмотрел хрупкую фигурку лейтенанта и сказал, протягивая здоровенную ладонь:

— Николай Анисимович. О чем это она? Правда?

Лена счастливо тряхнула головой.

— Да вы что? Как же это? Разве так бывает?

И тогда, перебивая друг друга, здесь же, в подъезде, они рассказали все Николаю Анисимовичу.

Случайному прохожему эта картина могла бы показаться странной и забавной. Стоят три женщины и плачут, мало этого — рядом с ними высокий мужчина, который тоже не может сдержать слез.

Они долго советовались, как бы помягче сообщить эту новость Валентине Анисимовне. Составляли планы, распределяли роли. Договорились, что обо всем скажет брат, а они будут давать только пояснения.

Но едва они вошли в квартиру Валентины Анисимовны, как Марья Петровна бросилась ей на шею и, захлебываясь слезами, сообщила самое главное...

В этот день Лене пришлось быть и врачом — она без конца давала женщинам всякие успокаивающие лекарства, и поваром — готовила кофе, и рассказчиком — в который раз повторяла и повторяла историю о том, как пришло письмо, и как встреча с Лукьяновым подсказала ей, что надо искать Николая Анисимовича, и, очевидно, его сестру, Валентину.

— Да вы ее и не нашли бы среди нашей фамилии, — говорил Николай Анисимович. — Она ведь замуж вторично вышла и стала Герасимовой. Потому и запрос из Ростовской милиции тогда до нас не дошел, кстати, в то время мы еще на Урале жили. Так что Сергею правильно ответили.

Это был не первый поиск Мининой, но почему-то такое волнение она испытывала впервые. Очевидно, это происходило от того, что много необычного было во всей этой истории.

— Леночка, вы теперь член нашей семьи, — сквозь слезы говорила ей Валентина Анисимовна.

...«Член нашей семьи!». Сколько раз она это слышала за два года? Семь. Семь человек ей удалось разыскать за это время.

Она решила не звонить Афанасьеву, а зайти к нему.

Майор был уже дома. Разложив на столе десятки всяких деталей, он собирал транзисторный магнитофон.

— А, Леночка, — радостно засуетился он, — здорово, что вы пришли. Сейчас будем вместе запихивать «лишние» детали в этот ящик. А то их слишком много остается. Да что это с вами? — спросил он удивленно. — Что случилось?

— Все, Афанасий Афанасьевич. Все. Нашла!

И она начала торопливо рассказывать.

— Ну что ж, молодец, — обрадовался майор. — Молодец. Отлично сработала. Только вот есть деталь, как бы это сказать... — Он задумчиво потер подбородок. — Есть одна деталь, на которую вы, кажется, не обратили внимания. Скажите, Леночка, вы спрашивали у Колосовой, вернее, Герасимовой, писала ли она письмо в Москву.

— Спрашивала. Она искала Сизова Сергея. Кто же мог предположить, что мальчик будет отдан в детский дом под чужой фамилией.

— А вам не приходила в голову мысль, что этот Колосов Сергей Николаевич вообще никакого отношения к Валентине Анисимовне не имеет?

Лена опешила. Как? Ведь все ясно. Все совпадает.

— Мало ли совпадений? Что, если этот Сергей действительно Колосов, а не Сизов.

— Чтобы поставить все точки над «и», необходимо повидать Сизова Павла Георгиевича, и если он все подтвердит, значит, «дело» будет закрыто. В противном случае, — жесткие складки пролегли на лбу Афанасьева, — все начнете сначала.

— Но не могу же я ехать в Кисловодск?

— А это мы посмотрим...

...В доме у Валентины Анисимовны до утра не гас свет. Все обсуждали неожиданно свалившуюся радость. И если бы не категорический запрет Елены Ивановны, кто знает, может быть, половина семьи бросилась бы в тот город, где жил Сергей. Но раз лейтенант запретила, значит, так надо было.

...Утром ее вызвал начальник управления. Разговор был коротким.

— Товарищи из Кисловодского горотдела вам помогут. К сожалению, могу отпустить только на два дня. Думаю, справитесь. Счастливого пути.

В Кисловодском горотделе ее ждали. Молоденький лейтенант («А я-то, глупая, думала, что моложе меня в милиции никого нет».) протянул ей адрес.

— Вот здесь и найдете Сизова П. Г., — сказал он. Потом, с трудом сдерживая любопытство, спросил: — Опасный? Рецидивист? Может быть, помочь?

Лена ответила ему в тон:

— Он мужчин не боится. Зато увидев женщину, падает в обморок. На это только и надеюсь.

Она добралась до санатория в тот момент, когда там был обед. Остановив пробегавшую мимо медсестру, спросила, где помещается администрация.

— Вон там, за столовой сразу же.

Директор санатория выслушал Лену, придирчиво осмотрел ее документы и вызвал радиста.

— Вот, что, Коля, — сказал он, — надо помочь товарищу из милиции разыскать отдыхающего Сизова.

Лена старалась представить себе Сизова и не могла.

А тот оказался небольшого роста, у него был мягкий голос. Все в нем было нормально, если бы не руки. Они постоянно что-то крутили, мяли, трогали. Они были в постоянном движении.

Он словно знал, о чем его спросит Лена. Не удивился, не взволновался, не стал ничего отрицать.

— Да, бросил сына. В тяжесть он мне был тогда. Почему записал под другой фамилией? Попросту говоря, чтоб следы замести. И то, что сообщил своей бывшей жене о смерти мальчишки, тоже все просто — алименты платить не хотелось. Молодой был. Глупый. Жадный. Жизнь меня потрепала ого-го. Наверное, за сына.

Он втянул голову в плечи, и, тяжело ступая, пошел к дверям. Потом обернулся:

— Если вам нужны письменные подтверждения тому, что я сказал, готов их написать. — Он помолчал, помялся. — Если можете, то попросите Сергея, чтобы он меня навестил, потом когда-нибудь.

Огромный «ИЛ-18» долго катился по полю, потом завернул к аэровокзалу. Едва открылась дверь, как на трапе появился высокий военный. Он стоял один и вглядывался в женщину, которая бежала через поле к самолету. Потом бросился ей навстречу. И они встретились...

* * *

Я не знаю, о чем говорили в тот вечер Сергей и его мать. Я не знаю многих подробностей их жизни. Но одно известно доподлинно. Внучку, дочку Сергея, назвали Еленой, названным отцом был единодушно выбран Афанасий Афанасьевич.

Сергей Николаевич и его жена сейчас работают в Ростове. Живут они вместе с матерью.

А что же Лена?

На другой день после той встречи на аэродроме лейтенант милиции Елена Ивановна Минина сдала законченное «дело».

Перед самым обеденным перерывом ей позвонил Афанасьев:

— Прошу ко мне.

— Слушаюсь. Я как раз собиралась заявление на отпуск принести.

Майор встретил ее подчеркнуто деловито.

— Отпуск? — переспросил он. — М-да. Действительно обещал. Но понимаете, какая петрушка-заварушка, товарищ старший лейтенант. Да, старший лейтенант, — повторил он. — Письмо одно пришло. Некто Зубов Михаил Игнатьевич потерял в годы войны всю свою семью. Просит помочь. Случай обычный. А? Я вот тут набросал небольшой планчик. Присаживайтесь, старший лейтенант, — и шутливо добавил: — Вы не будете возражать, если я вас по-прежнему буду иногда звать Леной?..

Из моего окна видно, как заходят на посадку самолеты» Я верю, в одном из них прилетит к своей семье Зубов. Обязательно прилетит...

ФОТОГРАФИИ.

Примечания.

1.

Впоследствии И. Н. Художников работал заместителем начальника административного отдела Ростовского окружного исполкома, прокурором Константиновского района, начальником отделения отдела кадров краевого управления НКВД. Последние десять лет работал в управлении Северо-Кавказской железной дороги, откуда ушел на пенсию. В 1961 году умер.

2.

Коммунист Хаемджиев, получивший в перестрелке с бандитами три пулевых ранения в грудь, выжил. Впоследствии участвовал в Великой Отечественной войне. Сейчас пенсионер, проживает в городе Ростове-на-Дону.

3.

За активное участие в Великой Октябрьской социалистической революции, Гражданской войне и борьбе за установление власти в 1917—1922 годах в связи с 50-летием Великого Октября Президиум Верховного Совета СССР Указом от 28.X 1967 года наградил П. Е. Сердюка орденом Ленина, П. Ф. Рыженко — орденом Красного Знамени.

4.

См.: «Очерки из истории большевистских организаций Дона». Ростовское книжное издательство, 1965.

5.

Все, о чем написано в очерке, было в действительности. По просьбе участников описываемых событий автор только изменил имена и фамилии героев.