Банды Нью-Йорка.

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Посвящается Ореллу.

Предисловие. МОНАХ ИСТМЕН, ТВОРЕЦ БЕЗЗАКОНИЯ.

БАНДИТЫ ОДНОЙ АМЕРИКИ.

На фоне синих стен или просто синего неба два бандита, затянутые в черные плащи и обутые в сапоги с высокими каблуками, кружатся в мрачном танце, танго двух неразличимых ножей, пока вдруг из-за уха одного из них не начинает капать кровь: это нож вошел в тело человека, он падает и умирает. Так заканчивается этот смертельный танец без музыки. Второй, удалившись от дел, посвящает свою старость рассказам об этой честно выигранной дуэли. Такова история преступного мира Аргентины. История же головорезов и хулиганов Нью-Йорка гораздо более динамична и менее красива.

Район Пять Точек в 1829 году.

История банд Нью-Йорка, изложенная Гербертом Осбери в 1928 году в его солидной книге на четырех сотнях страниц, раскрывает всю мерзость варварского мироздания, его огромные размеры, царившие в нем беспорядок и жестокость. Действие в книге происходит в подвалах старых пивоварен, превратившихся в бараки негров и нищих ирландцев, в видавшем виды трехэтажном Нью-Йорке, заполненном бандами негодяев вроде «болотных ангелов», которые выбираются из канализации на мародерские вылазки; головорезов типа «рассветных», вербующих в свои ряды 10 – 11-летних убийц; лишенных совести громил-одиночек вроде «уродских цилиндров» или уличных хулиганов вроде «мертвых кроликов», которые шли в бой, прибивая на концы палок свой тотем. Его герои – люди типа денди Джонни Додана, прославившегося своим набриолиненным чубом, носившего трости с ручкой в виде обезьяньей головы и медный коготь на большом пальце, которым он выдавливал врагу глаз, или Кита Бернса, откусывающего голову живым крысам, или Динни Лайонса, на которого работали три проститутки. Там есть ряды домов с красными фонарями, вроде тех, которые содержали семь сестер из Новой Англии, отчислявшие всю прибыль за сочельник на благотворительные цели; собачьи и крысиные бои; китайские игорные притоны и опиумные курильни; женщины вроде Рыжей Норы, в которую влюблялись все вожаки знаменитой банды «гоферов», или Голубки Лиззи, надевшей траур после убийства Дэнни Лайонса, которой перерезала глотку Нежная Мэгги, вспомнив вдруг о давнем романе Лиззи с убитым; бунты вроде того, что произошел в 1863 году, когда за неделю была сожжена сотня домов, и счастье еще, что не сгорел весь город; уличные драки, где упавшего затаптывали насмерть; конокрады и отравители лошадей, такие, как Йоске Ниггер. Величайший же герой этой уникальной книги о преступном мире Нью-Йорка – это Эдвард Делани, он же Джозеф Моррис, он же Уильям Делани, он же Джозеф Марвин, он же Монах Истмен, «князь гангстеров», как его называли современники, главарь банды в 1200 человек.

Хорхе Луис Борхес.

Вступление.

Эта книга не является социологическим исследованием и не предлагает рецептов решения социальных, экономических и криминологических проблем, создаваемых бандами. В ней нет модного анализа поступков гангстеров в манере «я думаю, он подумал», в ходе которого автор вводит читателя в сокровенные глубины души преступника и следит за работой его скудного мыслительного аппарата. Наоборот, это попытка проследить и отметить наиболее заметные проявления порочной активности людей, которые будоражили Нью-Йорк на протяжении почти целого столетия, достаточно сильно проявляя себя в атмосфере политической коррупции и борьбы за выживание. К счастью, сейчас эти люди исчезли из жизни великого города и уже почти десять лет существуют в основном в богатом воображении журналистов. В той или иной степени повторить их бурную деятельность не смог никто, и лишь журналисты продолжают с надеждой воскрешать их при каждом случае загадочного убийства в трущобном районе или при серебристом свете бродвейских огней. Не важно при этом, очевидна ли связь преступления с запретной торговлей спиртными напитками или наркотиками, его освещают как новое гангстерское убийство; слова и фразы, которые давно устарели и стали неупотребляемыми, вновь извлекаются на свет божий, и уже на следующее утро, затаив дыхание, народ читает, что взошла кровавая луна и надвигается новая гангстерская война.

Но ничего не случается, и не похоже, что когда-нибудь случится опять, так как сейчас в Нью-Йорке нет банд и нет гангстеров в том смысле этого слова, в котором его обычно употребляют. В свое время гангстеры процветали в условиях защиты и манипуляций со стороны нечестных политиков, которым они нужны были для фальсификации выборов, но сейчас эти времена прошли. Благодаря достижениям в социальной, экономической и образовательной сферах социальная база для нового поколения бандитов все уменьшалась, и организованные банды были уничтожены полицией, которая всегда достигала успеха в репрессивных кампаниях, когда ей политики давали отмашку. Инспектор Александр С. Уильямс нанес первый удар по гангстерам, когда провозгласил и осуществил на практике свое знаменитое заявление – «На конце полицейской дубинки больше закона, чем в решении Верховного суда», и упадок гангстеров продолжался по мере того, как менялись к лучшему политики и возмущенная общественность больше не желала терпеть массовые драки и разборки. Банды были окончательно разгромлены, когда Джон Пуррой Митчелл был избран мэром в 1914 году, а Дуглас Мак-Кей и Артур Вудс завершили начатое, отправив в тюрьму около 300 гангстеров, в том числе многих прославленных героев преступного мира.

Правда, остались небольшие группы, которые время от времени тщетно прикрываются такими громкими именами, как «гоферы» или «гудзонские чистильщики», но они могут называться гангстерами на тех же правах, на которых вооруженный сброд может называться армией; это просто хулиганы, которые пытаются воспользоваться чьей-то былой славой. За несколько последних лет появились также некоторые объединения молодых преступников, всякие «плаксы», «сладкоежки» и другие банды, каждую из которых в газетных сообщениях называют гангстерской. Но тогда как в старые времена банды могли состоять из тысячи человек, ни одна из новых групп не насчитывала и шести, и ни одна не действовала более чем несколько месяцев, после чего их разгоняла полиция, а главари оказывались в тюрьме или на электрическом стуле. Они не имели ничего общего с такими знаменитыми бандами, как «мертвые кролики», «парни Бауэри», «истмены», «гоферы», они были больше похожи на банды профессиональных воров и грабителей банков, которые наводнили крупные города вскоре после Гражданской войны. В преступном мире такие группы даже не считаются бандами; их называют воровскими шайками; члены этих шаек объединяются для серии грабежей или других преступлений и не имеют никаких обязательств и свободны от преданности своим главарям. Это примитивные убийцы и воры, но все их убийства и грабежи не имеют ничего общего с соперничеством между бандами и гангстерским правосудием. Им не хватает эффектности поступков, которая отличала гангстеров в старые времена, и, возможно, не будет хватать, пока они не отойдут в область легенд. Однако они скорее даже более опасны, если сделать скидку на численность, чем те, кто когда-то держал в страхе Бауэри, «Адскую кухню» и бывшие Пять Точек, так как большинство из них – наркоманы, а они очень раздражительны и легко возбудимы.

Гангстер, чья власть закончилась с убийством Кида Дроппера, был в первую очередь продуктом своей среды, бедности и ущербного воспитания; само общество толкнуло его к этой жизни, а коррупция и все сопутствующее этому зло негативно влияло на его взросление. Как правило, он начинал как член подростковой банды, со временем пополняя ряды взрослых гангстеров. Так он достигал зрелости без малейшего представления о добре и зле, с презрением к честному труду, которое доходило фактически до отвращения, и с подлинным восхищением перед людьми, которые могут получить почти все даром. Более того, единственное спасение от нищеты он видит в постоянном возбуждении и не может придумать другого пристанища для своего мятежного духа, кроме секса и драки. И многие молодые люди становились гангстерами только из-за сокрушающего желания превзойти подвиги выдающихся главарей преступного мира либо мечтая о славе или хотя бы известности, достичь которых можно было, став жестоким, безжалостным человеком и отъявленным негодяем.

Основное кредо гангстера, как, впрочем, и любого другого представителя криминального мира, заключается в том, что человеку принадлежит все только до тех пор, пока он может это удержать, и тот, кто это у него отнимет, не сделает ничего дурного, а просто докажет свою сообразительность. По большей части в старые времена гангстеры были смелыми людьми, но их смелость являлась на самом деле лишь тупым, невежественным, недостаточно сознательным отношением к тому, что готовила им судьба. Стоит отметить, что гангстеры неизменно становились первоклассными солдатами, так как их воображения не хватало на то, чтобы хотя бы представить страдания, которые они или их жертвы будут терпеть от пули или удара ножа. Жестокость гангстера и его бесчувственность в полной мере проявились в одном поступке Монаха Истмена, когда этот прославленный убийца был вышибалой в танцевальном зале в начале своей карьеры. Истмен охранял покой заведения с большой дубиной, на которой он нарезал метку каждый раз, когда усмирял буйного посетителя. В один из вечеров он подошел к безобидному пожилому человеку, который пил пиво, и сильным ударом расколол тому череп. В ответ на вопрос, почему он напал на человека без всякой причины, Истмен ответил: «Ну, на моей дубинке было 49 насечек, а мне хотелось, чтобы их стало ровно 50».

Разумеется, встречались исключения, поскольку некоторые главари банд вышли из хороших семей и были так же умны, как и хитры, а некоторые из них покидали преступный мир и преуспевали на более уважаемом поприще. Но в основном гангстеры были тупыми хулиганами, рожденными в разврате и нищете и воспитанными среди порока и коррупции. Их жизнь отразила их предопределение.

Г. О.

Нью-Йорк,

5 января 1928 года.

Глава 1. КОЛЫБЕЛЬ БАНД.

1.

Первые банды, терроризировавшие Нью-Йорк почти сто лет, рождались в мрачных многоквартирных домах, которые незаконно строились в отравленных миазмами окрестностях района, называемого Пять Точек, в бывшем кровавом Шестом административном округе. Этот район приблизительно охватывал территорию, прилегающую к Бродвею, Кэнэл-стрит, Бауэри и Парк-роу. В старом квартале Пять Точек теперь расположены три главных городских органа отправления правосудия – тюрьма Томбс, здание уголовного суда и новое здание местного суда. Но в колониальные времена и в первые годы республики, когда негритянское кладбище на Бродвее и Чемберс-стрит находилось на окраине города, а нынешний театральный район площади Таймс был унылой пустыней, по которой бродили дикие индейцы, это была в основном болотистая земля, окружающая огромное озеро, которое англичане называли Чистоводьем, а голландцы – Шеллпойнт или Калчхук. Позднее озеро стало известно как Коллект и под этим названием появилось на старинных картах. Оно занимало область, сейчас граничащую с улицами Уайт, Леопард, Лафайет и Малберри, большую часть которой занимают теперь Томбс и здание уголовного суда. Первоначальное здание тюрьмы было возведено в 1838 году, и, хотя она официально называлась Домом правосудия, в народе ее прозвали Томбс – «гробница», так как план здания был срисован с египетской гробницы, рисунок и описание которой содержались в книге «Путешествия Стивенса» Джона Л. Стивенса.

В центре Коллекта располагался маленький остров, который часто использовался как место для казней или других судебных наказаний. Именно там было повешено, сожжено на костре или переломано на колесе множество негров после заговора рабов в 1741 году, когда черные поднялись против своих законных хозяев и попытались сжечь и ограбить город[1].

Позднее остров стал местом хранения пороха и получил название Мэгэзин-Айленд.

Главный отток из озера находился в северной части, около того места, где сейчас пересекаются Уайт-стрит и Центральная, затем уходил на северо-запад, следуя вдоль современной линии Кэнэл-стрит к реке Гудзон. Много лет назад, когда еще стояли частоколы, построенные вдоль южного конца Манхэттена для защиты от индейцев, над рекой был возведен небольшой каменный мост, соединяющий Бродвей и Кэнэл-стрит.

Этот мост построили для смелых экспедиций в дикие земли Гарлема и верхнего конца острова. В 1796 году Джон Фитч плавал по озеру Коллект на одном из первых экспериментальных пароходов, за 11 лет до того, как Клермон славно пронесся по водам Гудзона. Судно Фитча было обыкновенным ялом, длиной в 18 футов и шириной в 7 футов, на котором имелся простейший паровой двигатель. Его пассажирами были Роберт Фултон, канцлер Роберт Р. Ливингстон и 16-летний Джон Хатчингс, который стоял на корме и направлял судно при помощи весла.

В водах Коллекта в изобилии водилась рыба, и поскольку индейцы были выдворены отсюда и переселены севернее, на материк, то озеро настолько полюбили рыбаки, что появилась необходимость принятия мер по его охране, и в 1732 году вышел закон о запрещении использования сетей. В том же году некий Энтони Ратгер получил в дар 75 акров (30 га) болотистой земли по обе стороны от места вытекания реки, обязавшись осушить землю всего за год. Он провел канал от озера до реки Гудзон, но сделал его таким глубоким, что воды в Коллекте стало заметно меньше, и рыбаки жаловались, что рыба вымирает. Будучи вынужден компенсировать отступление воды на 30 футов[2] от края пруда, Ратгер отказался от своего плана, и почти 75 лет серьезных попыток осушения этих земель не предпринималось. В 1791 году город купил земли Ратгера у его наследников, заплатив примерно 700 долларов за имущество, которое сейчас стоит по меньшей мере столько же миллионов.

Так выглядела изначально Томбс.

Но усилия Ратгера привели все же к осушению значительного участка земли, и нижний конец острова становился все более и более населенным, множество семей среднего и бедного класса начали строить свои дома вдоль берегов озера и болота. В 1794 году эти колонии так разрослись, что городские власти учредили комитет по строительству улиц в окрестностях Коллекта и в 1796 году предприняли неудачную попытку убедить владельцев недвижимости объединиться и осушить озеро, прорыв канал в 40 футов (12 метров). В 1802 году Якоб Браун, в ту пору занимавший должность специального уполномоченного по улицам, официально рекомендовал осушить и засыпать Коллект, указывая на засоренность его огромным количеством мусора и опасность, которую это представляло для здоровья. Но его предложение не было одобрено, и в течение шести лет ничего не предпринималось.

Зимой 1807/08 года деловая активность в Нью-Йорке почти прекратилась из-за ужасно суровой погоды и неблагоприятной ситуации в международной политике. Уволенная с работы беднота находилась на грани голода. В январе 1808 года толпа под предводительством моряков, чей корабль простаивал в порту, устроила демонстрацию в парке перед мэрией и прошествовала по улицам, выставив плакаты с требованиями хлеба и работы. Обеспокоенные беспорядками, городские власти составили проект уничтожения Коллекта и осушения болотистых земель, и, таким образом, начались первые в истории Нью-Йорка работы по благоустройству. Большие бригады рабочих сровняли с землей холмы на западе и востоке Бродвея, и в озеро была насыпана земля. Вода же вытекала по каналам, ведущим к рекам Гудзон и Ист-Ривер. Через несколько лет, когда земля как следует осела, улицы, которые тянулись вдоль болота, вышли и на место бывшего озера, и вся территория была открыта для поселения. Первая улица, которая была проложена по бывшему Коллекту, получила название Коллект-стрит. Она тянулась посреди строящегося района по прямой линии с севера на юг. Через несколько лет она была переименована в Райндерс-стрит, в честь капитана Исайи Райндерса, государственного чиновника Шестого административного округа и одновременно патрона и покровителя банд Пяти Точек. Почти 50 лет эта улица состояла из публичных домов и салунов и была одной из самых неблагополучных в городе. Она была переименована в Центральную улицу, когда были закрыты кабаки и началась реконструкция Пяти Точек. В последнее время ее стали называть просто Центром.

2.

Изначально район Пяти Точек был создан улицами Кросс, Энтони, Литл-Уотер, Оранж и Малберри, которые выходили на небольшую, примерно в один акр, площадь. В середине этой площади был разбит маленький парк, получивший название Парадиз-сквер, впоследствии обнесенный забором. На этом заборе окрестные жители стали сушить белье, и выглядел он совершенно безобразно под повешенной для просушки одеждой, которую охраняли мальчишки, вооруженные обломками кирпичей и палками. Шли годы, и, по мере того как город развивался, очертания многих улиц Пяти Точек изменялись, и внешние характеристики всего района претерпели столь же очевидные изменения, как и нравы и привычки его обитателей. Улица Энтони протянулась до Чэтэм-сквер и теперь стала Уорф-стрит, Оранж стала называться Бакстер, а Кросс заново расцвела под названием Парк-стрит. Улица Литл-Уотер исчезла совсем, а Парадиз-сквер стал юго-восточным углом парка Малберри, который с 1911 года стал называться Колумбус-парк. Квартал, ныне известный как Пять Точек, – это пересечение улиц Бакстер, Уорф и Парк.

Парадиз-сквер был почти единственной частью города, где приветствовались бедняки, и, пока аристократы и преуспевающие купцы прогуливались по Бродвею и парку при городском управлении и развлекались в садах Вишневого холма, простые люди стекались в Точки, чтобы глотнуть свежего воздуха и развлечься по-своему. Поэтому сквер и его окрестности можно назвать Кони-Айлендом того времени, прибежищем для моряков, ловцов устриц, рабочих и мелких служащих. Аристократами Точек были мясники, так как эти «господа» были большими щеголями в городе; они любили выпить, шикарно жили и требовали кровавых развлечений. Одним из популярных представлений была травля быка собаками, когда живого быка приковывали к подвижному кольцу и натравливали на него собак. Главной сценой для этого зрелища был холм Банкера, находившийся приблизительно в 30 метрах от современной линии Гранд-стрит, около Малберри, где американцы построили здание форта во время революции и храбро его защищали от английских войск под командованием генерала Хоуэ. После войны холм стал популярным местом дуэлей и массовых митингов; в более поздние времена банды Пяти Точек и Бауэри устраивали там побоища. В начале XIX века мясник по имени Уиншип поставил ограду внутри старого укрепления и соорудил арену, вмещающую 2 тысячи человек. Там быков травили перед толпами мясников и их гостей, которые держали пари на то, скольких собак забодает бык. На южной окраине холма находился склеп известной по колониальным временам семьи Баярд, и, когда холм разровняли, оттуда достали тела и кости. Один отшельник из Точек завладел склепом и жил там много лет, пугая детей этого района. В конце концов его убили.

Главным развлечением в первые годы Пяти Точек были танцы, и многочисленные танцевальные площадки скоро появились на улицах, окружающих Парадиз-сквер. Эти площадки были предшественниками современных ночных клубов и кабаре, хотя были и не столь роскошны, как теперешние дворцы джаза. Занавеси из красной бумазеи украшали окна, полы посыпались песком, чтобы было удобно ходить в тяжелых ботинках, вдоль стен стояли длинные скамьи. С потолка свисали лампы – обручи-канделябры со свечами, китовым жиром или салом, которые были тогда единственными устройствами искусственного освещения. Танцы были бесплатными, поскольку посетитель время от времени заказывал стаканчик эля, портера или пива в баре, в углу зала. Танцевальные дома, как правило, работали до трех часов утра, но, по крайней мере в течение нескольких первых лет, в таких домах соблюдался порядок. Возбужденные искатели удовольствий иногда завязывали кулачные бои, и бывало, что по воздуху пролетал обломок кирпича и проламывал череп, но, если кто-нибудь доставал нож или пистолет, его хватали всей толпой и окунали в сточную канаву – все, что осталось от потока, который когда-то вытекал из озера Коллект. Крепкого спиртного выпивалось немного, зато в больших количествах весельчаки потребляли содовые напитки.

Теперешние торговцы хот-догами, арахисом и попкорном имели своих прототипов в Пяти Точках в лице детей и старых негритянок, торговавших мятой, земляникой, редиской, жареным бататом, и девушек – торговок горячей кукурузой, предлагавших обжигающие початки кукурузы из кедровых коробов, висевших у них под мышками. Одетая в цветастый ситец и завернутая в шаль, но при этом босая, торговка горячей кукурузой появлялась на улицах в сумерки и всю ночь ходила в толпе на гуляньях и в дансингах, предлагая свой товар:

Горячая кукуруза! Горячая кукуруза! Для вас белоснежная кукуруза! Все, у кого есть монеты, — А у меня, бедняжки, их нет, — Подходите и покупайте белоснежную кукурузу, Чтоб я смогла уйти домой...

Торговка горячей кукурузой стала одной из самых романтических фигур Пяти Точек. Молодые люди страстно добивались расположения девушек, дрались из-за них, прославляли их красоту и блестящий ум в песнях и рассказах. Заработки торговок были значительными, и скоро у героев Пяти Точек, презирающих труд, стало принято посылать свою молодую хорошенькую жену на улицу каждую ночь с кедровым коробом, наполненным горячей кукурузой, а самому – ходить за ней по пятам и бросать булыжники в молодых людей, которые смели флиртовать с ней. Первое повешение в Томбсе произошло после именно такого случая. Эдвард Солеман, один из гангстеров Парадиз-сквер, влюбился в молодую женщину, известную в Пяти Точках как Красотка с горячей кукурузой. Он женился на ней после жестокой схватки с дюжиной поклонников и в конце концов убил ее, когда ее заработок не оправдал его надежд. Казнили Солемана в Томбсе 12 января 1839 года, вскоре после того, как поймали.

3.

В течение первых 10 или 15 лет Пять Точек были весьма приличным и относительно мирным местом. Все это время один сторож с кожаным шлемом на голове, из-за которого нью-йоркских полицейских раньше звали кожаноголовыми, мог в одиночку охранять порядок; но так продолжалось недолго, пока власти не перестали справляться с буйными жителями Парадиз-сквер и успешно изгонять бандитов и других преступников из их нор и притонов. Характер района стал меняться к худшему около 1820 года. Многоквартирные дома начали разрушаться и тонуть на недостаточно осушенной, топкой земле, малярийные испарения, туман, поднимающийся с болотистой земли, привели к тому, что место стало опасным для здоровья. Богатые семьи переезжали из этих чудовищных домов в другие части Манхэттена, и на их месте поселялись в основном освобожденные рабы-негры и бедные ирландцы, которые наполнили Нью-Йорк большой волной иммиграции, последовавшей после революции и провозглашения республики. Они беспорядочно заселяли трущобы Пяти Точек, и к 1840 году этот район стал самым злачным местом в Америке.

В то время Шестой округ занимал примерно 86 акров (34,4 гектара), но большая часть земли была занята торговыми домами, и почти все население сосредоточилось в области Парадиз-сквер и района, в будущем известного как Малберри-Бенд, к северу и чуть к востоку от Пяти Точек. Тысячи людей влачили жалкое существование в подвалах и на чердаках, основная часть населения была абсолютно нищей и почти полностью погрязла в пороке. Подавляющее большинство составляли ирландцы (перепись, проводимая промышленной палатой Пяти Точек во время Гражданской войны, зафиксировала 3345 ирландских семей), а следующими по численности были итальянцы – 416 семей. Там было только 167 семей чисто американского происхождения и 73 – недавно приехавших из Англии. Более 3 тысяч семей заполонили Бакстер-стрит от Чэтэм до Кэнэл, что составляет расстояние меньше полумили, и на участке 25 на 100 футов (7 на 30 метров), на этой же улице, находились трущобы, в которых ютилось 286 человек. Вокруг Точек и Парадиз-сквер располагалось 270 салунов и еще некоторое количество баров, танцполов, публичных домов и зеленных лавок, где продавалось кое-что покрепче, чем овощи.

«Идемте дальше, и погрузимся в Пять Точек, – писал Чарльз Диккенс в своих «Заметках об Америке». – Ну и местечко! Узкие проходы расходятся направо и налево, и везде запах грязи и отбросов. Образ жизни, который здесь ведется, приносит те же результаты, что и везде. Грубые, обрюзгшие лица, которые мы видим в этих домах, таковы же, каковы и по всему миру. Сами дома преждевременно постарели от дебоширства. Посмотрите, как обрушиваются прогнившие балки и как разбитые и запачканные окна хмуро смотрят тусклыми глазами, словно подбитыми в пьяной драке. Здесь живет множество свиней. Интересно, удивляются ли они тому, что их хозяева ходят на двух ногах, а не на четырех и что они не хрюкают, а разговаривают?

Итак, около каждого дома есть маленькая таверна, и на стенах бара висят цветные гравюры с изображением Вашингтона, королевы Виктории и американского орла. В отделениях для бутылок – осколки тарелок и цветная бумага, это местный стиль украшения. И так как моряки здесь частые посетители, висит тут и около дюжины морских картин: изображение расставания моряков с их возлюбленными; портрет Уильяма из баллады с его черноглазой Сьюзен; Уилла Уотча, смелого контрабандиста; Пола Джонса, пирата, и тому подобных. Среди них нарисованные глаза королевы Виктории, а также Вашингтона выглядят так же странно, как и в большинстве сцен, которые разыгрываются здесь в их присутствии.

Кабак в Пяти Точках.

Откройте дверь одной из этих тесных хибар, полных спящих негров. Ба! Внутри горит огонь, пахнет горящей одеждой или мясом, так близко они собрались вокруг жаровни; и везде угарный туман, который ослепляет и душит. Из каждого угла, в который вы заглянете на этих темных улицах, ползет в полусне какая-то фигура, и кажется, что наступает время Страшного суда и темные могилы исторгают своих мертвецов. Тогда собаки воют и принуждают мужчин, женщин и детей покидать ночлег, заставляя испуганных крыс убегать в поисках лучших мест. Здесь также есть дорожки и аллеи, вымощенные грязью по колено; подземные комнаты служат здесь для танцев и игр; стены здесь украшены грубыми рисунками кораблей, фортов, флагов и бесчисленными американскими орлами; разрушенные дома, открытые настежь, где через огромные дыры в стенах вырисовываются очертания других развалин, как будто этому миру порока и нищеты больше нечего показать; огромные многоквартирные дома, которые названы по именам грабителей и убийц; все это отвратительно, уныло, и везде разруха».

Самой печально известной улицей Нью-Йорка в то время была Литл-Уотер, очень короткая улица, которая идет от Кросс-стрит через центр Парадиз-сквер к Коровьей бухте. Последняя была названа так потому, что на этом участке некогда был залив, к которому фермеры приводили свой скот на водопой. В лучшие для Пяти Точек времена район Коровьей бухты представлял собой тупик шириной около 30 футов (9 метров) в начале, который дальше, футов через 100, сужался к одной точке. Этот темный и мрачный переулок был в основном заполнен грязью по щиколотку, и вдоль каждой стороны его тянулись дощатые многоквартирные дома, от одного до пяти этажей в высоту. Многие из них были соединены подземными переходами, в которых совершались грабежи и убийства и хоронились трупы. Один из домов был назван «домом лестницы Якоба», так как вход в него шел через шаткий, опасный лестничный пролет. Другой дом имел название «Врата ада», третий – «дом обломков кирпича».

«Если вы хотите осмотреть Коровью бухту, – говорилось в книге под названием «Горячая кукуруза», изданной в 1854 году, – то пропитайте свой носовой платок камфорой, чтобы вы смогли вытерпеть чудовищное зловоние, и входите. Нащупайте свой путь вдоль узкого прохода, поверните направо, поднимитесь вверх по опасной и темной лестнице; будьте осторожны, когда ставите ногу на следующую ступеньку или когда ступаете в угол широкой лестницы, так как слой смрадных отбросов там толще, чем подошва ботинок. Будьте также осторожны, чтобы не встретить кого-то, мужчину или женщину, кто в пьяном бешенстве может ударить вас из-за ненависти к тому, что у вас одежда лучше, или из-за страха того, что вы пришли, чтобы нанести вред его любимому логовищу, так, что вы полетите вниз, кувырком, по этой грязной лестнице. Вверх, вверх, по спирали, на пять этажей выше – и вот вы под черной, закопченной крышей. Поверните налево (будьте осторожны и не опрокиньте тот горшок с кипящим супом из мясных обрезков, который готовится на маленькой печке наверху лестницы), откройте ту дверь и входите, если получится. Смотрите: вот на полу сидят негр и его жена – где им еще сидеть, если нет стула, – и поедают свой ужин со дна бадьи. В разбитом черном глиняном кувшине – вода, возможно, не только вода. Другой негр и его жена занимают угол; третий сидит на окне, перекрывая весь поступающий воздух. А что мы видим в следующем углу? Мужчину-негра и крепкую, здоровую, довольно хорошенькую молодую белую женщину. Они не спят вместе? Ну, в буквальном смысле вряд ли – в комнате нет кровати, как нет ни стула, ни стола, как нет ничего, кроме тряпок, грязи, паразитов и деградировавших, невероятно деградировавших представителей человечества».

4.

Старая пивоварня была сердцем Пяти Точек и самым известным многоквартирным зданием в истории города. Будучи построенной в 1792 году на берегах старого Коллекта, она называлась пивоварней Колтерса, и пиво, которое там варили, было самым известным во всех восточных штатах. В 1837 году она была «перепрофилирована» в жилой дом, так как здание дошло до такого состояния, что уже не могло использоваться по назначению и после этого стало известно просто как Старая пивоварня. Дом имел пять этажей[3] и когда-то был выкрашен в желтый цвет, но от времени и непогоды почти вся краска скоро облупилась, множество досок отошло, так что здание больше всего напоминало гигантскую жабу с отвратительными наростами, с удовольствием сидящую в отбросах и грязи Пяти Точек.

Здание огибала улица, около трех футов в ширину с южной стороны, а на северной – разной ширины, постепенно сужающаяся к одной точке. Северная дорожка вела к огромному помещению, получившему название «Пещера воров», в котором жили более 75 мужчин, женщин и детей, черных и белых, без мебели и удобств. Многие из этих женщин были проститутками и принимали своих клиентов прямо в Пещере. На противоположной стороне проход назывался «Аллеей убийц», полностью соответствуя своему названию. Многие историки путали ее с другой «Аллеей убийц», известной также как «Дорога Донована», на Бакстер-стрит, недалеко от Точек, где много лет прожил известный одноглазый вор-карманник и мошенник Джордж Аппо, сын китайца и ирландки.

Подвалы Старой пивоварни были разделены примерно на 12 комнат, где раньше стояло пивоваренное оборудование; также там были надземные комнаты, расположенные двойными рядами вдоль «Аллеи убийц» и улицы, ведущей к «Пещере воров». В период пика своей славы здание вмещало более тысячи мужчин, женщин и детей, половина из которых были ирландцы, а половина – негры. Большинство подвальных отсеков принадлежало неграм, многие из которых жили с белыми женами. В этих логовищах рождались дети, которые проживали свое отрочество, не видя света и не вдыхая свежего воздуха, так для жителя Старой пивоварни было так же опасно покидать свое убежище, как постороннему в него входить. В одной из подвальных комнат шириной в 15 футов (4,5 метра) менее чем за десять лет до Гражданской войны 26 человек жили в ужасающей бедности и грязи. Однажды в комнате было совершено убийство (маленькую девочку забили до смерти после того, как по глупости она показала пенни, которое у кого-то выпросила), так ее тело лежало в углу пять дней, прежде чем было похоронено в неглубокой могиле, вырытой в полу ее матерью. В 1850 году полицейские докладывали, что на протяжении недели с лишним ни один из 26 человек не выходил из комнаты, только иногда они прятались в дверном проходе, поджидая тех жителей, которые проходили с едой. Когда такой человек появлялся, его быстро ударяли по голове и крали еду.

Старая пивоварня.

Во всем здании условия жизни в подавляющем большинстве ужасали. Смешанные браки между белыми и неграми были общепринятым фактом, да и инцест никого не шокировал, вообще велась беспорядочная сексуальная жизнь. Дом кишел ворами, убийцами, карманниками, грабителями, проститутками и выродками разного типа.

Драки здесь были почти постоянным явлением, и вряд ли нашелся хотя бы час в дневное или ночное время, когда бы не происходили пьяные оргии. Через тонкие дощатые стены слышались удары кирпичом или железной арматурой, визг несчастных жертв, вой голодающих младенцев, неистовые крики мужчин и женщин, а иногда и детей, корчащихся от боли и судорог. Убийства случались часто; было подсчитано, что почти за 15 лет в Старой пивоварне происходило в среднем по одному убийству за ночь и почти столько же в домах Коровьей бухты. Мало кто из убийц бывал наказан – пока полиция не набрала силы, ее представители не могли надеяться на то, чтобы уйти из Старой пивоварни живыми, а жители трущоб были очень скрытными. Даже если полиция определяла личность убийцы, его редко удавалось найти: он растворялся в норах Точек и убегал по подземным переходам. Многие обитатели притонов Старой пивоварни и Коровьей бухты когда-то были добропорядочными и даже влиятельными людьми, но после нескольких лет трущобного существования и они опускались до уровня остальных жителей. Говорили, что последний из рода Бленнерхассетс, второй сын Хармана Бленнерхассетса, который совместно с Аароном Бурром участвовал в тайном заговоре с целью основания Западной империи, умер в Старой пивоварне. И такое случилось не с ним одним.

Церкви и благотворительные общества открыто говорили о бедственном существовании Пяти Точек в течение многих лет, но ничего не было предпринято для спасения и восстановления района до конца 1830 года, когда община пресвитериан с улиц Центральной и Спринг послала туда миссионеров. Но население Точек состояло преимущественно из ирландцев и яростных католиков. На миссионеров набросились, как на протестантских дьяволов, и гангстеры и преступники их прогнали. В 1840 году на Бродвее была возведена Бродвейская молельня, церковь при конгрессе, около Энтони, нынешней Уорф-стрит, и предпринимались спорадические попытки благотворительной деятельности в Пяти Точках. Но ничего особенного не происходило до 1850 года, когда преподобный Льюис Моррис Пиас и его жена были посланы в Пять Точек от Женского местного благотворительного общества Методистской епископальной церкви. Они построили дом на Кросс-стрит, около Старой пивоварни, и начали свою деятельность.

Пиас был одним из величайших филантропов своего времени. Ни один человек не сделал столько, сколько он, и именно ему Пять Точек обязаны конечным восстановлением и очищением своих пещер от порока и нищеты. Но ему не дали долго работать, и через год он был отозван дамами из благотворительного общества, которые таким образом стремились преуменьшить его заслуги. В 1845 году они написали историю миссии методистов в Точках, опубликовав ее в книге «Старая пивоварня». Имя Пиаса в этой книге не упоминалось; он был назван просто «нашим первым миссионером». Согласно первоначальной идее он должен был только читать проповеди для привлечения новообращенных и возвращения бывших христиан в церковь, и несколько месяцев Пиас и его жена подчинялись воле общества. Но скоро он понял, что главной проблемой Пяти Точек были нищета и невежество и что порок и преступность нельзя уничтожить, пока не уничтожены их причины. Чтобы это произошло, Пиас открыл совместные школы для детей и взрослых, а также основал мастерские, в которые фабрики по производству одежды посылали материалы, чтобы делать из них дешевую одежду под присмотром миссионера и его жены.

Умирающая мать – сцена в Старой пивоварне.

Связь миссионера с обществом прекратилась, когда дамы, посетившие Точки с целью посмотреть на тех, кому их щедрость обеспечила царство Божие в будущем, выяснили, что Пиас не читал проповедь уже два дня. Он был занят, доставляя большие партии тканей из фабричных домов на Бродвее в местные мастерские. Его заменил преподобный Дж. Лакери, талантливый евангелист. Пиас и его жена отказались уезжать из Точек и занялись деятельностью вне секты, продолжив свои попытки привить в районе просвещение и труд. Результатом его миссии стало создание Промышленного Дома, который и сейчас остается одним из лучших воспитательных и образовательных учреждений этого района. Его первое здание было построено в 1856 году на Энтони-стрит, а в 1864 году был выкуплен старый многоквартирный дом в Коровьей бухте под снос, чтобы освободить место для большего и улучшенного Дома.

Сцена в Старой пивоварне.

Комитет, состоящий из Дэниела Дрю и других, договорился о покупке Старой пивоварни от имени Миссионерского общества и в 1852 году купил его за 16 тысяч долларов, из которых городские власти дали только тысячу. Обитатели, как люди, так и грызуны, были выселены, и 2 декабря 1852 года начался снос старого здания. 27 января 1853 года епископ Джонс из Методистской епископальной церкви заложил новую миссию, строящуюся на месте Старой пивоварни, стоимостью в 36 тысяч долларов. Работники, которые разбирали здание, обнаружили несколько мешков, наполненных человеческими костями. Их нашли между стенами и в подвалах, и каждую ночь гангстеры наводняли развалины в поисках сокровищ, которые, по слухам, были там похоронены. Ничего не нашли, но все рыли ямы, простукивали, спускаясь в потайные лазы и стенные проемы. Разрушение Старой пивоварни происходило в атмосфере радости, и преподобный Т.Ф.Р. Мерсейн в порыве вдохновения написал стихотворение в честь происходящего.

Все, видит Бог, теперь закончится Твой злой закон. Стен каждый камень кровью сочится, И слышен стон. Здесь воздух ядом был напоен, И без конца Здесь, истекая смрадным гноем, Гибли сердца. Как этот мир жесток, печален — Они бегут! О Боже! Призови усталых! Дай им приют! Притон порочный! Ты изменишь И дух и плоть. Возлюбишь искренне, поверишь, Спаси Господь! Любовь Господняя, как ангел, Летит на глас, Твердящий строки из Евангелия: «Христос распят за нас!» Как этот мир жесток, печален — Они бегут! О Боже! Призови усталых! Дай им приют!

Глава 2. ПЕРВЫЕ БАНДЫ БАУЭРИ И ПЯТИ ТОЧЕК.

1.

Первые банды Пяти Точек зарождались в многоквартирных домах, салунах, танцполах окрестностей Парадиз-сквер. Но их настоящее преобразование в союзы и последующее превращение района в средоточие порока и преступности последовали вскоре за открытием дешевых баров – зеленных лавок, где велась запрещенная торговля спиртными напитками, которые быстро заполонили сквер и выходящие на него улицы. Первый из таких баров открыла около 1852 года Розанна Пирс на улице Центральной, к югу от Энтони, нынешней Уорф-стрит. На прилавках перед магазином лежали кучи прогнивших овощей, но была у Розанны и задняя комната, в которой она торговала крепкими спиртными напитками по ценам ниже, чем можно было найти в известных салунах. Эта комната скоро стала обителью головорезов, карманников, убийц и воров.

Известно, что банда, получившая название «сорок воров», про которую можно сказать, что это была первая банда Нью-Йорка с определенным, известным руководством, формировалась в зеленной лавке Розанны Пирс, задняя комната которой использовалась ими для собраний и служила штабом Эдварду Солеману и другим известным главарям. Здесь они получали донесения от своих прислужников, и из этих тускло освещенных углов гангстеры отправлялись на свои военные вылазки. «Керрионцы», в основном выходцы из ирландского графства Керри, тоже родились в стенах лавочки Розанны. Это была небольшая банда, которая шлялась по Центральной улице и устраивала изредка драки; ее члены посвящали себя в основном культивированию ненависти к англичанам.

Встреча между «щеголем» и «парнем Бауэри». Пять Точек в 1827 году.

«Чичестеры», «гвардия Роача», «уродские цилиндры», «рубашки навыпуск» и «мертвые кролики» – эти банды создавались и устраивали свои сходки в других зеленных лавках. Со временем эти магазинчики стали считаться худшими притонами Пяти Точек, средоточием бесчестья и преступности. «Рубашки навыпуск» были названы так потому, что носили рубашки по китайской моде, а выразительное название «уродских цилиндров» произошло от огромных цилиндров, которые они набивали шерстью и кожей и натягивали на уши подобно шлемам, когда шли драться. В банде «уродских цилиндров» состояли в основном молодые крепкие ирландцы, принимали они в свои ряды только самых крутых ребят в Пяти Точках. Даже наиболее жестокие хулиганы Парадиз-сквер и мастера по избиению испытывали страх, когда гигант из «уродских цилиндров» прогуливался в поисках приключений с огромной дубинкой в одной руке и обломком кирпича в другой, пистолет торчал у него из кармана, а шляпа была натянута на уши и не закрывала только жестокие глаза. Это был мастер суровой и бескомпромиссной драки, обутый в тяжелые ботинки, подбитые огромными сапожными гвоздями, которыми он топтал свою беспомощную жертву.

«Мертвые кролики» были первоначально частью «гвардии Роача», названной так в честь известного продавца спиртных напитков в Пяти Точках. Но в банде росли внутренние разногласия, и на одной из бурных встреч кто-то бросил в середину комнаты мертвого кролика. Одна из ссорящихся сторон восприняла это как предзнаменование и создала независимую банду, назвав себя «мертвыми кроликами»[4].

Некоторое время их также называли «черные птицы». И они достигли большой известности как воры и душегубы. Представители «гвардии Роача» отличались синей полоской на брюках, «кролики» же выбрали красную полоску, на конце своих палок прикрепив мертвого кролика, наколотого на шип. «Кролики» и «гвардия» находились в неумирающей вражде и постоянно дрались друг с другом, но в схватках с бандами из прибрежных районов и Бауэри они объединялись против общего врага, так же как и «уродские цилиндры», «рубашки навыпуск» и «чичестеры». Все гангстеры Пяти Точек дрались в майках.

2.

По мере того как район наводняли зеленные лавки, он постепенно деградировал как центр развлечений. Банды стали злоупотреблять своими привилегиями хозяев Парадиз-сквер, и центр отдыха начал все более и более смещаться в Бауэри. Еще в 1752 году, когда воды Коллекта покрывали территорию Томбс и медленно текли по Кэнэл-стрит, Бауэри уже претендовал на то, чтобы стать местом увеселительных прогулок, там открылся ботанический сад Сперри (впоследствии – сады Уоксхолл), на верхнем конце проезда около Астор-Плейс. Эти претензии стали еще значительнее в 1826 году, когда на месте старой таверны «Бычья голова», где в 1783 году останавливался сам Джордж Вашингтон, чтобы утолить жажду элем в день эвакуации, был открыт Театр Бауэри. Новое театральное здание открылось комедией «Дорога к гибели», но первое важное представление было дано в ноябре 1826 года, когда Эдвин Форрест сыграл главную роль в шекспировском «Отелло». Много лет это был один из важнейших театров на континенте; его доски скрипели под поступью многих величайших актеров того времени. Тогда это было крупнейшее театральное здание в городе, вмещавшее 3 тысячи зрителей. В этом театре впервые было использовано газовое освещение. Здание трижды горело между 1826-м и 1838 годами и загорелось вновь лет за 15 до Гражданской войны. Полицейские, недавно одетые по приказу мэра Харпера в форму, появились на сцене во всем блеске своих новых костюмов со сверкающими медными пуговицами. Они велели зрителям освободить дорогу для пожарных, но бауэрские гангстеры, осмеяв их «лакейскую» форму, отказались выполнять распоряжение.

Когда кто-то закричал, что полицейские так одеты по примеру английских «бобби», головорезы рассвирепели, и много народу пострадало, прежде чем их удалось утихомирить. Из-за подобных инцидентов, связанных с полицейской формой, росла неприязнь к ней, и несколько лет стражи порядка появлялись на улицах, не имея иных отличительных признаков, кроме медных значков в форме звезды, от которых и произошло их прозвище «копы» («медники»). Выдержав много бурь, театр и до сих пор еще стоит в тени наземной железной дороги на Третьей авеню. В нем идут кинофильмы, находится итальянский магазин и время от времени выступают заезжие китайские труппы.

Старый Театр Бауэри.

Вслед за Бауэри было построено еще несколько театров, среди них Виндзорский, который стал знаменит после постановки «Руки, простертые через море» и замечательной игры Джонни Томпсона в спектакле «На ладони». Много лет эти театры ставили первоклассные спектакли, и их часто посещали местные аристократы. Но со временем, когда характер улицы изменился, а ее притоны и гангстеры стали притчей во языцех по всему свету, в театрах начали показывать кровавые и шумные триллеры столь особого стиля, что скоро получили известность как «спектакли Бауэри», и ставились они только там. Среди них были «Парень-детектив», «Отмеченный для жизни», «Голова в голову» и другие в том же духе. Из этих произведений родилась мелодрама «Десять, двадцать, тридцать», которая была популярна в Соединенных Штатах вплоть до появления кинематографа. После того как первые граждане переместились из бельэтажа и первых рядов балконов театров Бауэри в театры, расположенные в верхней части города и вдоль Бродвея, в основном эти места заполнялись порядочными семьями немцев из Седьмого округа, которые пили розовый и желтый лимонад и шумно поедали старомодные мятные бизе. Но партер и галерка чаще кишели оборванцами разных степеней обоих полов. Они топали ногами и, когда занавес не мог подняться в положенное время, свистели и кричали: «Долой грязную тряпку!» «В воскресенье вечером эти места забиты до удушья, – писал некий автор, посетивший Бауэри во времена Гражданской войны. – Актрисы, которые слишком бездарны и распущенны, чтобы играть где-то еще, появляются на подмостках Бауэри. Грубые фарсы, непристойные комедии, персонажи – убийцы и разбойники с большой дороги – все это вонючей толпой, которая ходит в такие низкопробные театры, принимается на ура. Продавцы газет, подметальщики улиц, старьевщики, девушки-попрошайки, собиратели золы, все, кто может выпросить или украсть шестипенсовик, заполняют галерки этих низкопробных увеселительных заведений. Ни танцплощадки, ни бары со спиртными напитками, ни отвратительные распивочные не олицетворяют картину разврата и деградации Нью-Йорка в такой мере, как галерка Театра Бауэри».

Подметальщица улиц.

Через несколько лет после возведения первого театра район Бауэри заполнился театральными зданиями, концертными залами, салунами, подвальными кабаками и большими пивными, рассчитанными на тысячу – полторы посетителей, которые сидели за длинными столами, расставленными по всему огромному залу. Уже в 1898 году в Бауэри насчитывалось 99 увеселительных заведений, только 14 из которых полиция признала приличными, кроме того, в каждом квартале было по 6 баров. Сейчас на этой улице вряд ли найдется дюжина театров, и те специализируются на пародиях, кинокартинах, а также еврейских, итальянских и китайских пьесах. Некоторые пивные, которых в Бауэри было множество до и после Гражданской войны, никогда не считались пригодными, даже после отмены сухого закона, из-за ужасного, безобразного качества продаваемого там спиртного. Во многих заведениях низшего класса первое время напитки стоили по 3 цента, при этом не было ни стаканов, ни кружек. Бочонки с обжигающим спиртным стояли на полках позади бара, и их содержимое подавалось через трубку или тонкий резиновый шланг. Клиент, положив деньги на барную стойку, брал конец шланга в рот и имел право выпить столько, на сколько хватало одного вдоха. Как только он прерывался, чтобы перевести дыхание, внимательный бармен выключал подачу, и ничто ее не восстанавливало, кроме повторной оплаты.

Некоторые бездельники из Бауэри так наловчились глотать и задерживать дыхание, что на 3 цента напивались допьяна. В одном известном салуне на Бакстер-стрит, около Бауэри, была устроена и широко рекламировалась задняя комната, получившая название «бархатная». Когда у хорошего клиента оставалось только 5 центов, ему давали огромную чашу со спиртным и с особой церемонией провожали в «бархатную комнату», где он имел право напиться до потери сознания и спать, пока не протрезвеет.

Самым известным из пивных залов Бауэри был «Атлантик-Гарденс», находившийся рядом с Театром Бауэри (теперь там кинотеатр). Наверху и внизу была тысяча сидячих мест, и две повозки с четверками лошадей работали по 10 часов в день, с трудом развозя посетителей, набравшихся пива. В этом и других заведениях играла музыка – фортепьяно, арфы, скрипки, барабаны, медные инструменты, а также имелись кости, домино, карты, иногда – винтовки, для стрельбы по мишеням. Все было бесплатно, кроме пива, которое стоило 5 центов за огромную кружку. Большинство пивных управлялось немцами, и первое время основными посетителями были мужчины и женщины этой национальности, которые приводили всю семью и спокойно проводили здесь целый день. Пиво разносили девочки в возрасте от 12 до 16 лет, в коротких платьях и красных ботинках, доходивших им почти до колен, с кисточками, на которых звенели колокольчики. Продажа напитков была столь прибыльной, что управляющие жестоко сражались за право угощать большие национальные и политические организации, часто выделяя до 500 долларов любому обществу, которое соглашалось провести в их заведении пикник на целый день. Много лет эти пивные были довольно приличными, но вскоре туда нахлынули хулиганы и головорезы из бедных классов, чтобы пить не пиво, а крепкие спиртные напитки. Тогда пивные стали излюбленным местом гангстеров и других преступников, и Бауэри приобрел те характеристики, которые сделали его известнейшим районом во всем мире.

3.

Самыми первыми известными бандами в Бауэри были «парни Бауэри», «настоящие американцы», «американская гвардия», «гвардия О'Коннела» и «атлантическая гвардия». Банды состояли в основном из ирландцев, но они не стали такими жестокими, как их собратья в Пяти Точках, хотя и среди них было много талантливых хулиганов. «Настоящие американцы» были занятными, но безвредными. Они носили цилиндры и длинные сюртуки, которые, развеваясь, доходили им до лодыжек, а застегивались под подбородком. Их главным занятием в жизни было стоять на углу улицы и поносить англичан, а также мрачно предсказывать гибель Британской империи от огня или меча. Как большинство сыновей Ирландии, которые прибыли в эту страну, они так и не американизировались настолько, чтобы родина перестала представлять собой их главный интерес. Остальные банды, скорее всего, откололись в то или иное время от «парней Бауэри» и, как правило, присоединялись к ним в драках с буйными жителями Парадиз-сквер. Их подвиги не завоевали им места в истории банд.

Много лет «парни Бауэри» и «мертвые кролики» вели жестокую вражду, и редко случалась неделя, чтобы у них не происходила схватка или в Бауэри, или в районе Пяти Точек, или на старом месте боев на холме Банкера, на севере от Гранд-стрит. Крупнейший гангстерский конфликт начала XIX века разгорелся именно между этими двумя группировками, и их вражда продолжалась вплоть до 1863 года, когда они объединились с другими бандами и группировками для того, чтобы разграбить и сжечь город. В этих первых схватках «парней Бауэри» поддерживали другие банды этого района, в то время как «уродские цилиндры», «рубашки навыпуск» и «чичестеры» объединились под знаменем «мертвых кроликов».

Иногда бои бушевали по два-три дня без перерыва, улицы в тех районах, где находились банды, были забаррикадированы телегами и булыжниками из мостовой, а гангстеры то перестреливались из мушкетов и пистолетов, то вступали в рукопашный бой, орудуя ножами, кирпичами, дубинами, зубами и кулаками. В отдалении от дерущейся толпы головорезов стояли сочувствующие женщины с «боеприпасами» в руках, они внимательно высматривали слабые места в защите врага и всегда были готовы оказать любую помощь в драке.

Часто эти «амазонки» дрались в общих рядах, а многие приобрели большую известность в жестоких битвах. Они отличались особенной изощренностью в нанесении увечий и во время бунтов 1863 года причиняли самые жестокие страдания неграм, солдатам и полицейским, захваченным толпой, разрезая их тела ножами, выдирая языки и глаза, прикладывая факелы после того, как жертвы были обрызганы маслом и повешены на дерево. «Мертвые кролики» в начале 1840-х пользовались преданностью наиболее знаменитой среди воинов-женщин мегеры, известной под именем Чертова Кошка Мэгги, которая дралась бок о бок с главарем банды во время многих битв с бандами Бауэри. Про нее говорили, что она затачивала свои передние зубы напильником, а на пальцах носила накладные ногти, сделанные из меди. Когда Мэгги издавала свой боевой клич и бросалась кусаться и царапаться в самую середину вражеских сил, даже самые сильные духом отступали и спасались бегством. Первые гангстеры не просили и не давали пощады; когда раненый человек падал, его враг радостно прыгал на него и пинал или забивал его до смерти. Редко полиции удавалось разогнать толпу, чаще приходилось звать на помощь национальную гвардию и регулярную армию. Вскоре город привык к солдатам, марширующим в боевом порядке вдоль улиц на усмирение гангстерских потасовок. Время от времени приходилось вызывать и артиллерию, но в основном гангстеры разбегались перед мушкетами пехотинцев. Чаще всего этим занимался 27-й, позже 7-й полк.

О деятельности самых первых банд Бауэри осталось мало сведений, но история улиц полна сказками о «парнях Бауэри», об удали их могучих лидеров. Эта банда, наверное, была самой известной в истории Соединенных Штатов, но до тех пор, пока в конце 1880-х не появился знаменитый Чак Коннерс и не сделал из этих ребят бродяг и хулиганов из бара. «Парень Бауэри» не бездельничал никогда, кроме воскресенья и праздников. До Гражданской войны они не совершали преступлений, только если случайно. Член этой группировки мог зарабатывать на жизнь профессией мясника, или подмастерья механика, или вышибалы в пивной Бауэри либо танцевальном подвале. Но практически все они были добровольцами-пожарными, и это приносило большую пользу банде, так как до войны пожарный, большинство которых были ярыми сторонниками «Таммани-Холл»[5], мог много рассказать о поведении отцов города. Многие из наиболее выдающихся политиков принадлежали к пожарным бригадам. Между компаниями шло соперничество, и они давали своим машинам выразительные имена – «Белый дух», «Черная шутка», «Желудок селедки», «Сухие кости», «Красный пират», «Сенный вагон», «Большая шестерка», «Яльская девка», «Бобовый суп», «Старый хлам» и «Старая дева». Такие известные политические лидеры Нью-Йорка, как Корнелиус В. Лоренс, Зофар Миллс, Сэмюэль Виллетс, Уильям М. Вуд, Джон Дж. Горман и Уильям М. Твид, были добровольными пожарными. Еще раньше даже Джордж Вашингтон рвался к пожарным машинам и в свое недолгое пребывание в столице был главой Нью-Йоркского департамента. До создания платной пожарной службы одним из главных событий года был парад пожарных, и огромные толпы собирались вокруг и приветствовали одетых в красные рубашки и касторовые шляпы крикунов, пока те тащили свои машины по камням булыжника, а мимо них шагал духовой оркестр, ревущий «Мужчины, вперед!» – бодрую мелодию, которая была популярна еще много лет.

Соперничество между пожарными командами, члены которых являлись весьма состоятельными людьми, было сильным, но дружелюбным, а вот «парни Бауэри» любили свои машины почти так же, как девушек, и считали позором и для себя и для команды, если машина терпела поражение на пожаре. А пиком унижения было прикатить на пожар и обнаружить, что все пожарные клапаны уже захвачены другими командами. Чтобы избежать этого, «парни Бауэри» прибегали к довольно простому методу. Когда звучал сигнал пожарной тревоги, они просто хватали пустую бочку в бакалейном магазине и спешили с ней к ближайшему от горящего здания пожарному клапану. Там «парень» переворачивал бочку, садился на нее и доблестно защищал клапан от нападения конкурирующих команд, пока не приезжала его машина. Если ему это удавалось, он становился героем, и его команда праздновала славную победу. Нередко борьба за пожарный клапан становилась такой яростной, что у «парней Бауэри» не хватало времени на тушение пожара.

Настоящий «парень Бауэри», который прошел вместе со своим главарем много боев с ненавистными «мертвыми кроликами» и другими бандами Пяти Точек, был рослым головорезом, его щеки украшали бакенбарды дяди Сэма – тип американца, который все еще изображают в английских юмористических еженедельниках. На его голове был цилиндр, обычно помятый, а брюки, как правило, заправлялись в ботинки. Челюсти его постоянно двигались, пережевывая табак, он стругал щепки огромным ножом, без которого никогда не ходил. В более поздние годы, незадолго до появления Чака Коннерса, этот типаж изменился, как изменилась и мода в одежде, и «парень Бауэри» стал прогуливаться по своей любимой улице в высокой касторовой шляпе, ворс которой был расчесан в разные стороны. Его рослую фигуру облегал элегантный сюртук, а вокруг шеи был обмотан цветистый платок. Брюки, почти такие же широкие, как современные оксфордские штаны, были закатаны над тяжелыми ботинками. Волосы на затылке были коротко пострижены, подбородок и щеки выбриты, а на висках оставались изящно завитые пряди волос, обильно смазанные медвежьим жиром или другим сильным средством, нестерпимо воняющим. В те дни члены банды уже начали деградировать, но все еще оставались непослушными, воинственными гражданами, и было неблагоразумно давать им повод для обиды.

Пожалуй, в рядах этой банды сражались наиболее жестокие участники побоищ, которым ничего не стоило проломить череп или выбить глаз, и из этой суровой школы вышло много известных скандалистов и политических лидеров. Мясник Билл Пул, известный гангстер и политик районного масштаба, хранил верность «парням Бауэри», так же как и его убийца, Лью Бейкер, застреливший его в «Станвикс-Холл» в 1855 году.

Но самой крупной личностью среди «парней Бауэри» и, пожалуй, наиболее выдающейся фигурой за всю историю банд Нью-Йорка был человек, который в 1840-х годах возглавлял гангстеров в наиболее важных карательных и грабительских набегах на Пять Точек. Его личность остается неизвестной, и есть веская причина считать, что это всего лишь миф. Но многочисленные рассказы о его силе и доблести в сражениях с «мертвыми кроликами» и «уродскими цилиндрами» прошли через годы, приобретая со временем все больший размах и значительность. Под простым прозвищем Моус он стал легендарной личностью поистине героических масштабов, одновременно Самсоном, Ахиллом и Полом Буньяном района Бауэри. А за ним следует маленькая фигурка его преданного друга и советчика, которого звали Сиксей и про которого говорят, что это он придумал «hold de butt», выразительное название остатка погасшей сигареты.

Нынешнее поколение отбросов общества Бауэри не знает ничего (или почти ничего) о могучем Моусе, и только старики, блуждающие по унылым остаткам знаменитой улицы, слышали это имя. Но до Гражданской войны, во время, на которое приходился расцвет Бауэри, когда местные парни кичились своей принадлежностью к знаменитой банде, а в честь их славных деяний распевались песни, гангстеры бросались в сражение, выкрикивая его имя и призывая его дух присоединиться к ним, придать силы их рукам. Не успело еще тело этого человека остыть в могиле, как Чанфроу уже обессмертил его, написав пьесу «Моус, парень из Бауэри», которая была представлена шумной публике в старом театре «Олимпик» в 1849 году, в год восстания в Астор-Плейс.

Моус был самое меньшее восьми футов ростом и имел соответствующей ширины плечи, и его громадная фигура увенчивалась огромной головой с ярко-рыжими волосами, покрытыми касторовой шляпой высотой более 2 футов от полей до верхушки. Его руки были огромны, как окорока вирджинского кабана, и в те редкие минуты, когда Моус ничего не делал, они свисали ниже колен; привычкой Сиксея было хвастать, что его друг мог стоять прямо и при этом чесать коленку. Ступни великого главаря были такими огромными, что обыкновенные ботинки из магазина не налезали ему и на большой палец; он носил специально сконструированную обувь. Ее подошва была сделана из медных пластинок, подбитых гвоздями длиной в дюйм. Банды из Пяти Точек терпели полный разгром, когда великий Моус набрасывался на них и начинал пинать. Они в ужасе бежали, прячась в самых потайных глубинах трущоб Парадиз-сквер.

Ист-Сайд, Нью-Йорк – сцены, которые можно наблюдать, прогуливаясь по Бауэри, – жизнь и типажи, как они представлены на самой веселой и жизнерадостной улице великого города.

Сила гиганта Моуса равнялась силе 10 человек. Другие «парни Бауэри» шли на драку с кусками кирпичей и обыкновенными бочарными досками, но Моус, собираясь драться, нес в одной руке булыжник из мостовой, а в другой – дышло от телеги, из дуба или гикори. Это была его дубина, и когда Моус терял ее в жаркой схватке, то просто вырывал из земли железный фонарный столб и наносил удары налево и направо со страшной силой. Вместо ножа, которым орудовали его соратники, он пользовался мясницким тесаком. Однажды, когда «мертвые кролики» одержали верх над его бандой и с яростью устремились в Бауэри, чтобы разгромить ее штаб, великий Моус вырвал из земли дуб и, держа его за верхние ветви, орудовал им как цепом, избивая врага, как Самсон избивал филистимлян. «Мертвые кролики» были сломлены и бежали, но Моус преследовал их до Парадиз-сквер, разгромив два здания, прежде чем его пыл угас. И потом он продолжал стоять на ногах перед сотней лучших бойцов из Пяти Точек, выковыривая булыжники из мостовой и швыряя их в самую гущу врагов, нанося им сильные потери.

Рассказывали, что в минуты отдыха этот великий гангстерский бог имел обыкновение снимать омнибус с рельс и нести его через несколько кварталов на плечах, громко смеясь над толчками, которые получали пассажиры, когда он ставил его на землю. И смех его был таким бурным, что повозка дрожала на своих колесах, деревья наклонялись, как во время шторма, и Бауэри наполняли раскаты грохота, похожие на шум Ниагары. Иногда Моус распрягал лошадей и тащил повозку по всему Бауэри с ошеломительной скоростью. Однажды, если верить легенде, он поднял повозку над головой на Чэтэм-сквер и нес ее, с лошадьми, болтавшимися на постромках, на ладони до Астор-Плейс. Или еще, когда однажды один парусник застрял из-за штиля в Ист-Ривер и плавал в опасной близости от коварных скал Адских Врат, Моус отплыл на шлюпке, зажег сигару длиной в два фута и направил в паруса такие порывы дыма, что корабль был спасен и понесся по реке, как будто подталкиваемый ураганом. Сила дуновения Моуса была такой большой, что судно оказалось в Гавани и вдали от Стейтен-Айленда, прежде чем удалось повернуть руль. Иногда Моус развлекался тем, что становился в середине реки и не позволял кораблям проплывать; когда же они все-таки подплывали, он сдувал их назад. Моус чувствовал себя в воде как дома; он часто нырял у Бэттери и выныривал у берега Стейтен-Айленда, сейчас это расстояние паром пересекает за 25 минут. Моус мог пересечь Гудзон двумя мощными гребками и проплыть вокруг острова Манхэттен меньше чем за шесть гребков. А когда хотел пересечь Ист-Ривер в сторону Бруклина, он не унижался до плавания на полмили или около того; он просто перепрыгивал с одного берега на другой.

Когда Моус утолял свою жажду, из пивной заказывалась телега с пивом, и в жаркие летние месяцы он ходил туда-сюда с бочонком эля в 50 галлонов на поясе вместо фляжки. Когда он торжественно обедал, мясники из центра и торговцы с Флай-Маркет были заняты целые дни перед этим великим событием, забивая свиней, крупный скот и приготовляя кучу жаркого, необходимого великану для восстановления сил; он потреблял столько хлеба, что известие о том, что Моус голоден, вносило беспокойство в мучной рынок. Четыре кварты устриц были ему только закуской, а суп и кофе подавались в бочках. На десерт он очень любил фрукты. Историки утверждают, что вишневые деревья на Вишневом холме и шелковицы на Малберри-стрит исчезли в ходе строительства города, но, по легенде Бауэри, это Моус вырвал их за верхушки и съел плоды – он был голоден и не мог ждать, пока соберут вишни и шелковицу.

4.

Политические гении «Таммани-Холл» быстро осознали, какую пользу можно получить от гангстеров, и поняли, насколько целесообразно обеспечивать их местами для собраний и укрытиями, чтобы заслужить благосклонность бандитов и использовать их таланты на выборах, добиваясь тем самым прихода демократов к власти. Многие главы департаментов и районов приобрели право собственности на зеленные лавки-бары, в которых рождались первые банды Пяти Точек. Другие в это время получали контроль над пивными и танцевальными домами в Бауэри или брали под опеку игорные и публичные дома. Так дно общества стало важным фактором политики, и под косвенным руководством почтенных государственных мужей банды участвовали в длинной череде восстаний, которые начались во время волнений на весенних выборах в 1834 году и продолжались в виде частых вспышек почти 20 лет. Это было время Мучного бунта, бунта Пяти Точек, время самых больших волнений, связанных с отменой рабства; за это время произошло, как минимум, 200 сражений между бандами и бесчисленное количество стычек между добровольными пожарными дружинами.

Летом 1834 года бандам прибавилось работы из-за появления двух новых политических групп – «коренные американцы» и «партия равноправия». Последняя была фракцией недовольных в «Таммани-Холл» и яростно выступала за равные права для всех граждан, разражаясь критикой в адрес введения банкнотов и законодательного утверждения монополий. «Коренные американцы» возмущались избранием иностранцев на государственные должности и требовали отмены закона о натурализации, благодаря которому демократы получили так много голосов избирателей-ирландцев. Эта партия заняла в выборах место либералов. Но обе новые партии тоже нанимали гангстеров, чтобы шантажировать противников и фальсифицировать результаты выборов.

Одна банда Бауэри, под названием «американская гвардия», чьи члены гордились своим происхождением, вскоре с радостью присоединилась к «коренным американцам» и с готовностью реагировала на требования районных глав партии и политических деятелей. Летом 1835 года, примерно через год после бунта на выборах, разгорелась сильная вражда между этой бандой и «гвардией О'Коннела», организованной по инициативе одного продавца спиртного из Бауэри и пользовавшейся исключительной благосклонностью ирландской части «Таммани-Холл». Банды схватились 21 июня 1835 года на улицах Гранд и Кросс, в нижнем конце Ист-Сайда. Сражение перекинулось на Пять Точек, где в нем приняли участие гангстеры Парадиз-сквер, и вскоре беспорядки охватили значительную часть города. Мэр и шериф собрали всю полицию Нью-Йорка до последнего постового, и этих сил хватило, чтобы остановить сражение без помощи солдат, хотя отдельные группы бандитов и оставались во всеоружии всю ночь. Доктор В.М. Кэффри, известный хирург, был убит кирпичом, когда пытался пробраться через толпу к пациенту. А судья Олин М. Лоундес был серьезно ранен, когда вместе с полицией попал на территорию сражения.

Несколько менее сильных конфликтов во время движения за отмену работорговли случилось в конце 1833 года, и дома многих известных сторонников отмены были забросаны камнями и кирпичами. Но по большей части вопрос о рабовладении отходил на второй план по сравнению с весенними выборами, ведь именно тогда мэр впервые избирался прямым голосованием, и три дня шло сражение между «Таммани» и либералами, пока первые, наконец, не победили. В середине 1834 года недовольство противниками рабовладения, которое было очень сильно в метрополиях, дошло до крайней точки, и 7 июля чернь напала на часовню на Чэтэм и Театр Бауэри, где Эдвин Форрест играл в «Метаморе» в пользу директора, англичанина по имени Фаррен. Когда полиция выгнала хулиганов из театра, они бросились вниз, на Роуз-стрит. Сейчас это узкое пространство в мрачной тени Бруклинского моста, но тогда это была большая жилая улица, вдоль которой стояли роскошные особняки. Там бандиты напали на дом Льюиса Таппана, выдающегося борца за отмену рабства, и разбили двери и окна камнями. Проникнув в здание, они разломали все внутри и выбросили мебель на улицу, где сложили все в огромную кучу и облили маслом. Выбрасывая картины, которые украшали стены, один из гангстеров наткнулся на портрет Джорджа Вашингтона, а другой мародер попытался вырвать портрет у него из рук. Но нашедший прижал его к груди и взволнованно закричал: «Это Вашингтон! Ради бога, не жгите Вашингтона!» Его крик услышали на улице, и толпа закричала в один голос: «Ради бога, не жгите Вашингтона!» Изображение первого президента стали бережно передавать вниз по лестнице на улицу, где группа громил понесла ее в соседний дом. Там картина была установлена на веранде, и ее бережно охраняли вплоть до конца бунта.

Внезапные бунты вспыхивали еще несколько дней, а 10 июля толпа нанесла огромные повреждения торговым домам и резиденциям на улицах Спринг, Кэтрин, Томпсон и Рид, в то время как другая группа черни, состоящая почти целиком из гангстеров Пяти Точек, терроризировала местность вокруг Парадиз-сквер. Бунт был хорошо организован, так как между разными бандами бегали посыльные, а патрулировали улицы разведчики, чтобы предупредить появление полиции или солдат. Разнеслось известие, что главари банд решили поджечь и разграбить каждый дом вокруг Пяти Точек, в окне которого не будет гореть свеча, и скоро весь Парадиз-сквер засверкал парадной иллюминацией.

Тем не менее дюжина зданий была разграблена и сожжена, и в полночь небеса освещались огнем пожара, а густая пелена дыма низко повисла над этой частью города. Пять публичных домов сгорели, а над их раздетыми обитательницами гангстеры бесстыдно издевались. Негритянская церковь Святого Филиппа на Центральной улице была разрушена, как и три здания на другой стороне улицы и одно рядом с церковью. Всю ночь были слышны крики истязаемых негров и англичанина, которому бандиты выдавили глаза и оторвали уши. Но в час ночи, когда рев горна возвестил о прибытии полиции, главари банд разогнали головорезов, и через полчаса в Пяти Точках стояла тишина, только слышался топот войск и крики несчастных жертв, которые плакали на развалинах своих домов. На следующую ночь бунтовщики разграбили церковь на Спринг-стрит, забаррикадировав проход мебелью. Но их разбил 27-й пехотный полк, разрушив укрепления и выгнав толпу без единого выстрела.

Беспокойство городских властей невероятно возросло после огромного пожара 16 – 17 декабря 1835 года, который продолжался полтора дня при температуре воздуха 17 градусов мороза и опустошил 30 акров земли в центре финансового района. Потери составили больше 20 миллионов долларов. Возгорание началось с дома 25 на Мерчант-стрит и распространилось на Перл-стрит и Эксченд-Плейс. Было сожжено к югу все почти до Броад-стрит, к востоку – до Ист-Ривер и от Уолл-стрит до обвала Коэнти[6].

Все здания на южной стороне Уолл-стрит от Уильям-стрит до Ист-Ривер были разрушены, и огонь не был остановлен, пока военные моряки с судостроительного завода не взорвали Немецкую церковь, здания на Эксченд-Плейс и другие, не создав тем самым пустое пространство, через которое огонь уже не мог перекинуться. Сгорело несколько сотен домов, и по крайней мере 50 было разрушено и разграблено преступниками, которые, добыв уйму мебели, драгоценностей и одежды, сложили их в кучу на улице без должной охраны. Через неделю полиция нашла в лачугах Бауэри и Пяти Точек множество ценных вещей. Множество домов и магазинов было сожжено мародерами. Одного человека, пойманного, когда он подносил факел к зданию на Броад и Стоун-стрит, разгневанные жители повесили на дереве. Его окоченевшее тело висело три дня, прежде чем у полиции нашлось время его снять.

Этот пожар был одной из непосредственных причин паники 1837 года, потому что нанесенный им ущерб был так велик, что много банков закрылось, а страховые компании не смогли полностью выплатить страховку. В результате хозяевам торговых домов и фабрик не удалось достать денег на их восстановление, и тысячи человек были выкинуты на улицу, оставшись из-за этого бедствия без работы на все лето. Так, если в начале сентября 1836 года мука стоила 7 долларов за бочку, то в следующем месяце цена поднялась до 12, а торговые посредники предсказывали, что к концу зимы стоимость бочки муки должна возрасти до 20. Хлеб вскоре стал редкостью в рационе бедняков, и тысячи жителей трущоб Бауэри и Пяти Точек оказались на грани голода. В феврале 1837 года ходили слухи, что на огромных складах Троя в Нью-Йорке было только 4 тысячи бочек вместо обычных 30 тысяч. Газеты публиковали новости с самыми крупными заголовками того периода, а передовицы поименно называли торговцев, которые хранили огромные запасы зерна и муки, ожидая повышения цен.

В обществе было неспокойно, проходило много массовых митингов, но никаких конкретных действий не было до 10 февраля 1837 года, когда толпа, выслушав пламенное выступление в парке при городском управлении, напала на склад пшеницы и муки, принадлежащий Эли Харт, находившийся на Вашингтон-стрит. Охранники склада скрылись в здании, но не забаррикадировали дверь, которая вскоре пала под разрушительным натиском бунтовщиков. Толпа бросилась внутрь здания, и вскоре бочки с мукой и мешки с пшеницей полетели в окно. Большинство бочек разбились при падении на мостовую, а остальные были тотчас же разбиты погромщиками с криками: «Вот ваша мука по 8 долларов за бочку!» 500 бочек муки и тысяча бушелей[7] пшеницы были испорчены, пока не появились большие силы полиции, усиленные двумя ротами национальной гвардии. Убегая от мушкетов и полицейских дубинок, бунтовщики пронеслись по городу и набросились на магазин С.Х. Херрика около обвала Коэнти. Там они уничтожили 30 бочек муки и тысячу бушелей пшеницы и двинулись дальше.

На следующий день цена на муку поднялась на доллар за бочку.

5.

Первым из политических лидеров, понявшим, что от гангстеров можно получить огромную пользу, был капитан Исайя Райндерс, представитель «Таммани-Холл» в Шестом округе, король гангстеров Пяти Точек, глава печально известного клуба «Империя» в доме 25 на Парк-роу и владелец дюжины зеленных лавок в Парадиз-сквер. Капитан Райндерс впервые появился в Нью-Йорке в середине 30-х годов, после недолгой карьеры игрока и бретера на Миссисипи. Он был одним из самых хитрых политиков, когда-либо действовавших в столице, хотя иногда на его решения и влияли любовь к ирландцам и ненависть к англичанам. В конце концов он стал маршалом (судебным исполнителем. – Пер.) Соединенных Штатов и более 25 лет имел большую власть в «Таммани-Холл», за исключением промежутка в несколько лет в 1850-х, на время которых полностью отдался делу партии «коренных американцев». Много лет капитан Райндерс устраивал свой штаб в закусочной Суини в доме 11 по Энн-стрит, часто посещаемой добровольцами-пожарными, но где-то в 1843 году он организовал клуб «Империя», который стал политическим центром Шестого округа и местом сбора, классификации и распространения информации по всей деятельности гангстеров, которая имела отношение к политике. Там Райндерс издавал распоряжения и нажимал на скрытые пружины, которые спасали его приспешников от тюрьмы. С помощью главарей банд и таких талантливых их помощников, как Джек Грязное Лицо, Деревенщина Мак-Клистер и Эдвард З.С. Джадсон, более известный как Нед Бантлайн, капитан Райндерс держал Шестой округ под своим политическим влиянием и становился все богаче и могущественнее. Его контроль над бандами Пяти Точек был абсолютным, и к нему часто обращалась полиция с просьбой усмирить бунты, которые не могли остановить караульные.

Капитан Райндерс играл важную роль во многих волнениях периода отмены рабства, но его самые известные подвиги совершались в 1849 году, когда он воспользовался профессиональным соперничеством между Эдвином Форрестом и Уильямом С. Макреди, известным английским актером, и стал первым подстрекателем известного восстания в Астор-Плейс. Макреди был согнан со сцены оперного театра в Астор-Плейс 7 мая 1849 года. Его прогнала толпа, собравшаяся по призыву капитана Райндерса и других агитаторов, которые в своих яростных тирадах против англичанина искусно использовали расовые предрассудки огромного ирландского населения Нью-Йорка. Через три дня, 10 мая, Вашингтон Ирвинг, Джон Якоб Астор и другие именитые граждане города убедили Макреди попробовать дать еще один спектакль, и капитан Райндерс немедленно заполонил Нью-Йорк пламенными листовками, поносящими англичан и призывающими американцев защитить свою страну от иностранного притеснения и оскорбления. В тот вечер огромная толпа в 10 – 15 тысяч человек собралась в Астор-Плейс, и Макреди опять бежал, когда театр закидали кирпичами и булыжниками из мостовой, а гангстеры подожгли здание, впрочем, были схвачены полицией и брошены в подвал. Огонь потушили прежде, чем он нанес какой-то урон.

Полиция не могла удерживать толпу под контролем даже после того, как Макреди покинул театр и, переодетый, бежал в Нью-Рошель. В конце концов был вызван 7-й полк. На солдат тоже напали. После того как их оттеснили к тротуару к востоку от оперного театра и вырвали несколько мушкетов, солдаты дали несколько залпов по толпе, убив 23 человека и ранив 22. Более сотни полисменов и гвардейцев были ранены камнями и кирпичами, из них шестеро смертельно. Следующая попытка разрушить и сжечь оперный театр была предпринята 11 мая, но толпу усмирили дополнительные войска и артиллерия, которую установили так, чтобы в зоне обстрела находились Бродвей и Бауэри. Волнения продолжались почти неделю, и по нескольку дней огромная толпа стояла перед отелем «Нью-Йорк», где остановился Макреди, вызывая его выйти наружу, чтобы быть повешенным. Но актер сел на поезд в Нью-Рошель через два часа после бунта 10 мая и уехал в Бостон. Оттуда он отплыл в Англию и больше никогда не возвращался в Штаты.

Глава 3. ГРЕШНИКИ С ПОБЕРЕЖЬЯ.

До Гражданской войны и почти 30 лет после нее самым замечательным жилым кварталом Нью-Йорка был бывший Пятый округ, находившийся к юго-востоку от Пяти Точек. В его границах лежали такие известные улицы, как Черри, Оливер, Джеймс, Рузвельт, Кэтрин, Пайк, Уотер и Довер. В этом районе, и особенно на Вишневом холме в северо-восточной части округа, стояли прекрасные особняки аристократов и крупных торговцев, а по улицам росли благоухающие вишни. Черри-стрит была сердцем этого модного района. Именно в тех местах, на углу с Франклин-сквер, проживал Джордж Вашингтон, когда его провозгласили президентом Соединенных Штатов. Дом Джона Хэнкока был под номером 5 на Черри-стрит, а в доме № 27 жил капитан Сэмюэль Честер Рейд, которому принадлежит идея современного американского флага. В доме № 7 по Черри-стрит, соседнем с особняком Хэнкока, впервые в городе появилось газовое освещение. В доме № 23 находился ресторан и бар, известный под названием «Колодец», любимое место отдыха армейских и морских офицеров, а также капитанов американских каперов во время англо-американской войны 1812 года. Именно оттуда берут начало так называемые «бифштексовые» вечеринки, предтечи современных холостяцких посиделок.

Но волна иммиграции, захлестнувшая Америку после Гражданской войны, заставила аристократов перебираться на север, и к 1840 году их особняки уступили место длинным рядам шатких многоквартирных построек. Там обитало убогое население, погрязшее в бедности и пороке. Когда Старая пивоварня в Пяти Точках была разрушена, репутация самого трущобного здания перешла к двору Готэм, который иногда называли бойнями Суини, расположенному по Черри-стрит, 36 и 38, хотя это звание и оспаривал Арч-Блок, тянувшийся от Томпсон-стрит до Салливан-стрит между улицами Брум и Гранд. Среди прочего в Блоке находился погребок, который содержала огромная негритянка, которую звали то Большая Сью, то Черепаха. Она весила более 350 фунтов и, по описанию журналиста-современника, была похожа на черепаху, вставшую на задние ноги.

Двор Готэм состоял из двух рядов объединенных многоквартирных домов, стоящих как бы спиной друг к другу и занимавших 130 футов на Черри-стрит. В зданиях обитало более тысячи человек, в основном ирландцев, но встречались также негры и итальянцы. Проход к обоим рядам шел через аллеи на восточной и западной стороне, которые назывались Одиночная аллея и Двойная аллея. Последняя была в шесть футов шириной, а первая – в девять. Двойную аллею также называли Райской, и там провели свое отрочество Эдвард Харриган и Уильям Дж. Сканлон, известные постановщики водевилей и мюзиклов. Именно это вдохновило автора на создание известной уличной песни «Солнечный свет на Райской аллее»:

Переулочек есть, каких, в общем, не счесть, Где в субботу бушует веселье; Неширок он весьма, ходят там как впотьмах, Но зовут его Райской аллеей. Там девица одна, хороша и стройна, Дочка вдовушки местной Мак-Нелли; С золотою косой, и вам скажет любой, Что она – солнце Райской аллеи. Уж с десяток парней замуж звали скорей, Но пока она всех отклоняла. Впрочем, Томми Килин помнит, как она с ним Вечерком по району гуляла. Жизнь загадок полна, и, возможно, она Скоро станет уже не Мак-Нелли. Только, как ни сложись, будет девушка та Навсегда солнцем Райской аллеи.

Один из основных коллекторов той части города тянулся по прямой под двором Готэма, на Одиночной и Двойной аллеях имелись люки в него. Гангстеры и другие преступники, скрывавшиеся от полиции в грязных каморках Готэма, прорубали другие люки из подвалов многоквартирных зданий и прятались сами и прятали добычу на боковых горизонтальных балках в коллекторах или в нишах, вырубленных в стенах. Ужасное зловоние и испарения, просачивавшиеся во двор, делали его одним из нездоровых мест в городе. Показатель смертности здесь был очень высоким, и во время эпидемии холеры он достиг 195 случаев на тысячу человек. Из 183 детей, родившихся в Готэме за три года, 61 ребенок умер через несколько недель жизни. Детей часто также убивали большие крысы, достигавшие размеров кошки, которые населяли коллектор и часто вторгались в дома. Отдел здравоохранения признал это место непригодным для жизни в 1871 году, но только в середине 1890-х дома были расселены, а здания снесены.

В похожее состояние приходил и весь Четвертый округ, и к 1845 году этот район стал рассадником преступности; улицы, по мостовым которых когда-то катились экипажи аристократов, теперь были полны кабаками, где скрывались члены известных речных банд – «рассветные», «хвастуны», «затонные», «болотные ангелы», «бойня», «короткохвостые», «приграничные». Никто не был в безопасности, и хорошо одетый человек, который отважился пройти по району, обычно подвергался нападению, был убит или ограблен или и то и другое вместе, не пройдя и квартала. Если бандиты не могли завлечь предполагаемую жертву в кабак, они преследовали ее, пока она не пройдет мимо определенного окна, из которого женщина опрокидывала ведро с золой ей на голову. Пока несчастный задыхался и давился кашлем, бандиты тащили его в подвал, где убивали и раздевали, а затем бросали голое тело на тротуар. Полиция не выступала против жителей Четвертого округа, кроме как отрядами по шесть и более человек, и, когда преследуемый скрывался в кабаке, полицейские, бывало, осаждали кабак по неделе, пока разбойники не сдавались от усталости или голода. Однако основные притоны были всегда хорошо охраняемы и обеспечены мушкетами, ножами и пистолетами.

На Уотер-стрит, идущей параллельно Ист-Ривер, почти в каждом доме находился один или более кабак, а в некоторых зданиях на каждом этаже было по пивной, танцевальному залу или публичному дому. Как минимум, 25 лет этот район был местом самых жестоких преступлений на континенте. Джон Аллен содержал свой знаменитый танцевальный подвал и публичный дом в доме 304 по Уотер-стрит, и на юге и севере от его заведения, в пределах полумили, было 40 подобных мест, а также сотня других притонов.

«Зал спортсменов» Кита Бернса занимал целый трехэтажный каркасный дом на Уотер-стрит, 273. Его нижняя половина была покрашена в кричащий ярко-зеленый цвет, а перед дверью раскачивалась позолоченная вывеска. Первая комната нижнего этажа была устроена амфитеатром, с грубыми деревянными скамьями для зрителей. В центре находилась круглая площадка, отгороженная деревянным забором высотой в три фута. Это была знаменитая арена, на которой огромных серых крыс с пристани стравляли с терьерами, а иногда, после нескольких дней голода, друг с другом. Одним из известных гангстеров, захаживавших к Бернсу, был Джордж Лиз, известный также под именем Снэтчем, член банды «бойня». По мнению журналиста того времени, это был «бесчеловечный, циничный головорез с выпуклыми водянисто-синими глазами, обрюзгшим лицом и развязной походкой».

Этот прославленный преступник и речной пират являлся одновременно официальным кровопийцей на призовых кулачных боях, которые часто проходили в подвалах Пятого округа и Пяти Точек. С двумя револьверами на поясе и ножом за голенищем, Снэтчем был важной фигурой на этих развлечениях: когда у одного из дерущихся начинала идти кровь из ран, нанесенных кулаками противника, обязанностью Снэтчема было высасывать кровь из раны. Он с гордостью называл себя «крутым подонком, который всегда поднимется» и «парнем, пинающим, как нож в голову в темной комнате». Очевидно, таковым он и был.

Собачьи бои в крысиной яме Кита Бернса.

Еще одной достопримечательностью «зала спортсменов» был зять Кита Бернса по имени Джек Крыса. За 10 центов Джек мог откусить голову мыши, а за четвертной – обезглавить таким образом крысу.

Популярным местом развлечений на Уотер-стрит был кабак «Дыра в стене» на углу с Довер-стрит Чарли Монелла Однорукого, а его доверенными заместителями были Подтяжка Мэг и Кэйт Флэннери. Подтяжка Мэг, огромная англичанка, ростом выше шести футов, – один из самых известных персонажей Четвертого округа. Звали ее так потому, что эта «дама» носила свою юбку на подтяжках. Она была вышибалой и расхаживала по кабаку со свирепым видом – с пистолетом, заткнутым за пояс, и огромной дубинкой, привязанной к запястью. С обоими видами оружия она обращалась мастерски и, как и знаменитая Чертова Кошка Мэгги из Пяти Точек, отличалась невероятной виртуозностью в нанесении увечий. В ее обычае было, избив буйного посетителя дубинкой, зажать его ухо зубами и так дотащить гуляку до двери, под неистовое улюлюканье свидетелей. Если жертва сопротивлялась и вырывалась, женщина откусывала ухо, выбрасывала парня на улицу и помещала откушенную часть в кувшин перед баром, в котором она хранила свои трофеи в рассоле. Полицейские того времени с содроганием отзывались о Мэг как о самой свирепой женщине, с которой они сталкивались.

Кабак, за которым Подтяжка Мэг вела такой воинственный присмотр, стал самым порочным притоном в городе и в конце концов был закрыт капитаном Торном из полиции Четвертого округа, после того как там меньше чем за два месяца было совершено семь убийств. Именно в «Дыре в стене» Слюнявый Джим и Цирюльник Патси, оба отчаянные преступники и члены банды «рассветных», устроили свою знаменитую драку. Во время одного из своих мародерских рейдов по прибрежному району Слюнявый Джим и Цирюльник Патси напали на недавно приехавшего в Нью-Йорк германского иммигранта, когда тот гулял по дамбе в Бэттери. Они оглушили его дубинкой и вытащили 12 центов – все деньги, которые у того были. Затем они бросили свою жертву в бухту. Грабители вернулись в «Дыру в стене», чтобы разделить добычу, и Слюнявый Джим заявил, что, поскольку он перетащил немца через стену, ему полагается не меньше 7, а то и 8 центов из 12. Но Цирюльник стоял за равный дележ, утверждая, по той же логике, что, если бы он не ударил немца дубинкой, они не смогли бы сбросить его в воду. Разгневанный Джим быстро схватил длинный нос Цирюльника зубами, но Патси отразил нападение ножом, воткнув его Слюнявому между ребер, нанеся, однако, лишь незначительное увечье. Более получаса грабители катались по полу кабака, и ни Однорукий Чарли, ни Подтяжка Мэг не обращали на них внимания, так как все знали: это была не простая схватка, а два вспыльчивых человека дрались за принцип. Наконец Слюнявый Джим завладел ножом и ударил Цирюльника Патси в горло и, когда тот упал, слабея от потери крови, забил его до смерти подбитыми ботинками. После этого Слюнявый Джим скрылся, и о нем ничего не было слышно до Гражданской войны, когда он появился в роли капитана армии Конфедерации.

Хотя Уотер-стрит и была местом расположения наиболее скандальных кабаков Четвертого округа и давала приют самым отъявленным бандитам, она мало отличалась от других мест этого района. На Черри-стрит, к примеру, по которой когда-то прогуливались Джордж Вашингтон и Джон Ханкок, орудовали вербовщики-мошенники, сдававшие меблированные комнаты, где матросов грабили и убивали, а остальных обманным путем продавали на корабли. В конце 1860-х годов комиссия по расследованию подсчитала, что в этих местах ежегодно грабили до 15 тысяч моряков на сумму более чем 2 миллиона долларов. Дэн Карриган, известный боксер, который голыми руками провел бой длительностью в три с половиной часа с австралийцем Келли, содержал притон на Черри-стрит, ПО, а миссис Брижит Тай, известная женщина-вербовщик, работала в доме № 61. По соседству с Карриганом стоял знаменитый дом, в котором хозяйничал Томми Хадден, самый известный из них преступник, у которого были еще меблированные комнаты на Уотер-стрит. Он отсидел два срока в тюрьме штата за ограбление и похищение моряков. И Хадден и Кит Бернс были главарями банды «мертвых кроликов» в Пяти Точках, но с возрастом они устали от бурной жизни Парадиз-сквер и переехали в Четвертый округ, где открыли пивные, раздобрели и разбогатели, став достойным украшением набережной. Тем не менее иногда они возвращались в Точки и поддерживали «мертвых кроликов» и «уродские цилиндры» в особо важных набегах.

В гостиницах Четвертого округа моряков часто убивали во сне, а их тела выбрасывали в люки, прорубленные в подземные коллекторы, которые вели в порт. Говорят, что первое убийство в стиле Джека Потрошителя в Нью-Йорке случилось в доме Хаддена, когда старая карга по прозвищу Шекспир была разрезана на кусочки полоумным завсегдатаем бара по имени Френчи. Шекспир всегда утверждала, что она произошла из аристократической семьи и в юности была знаменитой актрисой в Англии. В доказательство она готова была продекламировать за бутылку джина полный текст любой из женских ролей из «Гамлета», «Макбета» или «Венецианского купца», и весь округ считал ее авторитетом в области драматургии.

При содействии Томаса Бернса, главы полиции, Френчи был освобожден из тюрьмы через несколько лет. Он всегда настаивал на своей невиновности, и многие считали, что он был обвинен ложно, а старуху убил настоящий Джек Потрошитель, который тогда орудовал в Лондоне. На протяжении нескольких лет между Скотленд-Ярдом и полицией Нью-Йорка было много профессиональных споров по этому поводу, и Бернс хвастал перед общественностью, что Потрошитель был бы пойман, если бы совершил свои преступления в Нью-Йорке. Он бросил вызов английскому преступнику, чтобы тот приехал в Соединенные Штаты, и вскоре после этого была убита Шекспир. Многие расследователи поверили, что Джек Потрошитель принял вызов и что полиция арестовала Френчи, желая спасти свою профессиональную честь. Лондонские убийства позволяли предположить, что убийца был моряком.

Еще одним знаменитым домом был отель «Пирселл и Фокс», на улице Довер, около Уотер-стрит. На первом этаже здесь находился танцевальный зал, на втором и третьем – публичный дом, а на четвертом и пятом – комнаты, сдаваемые внаем. Еще одним подобного рода притоном был «Стеклянный дом», расположенный по Кэтрин-Слип, 18, который содержали три брата, Джек, Джим и Билл, все трое – известные убийцы и воры. Они не только вели других бандитов в налеты на пристани и корабли Ист-Ривер, но и сбывали добычу, захваченную другими бандитами. Одним из их главных последователей был Джек Мадийл, работавший барменом в «Стеклянном доме» более года. В конце концов его пожизненно заключили в тюрьму, после того как он убил свою жену за отказ помочь ему ограбить пьяного моряка, или, по выразительному выражению на арго того времени, «прокатить пьяного».

Самым известным из всех кабаков Четвертого округа был танцевальный дом, который содержал Джон Аллен на Уотер-стрит, 304. Аллен принадлежал к благочестивой семье из высшего круга Нью-Йорка. Он был послан на учебу своими родителями, чтобы пойти в дальнейшем по стопам своих братьев, двое из которых стали пресвитерианскими священниками, а третий – баптистским. Но примерно в 1850 году Аллен разочаровался в перспективе пастырской карьеры и, бросив учебу в семинарии, переехал со своей женой в Четвертый округ. Там они открыли танцевальный зал и публичный дом, наняв для него 12 девушек и одев их в открытые сатиновые корсажи, алые юбки и чулки, красноносые ботинки с колокольчиками, привязанными к лодыжкам. Одной из работниц заведения Аллена сразу после Гражданской войны была дочь помощника губернатора штата Новая Англия. Она приехала в Нью-Йорк попытать счастья и попала в сети сводников, которые тогда действовали по всему городу, и почти беспрепятственно. Вскоре этот кабак стал одним из основных мест отдыха для гангстеров Четвертого округа, и Аллен управлял им с такой ловкостью, что за 10 лет скопил более 100 тысяч долларов, прослыв «злейшим человеком Нью-Йорка» – это прозвище было впервые дано ему Оливером Дайером в «Ежемесячнике Пакарда». По своей дурной славе его притон достоин стоять в одном ряду с такими злачными местами, как «Хеймаркет», «Зал самоубийств Мак-Гирка», «Парадиз-Холл» и знаменитый «Армори-Холл» Билли Мак-Глори, появившимися позже.

Аллен решительно оставил службу Богу, когда погрузился в деловую карьеру Четвертого округа, но никогда не забывал окончательно своих ранних привычек. Довольно забавно, но, будучи пьяницей, вором, сутенером и, возможно, убийцей, он оставался очень религиозным человеком и настаивал на том, чтобы его явно несвятые деяния окружала святая атмосфера. Его дом открывался для бизнеса каждый день в час, но три раза в неделю он собирал своих проституток, барменов и музыкантов в баре в полдень и там читал и толковал отрывки из Библии. В каждой спальне, куда женщины приходили со своими клиентами, была религиозная литература, а на больших вечеринках Новый Завет раздавался в качестве сувенира. Аллен подписывался почти на все религиозные издания, которые издавались в Соединенных Штатах, получал несколько экземпляров «Нью-Йоркского обозревателя» и «Индепендент», своих любимых газет. Он раскладывал их по танцевальному залу и бару, и на каждом столе и скамье лежал маленький сборник гимнов, названный «Друг маленького странника», известная в те времена книга. Аллен был всегда готов организовать со своими проститутками и клиентами религиозное песнопение, и для того дома не было неожиданностью, если он вдруг оглашался звуками гимнов. Проститутки предпочитали «Есть покой для изможденного».

Соблазны прибрежного кабака.

Есть покой для изможденного; Есть покой для тебя, На другом берегу Иордана, В милых полях Эдема, Где цветет Дерево Жизни, Есть покой для тебя...

Статьи в газетах и журналах, подробно рассказывающие о том, как Аллен управлял своим бизнесом, привлекли много внимания, и протестантские священники города решили использовать ситуацию. Преподобный А.С. Арнольд из миссии Говарда был особенно неутомимым и часто приходил в дом, стараясь уговорить Аллена разрешить настоящему священнику проводить эти встречи. Наконец 25 мая 1868 года преподобный Арнольд привел отряд из шести священников и стольких же благочестивых мирян в полные опасностей окрестности Уотер-стрит. Аллен был настолько пьян, что не смог им противостоять, и они провели совместную молитву с полуночи до четырех часов утра. Отчеты об этой встрече были опубликованы, и еще несколько месяцев в подвальчик на Уотер-стрит наведывались священники и любопытные, из-за чего постоянные посетители Аллена перестали появляться, и прибыли его сократились. Служители Господа продолжали проводить свои собрания всякий раз, когда Аллен достаточно напивался, чтобы дать свое согласие. И наконец они уговорили его бросить свое нечестивое занятие. В полдень 29 августа 1868 года двери танцевального зала были закрыты впервые за 17 лет, и на следующее утро на дверях было повешено объявление:

«Танцевальный дом закрыт. Не допускаются джентльмены. Без сопровождения своих жен, Желающих нанять раскаявшихся грешниц в прислуги».

На следующий день преподобный Арнольд объявил, что Джон Аллен обратился и очистился и никогда не вернется к прежним занятиям. Через несколько дней священники начали проводить в бывшем притоне возрожденческие встречи, а в воскресенье Аллен пришел на службу в миссию Говарда, и преподобный Арнольд попросил братию помолиться за него, что и было сделано. События пробудили большой интерес, как и публичные встречи, которые проходили ежедневно примерно до 1 октября. Между тем священники убедили Кита Бернса передать его арену крысиных боев им для богослужений, и 11 сентября встречи также начались в публичном доме Томми Хаддена на Уотер-стрит, хотя ничего подобного не происходило в его же притоне на Черри-стрит. Кабак Билла Слокума на Уотер-стрит был также передан священникам, но Слокум, Бернс и Хадден не посещали службы миссии, хотя и разрешили, чтобы их упоминали в молитвах.

Вокруг возрождения Уотер-стрит поднялся такой шум, что где-то в середине сентября было составлено обращение к народу, которое подписали преподобный Арнольд, доктор Дж.М. Уорд, преподобные Х.С. Фиш, У.С. Ван Метер, У.Г. Бул, Ф. Брауни, Оливер Даер, Исаак М. Ли и Хантингтон. В документе говорилось, что Миен, Бернс, Слокум и Хадден предоставили свои дома для службы, потому что они обратились, и их сотрудничество со священниками вызвано исключительно религиозными мотивами. Кроме того, сообщалось, что на молитвах присутствовали некоторые из наиболее известных подонков района и во многих случаях они просили об отпущении грехов и религиозном напутствии.

Молитвенное собрание в танцевальном зале Джона Аллена.

Эти сведения были торжественно изложены священниками как факты и воспринимались таковыми до тех пор, пока «Нью-Йорк таймс» после подробного расследования не разоблачила всю систему. Газета заявила, что не было никакого религиозного преображения жителей прибрежных районов, а Слокум, Аллен и Томми Хадден никогда не раскаивались в своих грехах. Было доказано, что священники и те, кто поддерживал их финансово, сняли кабак Аллена на месяц, заплатив ему 350 долларов за право проводить там службу. По условию договора Аллен обязывался петь гимны и молитвы и говорить, что предоставляет дом бесплатно из-за своих религиозных убеждений и любви к Богу. Далее в газете писалось:

«Что же касается обращения остальных, то там то же надувательство, что и в случае с Алленом. Томми Хадден разыгрывает святошу в надежде на спасение от процесса в верховном гражданском суде за недавнее похищение жителя Бруклина и продажу его в матросы, а также по причине соблазнительного денежного договора с его нанимателями – такого же, что и в случае с Алленом. Крысиный манеж Кита Бернса будет открыт для религиозной службы в следующий понедельник, но публика не должна обманываться насчет его перерождения. Его мотив, как и у остальных, – деньги, и да будет известно, что он должен получить по договору 150 долларов за месяц за использование его манежа по часу ежедневно. Слокум просил в миссии Говарда о молитвах в прошлое воскресенье, но понятно, что это неосуществимо, так как миссионеры не хотят платить достаточной суммы за его зал. Что касается всего происходящего на Уотер-стрит, то, после того как выяснилось, что факт предложения этими людьми, которые якобы сами решили перемениться, своих пивных для общественного блага добровольно и исключительно по религиозным мотивам – полная ложь, говорить тут уже не о чем. Ежедневные молитвенные встречи – не более чем собрание религиозных людей из высших слоев общества там, где когда-то были низкопробные танцевальные залы. Этим встречам уделялось небывалое внимание, и много хорошего, несомненно, было достигнуто их посредством, но также является фактом, что там было очень мало, а то и никого из падших женщин или порочных мужчин того округа. Эти классы совсем не затронуты, и неправдой было бы заявлять, что возрождение происходит и среди них. По характеру аудитории и обстановке эти собрания напоминают встречи в церкви на Фултон-стрит».

«Нью-Йорк уорлд» так описала подобную встречу в крысином манеже Кита Бернса:

«Молитвенные встречи на Уотер-стрит все еще продолжаются. Вчера в полдень огромная толпа собралась в «зале» Кита Бернса, простолюдинов среди собравшихся было совсем немного. Большинство составляли деловые люди и служащие, которые остановились посмотреть, что происходит. Когда зал заполнился, появился мистер Ван Метер и занял положение, из которого мог обращаться к толпе, – в центре манежа, внутри барьера. Простолюдины и служащие мануфактур набились до самой крыши, ряд за рядом, а от собак и крысиных костей под сиденьями распространялся тошнотворный запах. Кит стоял снаружи, ругая миссионера за нерасторопность. – Будь я проклят, – говорил он, – если некоторых из пришедших сюда не следовало бы отдубасить. Парню нужно было учесть, что они никогда до сих пор не видели арены собачьих боев. Мне пришлось бы чертовски хорошо выглядеть, чтобы посмотреть на меня пришло столько благородной публики».

Снэтчем активно участвовал во всех мероприятиях по возрожению Уотер-стрит. Его интеллект был невысок, и его легко воодушевляли громкие призывы священников, пение гимнов. Он просил читать молитвы на каждой встрече, смущая священнослужителей вопросами о том, когда они получат бочку воды из реки Иордан, которая, как его заверили, смоет все грехи. Но Снэтчем был согласен на любую участь, которую готовил ему дьявол, и на вопрос, зачем он хочет попасть на небо, он ответил, что хочет стать ангелом и откусить ухо Гавриилу.

Энтузиазм «возрожденцев» был значительно охлажден статьями, которые появились в прессе, и публика начала исчезать с богослужений, когда стало очевидно, что священники не были абсолютно искренни. Постепенно кампания прекратилась, и Уотер-стрит вновь вернулась на стезю порока. Но заведение Джона Аллена больше не открылось: бандиты начали считать его, по его собственным словам, «распутным и ненадежным» и перестали ходить туда. После того как закончилось действие контракта со священником, Аллен вновь нанял своих женщин и музыкантов и попытался вернуть своему дому его былое пагубное великолепие, но через несколько месяцев вынужден был бросить эту затею. Последний раз о нем слышали в конце декабря 1868 года, когда вместе с женой и несколькими из своих девушек он предстал перед судьей Даулингом в полицейском суде Томбс. Их обвинили в ограблении моряка. Одна из девушек, Маргарет Уэйр, была задержана, а сам Джон обязывался выплатить более 300 долларов залога за нее. Аллен, однако, заявил, что его дело было «сфабриковано».

Глава 4. РЕЧНЫЕ ПИРАТЫ.

1.

В то время гангстеры Пяти Точек и Бауэри были ворами и хулиганами, крикунами и уличными бузотерами, причем большинство их драк проходило в открытую. Но головорезы, населявшие Четвертый округ и каждую ночь отдыхавшие в его кабаках и пивных и замышлявшие там новые злодеяния, были в первую очередь убийцами и грабителями. Эти головорезы редко дрались в водосточных канавах с шайками из других районов, но, если это случалось, они, как правило, одерживали победу, а их противники оставались валяться на поле боя искалеченными, с кровяными ранами. Это были самые лютые преступники, которые когда-либо появлялись на улицах американских городов, за исключением, может быть, лишь поздних «хиос» из Малберри-Бенд. Каждый из них был достойным соперником для «мертвого кролика», «уродского цилиндра» или «парня Бауэри», и даже легенды, описывающие подвиги Моуса, не содержат сведений об удачных набегах на гангстеров прибрежных районов.

Позже «гудзонские чистильщики», наряду с «поташами», «гоферами» и другими бандитами «Адской кухни» Вест-Сайда, завоевали славу своими подвигами на западном побережье Манхэттена, но предыдущие шайки по большей части действовали на Ист-Ривер, и только одна орудовала на Гудзоне. Это были отборные головорезы, входящие в так называемую банду Чарльтон-стрит. Они сделали своим штабом пивную на Чарльтон-стрит и каждый вечер выбирались оттуда, чтобы красть все, что плохо лежало, и убивать и грабить всех, кто посмел вторгнуться на их территорию. Однако большую часть портов на Гудзоне занимали большие океанские пароходы и парусники, хозяева которых хорошо освещали доки и нанимали целые армии охранников. Поэтому в конечном итоге доходы гангстеров Чарльтон-стрит оскудели, и им пришлось сделать окончательный выбор между постоянным пиратством и честным трудом.

Естественно, они предпочли пиратство и первые год-два своей новой карьеры плавали по Гудзону на лодках без особого успеха вплоть до весны 1869 года. Именно тогда их ряды пополнила женщина по прозвищу Коза Сэди. Сэди получила свою кличку за то, что имела обыкновение, встретив чужака, у которого могли оказаться деньги или драгоценности, опускать голову и ударять его головой в живот, в то время как ее дружок стрелял в удивленного человека из рогатки, а потом они вместе спокойненько грабили жертву. В течение нескольких лет Сэди была самой успешной среди гангстеров Четвертого округа, но в конечном итоге она ввязалась в войну с Подтяжкой Мэг и была наголову разгромлена.

Гангстерша бежала из округа, а ухо ее осталось замаринованным в банке у Подтяжки Мэг в «Дыре в стене». Позже Сэди нашла убежище в логове банды Чарльтон-стрит в Вест-Сайде.

Под ее воодушевленным руководством разбойники Чарльтон-стрит значительно расширили поле своей деятельности. Они украли небольшой шлюп с хорошими мореходными характеристиками и, подняв на топ-мачте Веселого Рождера, ходили вверх-вниз по Гудзону от Гарлема до Пукипси и еще дальше. Пираты грабили фермы и прибрежные усадьбы, терроризировали деревни и иногда даже похищали людей ради выкупа. Говорили, что Сэди, гораздо более жестокая, чем ее дружки, заставила нескольких человек пройтись по доске, как это делали настоящие пираты. В течение какого-то времени разбойникам очень везло и они приносили в свои логова множество вещей, среди которых попадались достаточно дорогие, которые они постепенно продавали в магазинах на Гудзоне и Ист-Ривер.

Причальные крысы за работой.

Но после того как несколько человек были убиты пиратами, втянутые в бои жители прибрежных районов стали встречать их на берегу мушкетным и пистолетным огнем, и к концу лета жизнь разбойников стала настолько опасной, что они бросили свой шлюп. Говорили, будто Коза Сэди взяла свою долю награбленного и вернулась в Четвертый округ, где помирилась с Подтяжкой и признала ее хозяйкой водной стихии. Подтяжка Мэг была настолько тронута капитуляцией своей соперницы, что достала из собрания своих трофеев женское ухо и вернула его бывшей владелице. Легенда гласит, что Сэди запечатала ухо в медальон, который с тех пор носила на шее.

В своем докладе мэру в сентябре 1850 года глава полиции Джордж Мэтсел сообщал о существовании 400 – 500 речных пиратов в Четвертом округе, объединенных примерно в 50 действующих шаек. «Речные пираты, – писал он, – занимаются своей нечестивой деятельностью с систематической настойчивостью, выказывая ловкость и умение, каких можно достичь только в результате долгой практики. Они ничего не упускают. На своих лодках под покровом ночи они подкрадываются к пристаням и пароходам и ловко крадут все оставленное без присмотра».

Одни пиратские лодки прибывали из прибрежной части Бруклина, другие – со Стейтен-Айленда и из Нью-Джерси, и время от времени недалеко от берега на ночь вставала большая посудина, которая всю ночь принимала награбленное, а с рассветом поднимала якорь и отправлялась сдавать добычу старьевщикам. Но большинство гангстеров, на которых жаловался Мэтсел, прибывали из кабаков Четвертого округа, а позже – из Седьмого округа и затона Корлеара на Ист-Ривер, что к северу от Гранд-стрит. Эти разбойники тащили с кораблей и из доков все, до чего могли дотянуться. Они обычно перевозили добычу в своих собственных контейнерах, чтобы ее сложнее было опознать и доказать факт того, что имущество краденое.

«Рассветные», сделавшие своим штабом низкопробную пивную, которую содержал Пит Уильямс на Бойне – так полиция называла перекресток Джеймс-стрит и Уотер-стрит, – первыми среди пиратских шаек образовали организованную группировку. Шайка получила свое название из-за того, что все самые опасные и рискованные ее операции совершались на рассвете, и редко когда восходящее солнце не заставало их крадущимися по докам или движущимися по реке в лодках. Самыми известными из «рассветных» головорезов были Николас Сол и Уильям Хаулет, которых повесили в Томбс, когда последнему было 20 лет, а первому – на год меньше. Однако в банду входило множество других закоренелых преступников, в их числе Слюнявый Джим, Бешеная Свинья, Сэм Мак-Карти по прозвищу Коровья Нога и Цирюльник Патси. Каждый член банды приобрел репутацию убийцы и бандита, не достигнув и 20 лет, и не было среди них ни одного, кто бы не совершил хотя бы одно убийство, не говоря уж о бесчисленном количестве грабежей. Сол и Хаулет присоединились к шайке в возрасте 16 и 15 лет соответственно, а некоторым ее членам было даже по 10 и 12 лет.

Вскоре «рассветные» приобрели славу самых отчаянных бандитов своего времени, готовых без колебаний затопить корабль, разбить череп сторожу или перерезать чье-нибудь горло. Очень часто они убивали просто так, ради удовольствия, без какой-либо надежды на прибыль. Сол и Хаулет стали капитанами в 1850 году, и под их предводительством шайка терроризировала побережье Ист-Ривер в течение двух лет, время от времени вторгаясь и в более опасные воды Гудзона и гаваней. И Сол и Хаулет были исключительно находчивы, и дерзость их выходок, как и очевидное процветание их последователей, привлекли под их знамена всех самых злобных гангстеров тех мест. По подсчетам полиции, за те два года, что эти пираты возглавляли «рассветных», банда наворовала самое меньшее на 100 тысяч долларов и совершила около 20 убийств. Похоже, что бандиты были уличены не более чем в половине совершенных ими убийств, так как редко выдавался день, когда в реке или на пустынном причале не обнаруживался бы израненный труп с вывернутыми карманами. Но, как правило, не находилось улик, которые помогли бы установить убийц.

Вечером 25 августа 1852 года один сыщик, проходя мимо кабака Пита Уильямса на Бойне, увидел, как Сол, Хаулет и Билл Джонсон – не особенно удачливый бандит, но любимый спутник обоих вожаков – сидят рядом за столом и о чем-то шепчутся, не обращая внимания на всеобщее веселье. Было ясно, что они замышляют что-то недоброе, в подтверждение тому Билл активно напивался, как делал это всегда перед важным делом, поскольку был не слишком смел. Когда часом позже сыщик шел обратно, гангстеров уже не было. Детектив предположил, что они пошли в танцевальный зал, в который частенько захаживали Сол и Хаулет. На самом же деле они сели в лодку и направились, смазав уключины и замотав весла, к бригу «Уильям Уотсон», стоявшему на якоре на Ист-Ривер между Оливер-стрит и косой Джеймса. Оставив вусмерть пьяного Джонсона на дне лодки, Сол и Хаулет забрались на палубу брига и направились к капитанской каюте, где, пытаясь утянуть на свою лодку капитанский сундук, столкнулись с вахтенным Чарльзом Бакстером. Несмотря на то что Бакстер не был вооружен, он действовал так активно, что от неожиданности бандиты потеряли голову. Вместо того чтобы оглушить его дубинкой или стальным прутом, они прострелили бедняге сердце.

Оставив попытку разграбить судно, Сол и Хаулет в спешке прыгнули в свою лодку и погребли обратно к берегу. Джонсон был до такой степени пьян, что не мог даже взяться за весло. Но «Уильям Уотсон» стоял недалеко от берега, и звук выстрела услышал полицейский на пристани Оливер-стрит. Через несколько минут он различил контур лодки, быстро скользящей в опустившемся на реку ночью тумане. Когда лодка пристала к берегу, он увидел, как Сол и Хаулет потащили Джонсона в кабак Пита Уильяма. Через несколько часов тело Бакстера было обнаружено, и отряд из 20 хорошо вооруженных полицейских явился в Бойню. После отчаянной битвы с двумя десятками головорезов, бросившихся на защиту своих капитанов, трое гангстеров были захвачены. Все трое были признаны судом виновными в совершении убийства, Джонсон был приговорен к пожизненному заключению, а Сол и Хаулет – к смерти. Утром 28 января 1853 года они были повешены во дворе Томбс на глазах толпы зевак более чем в 200 человек, из которых человек сто по очереди взбирались на виселицу, чтобы обменяться с приговоренными последним рукопожатием.

После этого капитанами «рассветных» стали Слюнявый Джим и Билл Лоури, но Джим вскоре сбежал из города, чтобы избежать казни за убийство Цирюльника Патси, а после того, как капитан Торн закрыл кабак в Бойне, банда совсем потеряла былой вес. Лоури со своей подружкой Молли Мэйер открыли магазинчик «Восходящие Штаты» на Уотер-стрит, недалеко от Оливер, и пытались тем самым удержать остатки «рассветных», но вскоре Лоури был пойман за грабежом в порту и заключен в тюрьму на 15 лет. Сэм Мак-Карти Коровья Нога занял его место и во главе шайки, и в постели Молли, однако несколько месяцев спустя бросил и реку и женщину. Он связал дальнейшую судьбу с бандой взломщиков из Пяти Точек, которые орудовали в жилых и промышленных районах верхней части города.

Пять Точек в 1859 году. Вид с угла улиц Уорт и Литл-Уотер.

Тем временем полицейские продолжали ратовать за введение службы береговой охраны. К ним присоединились многие граждане, среди которых был Джеймс Джерард, который отправился в Лондон и тщательным образом изучил опыт лондонской полиции. По возвращении он опубликовал серию статей, в которых призывал усилить охрану Нью-Йорка. Мистер Джерард возглавил также кампанию, которая закончилась предписанием обязательного ношения полицейскими униформы. Он не только требовал введения отличительной униформы, но и заставил своего портного сшить такой мундир себе, явившись в таком наряде на бал, что вызвало массу пересудов. Но только в 1858 году городские власти приняли решение организовать службу береговой охраны, и то поначалу она состояла всего из нескольких человек, патрулирующих реку и гавани на весельных лодках. Первая патрульная лодка была спущена на воду 15 марта 1858 года, а спустя несколько дней еще дюжина вышла на патрулирование, и каждой командовал опытный полицейский, имевший указания тщательно осматривать любое подозрительное судно.

С помощью лодок полиция начала энергичную кампанию против гангстеров Четвертого округа, а в особенности против «рассветных», которые уже понесли серьезный урон из-за потери своих капитанов и дезертирства Сэма Коровья Нога. Инспектор Блэр и патрульные Спратт и Гилберт уничтожили 12 бандитов в 1858 году, а сыщик Эдвин О'Брайн арестовал за это время 57 гангстеров, сохранявших верность «восточным», «короткохвостым» и «приграничной банде». Эти действия привели к разгрому «восточных», и к концу 1859 года банда практически распалась. Оставшиеся в живых члены банды переместились в Бауэри, Пять Точек или в район затона Корлеара, где присоединились к другим шайкам. Но «болотные ангелы», собиравшиеся в коллекторе под одной из квартир двора Готэма на Черри-стрит, «затонные» и остатки банд Четвертого округа продолжали досаждать полиции, и моряки не могли с уверенностью сказать, дойдет ли перевозимый ими груз до получателя, если тот ждет на одной из пристаней Ист-Ривер. Каждую ночь между полицией и бандитами вспыхивали схватки, было много погибших и раненых с обеих сторон. Шайки из прибрежных районов Бруклина и Нью-Джерси тоже стали посещать воды Манхэттена, хотя по большей части первые предпочитали держаться поближе к своим родным местам, ведь возможностей для грабежей и убийств вполне хватало и на пристанях Бруклина. Их логова располагались в основном в малонаселенном районе между Бруклином и Уильямсбургом, именуемым тогда Айриштауном, Ирландским городом, а ныне населенным в основном евреями и итальянцами.

2.

Самым знаменитым головорезом, арестованным полицией в тот период, был Альберт Хикс, обычно именуемый Хикси, гангстер-одиночка и вор. Он жил со своей женой и ребенком на Кедар-стрит, 129, недалеко от церкви Троицы, в нескольких кварталах от Гудзона.

Альберт Хикс.

Хикс проводил большую часть своего времени в кабаках Четвертого округа и, хотя и не принадлежал ни к одной шайке, иногда вставал под знамя какого-нибудь капитана, чьи предприятия сулили кураж и наживу. Однажды ночью в марте 1860 года, перебрав в одном из кабаков Уотер-стрит, он остался ночевать в доме одного вербовщика, надеясь на защиту своей репутации. Но вербовщик плевать хотел на репутации. Он подлил Хиксу настойку опия в вечернюю порцию рома, а когда гость уснул, пробрался к тому в комнату и углубил его сон ударом дубинки. Когда Хикс очнулся, то обнаружил, что находится на борту шлюпа «Е.А. Джонсон», везущего устриц в Дип-Крик, штат Вирджиния, как член экипажа под именем Уильям Джонсон.

«Е.А. Джонсон» отчаливал от берега, а Хикс тем временем приходил в себя. Спустя пять дней шхуна «Телеграф» из Нью-Лондона, штат Коннектикут, обнаружила шлюп пустым в нескольких милях от Стейтен-Айленда. Шхуна связалась с паровым буксиром «Церера», и тот отбуксировал «Джонсона» на пристань Фултон-Маркет на нижней оконечности Манхэттена. Очевидно, шлюп столкнулся с другим судном, так как бушприт и нос его были повреждены, а буксировавшие его моряки утверждали, что на палубе царил полнейший беспорядок. После того как шлюп пришвартовали к пирсу, за его изучение принялись следователь Скимер и капитан Уид. Они обнаружили, что паруса лежат на палубе и не хватает шлюпки, которая обычно привязывается к корме. В каюте потолок, пол, скамейки, стулья и стол испачканы кровью, так же как кровати и документы, включая одежду, разбросанную по каюте. По следам, оставленным на полу каюты и на палубе, можно было судить, что по ним волочили тяжелое тело, а перила также оказались в крови. Около перил были найдены пять отрубленных человеческих пальцев и один большой, а также окровавленный топор.

На следующий день Эндрю Келли и Джон Бурк, жители дома на Кедар-стрит, заявили в полиции, что за 24 часа до прибытия шлюпа в порт Хикс вернулся домой с большой суммой денег, а на вопросы, где он столько раздобыл, давал неопределенные ответы. В ту же ночь Хикс упаковал вещи и вместе с семьей покинул город. Патрульный Невинс проследил за ними вплоть до гостиницы в Провиденсе на Род-Айленде, где и удалось с помощью местной полиции арестовать всю семью. Арестованных доставили в Нью-Йорк, где миссис Хикс с ребенком были освобождены, а самого Хикса задержали для дальнейшего расследования, так как в его показаниях о деньгах содержалась масса противоречий.

В результате тщательного обыска у гангстера были обнаружены часы, принадлежавшие капитану Бару, и дагеротип, подаренный молодому матросу Оливеру Уотсу перед отплытием шлюпа. Хикс наотрез отрицал, что его фамилия Джонсон и что он когда-либо бывал на этом судне, но не мог объяснить, как оказались у него чужие вещи. Позднее Джон Бурк опознал в нем жителя Кедар-стрит. Кроме того, один матрос со Стейтен-Айленда узнал в Хиксе человека, который обратился к нему во время рейса с острова в Манхэттен, попросив помочь посчитать деньги. Таким образом, вскоре вокруг Хикса сплелась сеть косвенных улик, его перевели под юрисдикцию судебного исполнителя Исайи Райндерса и поместили в Томбс.

В мае состоялся суд, и присяжные в течение семи минут признали Хикса виновным в пиратстве и убийстве. Он был приговорен к смерти через повешение, казнь назначили на пятницу 13 июля. Суд настоял на том, чтобы процедура состоялась на одном из правительственных островов в бухте Нью-Йорка. Не прошло и недели, как Хикс позвал надзирателя и заявил, что хочет исповедаться. Со связанными за спиной руками и цепью на ноге, преступник с точностью до минуты изложил перед журналистами и полицией все кровавые детали убийства капитана Бара и двух юношей – Смита и Оливера Уотсов. Все произошло, по его словам, в десять часов вечера. Хикс понял, что его обманом сделали матросом, и решил в порыве мщения убить всех, кто находился на борту.

«Я стоял у руля, – рассказывал гангстер, – а капитан и один из ребят спали в каюте, второй Уотс стоял на вахте. Вдруг на меня что-то нашло, и я решил прикончить и капитана, и всю команду в ту же ночь».

Хикс привязал штурвал, чтобы судно сохраняло курс, взял кабестан и тихо подкрался к молодому матросу, который стоял на мостике и всматривался в волны, разбивавшиеся о нос корабля. Но в лунном свете злодей отбрасывал длинную тень, и Уотс обернулся посмотреть, кто идет. Юноша успел только вскрикнуть, и удар раскроил ему череп. Крик и удар разбудили второго матроса, и он поднялся по трапу посмотреть, что случилось. Тем временем Хикс взял топор и, когда юноша забрался на палубу, отрубил тому голову. После этого бандит отправился вниз в поисках шкипера. Капитан Бар, невысокий, коренастый мужчина, проснулся и увидел стоящего посреди комнаты Хикса, опирающегося на топор. В следующее мгновение пират прыгнул вперед, и окровавленное лезвие топора сверкнуло в тусклом свете фонаря, висевшего над кроватью капитана.

Каюта шлюпа «Е.А. Джонсон».

Топор ударил по подушке, но шкипер увернулся и кинулся на пол, как раз вовремя, чтобы спасти свою шею. Он схватил Хикса за колени и, когда гангстер упал на пол, попытался его задушить; Хикс старался снова ударить капитана топором. Они дрались в течение нескольких минут, но в конце концов бандиту удалось оттолкнуть Бара. Недолго думая, пират снес ему полчерепа. Хикс вернулся на палубу и обнаружил, что Уотс, на которого он напал в самом начале, пытается встать на ноги. Ударив юношу еще раз, пират оттащил его к перилам и выбросил за борт. Молодой матрос уцепился за перила, и тогда Хикс отрубил ему пальцы. Уотс упал в море. Убийца выбросил остальные тела туда же, опустошил сумку капитана и направил судно к берегу. Когда на горизонте показался Стейтен-Айленд, Хикс пересел в шлюпку, а судно направил в море.

Суд над Хиксом и его последовавшее за этим признание потрясли Нью-Йорк, и в течение нескольких недель в Томбс шли потоки людей, они толпились в коридорах, часами глазея на Хикса, прикованного к полу. В числе первых пришел Финеас Барнум, известный шоумен, музей которого находился в то время на пике популярности. Барнум попросил о личной беседе с узником. Он объявил пирату, что хочет сделать слепок его головы и поместить в музей как диковинку. После целого дня переговоров Хикс согласился позировать за 25 долларов и две коробки пятицентовых сигар. На следующий день утром слепок был готов, и в полдень Барнум вернулся в Томбс с новой одеждой в обмен на ту, в которой бандит совершил свое преступление. Позже Хикс жаловался надзирателю на то, что Барнум обманул его, так как новая одежда была хуже.

Миссис Хикс посетила мужа в шесть часов вечера в четверг 12 июля. Когда слова прощания были сказаны и женщина ушла, в камеру приговоренного вошел его преподобие отец Дуранкет и пробыл с узником до одиннадцати часов, после Хикс выпил чашку чаю и лег спать. Он храпел всю ночь, а в четыре часа утра его разбудили и приказали одеваться. Преступник не подавал никаких признаков раскаяния или печали, с удовольствием позавтракал и выкурил свою последнюю, полученную от Барнума сигару. Затем Хикс сказал надзирателю, что Барнум просил вернуть коробку из-под сигар для музея, и тюремщик пообещал проследить за этим. Около девяти судебный исполнитель Райндерс, одолживший для такого случая шпагу шерифа, явился в тюрьму в сопровождении шерифа Келли и нескольких помощников, все они были в цилиндрах и фраках. Исполнитель торжественно зачитал смертный приговор и приказал заключенному приготовиться, что Хикс и сделал, надев голубой костюм, специально сшитый для такого случая. Он пожаловался, что костюм плохо сидит и недостаточно выглажен, но тюремщик ответил, что времени больше нет.

Гангстера сковали железными цепями и вывели из камеры в коридор, где его ожидали судебный исполнитель Райндерс и его люди. В сопровождении отца Дуранкета и в окружении конвоиров, почтительно державших свои цилиндры в руках на уровне груди, Хикс вышел на улицу. Тысячи людей приветствовали процессию бурными криками, и оба – Хикс и судебный исполнитель – кланялись в ответ. Несколько минут они стояли на пороге тюрьмы, потом из-за угла на Центральную улицу вышел военный оркестр и подъехали коляски, каждая из которых была запряжена упряжкой черных лошадей и управлялась кучером, одетым с головы до ног в черное. Процессия остановилась напротив Томбс, и судебный исполнитель Райндерс, прижимая шелковый цилиндр локтем к туловищу и лязгая шпагой о шпоры, направился к ней и сел на переднее сиденье первой коляски. Рядом с ним сел помощник судебного исполнителя Томпсон, а Хикса посадили на заднее сиденье, между отцом Дуранкетом и шерифом Келли. Во второй коляске сидели помощники шерифа, а в остальных были полицейские, боксеры, политики, врачи, журналисты и прочий люд. По сигналу Райндерса раздался барабанный бой, и коляски медленно тронулись по набитой шумным народом улице в сторону Кэнэл-стрит. Там ждал пароход «Рэд джекет», чтобы переправить процессию на остров Бэдло, где сейчас статуя Свободы поднимает свой горящий факел.

Когда процессия явилась в порт, коляски и музыканты были отпущены, и все участвовавшие, а с ними и еще более тысячи человек, приглашенных на саму церемонию повешения, поднялись на пароход. Хикс устроился в каюте и сразу же принялся молиться вместе с отцом Дуранкетом. К десяти часам на пароходе уже насчитывалось около 1500 человек, и судно наконец направилось к острову. Однако Райндерс вдруг обнаружил, что времени еще предостаточно, и решил прокатить гостей вверх по Гудзону. «Рэд джекет» развернулся и медленно пошел вверх по реке вплоть до Гаммонд-стрит, где стоял на якоре пароход «Грейт истерн», недавно вернувшийся из своего первого рейса в Европу. Хикса подвели к перилам парохода, и, когда «Рэд джекет» проплывал вокруг «Грейт истерн», Райндерс залез на мостик и, держа в одной руке шпагу, а в другой – рупор, прокричал пассажирам последнего причину круиза и смысл цепей и наручников на ногах и руках Хикса.

Около 10.30 «Рэд джекет» снова пошел вниз и через полчаса прибыл на остров Бэдло. Сошедшие с парохода образовали колонну во главе с Райндерсом, отцом Дуранкетом и Хиксом. Колонна спустилась по трапу и прошла между выстроившимися морскими пехотинцами, которыми командовал капитан Джон Гамильтон, а по выходе из порта колонну ожидал отряд регулярной пехоты из гарнизона форта Гамильтон, для того чтобы сопроводить гангстера на место казни. Хикс шел, шепча молитву и скрестив руки на груди. Ступив на остров, он преклонил колени перед отцом Дуранкетом и предал душу свою в руки Господа. Пока он молился, все стояли с непокрытой головой, а затем процессия двинулась дальше, Хикс шел в центре каре солдат, а полковой оркестр играл похоронный марш.

Тем временем прибывали сотни лодок из Манхэттена, со Стейтен-Айленда, из Нью-Джерси и Бруклина, они заняли все водное пространство на 100 футов от берега. Кроме них было много экскурсионных судов с флагами и лентами, до планширов набитых веселящимися людьми, среди которых сновали торговцы кукурузой, сластями и прочими лакомствами. Было подсчитано, что число зрителей превышало 10 тысяч, поскольку виселица была воздвигнута в футах 30 от воды и казнь была хорошо видна людям в лодках. Хикс ступил на эшафот в 11.30, и 15 минут спустя, после того как судебный исполнитель Райндерс и прочие обменялись с ним рукопожатиями, помост обрушился и тело казненного повисло на веревке. Он подергался несколько минут и затих. Тело провисело около получаса, потом его унесли на «Рэд джекет» и отправили обратно в Манхэттен. Похоронили Хикса на кладбище Кальвари, но вскоре его могила была распотрошена хулиганами, которые продали тело убийцы ученым-медикам за несколько долларов.

3.

Когда полиция погнала пиратов Четвертого округа на север по Ист-Ривер, кабаки, похожие на те, которые бытовали вдоль Уотер– и Черри-стрит, начали распространяться и в районе затона Корлеара. Они назывались так: «Лоханка крови», «Адская кухня», «Тайная бухта», «Пастуший замок», «Аллея котов», «Ложе лавы». Много известных воров и разбойников зачастили в эти места после Гражданской войны, среди них были Скиннер Михан, Голландец Хэн, Брайан Борн, Мальчик Суини, Попрыгунчик Питер и Джек Коуди. Мальчик Суини и Брайан Борн 20 лет ночевали в мраморной мастерской неподалеку от затона, но однажды Брайан уснул в стельку пьяным, и наутро его тело нашли полусъеденным огромными серыми крысами, которыми кишели порты и которые часто мигрировали в поисках пищи. Попрыгунчик Питер слыл слабоумным, но это не мешало ему быть жестоким головорезом. Увидев полицейскую униформу, он впадал в ярость и был известен как один из самых непримиримых борцов с полицией в районе.

Патси Конрой, который успешно орудовал в Четвертом округе, перенес свою деятельность в затон Корлеара и вскоре заручился поддержкой таких известных бандитов, как Джозеф Гайлерс, он же Сокко Брейсер, Шотландец Лавель, Джонни Доббс, настоящее имя которого было Майк Керриган, Кид Шанахан, Ирландец Пагси, Рек Донован, Ирландец Том, Ниггер Уоллас, Бини Кейн, Пигги Ноулс и многие другие. Позднее Лавель стал владельцем притона в Чайнатауне, а Джонни Доббс прославился как взломщик банков. Карьера Сокко Брейсера, главного помощника Конроя, завершилась ночью 29 мая 1873 года.

Вместе с Бумом Махони и Биллом Вудсом они украли лодку на Джексон-стрит и направились к пристани 27 на Ист-Ривер, где в ожидании груза был пришвартован бриг «Маргарита». Они залезли на корабль, но, обыскивая его, разбудили капитана и помощника. Началась драка. Гангстеров побили и выбросили за борт, а шкипер брига несколько раз выстрелил в воздух, чтобы привлечь внимание полиции. Полицейские Мусгрейв и Келли, патрулировавшие реку на лодке, попытались задержать бандитов, но упустили их из-за темноты и тумана. Пришлось грести обратно в порт, где Мусгрейв зажег фонарь. В его тусклом свете полицейские увидели лодку с Махони и Вудсом на веслах и Сокко Брейсером с револьвером в руке.

Сокко выстрелил сразу, как только зажегся фонарь, но промахнулся. Его сообщники бросили весла и вытащили револьверы. Полицейские открыли ответный огонь, и Мусгрейв первым же выстрелом попал в Брейсера. Тот упал на дно лодки, а Махони и Вудс схватили весла и быстро выгребли на середину реки, где выбросили убитого, как они считали, за борт, чтобы легче было плыть. Но Сокко, хоть и был тяжело ранен, оставался жив, и холодная вода привела его в сознание. Он поплыл к лодке и схватился за борт. Полицейский слышал, как раненый умолял поднять его в лодку. Вудс предложил ударить его веслом и оставить за бортом, но Махони оказался мягче и втащил своего спутника на борт. Однако лодка не проплыла и 50 футов, как Сокко скончался, и Махони с отвращением выбросил его обратно в реку. Через четыре дня тело всплыло недалеко от Стэнтон-стрит.

Битва с речными пиратами.

Судьба Сокко Брейсера напугала головорезов затона Корлеара, однако вскоре они вновь осмелели. Меньше чем через шесть месяцев после смерти Сокко, 30 ноября 1873 года, бриг «Мэттен» с грузом нефти направился вниз по Ист-Ривер и встал на якорь неподалеку от Кэсл-Гарден, старинного зала, где когда-то пела Дженни Линд, а сейчас находится Аквариум. Владелец судна капитан Т.Г. Коннаутон намеревался на следующий день набрать экипаж и плыть в Ливерпуль. Но после полуночи из затона Корлеара бесшумно выскользнула лодка с семью гангстерами в масках и спустилась вниз, к Бэттери. Пираты забрались на корабль по линю, легкомысленно оставленному свисающим с носа корабля. Они направились на корму, но один из них споткнулся о канат и с шумом рухнул на палубу. Помощник капитана поднялся посмотреть, что случилось. Его ударили, связали и вставили в рот кляп. Второй помощник, а затем и стюард были тоже связаны.

Капитан Коннаутон, его жена и трое детей спали в каюте. Пираты постучали и на вопрос шкипера, чего надо, ответили, что это полиция. Капитан спросонья открыл дверь, но сразу же захлопнул ее, увидев головорезов в масках и с оружием. Как только дверь закрылась, один из бандитов выстрелил из большого револьвера, пуля пробила дверь и ранила капитана в ногу. Тот упал, и, несмотря на попытки миссис Коннаутон с детьми забаррикадировать дверь мебелью, гангстеры вскоре выломали ее, ворвались в каюту и потребовали 4 тысячи долларов, утверждая, что точно знают о наличии у капитана такой суммы. Коннаутон отказался указать расположение тайника. Тогда бандиты схватили его жену, приставили к ее голове пистолет и пригрозили пристрелить, если не получат деньги. В конце концов капитан убедил пиратов, что у него нет такой суммы, и они отпустили миссис Коннаутон, когда шкипер пообещал показать им свой тайник, где было всего 45 долларов. Бандиты обыскали капитана и через час покинули судно, унося с собой деньги, алмазное кольцо, двое часов, три золотые цепочки, кольцо с рубином и три шелковых платья миссис Коннаутон, которые она купила в Ливерпуле.

Через два дня после нападения на бриг полиция арестовала Томми Дагана и Билли Кэррола, двух молодых, но жестоких гангстеров. Вскоре они были признаны виновными и посажены в тюрьму. Но через шесть месяцев стало известно, что Даган и Кэррол провели ту роковую ночь в кабаке на Уотер-стрит, а люди в масках были членами шайки Патси Конроя; командовали ими Дэнни Бради и Ларри Гриффон, бывшие не только опытными пиратами, но еще и первоклассными взломщиками. Когда дела в прибрежных районах перестали приносить доход, они возглавили набеги пиратов в масках на городки графства Вестчестер, расположенные вдоль берегов Лонг-Айленда. В течение двух лет они держали эти населенные пункты в постоянном ужасе, но в конце концов Бради был признан виновным в ограблении дома в Кетскилле, а Гриффон и Патси Конрой были схвачены в доме Эметта на Уайт-Плейс.

«Затонная» шайка тоже перебралась в затон Корлеара из Четвертого округа и, после того как Конроя посадили, а его люди разбежались, стала самой жестокой бандой района. Ее возглавляли Томми Шей, Садс Меррик, Джеймс Кофе и Терри Ле Стэндж. Они чередовали грабежи в прибрежных районах со взломами, щипачеством и воровством. Присоединились к «затонным» и другие известные гангстеры, среди них Бум Махони, образовав свой штаб в кабаке на Стэнтон-стрит и орудуя на Ист-Ривер. В течение короткого периода им сопутствовала удача, но в конце 1874 года Сэм Мак-Крекен, Томми Боннер и Джонни Галлагер, трое лучших пиратов Меррика, были заключены в тюрьму Обурн на долгие сроки. Их арестовали после того, как они напали на корабль «Томас Брик», связали капитана и спокойно разграбили судно.

Потеряв троих лучших своих людей, Меррик утратил положение главы «затонных», и его на этом посту сменил Бум Махони. Махони было только 23 года, но он уже был одним из самых известных головорезов прибрежных районов. В числе его способных помощников был Слипсли Уорд, который попал в тюрьму после того, как залез на шхуну на Пайк-стрит и в одиночку победил ее команду из шести человек. Еще одним из «затонных» был Пигги Ноулс, который однажды украл лодку, перекрасил и продал ее же собственному владельцу. Другим был Ниггер Уоллас, которому однажды не повезло, – он попытался ограбить троих мужчин в лодке, но, на его беду, они оказались сыщиками. Махони также заявлял, что ему предан и старик Флахерти, глава известной гангстерской семьи. У Флахерти были седые бакенбарды и добрая улыбка, но он являлся одним из самых жестоких головорезов Седьмого округа. В конце концов он был отправлен в исправительный дом, а его жена, известная воровка, вскоре последовала за ним. Их младший сын тем временем был приговорен к 15 годам тюрьмы за убийство и грабеж, а первенец, отправившийся на поиски новых территорий, получил 10 лет в тюрьме штата Иллинойс.

К концу Гражданской войны полиция изгнала гангстеров из Четвертого округа. Но с головорезами затона Корлеара справиться не удавалось, пока в 1876 году не был организован «пароходный» взвод под командованием капитана Гастлина. Сначала на пароходе «Сенека», а потом и на других они ходили вверх и вниз по Гудзону и Ист-Ривер. В каютах их было полно полицейских, готовых отчалить от парохода на шлюпках, как только где-то покажется пират или раздастся сигнал тревоги. Позднее к полицейскому оснащению добавились моторные лодки, и в конце концов было основано морское отделение полиции, возможно самое эффективное подразделение.

К 1890 году большинство кабаков на Уотер-стрит и в затоне Корлеара закрылись за отсутствием клиентуры, и в течение десяти лет после этого полиция практически полностью очистила прибрежные районы от организованных банд, хотя и остались в тех местах отдельные отважные воры, да и остаются по сей день. Но вплоть до расцвета после Первой мировой войны «белоручек» не было шаек подобных «рассветным». Под руководством Динни Михэна и Дикого Билла Ловетта «белоручки» держали в страхе район Бруклинского моста и Красного затона в Бруклине на Ист-Ривер. Иногда они нападали на пристани Манхэттена. Однако последнее случалось редко и всегда было безуспешным. Методы Дикого Билла были достаточно просты – владельцы причалов и барж, отказывавшиеся платить, подвергались избиению, а их собственность – сожжению, разгрому и грабежу. Ловетт был убит в 1923 году неким завистливым гангстером, претендовавшим на его «корону». После этого шайку возглавил Лонерган, но он оказался слишком амбициозен. После неудачного налета на притон одной банды из Южного Бруклина и он был убит вместе с двумя своими сообщниками. С тех пор у «белоручек» не было значительного главаря, и они более-менее успокоились.

Глава 5. УБИЙСТВО МЯСНИКА БИЛЛА.

1.

Самыми наглыми преступниками из наводнивших Нью-Йорк были владельцы игорного бизнеса. Их дела шли необычайно хорошо, так хорошо, что они были способны отстегивать весьма приличные суммы властям предержащим. Это надежнее всего защищало их бизнес от преобразований реформаторов. В конце 1850 года «перевоспитавшийся» владелец игорного дома Джонатан Грин был назначен главным исполнительным агентом Нью-Йоркской ассоциации по борьбе с игорным бизнесом. Ему было поручено исследовать ситуацию на рынке азартных игр, и 20 февраля 1851 года он представил отчет о своей работе. В отчете Грина фигурировали 6 тысяч игорных домов, 200 из которых были элитными заведениями, предназначенными для весьма состоятельных людей, а также несколько тысяч так называемых «лотерейных» домов, пользующихся большим успехом у иммигрантов.

Большинство элитных игорных домов находилось на Парк-Плейс, улицах Либерти и Вэсэй, Парк-роу, в нижней части Бродвея и на Барклай-стрит. Заведение Джима Бартольфа, известное как кожевенная, находилось в доме № 10 на Парк-Плейс. Совсем рядом держал свое знаменитое заведение Джек Уоллис, китаец. Когда-то оно было собственностью француза Жозе и Джимми Берри, но Уоллис выиграл его в орлянку. Другими известными игорными домами были дома Симпатяги Сэма Сюдама и Гарри Кольтона на Барклай-стрит, Хилмена на Либерти-стрит, Пэта Герна и Орландо Мура на нижнем Бродвее и дом Фрэнка Стюарта на Парк-Плейс. Герн преуспевал больше всех, однако сам был неисправимым игроком, и весь доход от его заведения быстро исчезал в игорных домах его конкурентов.

Много первоклассных увеселительных заведений, так же как и множество лотерейных домов, по слухам, принадлежало Рубену Парсону или находилось под его «крышей». Рубен в свое время был королем игорного бизнеса, которого часто называли «великим американским банкиром-фараоном». Житель Новой Англии, Парсон приехал в Нью-Йорк с несколькими тысячами долларов и намерением заняться бизнесом и вести столь же праведную жизнь, как и в своем родном городе. Но он проиграл весь капитал и был настолько впечатлен той легкостью и скоростью, с которыми потерял свои деньги, что открыл свое игорное заведение и быстро обогатился. В отличие от большинства своих приятелей Парсон был скромен и одевался неброско. Он отказался от объединения с другими воротилами игорного бизнеса и редко появлялся в своих заведениях, в управлении которыми проявил настоящий финансовый гений. Парсон никогда больше не играл.

Расцвет игорного бизнеса в Нью-Йорке пришелся на 50 – 60-е годы XIX века. «Парк-роу, Барклай– и Вэсэй-стрит представляют собой Уолл-стрит этого презренного бизнеса, – писала газета «Нью-Йорк геральд». – Игорный бизнес здесь достиг уже больших масштабов, чем в Лондоне, и весьма вероятно, что строгие меры по его ограничению, которые принимаются в Лондоне и Париже, привлекут множество жуликов из этих столиц в наш город. А вместе с наплывом мошенников можно ожидать, в свою очередь, и роста количества разбоев, грабежей и других преступлений. Эти аферисты, по сравнению с которыми жалкий вор-карманник может считаться уважаемым человеком, смешиваются с элитой нашего города. Они вальяжно гуляют по Бродвею утром, катаются в экипажах днем, бездельничают в опере вечером и мошенничают на Парк-роу и Барклай-стрит до пяти часов утра. Это самые изящные люди в городских местах отдыха».

Эти элегантные персоны предлагали в своих заведениях игру под названием «фараон», столь же популярную в те времена, как покер в наши дни. «Игра в фараон привлекает больше всего внимание нашей полиции и защитников общественной морали, – писал Джонатан Грин в своем отчете. – Фараон настолько нравится американцам, что его можно смело назвать национальной игрой... Популярность фараона в нашем городе растет на глазах. Увлекательность этой игры пленяет представителей всех общественных классов».

Все первоклассные заведения были наполнены слугами в ливреях, готовыми удовлетворить любые желания игроков. Временами на сценах давали представления актеры из мюзик-холлов и драматических театров. Писатель-современник так описывал роскошные заведения Парк-роу: «Зеркала потрясающей величины спускаются от потолка до самого пола. Стены и потолок украшает не безвкусная мазня, а картины величайших мэтров. Мебель, обернутая в атлас и бархат, радует глаз богатством золота и розового дерева. Ужин подают к шести часам вечера. Ничто в Нью-Йорке не может сравниться с элегантным убранством стола. Серебряные и золотые тарелки, дорогие китайские сервизы и горный хрусталь чудесно дополняют изысканные яства на столе. Между хозяевами ведущих игорных домов идет постоянное соперничество в изысканности и качестве сервировки ужина».

2.

И вот в начале 1850-х в этом раю воров, бандитов и жуликов появляется Джон Моррисей, которому было предназначено стать известным бандитом. Как профессиональный боксер он одержал победу над Томом Хинаном; затем стал хозяином нескольких элитных игорных домов Нью-Йорка и Саратога-Спрингс, членом законодательной палаты и Конгресса США и (вместе с Джоном Келли) одним из лидеров «Таммани-Холл». Помимо этого, Моррисей сколотил весьма приличное состояние. Несмотря на то что он приехал в Нью-Йорк в лохмотьях и без гроша в кармане, Джон Моррисей стал очень богатым человеком. В пик карьеры Моррисея его состояние оценивалось в 700 тысяч долларов.

Джон Моррисей.

По слухам, Моррисей родился в Ирландии, но впервые о нем заговорили в городе Троя, штат Нью-Йорк. Там он владел баром и приобрел славу свирепого, жестокого и коварного уличного бойца. Моррисей несколько раз приезжал в Нью-Йорк, прежде чем окончательно поселился в самом городе. Во время одной из поездок он участвовал в амбициозной, но невыполнимой операции по разгрому заведения капитана Исайи Райндерса на Парк-роу, 25, за то, что тот временно покинул «Таммани-Холл» и связал свою судьбу с партией «коренных американцев». Райндерс сменил название своего клуба с «Империи» на «Америкус» и сделал его притоном бандитских вожаков, вставших под его знамена. Среди них отличались Том Хайер, бывший чемпион Америки по боксу в тяжелом весе, и Билл Пул, которого все называли Мясник Билл. Мясник был предводителем банды бойцов с Вест-Сайда, которая держала в страхе район вокруг улицы Кристофера. Пула все считали жестоким и непобедимым хулиганом, вступить в схватку с ним боялись даже самые свирепые костоломы из банд Пяти Точек и Четвертого округа. Перед тем как сколотить свою банду и заняться политикой, Пул набирался опыта у «парней Бауэри».

Разбушевавшийся в клубе «Америкус» Моррисей был жестоко избит Пулом и другими бойцами из «коренных американцев». Но сила и доблесть Моррисея настолько впечатлили Райндерса, что он распорядился отнести избитого в лучший номер заведения и ухаживать за ним до выздоровления. После этого Моррисею предложили работу у Райндерса, но тот отказался. Причиной его отказа послужила черная ненависть к Тому Хайеру и Биллу Пулу. Моррисей вернулся в Трою, чтобы собраться с силами, но уже через несколько недель опять был в Нью-Йорке и, занимаясь случайной работой вокруг салунов и игорных домов, ждал шанса показать себя. Такая возможность ему в конце концов представилась. Опасаясь проблем на местных выборах и будучи наслышаны об угрозах Мясника напасть на избирательный участок со своими гангстерами и уничтожить все бюллютени, жители одного района в верхней части города решили ответить на силу силой, поскольку рассчитывать на помощь полиции не приходилось. Прошел слух, что они ищут человека, который дал бы отпор Пулу и его людям.

На следующее утро Моррисей связался с начальником полиции и подвизался собрать людей для охраны избирательного участка и предотвращения вмешательства Мясника Билла. В день выборов Моррисей стоял на избирательном участке в компании 50 сильнейших бойцов из Пяти Точек, которым обещал заплатить доллар за драку. Моррисей выстроил свои силы возле избирательного участка и приказал валить на землю любого из головорезов Пула, который появится в зоне видимости.

Около полудня большой грузовой фургон, запряженный четверкой лошадей и нагруженный 30 самыми отъявленными бандитами Пула, остановился возле избирательного участка. Гангстеры, возглавляемые лично Пулом, быстро вбежали в здание. Но тут же замерли, увидев Моррисея и все, что было подготовлено к их встрече. Пул и Моррисей встретились посреди комнаты и с ненавистью уставились друг на друга. Но, поняв, что количественный перевес не в его пользу, Пул вместе со своими приспешниками развернулся, забрался в фургон и уехал восвояси. Моррисей одержал значительную победу без единого удара, хотя его слегка разочарованным бойцам все-таки удалось попасть кирпичами в троих бандитов Пула и сбить их наземь.

Когда весть о победе Моррисея достигла ушей лидеров «Таммани-Холл», те приняли его с распростертыми объятиями и дали ему денег, на которые он открыл небольшой игорный дом. Имея хороший доход от успешного бизнеса, Моррисей занял свое законное место в низшем звене политических лидеров «Таммани» и стал помощником и соратником таких известных драчунов, как Джим Тернер, Лью Бейкер и Янки Салливан. (Последний был знаменитым боксером, впоследствии его линчевали члены «комитета бдительности» в Сан-Франциско. Настоящее имя Салливана было Амброс.) Все эти люди пытались в свое время выступать против Тома Хайера и Мясника Билла, но были сломлены всесокрушающими кулаками последних. Чуть позже, в 1854 году, Хайер безжалостно избил Янки Салливана в устричном баре на перекрестке Парк-Плейс и Бродвея и повторил избиение уже на профессиональном боксерском ринге несколько месяцев спустя. Естественно, что Салливан, Тернер и Бейкер разделили ненависть Моррисея к боевикам из числа «коренных американцев». Между бандами Моррисея и Мясника постоянно возникали стычки.

В начале января 1855 года Тернер и Бейкер пошли в салун Платта, который находился в подвале здания театра Вэллака на пересечении Двадцатой улицы и Бродвея. Там они увидели Хайера, который стоял у бара со стаканом крепкого рома в руке. Проходя мимо, Тернер ударом локтя выбил стакан из рук Хайера и попутно выразил сомнение в его законорожденности. Хайер огрызнулся, тогда Тернер с Бейкером вытащили револьверы и начали ими размахивать, призывая Хайера потягаться с ними.

Хайер мягко заметил, что не хочет неприятностей, но Тернер, осмелев от подобного настроения противника, дважды выстрелил, поцарапав шею Хайеру. На это Хайер вытащил свой револьвер, но вместо противников разрядил его в стену. Обернувшись, он увидел, что Тернер опять собирается выстрелить. Тогда Хайер схватил тамманийского гангстера и бросил его на пол с такой силой, что оружие выпало у того из руки. В это время Бейкер напал на Хайера сзади, пытаясь раскроить ему череп рукояткой своего револьвера. В ответ Хайер бросил Бейкера на лежащего Тернера. Когда в бар забежал полицейский, Хайер потребовал арестовать Бейкера. Но полицейский отказался вмешиваться в личные разборки джентльменов. Видя это, Хайер схватил Бейкера за загривок, вытащил по ступенькам на улицу и нещадно избил. Лежа на полу, Бейкер успел вытащить нож и, когда Хайер тащил его к выходу, порезал тому пальцы. Но боксер быстро выбил у него нож резким ударом ноги. Бросив Бейкера на улице без сознания, Хайер отправился за Тернером, но этот герой бросил свой револьвер и удрал через черный ход.

Схватка в кабаке Платта вызвала большой переполох в бандах и политических кругах. «Коренные» и тамманийские боевики вооружились и ходили по городу, хвастаясь своими воинственными намерениями. Несколько дней спустя Мясник Билл приехал за Бейкером на Кэнэл-стрит, в кабак, называемый «Жемчужиной», и страшно его избил, пытаясь, по словам Бейкера, выдавить ему глаза и откусить ухо. Полиция успела вмешаться, и Пул покинул бар, громко и многословно обещая «приготовить из Бейкера фарш». С этого момента Бейкер не расставался с револьвером ни днем ни ночью и выходил за территорию, контролируемую бандой, только в сопровождении Тернера или Паудина Мак-Лафлина.

Паудин был еще одним известным бойцом «Таммани-Холл». Его вид был поистине устрашающ – в схватке с бандой из Пяти Точек ему откусили нос. Паудин слыл мастером по работе тяжелыми ботинками по поверженному дубинкой врагу, и за это его сильно уважали в преступном мире. Вдохновленный поддержкой Тернера и Мак-Лафлина, Бейкер хвастливо клялся, что, увидев Пула, сразу его убьет. На это Пул отвечал, что если он доберется до Бейкера, то его жалкие кровавые останки едва ли заинтересуют даже гробовщика.

Моррисей видел в противостоянии Пула и Бейкера возможность выполнить свое хвастливое обещание побить Мясника в рукопашной схватке. По физическим характеристикам Пул и Моррисей были очень похожи. Рост обоих превышал шесть футов, а весили оба более 200 фунтов. Пул, вероятно, был более яростным бойцом, но Моррисей, в свою очередь, компенсировал это скоростью и продуманностью действий. Все знали: для того чтобы посмотреть схватку этих бойцов, не жалко будет проехать и тысячу миль, поэтому бизнесмены от спорта всячески пытались свести их друг с другом. Тем не менее, они никогда не дрались. Однажды вечером, несколько недель спустя после того, как Бейкер так сильно пострадал от рук Пула, последний и Моррисей встретились лицом к лицу в баре на Бродвее. Моррисей поставил 50 долларов на то, что Пул не сможет назвать места, где он не натолкнется на Моррисея. Пул назвал пирс на улице Кристофера, в самом центре территории, контролируемой его бандой, и Моррисей молча отдал деньги. Через полчаса Моррисей заявил, что Пул не назовет другого места встречи, и Мясник Билл предложил встретиться на пристани на Амос-стрит, одним кварталом севернее улицы Кристофера, на следующий день в семь часов утра.

На этот раз Моррисей принял вызов, несмотря на советы друзей, которые предупреждали, что он будет драться на опасной территории. В сопровождении дюжины своих людей Моррисей приехал на пристань в коляске, и внезапно на них набросилась толпа из 200 головорезов Пула. Моррисей отважно бился, но его все же затащили на пирс и жестоко избили. Боец был спасен отрядом бандитов «Таммани-Холл», оповещенных о передряге, в которую попал их герой. Пул вообще не появлялся на сцене действия, но через несколько дней, вечером 24 февраля 1855 года, он и Моррисей сошлись в «Станвикс-Холл». Это был новый бар на Бродвее, рядом с улицей Принс, напротив старого отеля «Метрополитен», бывшего тогда центром ночной жизни города. Когда Пул зашел в бар, Моррисей и Марк Магуайр играли в карты в задней комнате, но, услышав голос Билла, хваставшего своей удалью, Моррисей вышел в бар. Подойдя к Пулу, Моррисей плюнул ему в лицо, вытащил кремневый пистолет, прицелился Пулу в голову и три раза нажал на спусковой крючок. Но кремень не высек искру, и Моррисей попросил кого-нибудь из толпы одолжить ему пистолет. Но никто не отозвался на просьбу, и Пул вытащил свой пистолет. Пул уже готов был выстрелить, когда Магуайр схватил его за рукав и спросил вкрадчиво: «Ты ведь не убил бы хладнокровно безоружного, не правда ли?».

Пул яростно выругался и бросил оружие на пол. Затем он вытащил два огромных изогнутых ножа из столовой полки, воткнул их в стойку бара и пригласил Магуайра выбрать любой нож для боя. Но Магуайр вежливо отказался, а за ним и Моррисей, когда Пул настоятельно попросил его воспользоваться преимуществом выбора оружия. Пул, будучи профессиональным мясником, знал все о ножах, и было хорошо известно, что он мог метнуть мясницкий тесак с 20 футов и пробить дюймовую сосновую доску.

В это время в бар вошел Бейкер. Увидев своего друга, Моррисей рванулся было вперед, на Мясника, но вместе с Бейкером вошли несколько полицейских, которые арестовали Моррисея и Пула и вывели их из здания. Возмущенных протестов не последовало, никому не хотелось ввязываться в конфликт с полицией. Как говорили тогда в народе: «Один был слишком напуган, другой слишком смел». На улице полицейские отпустили обоих бойцов, когда те пообещали разойтись по домам и не выходить на улицу до следующего утра.

Моррисей, будучи женатым всего несколько дней, сразу отправился домой на улицу Хадсона, где он жил со своим отчимом. Больше его тем вечером на улицах не видели. Но Пул через полчаса после освобождения вернулся в «Станвикс-Холл» в компании своего двоюродного брата Чарли Лозье и ближайшего друга Чарли Шея. Предлогом для его возвращения было желание извиниться перед хозяином заведения, но на самом деле Пул искал себе неприятностей. Тем временем Бейкер, посовещавшись с Тернером, Паудином и с полдюжиной других бойцов «Таммани-Холл», решил немедленно расправиться с Мясником. Они отправились в салун около полуночи и обнаружили там у бара Пула с Лозье, Шеем и другими друзьями и знакомыми. Паудин, войдя в бар последним из бойцов «Таммани-Холл», закрыл дверь на замок.

Тернер заказал выпивку, и Паудин, двигаясь вдоль стойки бара, толкнул Пула и, когда Мясник Билл зло уставился на него, прорычал:

– Чего вылупился, ублюдок черномазый?

Схватив Пула за лацканы пальто, Паудин трижды плюнул ему в лицо, провоцируя на драку. Мясник спокойно вытащил из кармана пять золотых монет и шлепнул ими о стойку бара, попутно предложив любому боевику «Таммани-Холл», имеющему такие деньги, подраться с ним. Паудина Пул объявил неподходящим для хорошей драки. На секунду все замерли, но вдруг Тернер закричал в ярости: «Давай!».

Он выхватил из-за пояса огромный кольт с длинным дулом, положил его на локоть и спустил курок. Но целился он плохо и попал себе в руку. Взвизгнув, Тернер упал на пол. Лежа на полу, он опять выстрелил и попал Пулу в ногу. Мясник пошатнулся под ударом пули и вытянутыми руками попытался схватить Бейкера. Но тот увернулся и, когда Мясник упал, вытащил револьвер и прицелился ему в грудь.

– Кажется, теперь ты по-любому мой, – сказал Бейкер. Он выстрелил два раза, но Мясник, получив одну пулю в сердце, а другую в живот, все-таки медленно поднялся на ноги. С секунду он покачался у барной стойки, затем вытащил огромный изогнутый нож и пошел на Бейкера, крича, что вырежет его сердце.

Убийство Мясника Билла.

Но, прошагав всего пару метров, упал на руки Шея. Бейкер, Тернер и остальные члены банды выбежали через центральный вход, предварительно открытый Паудином. Падая, Пул успел метнуть нож, но он воткнулся в дверной косяк рядом со спиной Бейкера. Все соучастники убийства сдались полиции через два часа. Только Бейкер пересек Гудзон и убежал в Джерси. Он прятался там до 10 марта, после чего взошел на борт брига, уходящего к Канарским островам. Джордж Лау, один из лидеров партии «коренных американцев», предоставил свой клипер «Картечь» в распоряжение властей, и легкое скоростное суденышко отправилось в погоню за бригом. «Картечь» настигла бриг через два часа, судно обыскали. Полицейские арестовали Бейкера и доставили его в Нью-Йорк в наручниках. Ему было представлено обвинение, так же как и Тернеру, Моррисею, Паудину и остальным. Их судили трижды, но каждый раз жюри присяжных не могло прийти к единому решению. В итоге власти решили прекратить процесс, и Бейкера освободили.

Несмотря на свои раны, Пул прожил еще две недели, к величайшему изумлению врачей, которые утверждали, что пуля в сердце вообще несовместима с жизнью. Но все же в присутствии Тома Хайера и других товарищей, которые передавали последние новости скорбящей толпе на улице, Мясник Билл умер, промолвив на последнем издыхании:

– Прощайте, парни! Я умираю настоящим американцем!

«Коренные американцы» устроили Пулу самые пышные похороны за всю историю Нью-Йорка. Более 5 тысяч человек ехали в экипажах или шли пешком рядом с катафалком. С полдюжины духовых оркестров играли траурную музыку, когда мрачная процессия шла от Бродвея до Уайтхолл-стрит. На берегу залива процессию ждали лодки, готовые перевезти покойника к Гринвудскому кладбищу в Бруклине. На всем пути следования катафалка улицы были полностью заполнены немыми наблюдателями. Даже спустя несколько недель в городе мало что обсуждали, кроме убийства Мясника Билла, его похорон и последних слов гангстера. Эти слова часто цитировали по всему городу. Для дешевых театров были спешно написаны новые мелодрамы. В конце всех этих произведений герой оборачивался американским флагом и хрипло кричал под аплодисменты зрителей: «Прощайте, парни! Я умираю настоящим американцем!».

3.

Джон Моррисей ушел с профессионального боксерского ринга в 1857 году, после победы над Хинаном. После этого он посвятил себя политике и развитию своего бизнеса. Первый игорный дом, который Моррисей открыл на доходы от своей бандитской деятельности, преуспевал. Доходы с этого предприятия позволили ему открыть одно из самых величественных заведений города той поры. Оно находилось на Бродвее, рядом с Десятой улицей, недалеко от здания протестантской епископальной церкви Святого Милосердия и магазина Ванамейкера. «С его столом, обслуживанием, кухней и атмосферой, – писал писатель-современник, – ничто не может соперничать по эту сторону Атлантики». В 1867 году Моррисей открыл шикарный игорный дом и ресторан в Саратога-Спрингс. После смерти хозяина эти заведения перешли в собственность Ричарда Канфилда, который был, наверное, самым знаменитым воротилой игорного бизнеса за всю историю Америки. Джон Моррисей всегда хвастался, что «никогда в жизни не нанес запрещенного удара и не передергивал карт», но в политике он не так строго соблюдал подобные принципы. В 1877 году Уильям Твид признался, что Моррисей осуществлял некоторые махинации с активами собственной партии. Вместе с Джоном Келли Моррисей стал одним из лидеров «Таммани-Холл» в начале 1870-х. Но через несколько лет он сошел с политической сцены. Связи Моррисея с бандами также оборвались после боя с Томом Хинаном.

Глава 6. ПОЛИЦЕЙСКИЙ МЯТЕЖ И БУНТ «МЕРТВЫХ КРОЛИКОВ».

1.

Как и вся страна, в течение десяти лет, предшествовавших Гражданской войне, Нью-Йорк жил в возбуждении от надвигающегося конфликта. Участились столкновения, как в виде дебатов, так и физические, между аболиционистами и сторонниками рабства, а преподобный Генри Уорд Бичер со своей кафедры в церкви Плимут в Бруклине подливал масла в огонь громогласной критикой южан – владельцев человеческой плоти и душ. Многие из выдающихся священников последовали примеру Бичера и добавили свои голоса к растущему потоку протеста, а другие утверждали, что самым страшным источником бед является новомодный театр, и обрушились на знаменитую танцовщицу Сонтаг, которая поставила весь город на уши своими короткими юбками и разнузданными плясками. Говорят, она была первой женщиной в Америке, которая, по крайней мере публично, задирала ногу выше головы. Восторженные толпы переполняли театр, в котором она появлялась, и следовали за ней по улицам, а молодые люди с горячей кровью пили за ее здоровье и пели серенады под окнами ее дома.

Те же охотники за удовольствиями, которые не были очарованы прелестями Сонтаг, скапливались большими толпами в Нибло-Гарден, где Аделина Патти, которой еще не исполнилось даже 13 лет, изумляла критиков красотой своего голоса, или в Национальном театре, где в начале 1850-х была поставлена новая замечательная пьеса под названием «Хижина дяди Тома», побив все рекорды посещаемости в последующие 200 вечеров. Но мало кто оценил тогда старшего Соутерна, который забрался на скрипящие подмостки музея Барнума и изо всех сил боролся за развитие искусства, которое позже принесло ему славу «лорда Дандрири» и одного из лучших американских актеров. Скромное появление доктора Джеймса Литлфильда в начале 1854 года тоже прошло без участия духовых оркестров и танцев на улицах, хотя он поднял на большую высоту качество обслуживания в парикмахерской в доме 413 на Бродвее и породил профессию, клиенты которой сегодня исчисляются миллионами. Он был первым мастером по педикюру в Нью-Йорке.

Именно в это время или, может быть, чуть раньше политические деятели «Таммани-Холл» начали систематически приворовывать из городской казны. Члены муниципального совета 1850 года были настолько жадными, что их называли «сорок воров», таким образом запачкав грязью политики благородное имя самой первой из знаменитых банд Пяти Точек. Совет 1856 года был, по описаниям, таким же, и гангстеры, очевидно устыдившись того, как низко пало их имя, распустили свою банду и завербовались в ряды «мертвых кроликов».

Расследования, проведенные реформаторами в начале 1850-х, показали, что коррумпированы были все департаменты городского правительства. Должностные лица, которые по идее были бедными людьми, трудящимися на благо общественности за скудное жалованье, внезапно уходили в отставку с большим состоянием в виде недвижимости, оформленной на их жен, и с полными карманами золота, полученного от продажи лицензий, дотаций, привилегий и арендных договоров, сборов с центров преступности и публичных домов, а также благоразумных вознаграждений за полученные контракты. В своей «Истории «Таммани-Холл», написанной по официальным документам муниципалитета и результатам различных расследований, Густав Маерс приводит такие лишь некоторые примеры взяточничества, как 368 подношений за год суперинтенденту полиции Джорджу Мацеллу и его партнеру, капитану Норрису, и получение дани с более чем сотни человек, бывших регулярными клиентами заведения на Гринвич-стрит, которым руководила мадам Ресталл, также известная под именем мадам Киллер, большая мастерица по абортам, покончившая жизнь самоубийством в ванной, когда Энтони Комсток произвел облаву в ее заведении. Дом мадам Ресталл и ее занятия стали настолько известными, что в последние годы жизни всякий раз, когда она отваживалась на поездку в экипаже, уличные мальчишки преследовали ее с криками: «Эй! Твой дом построен на детских черепах!».

Право назначения полицейских находилось в руках членов муниципалитета и их помощников с 1844 года, когда была создана муниципальная полиция, до 1853 года, когда с целью обуздания разрастающейся коррупции в Нью-Йорке было сформировано Бюро комиссаров полиции, состоящее из мэра, секретаря и городского судьи. Но ситуация не менялась, система подкупа просто переходила от одной группы политических деятелей к другой. Было общепринято, что патрульный платил по 40 долларов капитану, в чей участок он желал бы быть зачисленным, и в два или в три раза больше тому чиновнику, который его назначал. Капитаны полиции платили, как минимум, по 200 долларов своим хозяевам из коридоров власти, полицейские всех рангов регулярно использовались как сборщики взяток и как посредники в проведении сомнительных сделок политиков. Все властные структуры были практически деморализованы, и немногие честные чиновники департаментов мало что могли сделать для приведения в исполнение законов и избавления города от наводнивших его преступников, поскольку за арестом известного головореза тут же следовало появление возмущенного политика или чиновника, который требовал и добивался освобождения бандита.

Если не считать успешного разгрома речных гангстеров Четвертого округа, настолько перешедших пределы дозволенного, что даже политики не посмели их защищать, то единственная важная полицейская кампания того периода была проведена против банды «медового месяца». В 1853 году эта банда с большим успехом принялась орудовать в Восемнадцатом округе, в Ист-Сайде, – тогда это был еще малонаселенный район, где жили в основном незаконно. Полиция не трогала головорезов несколько месяцев, и они необычайно осмелели. Каждый вечер главарь банды выставлял по гангстеру на каждом углу Мэдисон-авеню и Двадцать девятой улицы, и они стойко сохраняли свои позиции до полуночи, избивая и грабя каждого хорошо одетого человека, который появлялся в поле зрения.

Когда в конце 1853 года Джордж Уоллинг был назначен капитаном полиции и под его юрисдикцию попал Восемнадцатый округ, он обнаружил, что банда терроризировала всю вверенную ему территорию. Чтобы разделаться с бандитами, он организовал первый отряд «сильной руки» и первым применил метод налета, который очень эффективно использовался в последующие годы. Уоллинг был уверен, что гангстер редко когда устоит перед полицейским, вооруженным тяжелой дубиной, и что головорезы ничего так не боятся, как звука ударов. Он отобрал полдюжины самых смелых и самых сильных полицейских и отправил их вперед переодетыми в штатское. Они просто подошли к гангстерам и избили до потери сознания, прежде чем те успели применить свои дубинки и кастеты. После нескольких ночей таких действий глава банды убрал своих людей с их привычных постов, но капитан Уоллинг на этом не остановился. Каждому полицейскому в районе дали список с именами членов банды, и каждый раз, когда патрульный видел кого-нибудь из них, он набрасывался и избивал. Через две недели банда «медового месяца» распалась, а ее члены сбежали на юг, в Пять Точек и Бауэри, где полиция не была столь жестока.

Капитан Уоллинг с помощью своего метода прекратил и ночные драки между жителями двух рядов домов, известных как английские и ирландские, на противоположных сторонах Двадцать второй улицы, между Второй и Третьей авеню. До его появления между жителями этих трущоб за вечер происходило до дюжины драк. Полицейские входили в этот квартал только группами не менее трех человек. Но Уоллинг собирал весь свой отряд за углом, а когда начиналась драка, полицейские вылетали и били дубинками англичан и ирландцев без разбора. Побоища быстро прекратились, и квартал вскоре стал сравнительно безопасным и мирным.

2.

Число головорезов, вставших под знамена главарей крупных банд Пяти Точек, Бауэри и Четвертого округа, сильно возросло в течение десяти лет перед Гражданской войной за счет толп проходимцев, которые хлынули в Нью-Йорк из других городов. К 1855 году в городе было, по предварительным оценкам, по крайней мере 30 тысяч человек, которые служили главарям банд, а через них – политическим лидерам «Таммани-Холл» или партиям «незнаек» и «коренных американцев».

На каждых выборах банды, нанимаемые конкурирующими партиями, бесчинствовали в избирательных участках, ломая урны для бюллетеней, избивая честных граждан, пытающихся реализовать свое право голоса, голосуя сами по нескольку раз и воспитывая тем самым у людей презрение к полиции и законной власти, что привело к ужасным последствиям во время «призывных бунтов». Пик беспорядков чисто политического характера был достигнут в 1856 году, когда Фернандо Вуд был избран мэром Нью-Йорка на второй срок. Против него выступали не только «коренные американцы», обвинявшие его в благосклонности к ирландцам и другим иностранцам, но и реформаторы, поскольку он показал себя недальновидным и беспринципным чиновником, позволив своим прихвостням запросто грабить городскую казну. Но Вуд имел сильную поддержку со стороны всех низших слоев населения, особенно владельцев салунов и игорных домов, чью лояльность он приобрел, предотвратив принятие закона о так называемом «воскресном закрытии» в 1855 году. Он заставил каждого полицейского заплатить взнос в фонд своей предвыборной кампании; одному патрульному, который сперва отказался, пришлось находиться на дежурстве круглосуточно без отдыха.

«Мертвые кролики», самая большая и самая сильная банда, стояли за Вуда, так же как и большинство остальных драчунов из Пяти Точек и многие известные бойцы из прибрежных районов. «Парни Бауэри» и другие банды этого района были сторонниками «коренных американцев». В ночь перед выборами мэр Вуд выпустил правительственное распоряжение, которым большинство полицейских отправлялось в отпуск, со строгим предписанием не подходить к избирательным участкам, кроме как для того, чтобы проголосовать. Когда банды начали свои бесчинства, им можно было противопоставить лишь небольшие отряды полицейских, которые вскоре были разбиты и разогнаны. В Шестом округе, сердцем которого были Пять Точек, толпа гангстеров из Бауэри неожиданно напала на избирательный участок и рассеяла охрану из «мертвых кроликов», но на выручку последним быстро высыпали головорезы из кабаков и домов Парадиз-сквер, завязалась драка с применением дубин, ножей, топоров и пистолетов. «Коренные американцы» вскоре были разбиты, а полдюжины полицейских все это время добавляли шуму, забаррикадировавшись в пустом доме и изредка стреляя из окон.

Весь день и в других районах города шли подобные стычки, но гангстеры Вуда оказались более свирепыми бойцами, и «Таммани-Холл» одержал победу, добившись переизбрания Вуда числом голосов в 34 860 против 25 209, отданных за Исаака Баркера, кандидата от «коренных американцев». Общее число проголосовавших резко возросло по сравнению с предыдущими выборами, и противники Вуда утверждали, что по крайней мере 10 тысяч бюллетеней были поддельными. Однако никакого расследования не проводилось.

В 1857-м, через два года после того, как Билл Пул получил по заслугам, Нью-Йорк вступил в, возможно, самый бурный и бедственный год за всю свою историю. Это был год великой паники, и к концу декабря более двух десятков банков и почти тысяча коммерческих домов оказались банкротами, и общая задолженность превысила 120 миллионов долларов. За время вторичного пребывания Фернандо Вуда на посту мэра полиция стала настолько коррумпированной, а ее организация – настолько хаотичной и неэффективной, что снова вмешался законодательный корпус и освободил городское правительство от контроля над департаментом. В течение весенней сессии было принято несколько законов, изменивших городской устав; наиболее важный из них отменил муниципальную полицию и Правление полиции, учрежденные актом от 1853 года, и ввел вместо него административную единицу «полицейский округ метрополии», в который вошли Манхэттен, Бруклин и малые города на Стейтен-Айленде и на материке к северу от реки Гарлем, в округах Нью-Йорк, Кингс, Ричмонд и Вестчестер. Губернатор был уполномочен назначать пять комиссаров полиции, которым, в свою очередь, предстояло выбрать суперинтендента полиции. В состав первого Правления вошли Симон Дрейпер, Джеймс Бауэн, Джеймс Най, Джейкоб Чолвелл и Джеймс Странахан; все они проявили ту или иную активность в борьбе, проводимой реформаторами против коррупции. Фредерик Талмадж, который был секретарем во время бунтов в Астор-Плейс в 1849 году, стал первым суперинтендентом полиции, приняв эту должность после того, как несколько человек от нее отказались.

Новоиспеченное Правление полиции призвало Фернандо Вуда расформировать муниципальные структуры полиции и вернуть всю полицейскую собственность, но мэр отказался; не подчинился он даже тогда, когда Верховный суд в мае 1857 года подтвердил конституционность нового закона. Мэр призвал полицию поддержать его, и когда этот вопрос был выдвинут на голосование, то 15 капитанов и 800 полицейских, так же как и суперинтендент Джордж Мацелл, отказались подтвердить полномочия Правления метрополии и решили остаться в рядах муниципальной полиции. Остальные, в числе которых был и капитан Джордж Уоллинг, присягнули новой организации, открывшей свой штаб на Уайт-стрит. В первую очередь необходимо было заполнить вакантные места полицейских, которые выразили преданность мэру. Вуд, в свою очередь, стал назначать новых полицейских взамен тех, кто перешел в полицию метрополии. Кризис разразился 16 июня, когда Дэниел Коновер направился в городское управление, чтобы занять должность комиссара по улицам, на которую его назначил губернатор Кинг. Мэр тоже считал, что имеет право назначения, и он выбрал Чарльза Девлина, которому, по слухам, это обошлось в 50 тысяч долларов.

Когда появился Коновер, его выдворили из здания сотрудники муниципальной полиции, и он тут же выписал два ордера на арест мэра; один – с обвинением в подстрекательстве к бунту, а другой – в насилии против лично него, Коновера. Один из ордеров был выдан капитану Уоллингу, который без сопровождения отправился в городское управление и был пропущен в офис мэра Вуда. Уоллинг объяснил цель своего визита, и, когда мэр оказал сопротивление аресту, капитан спокойно схватил его за руку и заметил, что выведет его из здания насильно, как поступил бы с любым другим арестованным.

Но в городском управлении на случай возникновения подобных ситуаций находилось более 300 муниципальных полицейских, и мэр был освобожден прежде, чем капитан Уоллинг смог вывести его за двери офиса. Затем Уоллинга выбросили на улицу. Он предпринял несколько попыток войти снова, но его не впустили, и он еще спорил с капитаном муниципальной полиции Акерманом, когда отряд из 50 полицейских метрополии, во главе со следователем Перри и капитаном Якобом Себрингом, прибыл к зданию мэрии.

Полицейские выглядели, конечно, внушительно в сюртуках, цилиндрах и со сверкающими на солнце значками, но с толпой муниципалов, вылетевших из здания и набросившихся на них, тягаться они не могли. Около получаса шла ожесточенная битва на ступеньках и в коридорах городского управления, но в итоге полицейских метрополии выгнали из здания, и они в беспорядке бежали. Во время битвы было ранено 52 человека, а один, патрульный Крофут из 17-го участка, был так жестоко избит, что навсегда остался инвалидом. Раненых отнесли в кабинет секретаря Джеймса Смита, где они получили первую помощь, а мэр со своими сторонниками забаррикадировались в здании и поздравляли друг друга с победой.

Полицейский бунт в городском управлении.

Пока шел бой, Коновер вызвал шерифа Вестфельда, чтобы в соответствии с ордерами арестовать Вуда, и юристы шерифа объяснили тому, что это однозначно является его долгом. В сопровождении Коновера и его поверенного, с жезлом в руке, шпагой на поясе и официальным цилиндром на голове, шериф с величайшим достоинством поднялся по ступеням городского управления в кабинет мэра, где Вуд снова гневно отказался идти под арест. Между тем под барабанный бой и с развевающимися знаменами по Бродвею проходил 7-й полк национальной гвардии, направляясь в порт для отплытия в Бостон, на соединение с одним из массачусетских полков. В 100 ярдах от городского управления члены Правления полиции метрополии остановили солдат и заявили их командиру, генералу Чарльзу Сендфорду, что имеют полномочия, предоставленные им законодательной властью, прибегать в случае угрозы миру и спокойствию в городе к помощи национальной гвардии. И все единодушно сошлись на том, что такая угроза имела место.

Тогда 7-й полк вошел в парк и окружил здание городского управления, после чего генерал Сендфорд провел совещание с шерифом Вестфельдом и комиссарами полиции. Затем, со шпагой на поясе и в сопровождении взвода пехоты с примкнутыми штыками, генерал уверенно вошел в здание, где объявил мэру, что представляет военную власть империи и не потерпит дальнейшего сопротивления. Вуд выглянул из окна и, увидев, что парк заполнен солдатами, подчинился. Через час, однако, он был освобожден под номинальный залог, и, если судить по записям, его дело так никогда и не было передано на судебное расследование; гражданский суд постановил, что губернатор не имел права назначать комиссара по улицам. Через несколько месяцев полицейский, который был покалечен в стычке между полицейскими, выдвинул против Вуда иск и по решению суда должен был получить с него 250 долларов. Но мэр так их и не выплатил; в конце концов и штраф, и судебные издержки оплатила городская казна.

В начале осени Апелляционный суд подтвердил решение Верховного суда и конституционность нового закона, и через несколько недель мэр вынужден был расформировать муниципальную полицию. Но все лето город патрулировали обе полицейские структуры, уделяя больше внимания своей междоусобной вражде, чем защите жизни и собственности граждан. Каждый раз, когда полицейский метрополии арестовывал преступника, приходил представитель муниципальной полиции и освобождал его. Полицейские дрались, а бандит возвращался к прерванным занятиям. Чиновники муниципалитета, которые поддерживали мэра, целыми днями сидели в отделениях полиции метрополии, и каждый раз, как только приводили задержанного, они немедленно освобождали его, основываясь на его собственных показаниях; чиновники, симпатизировавшие Правлению метрополии, делали то же самое в отделениях муниципалов. Вследствие этого гангстеры и другие преступники чувствовали себя свободно, беспрепятственно грабя, убивая и чиня беспорядки. Респектабельных граждан останавливали и грабили средь бела дня на Бродвее, а полицейские муниципалитета и метрополии обрабатывали друг друга дубинками, пытаясь выяснить, кто же из них имеет право вмешаться.

Банды воров и хулиганов врывались в магазины, учреждения и грабили их, останавливали дилижансы и заставляли пассажиров отдавать деньги и драгоценности, а частные жилые дома не имели никакой защиты, кроме крепких замков и доблести домовладельцев.

Банды Пяти Точек и Бауэри воспользовались появившейся возможностью дать выход своей давнишней взаимной вражде и начали практически непрерывную войну. Не было недели, когда не происходило бы с полдюжины драк, и во время великих бунтов 1834 года национальной гвардии пришлось снова взяться за оружие.

Самое кровопролитное из этих сражений произошло 4 и 5 июля 1857 года, когда противостояние между мэром и Правлением метрополии достигло апогея и полицейские структуры находились в состоянии полного хаоса. Все банды Пяти Точек, за исключением «гвардии Роача», во главе с «мертвыми кроликами» и «уродскими цилиндрами», начали празднование 4 июля с налета на дом № 42 по Бауэри, где находился клуб «парней Бауэри» и «атлантической гвардии». Там закипела жестокая битва, но гангстеры Бауэри одержали верх и разогнали своих врагов обратно по кабакам Парадиз-сквер. В тот день беспорядки распространились до улиц Перл и Чэтэм – сейчас это северная часть Парк-роу – и несколько полицейских метрополии, которые пытались вмешаться, были жестоко избиты. Муниципальные полицейские заявили, что это не их битва, и даже не пытались подавить беспорядки.

На следующий день рано утром банды Пяти Точек, на этот раз усиленные и «гвардией Роача», вышли из Парадиз-сквер и напали на кабак «Зеленый дракон» на Брум-стрит возле Бауэри, излюбленное место отдыха «парней» и других банд Бауэри. С железными прутьями и булыжниками в руках бандиты ворвались в здание, не дав головорезам Бауэри сбежаться на его защиту, и, разгромив бар и взломав пол в танцевальном зале, перешли к распитию захваченных спиртных напитков. Известие о произошедшем дошло до «парней Бауэри», и они повылезали из своих нор, к ним присоединилась «атлантическая гвардия» и другие банды. Вся эта толпа прибыла на Баярд-стрит, и началось одно из самых свирепых побоищ в истории города.

Один полицейский, руководствуясь скорее смелостью, чем рассудком, попытался пробить себе путь через дерущуюся толпу, чтобы арестовать главарей, но был сбит с ног и раздет, а затем страшно избит своей собственной дубинкой. Он выбрался из толпы к тротуару и, совершенно голый, если не считать кальсон, побежал в штаб полиции метрополии на Уайт-стрит, где поднял тревогу и рухнул без сил. На восстановление порядка был послан отряд полицейских, но, когда они браво вошли на Центральную улицу, на них набросились бандиты, и после тяжелой схватки, в которой несколько человек получили ранения, полицейским пришлось отступить. Однако в итоге они все же прорвались в середину толпы, где арестовали двух человек, которых сочли вожаками. Но стражам порядка вновь пришлось отступить, так как гангстеры заполнили все дома вдоль Бауэри и Баярд-стрит, выгнав оттуда жителей, выбрались на крыши и оттуда забрасывали полицию камнями и кирпичами.

Когда полиция ретировалась без арестованных, на какое-то время воцарилось спокойствие, но напряжение росло, и вот «мертвые кролики» яростно бросились вперед, когда стайка девиц, прибежавших из Пяти Точек, принялась громко смеяться над их трусостью. За женщинами спешило и подкрепление из притонов Парадиз-сквер, а с другой стороны тоже подтягивались новые головорезы, желавшие стать героями Бауэри. По приблизительным оценкам, в драке активно участвовали от 800 до 1000 бойцов, вооруженных дубинками, булыжниками, кирпичами, топорами, вилами, пистолетами и ножами. Со всех районов города сбежалось еще несколько сотен воров и головорезов, которые не были членами ни одной из банд. Их привлекала перспектива свободно пограбить, с учетом того, что, если там и будет полиция, она будет занята исключительно мятежниками. Они нападали на жилые дома и магазины по всем близлежащим улицам, поэтому владельцы были вынуждены забаррикадироваться и защищать свою собственность с помощью оружия. «Кирпичи, камни и дубинки так и мелькали в воздухе, – писала «Нью-Йорк таймс» 6 июля 1857 года, – и летали из окон во всех направлениях, а люди носились по улицам, размахивая огнестрельным оружием. Раненые мужчины лежали на тротуаре, их топтали. Вот «кролики» перешли в наступление и погнали своих противников вверх по Баярд-стрит в Бауэри. А вот к терпящим поражение подошло подкрепление, и они бросились на своих преследователей, заставив тех отступать к Малберри, Элизабет и Бакстер-стрит».

Днем комиссар полиции Симон Дрейпер послал на место беспорядков более многочисленный отряд полицейских, и они сомкнутым строем двинулись на поле боя, на каждом шагу отражая нападения. Они очищали улицу по мере своего передвижения, загоняя десятки бандитов в дома и на крыши, избивая их дубинками. Один отчаянный гангстер, который отказался сдаваться, был выброшен с крыши дома на Бакстер-стрит и разбил голову при падении. Его тут же до смерти запинали противники. На другой крыше полиция захватила двух вожаков «мертвых кроликов», и, хотя гангстеры Пяти Точек свирепо набросились на стражей порядка, те отвели задержанных в участок под одобрительные крики «парней Бауэри».

Но как только полицейские скрылись из вида, гангстеры возобновили сражение, и беспорядки продолжились. На улицах появились баррикады из тележек и камней, и гангстеры, укрывшись за ними, стреляли, швыряли камни и кирпичи, махали дубинками. Один из громил – «мертвых кроликов» спокойно расхаживал перед своей баррикадой и, хотя в него неоднократно стреляли, сам убил двух головорезов из Бауэри и двух других ранил. Наконец он был сбит с ног подростком, чей брат сражался в рядах «парней Бауэри», и потерял сознание. Этот парнишка забрался на баррикаду и, когда бандит оказался достаточно близко, ударил его по голове огромным кирпичом, самым тяжелым, какой только смог поднять.

Полиция продолжала попытки разогнать сражающиеся банды, но каждый раз терпела неудачу; неоднократно полицейские отступали и несли серьезные потери. Вечером власти в отчаянии обратились к капитану Исайе Райндерсу, политическому боссу Шестого округа и, следовательно, королю гангстеров Пяти Точек, умоляя его остановить побоище. Но хулиганы были так распалены, что отказались подчиниться приказам капитана, а пока он стоял перед их баррикадами, увещевая своих гангстеров, «парни Бауэри» перешли в атаку и Райндерс был жестоко избит. Видя тщетность дальнейших воззваний, он направился в штаб полиции метрополии и посоветовал комиссару Дрейперу вызвать войска. Тем временем гангстеры подожгли два или три дома и продолжали сражаться, а не входящие в банды головорезы терроризировали домовладельцев, которые не бежали из района боевых действий.

Комиссар Дрейпер попросил у генерала Сендфорда три полка, но только в девять вечера раздался рев горнов и дробь барабанов. Штыки гвардейцев сверкали в свете луны и горящих зданий; перед ними шли два полицейских отряда по 75 человек в каждом – они избивали дубинками каждого гангстера, которого удавалось поймать. Хотя вместо трех полков пришло два, 8-й и 71-й, и ни один из них не был укомплектован, их вида было достаточно, чтобы принудить головорезов к повиновению. Бандиты покинули поле битвы и разбежались. Беспорядков больше не было, так как полиция и солдаты патрулировали район в течение ночи и следующего дня. За два дня боев было убито восемь человек и более сотни ранено. Однако говорят, что гораздо больше мертвых и раненых было унесено своими товарищами, так как спустя несколько дней после битвы в подвалах и в подземных проходах Пяти Точек и Парадиз-сквер появилось с полдюжины новых могил и некоторых из наиболее заметных членов банд «мертвых кроликов» и «парней Бауэри» больше не видели в их излюбленных местах.

6 июля несколько залетных «парней Бауэри» устроили отчаянную потасовку с «керрионцами» на Центральной улице, но их оттеснили, прежде чем полиция успела вмешаться. Через несколько дней волнения охватили немецкие поселения в Ист-Сайде, возле Ист-Ривер, и большие отряды полиции были отправлены для подавления стычек между честолюбивыми молодыми хулиганами этого района, которые пытались подражать своим ирландским соседям. Еще около недели периодически вспыхивали драки всякий раз, когда шайки гангстеров Пяти Точек наталкивались на головорезов из Бауэри, но первые очень обижались на то, что полиция и газеты называли их «преступниками». «Мертвые кролики» попросили нас, – писала «Таймс», – опубликовать их заявление о том, что члены клуба «Мертвые кролики» – не воры, что они не принимали участие в беспорядках с «парнями Бауэри» и что побоище на Малберри-стрит произошло между «гвардией Роача» с Малберри-стрит и «атлантической гвардией» из Бауэри. «Мертвые кролики» заверили нас, что очень чувствительны в вопросах чести и не позволят ни одному вору жить с ними под одной крышей, тем более быть членом их клуба».

3.

Ситуация немного улучшилась, когда мэр города Вуд наконец распустил муниципальную полицию, но перед Правлением полиции метрополии встали серьезные проблемы с пополнением своих рядов. К осени, когда финансовый кризис начал распространяться, во всем районе было не более 800 действующих полицейских, примерно по одному стражу порядка на 84 жителя. Хотя в основном хулиганы уже находились к этому времени под контролем и даже банды устали от постоянных войн, но вспышки беспорядков и мародерства все еще случались, более того, они происходили все чаще и становились все более серьезными, поскольку банки, заводы и другие предприятия закрывались, наполняя город безработными. И в ноябре, с наступлением холодов, толпы безработных, напуганные перспективой умереть от голода, блуждали по улицам, выпрашивая хлеб и работу. Несколько раз опасность угрожала государственному арсеналу, в котором хранилось огромное количество оружия и боеприпасов, и у его здания была выставлена полицейская охрана, а войска армии Соединенных Штатов день и ночь несли службу в таможне в Бэттери и Государственной пробирной лаборатории на Уолл-стрит. Только когда финансовое положение стабилизировалось и деловая активность вернулась в нормальное русло, Правление полиции метрополии смогло продолжить реорганизацию департамента.

Глава 7. ПРИЗЫВНОЙ БУНТ.

1.

Драки, бушевавшие на улицах Нью-Йорка с понедельника по субботу жаркой недели в июле 1863 года, начались в знак протеста против закона о воинской повинности, который был принят конгрессом в марте, но этот этап борьбы был очень быстро забыт, и восстание превратилось в мятеж криминального элемента против установленного порядка. Эти беспорядки стали естественным завершением того разрушительного пути, по которому город скатывался все предыдущие пятнадцать лет, и закономерным результатом пагубной политики правительства, вследствие которой Манхэттен превратился в Мекку преступников со всех частей Соединенных Штатов и европейских трущоб. «Эта чернь не народ, – писал Генри Дж. Раймонд в «Нью-Йорк таймс», – и не является его частью. В большинстве своем это самые подлые людишки со всего города. У них нет даже того оправдания, которое обычно бывает у черни, – они не являются рабами собственных страстей и невежества. Они разглагольствуют о деспотизме закона о воинской повинности, по крайней мере, с этого они начинали; но три четверти активных участников беспорядков – молодые люди в возрасте до 20 лет, никак не подлежащие призыву. Если завтра закон отменят, воодушевление толпы останется тем же. Его источники совершенно не имеют отношения к этому закону, как и к любому другому, – это жгучая ненависть к тем, кто находится в лучших обстоятельствах, стремление к грабежам, варварская злоба против людей другой расы, желание поддержать терпящих поражение мятежников Юга... Эту чернь надо наконец сокрушить... угостить картечью».

Бунт против призыва на Гражданскую войну. Разграбление аптеки на Второй авеню.

«Нью-Йорк геральд» сначала квалифицировала мятежников как «народ», а «Уорлд» – как «рабочее население города», но вскоре и эти газеты приняли точку зрения «Таймс». С самого начала мятежа «Трибюн» Гораса Грили призывала к применению как можно большей силы для подавления мятежа.

По переписи 1860 года, последней официальной переписи перед беспорядками, население Нью-Йорка, который тогда целиком умещался на острове Манхэтен, составляло 813 669 человек, из которых чуть больше половины родились за границей. Среди приезжих подавляющее большинство были ирландцы – 203 740 человек, за ними шли немцы – 119 984 человека. Ирландцы селились в основном в районах Пять Точек и Малберри-стрит, где плотность населения составляла 310 человек на акр, а немцы сконцентрировались в центре Ист-Сайда. Немцы в мятеже практически не участвовали, напротив, они организовывали патрули, которые оказывали существенную помощь полиции и армейским соединениям. Представители других народов также замыкались в своих национальных колониях, сохраняя свой язык и обычаи и не стремясь к иной ассимиляции, кроме получения натурализации, чем и пользовались нечистоплотные политики, всячески манипулируя ими на выборах.

Число жителей Нью-Йорка, которых привлекли к ответственности за совершение преступлений в течение года до 1 июля 1860 года, составило 58 067 человек. Из них около 80 процентов родились в Европе. В 1862 году, за год до восстаний, под арестом побывало 82 072 человека, то есть приблизительно десятая часть всего населения, а общее количество преступников в городе за тот год оценивалось в 70 – 80 тысяч, увеличившись за 10 лет на 20 тысяч. В этих цифрах не учтены ни содержатели множества низкопробных кабаков и притонов, ни политические защитники воров и убийц, которые конечно же, по сути, являлись преступниками, насколько бы чисты они ни были перед законом. Количество мятежников, активно занимавшихся грабежом, убийствами и поджогами за ту неделю событий, составляло, по разным оценкам, от 50 тысяч до 70 тысяч человек, а численность отдельных озверевших толп, носившихся по улицам, составляла до 10 тысяч человек. В основном это были отбросы общества из европейских городов, которых в 1840 – 1850-х запихивали на корабли и в значительных количествах отправляли к берегам Америки. Подавляющее большинство из них сходили на берег в Нью-Йорке да так там и оставались. Вскоре эти люди находили себе достойное место в рядах банд Бауэри, Пяти Точек и других районов, где уже закрепились гангстеры. Именно эти банды, в огромном количестве покинувшие свои логова при первых признаках опасности, и сформировали организованное ядро, вокруг которого сплотились мятежники.

2.

Войска конфедератов под предводительством генерала Роберта Е. Ли в начале июня 1863 года начали продвижение на Север, и федеральное правительство в Вашингтоне призвало дополнительно 120 тысяч рекрутов из штатов Нью-Йорк, Пенсильвания, Западная Вирджиния и Мэриленд до того, как закон о воинской повинности вступил в силу. 17 полков из Нью-Йорка и Бруклина были брошены на арену боевых действий в Пенсильвании, и самый важный город Америки остался без присутствия войск, если не считать 200 бойцов корпуса инвалидов, тысячи членов различных национальных гвардий, добровольческих союзов и прочих формирующихся компаний, примерно 700 моряков и бойцов 12-го и 3-го пехотных полков, составляющих команды военных кораблей, стоявших на якоре в Гудзоне, и гарнизоны судостроительного завода, форта Гамильтон, острова губернатора и других подобных учреждений. Они обладали некоторыми артиллерийскими мощностями, включая гаубицы и полевые орудия. Но в первые два дня боев удалось привлечь только подразделения регулярной армии и корпус инвалидов, куда попадали искалеченные и раненые бойцы, чтобы нести дежурства в арсеналах, на оружейных заводах и складах.

Однако главный удар приняла на себя полиция, насчитывавшая всего 2297 человек всех рангов, из которых патрульными были только 1620 человек. В некоторых боях полицейские уступали нападавшим в численности в пять раз, но отступили они перед толпой самое большее в полдюжине случаев. К вечеру вторника в бой была брошена тысяча горожан, сформированных как специальное ополчение и вооруженных дубинками и пистолетами, а в среду утром начали прибывать пехотные и кавалерийские части с фронта, из Пенсильвании. Вскоре мятежникам уже противостояли военные части численностью от 7 до 10 тысяч человек, в том числе 152-й, 52-й, 11-й и 54-й пехотные добровольческие полки, а также 13-й кавалерийский из Рочестера; 26-й пехотный добровольческий из Мичигана, 65-й пехотный полк национальной гвардии Нью-Йорка, 7-й полк старой гвардии, 18-й, 74-й и 69-й полки национальной гвардии, в которые набирали в основном жителей Нью-Йорка и Бруклина. В дело вступила дюжина артиллерийских батарей, начав осыпать картечью людские толпы, наполнившие улицы Манхэттена.

Подавляющее большинство мятежников были ирландцами по той простой причине, что к этой национальности принадлежала основная часть гангстеров и прочего криминального элемента города. Некоторые заявляли, что мятеж – это католическое восстание; основой для подобных суждений служил ряд фактов, среди которых разграбление и сожжение епископальной миссии методистов в Пяти Точках, произведенное толпой, славившей папу римского и размахивавшей транспарантами «Разделаемся с протестантами!». Это, разумеется, было не так: мятеж имел криминальную подоплеку, а никак не религиозную. Однако о многом говорит тот факт, что имущество Римско-католической церкви не пострадало, что в некоторых случаях католическим священникам удавалось в одиночку поворачивать вспять толпу, твердо настроенную на убийство и грабеж, и что архиепископ Хьюджес, несмотря на постоянные просьбы мэра Джорджа Л. Опдайка и губернатора штата Гораса Л. Сеймура, отказывался призвать мятежников разойтись вплоть до пятницы, последнего дня боев. Наконец он выпустил воззвание, но предварил его столь яростными и недостойными нападками на Гораса Грили из «Трибюн», что оно вряд ли достигло своей цели. В тот же день архиепископ с балкона своей резиденции обратился к толпе, собравшейся перед домом в ответ на его послание, озаглавленное «Архиепископ Хьюджес – людям Нью-Йорка, которых во многих газетах называют мятежниками».

3.

В апреле президент Линкольн издал указ о призыве в армию 300 тысяч мужчин, и через месяц военный департамент объявил, что призыв начнется в Нью-Йорке 11 июля, в субботу. Сотрудничества городских властей никто не просил, так же как никто не просил и органы правопорядка обеспечить охрану штабов военной полиции города. Только корпус инвалидов под командованием полковника Рагглеса получил предписание на всякий случай снять людей с дежурства на военных заводах и складах. В Нью-Йорке, как и по всей стране, зрело недовольство законом о воинской повинности, основанное в первую очередь на том, что каждый рекрут имел право откупиться, заплатив правительству 300 долларов. Это положение работало на богачей, и становилось ясно, что основу регулярной армии составят бедняки. По мере того как призыв приближался, некоторые газеты публиковали провокационные статьи, а политическая организация под названием «Рыцари Золотого Круга» проявляла большую активность, направленную на противодействие этому закону. Считается, что именно члены этой организации и стали ядром первоначально собравшейся толпы, но исторических подтверждений тому мало; в любом случае о нем никто уже не вспоминал, когда гангстеры и прочие преступники повылезали из Пяти Точек и других трущобных районов и принялись грабить и поджигать. Рабочие, особенно неквалифицированные, были активными противниками закона, потому что мало у кого из них имелось 300 долларов, и было очевидно, что, если их имена попадут в список, им придется идти на войну. В адрес некоторых представителей военной полиции, обходивших дома, составляя списки рекрутов, поступали угрозы, а за несколько дней до начала призыва группа мужчин, вооруженных железными прутьями, напала на начальника военной полиции Девятого округа Джоэла Эрхарта во время обхода нового дома на Бродвее и Либерти-стрит. Он послал за помощью и три часа противостоял громилам; у Эрхарта кончились патроны, и в конце концов он отступил, так никого и не внеся в список.

Рано утром 11 июля полиция получила сообщение о том, что «Рыцари Золотого Круга» и другие недовольные новым законом собираются захватить арсенал на Седьмой авеню и Тридцать первой улице. Суперинтендент Джон Кеннеди послал на охрану объекта сержанта Ван Ордена и 15 патрульных. С появлением полиции начала собираться толпа, но она рассеялась, когда стражи порядка прошли внутрь здания и закрыли двери. Через несколько часов началось окончательное формирование списков в призывном пункте Девятого округа на Третьей авеню и Сорок шестой улице. Все было спокойно, хотя перед зданием и собиралась недовольная толпа. В тот день в список было внесено 1236 человек. Работу прервали до понедельника, предстояло набрать еще 264 человека, чтобы выполнить план по району.

Следующий день, 12 июля, был воскресным, и, хотя город казался тихим, возбуждение нарастало. На углах собирались группы мужчин, ожесточенно обсуждавших дискриминационные положения закона, и тут прошел слух о том, что несколько богачей, имена которых были вчера внесены в список, уже выплатили правительству деньги и освобождены от военной службы. Детективы докладывали о необычной активности гангстеров. Главари оживленно обменивались посланиями, а члены банд были заняты сбором палок, кусков кирпича, камней и другого вооружения и складированием их в притонах. Вечером в нижней части города вспыхнуло несколько пожаров, а толпы, собиравшиеся на пожар, были больше и шумнее, чем обычно. Несмотря на это, полицейские власти делали вид, что ничего не происходит, и суперинтендент Кеннеди на следующий день лишь приказал охране остаться в арсенале.

Понедельник выдался жарким и ясным. Около шести утра группы, состоящие как из мужчин, так и из женщин – жителей подвалов и трущоб нижней половины города, начали собираться в различных местах Вест-Сайда. Собравшись там в большом количестве, они двинулись на север по Восьмой и Девятой авеню. По дороге к толпе присоединялись рабочие и другой трудовой люд. Нескольких хозяев и мастеров, пытавшихся помешать этому, избили. Таким образом, пока респектабельная часть жителей города завтракала, толпа черни, вооруженная чем попало, собиралась на условленном месте – на пустыре к востоку от Центрального парка, где сейчас самый модный жилой район Нью-Йорка. По мере того как пустырь заполнялся народом, агитаторы разогревали толпу зажигательными речами против призыва, и около восьми утра огромная масса людей двинулась двумя колоннами по Пятой и Шестой авеню на юг, размахивая оружием и выкрикивая лозунги неповиновения правительству и полиции. На Сорок седьмой улице эти колонны соединились, повернули на восток и пошли в сторону Третьей авеню, а потом – вниз по этой широкой улице к призывному пункту на Сорок шестой улице. Численность толпы, по различным источникам, оценивается от 5 до 15 тысяч человек.

Другая толпа уже начала собираться перед призывным пунктом на Третьей авеню, а еще одна окружала призывной пункт на Бродвее и Двадцать девятой улице. Через полчаса после того, как толпа выдвинулась из Центрального парка, суперинтендент Кеннеди отправил 69 патрульных под командованием капитана Спайта и сержантов Уэйда, Мангина, Мак-Креди и Уолфи на охрану призывного пункта на Бродвее, а капитану Портеру приказал послать 60 человек к находящемуся под угрозой призывному пункту на Третьей авеню для усиления охраны. К этому же пункту двинулись, вооружившись, и 50 человек из Корпуса инвалидов. В девять утра штаб получил уже столько срочных сообщений, что суперинтендент разослал по полицейской телеграфной сети следующее сообщение:

«Всем участкам Нью-Йорка и Бруклина: мобилизовать взводы резерва и содержать их в зданиях полицейских участков вплоть до дальнейших распоряжений». Общие силы, поступившие под командование капитана Спайта, были достаточно сильны, чтобы предотвратить разгром призывного пункта на Бродвее, и там работа продолжалась беспрепятственно до полудня, после чего ее завершение было отложено на 24 часа. Но на Третьей авеню толпа разрослась до огромных размеров, и по мере того, как начальник военной полиции доставал из барабана листочки бумаги с именами рекрутов, толпа кричала, толкалась и двигалась по всей территории на полдюжины кварталов в обе стороны от Сорок шестой улицы. Когда сквозь толпу пытались проехать омнибус или частная карета, их останавливали, лошадей распрягали, а пассажиров и кучера вытаскивали из экипажа. В разных местах появились плакаты «Долой призыв!», которые демонстрировали во все стороны под одобрительные крики. Возмущение нарастало, и к десяти часам утра передние ряды толпы тесно прижало к оцеплению, состоявшему из немногочисленных полицейских, стоявших с дубинками спиной к зданию, ожидая, когда же вспыхнет бунт. Обстановка была самая пожароопасная, оставалось только поднести спичку.

Мятежники идут вниз по Второй авеню.

Это сделала добровольная пожарная бригада номер 34, более известная как «Черная шутка», команда известных уличных скандалистов. Их лидер был в субботу включен в список рекрутов, и его люди объявили о своем намерении сломать барабан и уничтожить записи. Вся бригада собралась перед зданием, когда с пустыря близ Центрального парка хлынула толпа, и чем больше напирали вновь прибывшие, тем ближе к зданию оказывалась пожарная бригада. Вдруг кто-то достал пистолет и выстрелил в воздух, и в то же мгновение команда «Черной шутки» дружно бросилась к дверям. Полицейские сражались доблестно, но вскоре их сопротивление было сломлено, и капитан Портер приказал подчиненным отступать внутрь здания. Но они не успели закрыть и забаррикадировать двери, и пожарные вломились внутрь и разбили барабан, хотя начальнику военной полиции и удалось спасти документы. Вслед за пожарными на призывной пункт с криками ворвалась размахивающая оружием толпа, и после короткой, но ожесточенной схватки полицейские бежали на улицу, а оттуда – на Вторую авеню, оставив здание в руках мятежников. Те тотчас же подожгли дом, а когда приехали пожарные, тушить огонь им не дали.

Пожарным оставалось только беспомощно стоять и смотреть, как выгорает целый квартал от Сорок шестой до Сорок седьмой улицы.

В это время суперинтендент Кеннеди выехал из полицейского управления на проверку, не зная, что мятеж достиг такого масштаба. В обычной гражданской одежде и с бамбуковой тросточкой, он выехал в коляске на Сорок шестую улицу и Лексингтон-авеню, где увидел горящее здание, дым от которого поднимался высоко в жаркое июльское небо, и суетящуюся вокруг него толпу.

Он вышел из экипажа на углу и направился через Сорок шестую улицу к Третьей авеню. Через полквартала суперинтендента узнали, и банда хулиганов набросилась на него, сбив с ног. Кеннеди поднялся, пытаясь сопротивляться, но его опять свалили на землю и стали топтать и пинать. Ему снова удалось встать на ноги, тогда его загнали на край насыпи, где делали дорогу, и скинули вниз, на камни. Оттуда ревущая толпа погналась за Кеннеди в сторону пустыря возле Сорок седьмой улицы, куда он попытался убежать. Но впереди оказалась еще одна банда, и чиновник, под градом ударов, повернул на Лексингтон-авеню, где огромный детина оглушил его дубинкой, и Кеннеди снова упал, на этот раз в глубокую лужу. Из последних сил он сумел добраться до Лексингтон-авеню, где и свалился на руки Джону Игену, местному влиятельному гражданину, который убедил толпу, что суперинтендент мертв. Когда толпа схлынула назад, к горящему зданию, Кеннеди погрузили в телегу, закрыли тряпьем и отвезли в штаб полиции. Хирург насчитал на нем 42 ушиба и несчетное количество порезов. Принимать дальнейшего участия в боевых действиях Кеннеди уже не мог.

Пожар на призывном пункте на Третьей авеню.

Пока суперинтендент лежал в больнице без сознания, командование полицейскими силами и ответственность за подавление мятежа были возложены на Джона Бергена и Томаса Эктона. Последний был видным политиком-республиканцем и основателем клуба «Юнион лиг». Третий чиновник полицейского управления, Джеймс Боуэн, был назначен бригадным генералом добровольцев и уехал в расположение своей дивизии за несколько недель до начала мятежа. Берген взял под свою ответственность ситуацию на Стейтен-Айленде и в Бруклине, а Эктон принял командование в Манхэттене. С утра понедельника до вечера пятницы Эктон не спал, не переодевался и не покидал своего офиса, который был перенесен с Уайт-стрит на Малберри-стрит, 300, за исключением кратких инспекционных поездок. За это время Эктон получил и отправил более тысячи телеграмм, управляя действиями как полиции, так и войск, поскольку армейские офицеры работали с ним в тесном контакте и в вопросах передвижения войск в основном полагались на его советы.

Перед тем как уехать из штаба полиции, Кеннеди отдал приказ всем районным подразделениям, включая те, которые успешно разогнали толпу перед призывным пунктом на Бродвее, выступить на помощь полицейским, охранявшим здание на углу Третьей авеню и Сорок шестой улицы. Первым с мятежниками встретился отряд из 13 человек под командованием сержанта Эллисона. На них напали на углу Третьей авеню и Сорок шестой улицы, и, поскольку перевес противника в численности был более чем двести к одному, полицейским пришлось отступить перед бешеным натиском мятежников. Самого сержанта Эллисона оттеснили от своих; дубинку у него вырвали, но он сбил с ног одного из гангстеров и отобрал у того мушкет. Прежде чем удар по голове лишил сержанта сознания, он успел раскроить несколько черепов нападавших. Потом он лежал без сознания в гуще боя, пока не появилось другое подразделение под командованием сержанта Уэйда, бойцы которого пробились сквозь толпу к телу Эллисона.

Пока отряд сержанта Уэйда и остатки сил сержанта Эллисона сражались с отребьем, на место событий прибыло третье подразделение полиции под командованием сержантов Мангина и Смита. Но мятежников было слишком много, и полиция медленно отступала вниз по Третьей авеню. Половина личного состава была уже тяжело ранена, когда на поле боя появился сержант Мак-Креди, известный в полиции под прозвищем Мак Драчун, и с ним 15 человек, а с другой стороны подошел сержант Вульф, с десятью полисменами. Мак-Креди принял на себя командование всеми полицейскими, каковых к тому моменту осталось 44 человека. Они бросились в атаку, и этот ожесточенный натиск отогнал мятежников назад, на Сорок пятую улицу. Но с северной стороны раздавался рев тысячной толпы, и вскоре Мак-Креди с его людьми были подавлены массой черни, которая напирала со всех сторон. Все полицейские были перебиты, а сержант Мак-Креди, которого загнали на крыльцо жилого дома, получил удар такой силы, что проломил двери и ввалился внутрь. Тяжело раненный, он, шатаясь, поднялся на ноги и побежал по лестнице на второй этаж, где молодая немка спрятала его между двумя матрасами, убедив преследователей, что он выпрыгнул в окно. Мятежники подожгли дом и удалились, а девушка взвалила сержанта на спину и пронесла сквозь толпу на Лексингтон-авеню, откуда коляска увезла его в полицейский участок.

Между тем против мятежников выступили другие подразделения полиции, и каждое, в свою очередь, терпело поражение и несло большие потери. К часу дня толпа хлынула на юг, на Тридцать пятую улицу, где отчаянно пытались удержаться значительные полицейские силы под командованием капитана Стирса. Но в конце концов и они были разгромлены и бежали в беспорядке. В это время на Третью авеню прибыло в маршевом порядке подразделение корпуса инвалидов в количестве 50 человек, вооруженных саблями и мушкетами. Их встретил град камней и кирпичей, один солдат был убит, еще полдюжины – ранено. Растерявшийся от неожиданного нападения командир приказал первой шеренге солдат дать холостой залп, но эта мера лишь еще больше разъярила толпу, оставив половину отряда с разряженными ружьями. С ревом мятежники бросились вперед, тогда вторая шеренга инвалидов дала боевой залп: шесть мужчин и одна женщина были убиты. На мгновение толпа замерла, а затем бросилась вперед с еще большей яростью. Не успели солдаты перезарядить ружья, как толпа отобрала их, и почти все инвалиды были сражены из собственного оружия. Оставшиеся в живых очертя голову бросились вниз по улице, бросив убитых и раненых. Мятежники тут же принялись пытать и калечить последних.

Полицейский, убитый мятежниками.

Самые дальновидные из мятежников понимали, что стоит им захватить огнестрельное оружие, и полиция будет уничтожена, а город – захвачен и разграблен прежде, чем на помощь придут военные. С этими мыслями они собирались захватить государственный арсенал на углу Второй авеню и Двадцать первой улицы и оружейный завод «Юнион стим уоркс», находящийся на квартал севернее. Но полицейские узнали про этот план, и капитан Кэмерон из 18-го полицейского участка направил большие силы на охрану обоих объектов. В арсенале расположился сержант Банфилд с 20 полицейскими, а в два часа дня к ним подошло подкрепление в количестве 32 человек из знаменитого бродвейского отделения под командованием сержанта Бурдика и инспекторов Ферриса и Шервуда. Полицейские были вооружены, помимо стандартных дубинок и револьверов, карабинами; в каждом окне был выставлен дозорный.

Ждать пришлось недолго. Через полчаса после того, как полицейские заняли свои места, перед арсеналом уже собралось около 10 тысяч человек, они швыряли в окна камни и кирпичи, стреляли из огнестрельного оружия, когда там показывалась голова полицейского. Около четырех часов толпа двинулась в атаку. Возглавлял ее громила, размахивавший кузнечным молотом, с которым он бросился на входную дверь. Та продержалась недолго, и этот человек, широко известный среди бандитов Пяти Точек, устремился вперед, пытаясь первым втиснуться в пролом. Полицейский тут же выстрелил ему в голову. На мгновение мятежники отхлынули, но тут же с новой яростью продолжили штурм, разбивая все двери кувалдами, ломами и дубинками, используя их в качестве тарана и нанося удары такой чудовищной силы, что все здание дрожало. Вскоре стало ясно, что отстоять арсенал не удастся, и сержант Бурдик приготовился отвести людей. Попытка пробиться сквозь толпу была бы явно самоубийственной. Оставался только один выход, который не сторожили мятежники. Это была небольшая трещина в задней стене, на высоте восемнадцати футов от земли. Все полицейские из бродвейского отделения были ростом выше шести футов и крепкого телосложения, но им удалось протиснуться в эту трещину и, пробившись через небольшую толпу, которая пыталась их остановить, добраться до здания 18-го полицейского участка на Двадцать второй улице, неподалеку от Третьей авеню. Но через час и это здание было атаковано и сожжено, и бродвейские полисмены бежали в штаб полиции на Малберри-стрит.

Едва успел последний страж порядка протиснуться в щель и покинуть арсенал, как двери рухнули и торжествующая чернь ворвалась в здание. Внизу у них было достаточно возможностей пограбить, но склад карабинов и боеприпасов находился на третьем этаже, куда и бросилась толпа. Через несколько минут комната была заполнена возбужденными мятежниками, которые выхватывали ружья из стойки и набивали карманы патронами. Чтобы полиция не помешала им, бандиты забаррикадировали дверь склада, что имело ужасные последствия. Пока шло разграбление арсенала, полицейским подразделениям, сражавшимся с мятежниками на Второй и Третьей авеню, удалось объединиться, и в количестве более 100 человек они бросились в атаку на толпу, которая все еще окружала площадь перед арсеналом. Их деревянные дубинки вскоре расчистили путь, и подразделение пробилось до самого входа в здание. Некоторые мятежники бросились из здания наружу на выручку своим, но полицейские дубинки сбивали их с ног. Некоторые были убиты сильными ударами. В это время другие бандиты, решив, что на этот раз у полиции хватит сил отбить арсенал, подожгли здание во многих местах. Дом был деревянным и очень старым, поэтому через десять минут первый этаж уже полыхал. Полиция больше не трогала выбегавших из здания, кроме тех, кто пытался вынести оружие или боеприпасы. Таких били нещадно. У запершихся на складе шансов спастись оставалось мало, они так хорошо забаррикадировались, что долго не могли сами открыть дверь, а когда в конце концов ее сорвали с петель, все здание ниже третьего этажа представляло собой один пылающий факел. Через мгновение мятежники уже прыгали в окна, но многие разбивались при падении насмерть или ломали руки и ноги.

Пожар в арсенале на Второй авеню.

Но всего не более двух десятков человек успели выпрыгнуть, прежде чем пол комнаты провалился и люди с криками рухнули в пламя. Количество погибших, таким образом, неизвестно, но после того, как мятеж был подавлен и рабочие приступили к расчистке развалин, оттуда было вывезено более 50 ведер и бочек человеческих костей, захороненных позже на Поттерсфилд.

4.

Пока шла битва за арсенал, большая толпа, собравшаяся на Третьей авеню, разделилась на группы поменьше, которые двинулись по Манхэттену от Гудзона до Ист-Ривер, грабя, поджигая дома и магазины и избивая каждого негра, который осмеливался показаться им на глаза. Трое чернокожих было повешено до захода солнца в перый день мятежа, и впоследствии полиция обнаруживала в среднем по три изрезанных ножами или избитых до состояния мешка с кровью тела в день повешенными на деревьях или фонарных столбах. Некоторые представляли собой лишь обгорелые скелеты, потому что женщины, сопровождавшие мятежников и при случае принимавшие участие в свирепых драках, поливали раненых маслом и поджигали, а потом танцевали вокруг живого факела, распевая неприличные песни и рассыпая проклятия.

Через три часа после первого нападения на призывной пункт на Третьей авеню было разграблено и сожжено несколько богатых частных домов на Лексингтон-авеню, неподалеку от Сорок шестой улицы. Мятежники выходили из домов, нагруженные одеждой, ценностями и прочим имуществом. Таверну «Голова быка» на Сорок шестой улице сожгли, как и целый квартал на Бродвее между Двадцать четвертой и Двадцать пятой улицами. Толпа, собравшаяся перед призывным пунктом на углу Бродвея и Двадцать девятой улицы с утра, снова вернулась сюда после полудня и подожгла здание, а мебель подонки вынесли на улицу и разломали топорами. В окрестностях было разграблено полдюжины ювелирных и других магазинов, а из оружейных лавок было украдено несколько сотен ружей и револьверов.

Одна из групп, отделившихся от основной массы мятежников, направилась на восток, чтобы напасть на резиденцию мэра города Опдайка на Первой авеню, а еще одна – по Бродвею на юг, чтобы сжечь штаб полиции. Небольшие полицейские подразделения все еще сражались с мятежниками, но сил, достаточных для нанесения эффективного удара, собрать не удавалось, а банд на улицах бушевало так много, что сконцентрироваться на одной означало бы просто предоставить всем остальным свободу беспрепятственно грабить и жечь. В штаб полиции удалось пробиться примерно двум сотням полисменов, но многие из них были тяжело ранены, и продолжать выполнять свои задачи могло менее 150 человек. Вместо того чтобы разбить их на мелкие подразделения и разослать по городу с заданием сдерживать бандитов до прибытия войск, Томас Эктон решил попытаться рассеять огромную толпу, направляющуюся к штабу, потому что сыщики, внедрившиеся в ряды мятежников, сообщали, что главари бунта собирались после победы на Малберри-стрит направиться в финансовый район на разграбление банков и отделения государственного хранилища Соединенных Штатов.

Все полицейские были собраны и поставлены под командование инспектора Дэниела Карпентера, старшего офицера управления, который произнес короткую речь на построении, произведенном полевым офицером Коуплендом.

– Мы идем усмирять подонков, – сказал инспектор, – и пленных брать не будем.

Карпентер и около 125 его бойцов слышали свирепый рев толпы, проходя по Малберри и Бликер-стрит, а свернув на Бродвей, они увидели людскую массу, заполнявшую широкую улицу от края до края и тянувшуюся на север, насколько хватало глаз. В ней было около 10 тысяч человек, в большинстве своем женщин, и все они были вооружены дубинами, ружьями, пистолетами, холодным оружием. Во главе толпы вышагивал великан с американским флагом, и еще один сгибался рядом под тяжестью огромного плаката, на котором было коряво выведено: «ДОЛОЙ ПРИЗЫВ!» По мере продвижения по Бродвею толпа подожгла с полдюжины домов, и эту часть города окутывала пелена черного дыма. Владельцы магазинов закрывали витрины и прятали товар, конные экипажи тут же утаскивали в переулки, где из них вытряхивали кучера и пассажиров, перед наступающей толпой бежали перепуганные негры, а на повозках и тачках громоздились кучи награбленного.

Инспектор Карпентер построил своих людей в четыре стрелковые шеренги поперек Бродвея, и полицейские двинулись на север. С мятежниками они встретились на Эмити-стрит, чуть южнее «дома ла Фаржа», куда заскочило около сотни бандитов, занявшись внутри избиением слуг-негров. На мгновение передние ряды мятежников остановились, а затем из них выскочил головорез, вооруженный дубиной, и бросился на инспектора Карпентера, шагавшего на несколько шагов впереди своего отряда. Но Карпентер сам был хорошим бойцом. Вместо того чтобы отступить, он бросился навстречу нападавшему и, парируя удар, который раскроил бы ему череп, убил того своей дубинкой. Вслед за ним кинулись патрульные Дойл и Томпсон, последний отобрал флаг, а первый убил бандита, державшего плакат. Через мгновение из толпы на полицейских обрушился град кирпичей и булыжников, а вскоре раздались и выстрелы. Несколько полицейских были тяжело ранены, но оставшиеся сомкнули ряды и продолжили свое движение. Их дубинки поднимались и опускались почти одновременно, и редко они не находили себе мишени с тех пор, как стражи порядка подошли к головорезам вплотную. Постепенно толпа поддавалась натиску идущих рядами бойцов, и минут через пятнадцать ожесточенного сражения мятежники дрогнули и побежали во все стороны, а полицейские преследовали их по переулкам, нещадно избивая дубинками. Мостовая и тротуары были устланы убитыми и ранеными, которых товарищи унесли позже, через несколько часов, под прикрытием темноты.

Мэр Опдайк не подумал о том, чтобы выставить охрану у собственного дома, но его соседи осознали, как велика угроза нападения, и когда мятежники пришли на Первую авеню, то обнаружили, что дом и территорию охраняют более 50 вооруженных горожан под командованием полковника Б.Ф. Маньерре. Увидев эти силы, бунтовщики без единого выстрела бросились обратно через весь город, чтобы присоединиться к огромной толпе, собравшейся перед приютом для цветных детей-сирот на Пятой авеню, чуть севернее теперешней Публичной библиотеки, где сейчас центр района модных магазинов. Приют представлял собой четырехэтажное кирпичное строение и имел два трехэтажных крыла. В нем находилось 200 негритянских детей в возрасте до 12 лет и примерно 50 взрослых из обслуживающего персонала. Суперинтендент Уильям Дэвис забаррикадировал двери, когда начала собираться толпа, и, пока мятежники ломали их, вывел детей через черный ход и задворки на Мэдисон-авеню, откуда их отвезли в здание 22-го полицейского участка на Сорок седьмой улице, между Восьмой и Девятой авеню. Позже их под военной охраной отправили на остров Блэкуэлла на Ист-Ривер.

Приют для цветных детей-сирот на Пятой авеню.

Только дети успели покинуть приют, как двери были сорваны с петель и бандиты ворвались в здание. Банды поменьше тем временем хозяйничали в домах и магазинах по соседству, занимаясь грабежом и поджогами.

В здании подонки разломали мебель топорами и убили маленькую негритянку, которая спряталась под кроватью и была забыта при спешной эвакуации. Кровати, всякую мелочь и детские игрушки вынесли, а здание подожгли в нескольких местах. На пожар прибыл Джон Декер из пожарного управления с двумя бригадами; его дважды сбивали с ног при попытке протянуть в дом брандспойты, но все же ему и 15 пожарным удалось проникнуть внутрь. Около полудюжины очагов возгорания они потушили, но в конце концов превосходящая толпа мятежников вышвырнула их на улицу, где им осталось только смотреть, как догорает приют, а с ним и три соседних здания.

На протяжении нескольких часов мятежом был охвачен только центр города; ни одна из групп погромщиков не проникла ниже Двадцать первой улицы, кроме той огромной толпы, которую разогнал инспектор Карпентер на Бродвее. Но во второй половине дня из Пяти Точек, Бауэри и прибрежных районов начали стекаться гангстеры, образуя в различных точках нижней части города новые толпы. Вскоре стали поступать доклады о вспышках насилия во всех частях Манхэттена к югу от Пятьдесят девятой улицы. Нападения совершались на негритянские поселения на востоке и западе нижней части города; несколько домов было разгромлены или сожжены, а их обитатели – избиты или убиты. 20 негритянских семей были оставлены без крова на улицах Леонард и Бакстер, а в ресторан Крука на Нассау-стрит ворвались бандиты и избили негров-официантов. На Пелл-стрит было разрушено полдюжины домов, толпа вломилась и в известный квартал Арч-Блок на Томпсон-стрит, переполненный нищим негритянским населением. Мятежники разгромили кабак, который держала Большая Сью, она же Черепаха, и, после того как ее избила банда ирландок, все спиртное было конфисковано и роздано мятежникам. Полупьяная толпа понеслась дальше по району, продолжая поджигать, грабить и убивать.

5.

К ночи практически весь Нью-Йорк был в руках мятежников, отовсюду поступали доклады о том, что небольшие отряды полиции разгромлены и бежали, а армейские подразделения в количестве достаточном, чтобы что-то изменить, пока не подоспели. Темноту рассеивал огонь множества пылающих домов, и душная июльская ночь становилась еще душнее от густого черного дыма, окутавшего город. Вечером поступила информация о вспышках насилия в Гарлеме и верхней части Вест-Сайда, которые завершились сожжением чуть позже полуночи дома почтмейстера Авраама Уэйкмена на западе Восемьдесят шестой улицы. Около восьми часов вечера штаб полиции получил сообщение о том, что в верхней части города собралась большая толпа и что эта толпа движется вниз по Пятой авеню, не скрывая своего намерения повесить Гораса Грили и сжечь здание газеты «Трибюн» на площади Издательств, напротив муниципалитета. В начале Двадцатых улиц толпа под предводительством громилы с американским флагом в руках повернула на восток и проследовала вниз по Третьей авеню до Бауэри, затем – по Чэтэм-сквер и Парк-роу. Тысячи человек распевали во все горло:

Вздернем Грили-старика на старой яблоне, Вздернем Грили-старика на старой яблоне, Вздернем Грили-старика на старой яблоне, И пусть себе катится в ад!

Весь вечер толпа уже собиралась перед муниципалитетом и на площади Издательств, и, когда в нее влились людские массы из верхней части города, мятежники бросились на штурм. Сержант Девурсни попытался защитить здание в одиночку, голыми руками, и яростно сражался в дверях так, что вокруг него образовался завал из убитых и покалеченных, но в конце концов его одолели, и толпа ворвалась в здание, неся опустошение и поджигая в нескольких местах. Редакционный и технический персонал, с Горасом Грили во главе, бежал по черной лестнице, самого Грили загнали в ресторан на Парк-роу, где он спрятался под столом. Его не нашли, потому что официант закрыл журналиста скатертью.

Капитан Уорлоу и отряд из 1-го полицейского участка возвращались в участок на Броад-стрит после тяжелых боев с мятежниками в районе набережной, когда по телеграфу им поступило предписание отправиться на спасение «Трибюн». Капитан Уорлоу повел своих людей вверх по Нассау-стрит, и на площади Издательств они соединились с бригадой из муниципалитета под командованием капитана Торна. Их объединенный отряд, общей численностью до 100 человек, напал на толпу сзади и вскоре очистил редакцию «Трибюн» от мятежников, потушив огонь до того, как пожар успел нанести значительный ущерб. Мятежники в панике бежали вверх по Парк-роу и по парку муниципалитета, где на них набросился большой отряд полиции во главе с инспектором Карпентером и инспектором Фолком из Бруклина, который привел с собой через Ист-Ривер сотню человек и доблестно выполнял свои обязанности в верхней части города.

Карпентер выстроил своих людей широким фронтом, и они пронеслись по парку, как ураган, полностью рассеяв мятежников. Инспектор Фолк со своим отрядом вернулся после этого сражения в Бруклин, где тоже назревали беспорядки, хотя мятежа, как такового, не вспыхивало до вечера среды, когда было сожжено несколько зернохранилищ в бухте Атлантис.

Два часа спустя на «Трибюн» выступила другая толпа, но ее рассеял отряд из 50 полицейских, выставленных охранять площадь Издательств, пока инспектор Карпентер и его люди наводили порядок в других частях города. В этом последнем сражении участвовали и работники газет; патрульный Блэкуэлл из полиции гавани принес из муниципальных хранилищ огнестрельное оружие и раздал его журналистам и техническим работникам. В окнах здания «Трибюн» были вывешены фонари, так ярко освещавшие площадь, что ни о каком внезапном нападении речи быть не могло. На следующий день полицейская охрана была усилена сотней морских пехотинцев и моряков, и место фонарей в окнах заняли пушки, а из главного входа в здание угрожающе торчала гаубица. Орудия обслуживались бригадой моряков.

Около семи часов вечера начался мятеж в негритянских поселениях к северу и к востоку от Пяти Точек, и в течение пяти часов капитан Джон Джордан и 60 человек из 6-го полицейского участка патрулировали район, участвуя во множестве сражений. Вернувшись к муниципалитету, этот отряд присоединился к силам, которыми командовал инспектор Карпентер и которые предприняли рейд по прибрежному району Четвертого административного окруоа, где собралась толпа. Мятежники разграбили несколько известных кабаков, сожгли публичный дом на Уотер-стрит, обитательницы которого подверглись истязаниям за отказ выдать слугу-негра. В Нью-Бауэри, к востоку от Пяти Точек, трое негров пытались спастись на крыше; негодяи подожгли под ними дом, несчастные в конце концов повисли на коньке крыши, цепляясь за него пальцами, но в итоге обожгли руки и упали вниз, где их тут же затоптали до смерти.

Между тем мятежники продолжали грабеж верхней части города, где всю ночь шли бои. Около 23 часов налетела сильная гроза с дождем, который потушил большинство пожаров. Некоторые историки считают, что, если бы не дождь, нижняя часть Нью-Йорка выгорела бы дотла, поскольку многие пожарные команды всем составом присоединились к мятежникам, а остальные просто не успевали тушить огонь. Приезжая на место событий, пожарные бригады всегда сталкивались с сопротивлением мятежников и часто вынуждены были убраться восвояси.

6.

Когда утром в понедельник, 13 июля 1863 года, начался мятеж, в Манхэттене насчитывалось не более 800 полицейских, но к вечеру подтянулись те, кто не дежурил днем, и Эктон смог поставить под ружье около 1500 человек, хотя многие из них вскоре были выведены из строя мятежниками. Тяжесть положения стала очевидна и мэру Опдайку, и Эктону с самого утра, и, когда первая толпа только начала собираться на Третьей авеню, они уже обратились к генералу Сендфорду с просьбой выслать на подмогу все подразделения национальной гвардии, которые находились в городе. Просьбы о помощи поступили также к генералу Джону Е. Вулу, командующему восточным округом армии Соединенных Штатов, куда входил и Нью-Йорк. Генерал Сендфорд немедленно разослал посыльных и через листовки и объявления в вечерних газетах призвал всех офицеров и рядовых гвардии, равно как и вообще всех, кто служил в армии, явиться к арсеналу на углу Седьмой авеню и Тридцать пятой улицы. Генерал Вул послал корабль к окрестным фортам с приказом к их командующим выделить всех свободных от службы людей и как можно больше артиллерии. Он попросил также вице-адмирала Полдинга, коменданта судостроительного завода, отправить в Манхэттен всю морскую пехоту и матросов с завода и с пришвартованных в гавани кораблей. Командование всеми частями регулярной армии было возложено на бригадного генерала Харви Брауна, который устроил штаб в офисе Эктона. Мэр Опдайк весь день оставался в муниципалитете, а вечером переместился в отель Святого Николаса, где к нему во вторник присоединился губернатор Сеймур, спешно прибывший в Нью-Йорк из столицы штата. Поздно ночью в понедельник мэр Опдайк послал телеграммы в военное управление в Вашингтон с просьбой как можно быстрее перебросить в город нью-йоркские полки, сражавшиеся в Геттисбурге. Были отправлены также послания губернаторам Род-Айленда, Коннектикута, Нью-Джерси и Массачусетса с просьбой привести войска в готовность на случай необходимости.

Первым армейским подразделением, выступавшим на подавление мятежников, помимо уже находившегося под ружьем корпуса инвалидов, оказался 10-й полк национальной гвардии, получивший в понедельник утром приказ занять позиции в арсенале. Хотя этот полк планировалось отправить на фронт, он был оставлен в городе и храбро сражался против мятежников. В первый день беспорядков на охрану арсенала на Элм-стрит было выставлено два отделения, усиленных батареей из трех шестифунтовых орудий. 50 человек из 10-го полка и 50 – из корпуса инвалидов вышли на подкрепление полиции, охранявшей арсенал на Седьмой авеню, где генерал Сендфорд устроил свой штаб и откуда координировал действия войск с действиями полиции. Еще два отряда из состава 10-го полка отправились к арсеналу в Центральном парке. Ближе к вечеру в сторону штаба полиции и арсеналов выдвинулось несколько небольших подразделений регулярной пехоты и около 200 высадившихся на берег морских пехотинцев и матросов. Два других отряда регулярной пехоты дошли до штаба в одиннадцать вечера в понедельник, и к полуночи в распоряжении властей было уже 2000 человек. Параллельно ускоренными темпами велась запись граждан в особую добровольческую полицию. Вскоре после полуночи полковник Генри Мур из 47-го добровольческого полка докладывал, что на охрану арсенала на Седьмой авеню выставлены следующие военные силы:

«Несколько двенадцатифунтовых горных гаубиц с острова Губернатора с артиллеристами; отряд из 10-го полка государственной милиции Нью-Йорка под командованием майора Сили; отряд из 12-го регулярного пехотного полка из форта Гамильтон, командир-капитан Франклин; из 3-го регулярного пехотного полка с острова Губернатора, капитан Уилкинс; из корпуса инвалидов, добровольческие соединения, капитан Локвуд».

Численность этих войск составляла около тысячи человек, все были хорошо вооружены и экипированы. Но только два отряда, пехота капитана Уилкинса и морская пехота, вступили в бой с мятежниками. Последние расстреляли толпу, которая пыталась остановить их продвижение к штабу, а первые пришли на помощь людям, охранявшим дом мэра Опдайка, разгромив банду, которая около полуночи предприняла вторую попытку напасть на него.

Глава 8. ПРИЗЫВНОЙ БУНТ. (продолжение).

1.

Второй день мятежа, 14 июля 1863 года, вторник, начался с двух убийств. Мужчины и женщины, числом более тысячи, всю ночь гулявшие в кабаках и танцевальных домах Бауэри и Пяти Точек, хлынули на Кларксон-стрит еще до рассвета и повесили на дереве негра Уильяма Джонса, когда тот попытался защитить жену и детей и помешать сжечь свой дом. Под ним развели огонь, и подонки плясали вокруг как сумасшедшие, вопя и бросая в горящее тело несчастного камнями и кирпичами. На Вашингтон-стрит нападению подвергся еще один негр, по имени Уильямс. Десяток человек прижали его к земле, а один головорез размозжил негру череп огромным камнем, уронив его несколько раз подряд жертве на голову. Женщины, сопровождавшие мятежников, истыкали тело негра ножами и залили в раны масло, но не успели поджечь его – помешали подоспевшие полицейские под командованием Коупленда и капитана Джона Диксона. Этот же отряд разогнал и толпу на Кларксон-стрит и снял тело Джонса.

Вскоре стало ясно, что Нью-Йорку предстоят еще более суровые сражения, чем в понедельник, и что для спасения города от огня и разграбления потребуется напряжение всех сил армии и полиции. С 6 утра на улицы стали выходить люди, которые, собираясь в группы, преследовали и избивали негров, грабили и поджигали дома. Одна из первых за день толп стихийно собралась на востоке Восемьдесят шестой улицы и напала на здание 23-го полицейского участка, всю охрану которого составлял Дорман Эблинг. Здание было сожжено. Другая толпа провела демонстрацию перед домом мэра Опдайка, разбив окна и двери кирпичами и булыжниками, прежде чем ее разогнали полицейские и солдаты. Еще одна орущая толпа пронеслась по площади Издательств, чтобы напасть на здания «Таймс» и «Трибюн», но, увидев привезенные ночью пушки и гаубицу, в панике отступила на север. Третья банда сожгла дом полковника Роберта Наджента, помощника начальника военной полиции, на Восемьдесят шестой улице.

Повешение и сожжение негра на Кларксон-стрит.

Большие массы людей собрались до рассвета на Девятой и Первой авеню и спешно воздвигали баррикады, которые позже, днем, сильно мешали работе полиции и войск. Мятежники срубали телеграфные и фонарные столбы и укладывали их поперек улицы, а между столбами сваливали тележки, бочки, ящики и обломки мебели, украденной из окрестных домов и магазинов. Укрепления на Пятой авеню тянулись от Одинадцатой до Четырнадцатой улицы, а на Девятой авеню – от Тридцать второй до Сорок третьей.

Переулки между ними тоже были перегорожены. Весь день мятежники скрывались за этими укреплениями от натиска полиции и военных. Отогнать их и разобрать баррикады удалось только тогда, когда солдаты дали по толпе несколько мощных залпов из мушкетов.

Инспектор Дэниел Карпентер собрал к шести утра в штабе 200 полицейских и отправил их в верхнюю часть города на подавление новых очагов мятежа на Второй авеню, представлявших угрозу для завода «Юнион стим уоркс» и Двадцать второй улицы, откуда полиция не смогла эвакуировать склад оружия. Отряд вошел на Вторую авеню и увидел толпу, заполнившую все свободное пространство к северу от Тридцать третьей улицы. Сотни мятежников, вооруженных мушкетами, саблями и пистолетами, смело вступили в бой с полицией, многие из них проникли в дома по обе стороны Второй авеню, на отрезке от Тридцать второй до Тридцать третьей улицы, и заняли позиции на крышах, запасясь в изобилии камнями и кирпичами. Повторяя стратегию боя на углу Бродвея и Эмити-стрит, инспектор Карпентер выстроил своих людей в две шеренги, которые медленно двинулись на север, не встречая особого сопротивления, кроме нескольких беспорядочных выстрелов, пули от которых просвистели у полицейских над головой или выщербили асфальт перед ними. Но на Тридцать второй улице мятежники, засевшие на крышах, внезапно обрушили на полицейских град кирпичей и камней, и многие стражи порядка были ранены. Толпа, которая постепенно окружала наступающий отряд, набросилась на него спереди и сзади, но люди Карпентера сражались так яростно и умело, что очистили улицу за пятнадцать минут. Отпугнув толпу, около 50 полицейских кинулись в дома, взобрались изнутри на крыши и набросились на засевших там бандитов. Те не могли противостоять косящим их дубинкам, многие прыгали вниз и разбивались. Оставшихся сбрасывали вниз сами полицейские, а тех, кто, упав на улицу, пытался убежать, валили люди Карпентера.

Около полусотни мятежников заняли салун на углу Второй авеню и Тридцать первой улицы и открыли огонь из окон, но полицейские выбили их оттуда без потерь, хотя многие и были легко ранены. Один из бандитов прострелил полисмену фуражку, но тот схватил его поперек туловища и выбросил в окно, где мозги гангстера разлетелись по мостовой.

Известия о суровых боях дошли до арсенала на Седьмой авеню, и генерал Сендфорд отправил на помощь полиции 150 пехотинцев из различных частей под командой полковника Х.Дж. О'Брайена из 11-го нью-йоркского добровольческого полка. Этот отряд был усилен двумя шестифунтовыми пушками и двадцатью пятью артиллеристами лейтенанта Иглсона. Инспектор Карпентер, увидев войска, подходящие по Второй авеню, тут же предпринял новую атаку на мятежников, но ярость бунтовщиков возросла, и они не сдавали позиций, швыряя в солдат и полицейских камнями и кирпичами и ведя плотный огонь из мушкетов и пистолетов.

Полковник О'Брайен бросил вперед войска, и пехота дала несколько залпов, но натиск мятежников оставался все таким же свирепым. Тогда лейтенант Иглсон отдал приказ стрелять из орудий, и шестуфунтовые пушки обрушили на скученные ряды мятежников разрушительный град картечи. Потребовалось шесть залпов, чтобы мятежники дрогнули, отступили и разбежались, оставляя на мостовой и в переулках множество убитых и раненых. Среди убитых была женщина с ребенком на руках. Ее уложило первым же залпом, но ребенок, прикрытый ее телом, остался невредим, хотя мать практически была растоптана носившейся туда-сюда толпой.

Когда на Второй авеню установилось относительное спокойствие, инспектор Карпентер отправился в восточную часть города, где разогнал еще несколько уличных толп. Полковник О'Брайен отвел солдат обратно в арсенал, но три часа спустя вернулся на место боя в одиночку, поскольку в тех краях находился его дом и он хотел убедиться в безопасности своей семьи. Полковник добрался домой без приключений и, выяснив, что миссис О'Брайен с детьми уехала в Бруклин к родным еще до начала боев, отправился обратно. Но когда он проезжал по Второй авеню, его узнали и несколько человек попытались стащить его с лошади; в него полетели камни. О'Брайен спешился и зашел в салун на углу Девятнадцатой улицы и Второй авеню. Когда он вышел оттуда, собралась большая толпа. Со шпагой в одной руке и револьвером в другой, полковник медленно пошел по улице к своей лошади. Но не прошел он и десяти шагов, как толпа бросилась на него, и чья-то дубинка сбила О'Брайена с ног. Полковника били и пинали, потом ему связали ноги и потащили по булыжникам. Вмешательство оказавшегося там католического священника ограничилось отправлением последних церковных обрядов, после чего святой отец отбыл, оставив О'Брайена на милость разъяренных мятежников. Более трех часов они мучили его, тыкая ножами и кинжалами, роняя камни ему на тело и на голову, волоча туда-сюда по улице под победные вопли.

Убийство полковника О'Брайена.

Затем полковника бросили, и весь долгий душный июльский вечер он лежал на мостовой без сознания. Никто не осмелился спасти его или хотя бы принести ему воды. После захода солнца появилась еще одна озверевшая толпа, которая продолжила истязание О'Брайена, которого в конце концов оттащили на его собственный двор. Там им занялась банда гарпий из Пяти Точек, которые, изуродовав его ножами, принялись бить полковника камнями по голове, пока тот не умер.

Свирепая атака сил под руководством инспектора Карпентера и полковника О'Брайена отвлекла внимание мятежников от «Юнион стим уоркс», но, когда полицейские и солдаты ушли, толпа вновь собралась и после короткого боя с немногочисленной охраной захватила завод. Но мятежники не только не принялись за раздачу оружия, но даже не взломали хранилище. Они оставили на заводе около 500 головорезов, очевидно намереваясь использовать его в качестве своего штаба и центра деятельности мятежников Ист-Сайда. Когда известия о захвате завода дошли до штаба, на Вторую авеню были направлены 200 полицейских под руководством инспектора Джорджа Дилкса, и в ходе ожесточенного сражения здание было освобождено. Множество мятежников было загнано на крышу и убито там; цеха, кабинеты и площадь перед зданием были завалены мертвыми и умирающими. Живший неподалеку врач рассказывал, что в течение часа ему пришлось осмотреть двадцать одно ранение в голову, все оказались смертельными.

В жестокой битве, предшествовавшей освобождению «Юнион стим уоркс», мятежников возглавляли однорукий великан с огромной дубиной, которой он молотил весьма эффективно, и молодой человек в грязном комбинезоне, яростно сражавшийся ножом и дубинкой. Великана застрелили, а молодой человек получил такой мощный удар по голове, что рухнул на ограду, одно из звеньев которой вошло ему в горло под подбородком. Когда полисмен снял тело с ограды, оказалось, что у юноши аристократические черты лица, ухоженные руки и чистая, белая кожа. Явно это был не привыкший к физическому труду человек. «Хотя он и был одет как рабочий, в грязные комбинезон и рубашку, под ними обнаружились тонкие кашемировые панталоны, красивый, богатый жилет и тонкая нижняя рубашка», – писал историк того времени. Личность этого человека так и не была установлена, потому что после ухода полиции его тело, вместе с остальными, унесли мятежники. Считается, что его увезли в Пять Точек на телеге и похоронили в одном из домов Парадайз-сквер.

Все оружие и боеприпасы, остававшиеся в «Юнион стим уоркс», погрузили в фургоны и отправили в штаб полиции под усиленной охраной. Вскоре после освобождения завода к полиции присоединилось и армейское подразделение, и эти совместные силы провели рейд по району, рассеяв несколько многочисленных толп. На Двадцать первой улице отряд попал под обстрел из окон и с крыш, и полиция отступила, а солдаты перешли в контратаку и утихомирили стрелков в несколько метких залпов. Одного мятежника, стрелявшего из-за угла дома, солдат убил, прострелив этот угол насквозь.

В числе полицейских сил, находившихся под командованием инспектора Дилкса, были все резервы 18-го полицейского участка, и, пока они сражались на Первой и Второй авеню, другая банда напала на здание участка на востоке Двадцать второй улицы. В это время там находились сержант Берден и еще три человека; они достойно сопротивлялись в течение получаса, но не смогли удержать здание, и его сожгли.

Между тем капитан Джордж Уоллинг, которого мы уже отмечали в связи с его атаками на банду «медового месяца» и головорезов прибрежных районов, со своим отрядом из 20-го участка, был весьма занят. Рано утром они вошли на Питт-стрит, где толпа окружила небольшую группу солдат; но не успели полицейские подойти ближе, как солдаты рассеяли толпу огнем. Затем капитан Уоллинг разогнал несколько больших толп на Бауэри, а через час получил приказ выступить на помощь солдатам, подвергшимся нападению обезоружившей их банды мятежников перед отелем Аллертона на Одиннадцатой авеню между Сороковой и Сорок первой улицами. Разбив толпу и отобрав обратно большую часть солдатских мушкетов, Уоллинг отправился через весь город на угол Пятой авеню и Сорок седьмой улицы, где мятежники ворвались в дома доктора Уорда и его соседей и занимались грабежом.

Бой за «Юнион стим уоркс».

В конце концов после многочасовых боев отряд прибыл в полицейский участок на Тридцать пятой улице и присоединился к силам, которые собирались на штурм баррикад на Девятой авеню.

Что касается полиции, то к трем часам она уже была готова выступить, но прошло еще почти два часа, прежде чем подошли войска регулярной армии под командованием капитана Вессона. За это время мятежники укрепили свои позиции и сожгли дом Ферри на западе Сорок второй улицы за то, что этот владелец кабака отказался выдать им свои запасы спиртного. В шесть часов объединенные силы армии и полиции выступили на Девятую авеню, где за баррикадами собрались тысячи мятежников, вооруженных огнестрельным оружием, кирпичами и булыжниками. Капитаны Слотт и Уоллинг вели большой полицейский авангард, но толпа встретила их таким огнем из своих укреплений, что полиции пришлось отступить. Тогда солдаты выстроились в стрелковую цепь и дали по толпе несколько мушкетных залпов, убив от 20 до 30 человек. Полицейские опять бросились вперед и разломали топорами и дубинками первый ряд баррикад; сзади них стояли солдаты и постоянным огнем прикрывали их от контратаки. Потом таким же образом были разобраны и остальные укрепления, и в течение двух часов толпа была разогнана, а укрепления – расчищены, и Девятая авеню снова оказалась под контролем полиции.

Штурм баррикад на Девятой авеню.

Пока шло это сражение, другая многочисленная толпа напала на дом Дж.С. Гиббонса, двоюродного брата Гораса Грили, по Ламартин-Плейс, 19. Мятежники уже ворвались в дом, когда с тыла на них напали полицейские, прибывшие из Бродвейского отделения, и резерв 32-го участка под командованием капитана Джеймса Богарта. Полчаса шел жаркий бой, посреди которого появились солдаты и дали мощный залп по сражающимся, перебив поровну мятежников и полицейских. Мародерствующие в доме Гиббонса женщины доставили полицейским больше хлопот, чем мужчины. Они не только яростнее сражались, но и крепко вцеплялись во все, до чего могли дотянуться. Их не удавалось выдворить из дома, пока полицейские не применили дубинки.

2.

На протяжении всего вторника полицейские испытывали огромные трудности с поддержанием связи, поскольку лидеры мятежа разослали людей с приказом перерезать все телеграфные провода; на места аварий из штаба постоянно рассылались ремонтные бригады под армейской охраной. Мятежники повалили и железнодорожные телеграфные линии вдоль Одиннадцатой улицы, оставив без связи железную дорогу в Гарлеме и Нью-Хэйвене. Уцелевшие линии полицейской телеграфной сети были перегружены важными сообщениями, но, несмотря на это, исполняющий обязанности командующего Эктон отложил все деловые сообщения для того, чтобы в полицию 5-го участка в 1.12 пополудни была отправлена следующая телеграмма:

«Послать за доктором Перплом. Адрес: Гудзон-стрит, 183. Как можно скорее привезти в дом инспектора Леонарда. Ребенку очень плохо».

Врачу была обеспечена военная охрана, и, как гласят записи, ребенок выздоровел.

К полудню во вторник опасность для арсеналов, складов оружия, судостроительного завода и других объектов государственной важности значительно уменьшилась. Арсенал 7-го полка охраняли 400 человек и две гаубицы, почти столь же значительные подразделения стояли в арсеналах в Центральном парке, на Седьмой авеню и Уорт-стрит. Государственное хранилище на Уолл-стрит находилось под охраной регулярной пехоты и батареи полевых орудий под командованием полковника Блисса из добровольческих частей. Прошли слухи о намечающемся нападении на судостроительный завод на Ист-Ривер. Когда эти слухи достигли штаба, все боевые корабли в гавани и на Гудзоне немедленно устремились вверх по реке; вскоре все подходы к заводу были прикрыты пушками подошедших судов – «Северной Каролины», корвета «Саванна» и канонерок «Гранит-Сити», «Гертруда», «Унадилла» и «Тюльпан». Броненосец «Пассаик» и паровая канонерка «Фучсия» заняли такую позицию, чтобы не дать мятежникам высадиться на остров Губернатора. Также военные корабли были поставлены и внизу Уолл-стрит и других важных улиц, и их орудия готовы были обрушить на мостовые град картечи при первом же признаке появления толп мятежников.

Около двух часов дня мост над рекой Гарлем возле дамбы Макомба был разрушен, а вместе с ним – отель «Вашингтон» и большая ветряная мельница на углу Третьей авеню. В это время мятеж бушевал уже по всему Манхэттену, и полицейские и армейские подразделения яростно сражались с мятежниками, в подавляющем большинстве столкновений одерживая победу. К вечеру вторника особая добровольческая полиция, численностью около тысячи человек, получила значки, форму и дубинки и была выставлена на охрану объектов, предоставляя полисменам и солдатам возможность активных действий в городе. Особая полиция мало участвовала в боевых действиях против мятежников ввиду отсутствия опыта и дисциплины, хотя несколько отрядов, состоявших из мужчин, участвовавших в войне с конфедератами, и сослужили хорошую службу. На мятежников их вели те же офицеры, что и командовали ими на Юге.

Разграбив конюшни, мятежники попытались сформировать кавалерийский отряд, но всадники не справились со своими лошадьми, и ничего у них не получилось. Другая толпа напала на негритянскую церковь на Тридцатой улице, и туда отправился капитан Уоллинг с большим отрядом патрульных. Когда появилась полиция, церковь уже горела и мятежники дрались с пожарными, которые пытались сбить пламя. Уоллинг и его люди рассеяли толпу, убив одного человека, который сидел верхом на крыше и рубил бревна топором. В это же время другие банды грабили оружейные лавки на Третьей авеню возле Тридцать седьмой улицы, а вынося оружие и боеприпасы, поджигали дома. Позже жители квартала на Второй улице, между Тридцать четвертой и Тридцать пятой улицами, получили предупреждение, что ночью их дома сожгут, но первый факел поднесли уже через десять минут, а негра, который выскочил из одного из домов, повесили. Всего сгорело десять домов.

Всю ночь со вторника на среду по всему городу шли практически безостановочные кровавые бои. В четвертый уже раз толпа предприняла безуспешную атаку на здание «Трибюн» на площади Издательств, а между восемью и девятью часами патрульный Брайан из 4-го участка телеграфировал в штаб, что большая толпа угрожает сжечь магазин одежды братьев Брукс на Кэтрин-стрит[8].

К зданию выдвинулось 50 человек под командованием сержантов Финни и Мэттьюса и старшины Фэрелла, но нападение началось до их появления. Патрульные Кеннеди, Платт и Дэвис, которые, переодевшись, затесались в ряды мятежников, на несколько мгновений задержали толпу, но вскоре их повалили и избили. Мятежники ворвалась в магазин, выбили стекла и подожгли газ, и, когда прибыла полиция, бандиты были заняты тем, что торопливо наряжались в новые костюмы и набивали карманы галстуками, рубашками и другими предметами одежды. Большие тюки одежды выбрасывали в окна.

Полиция быстро разогнала толпу на улице, а затем ворвалась внутрь, избивая мятежников дубинками и преследуя их по всем этажам. Многие пытались убежать по веревке, которая вела через люк в подвал, но внизу их ждали полицейские и били до потери сознания, как только те появлялись. Во время боя несколько полицейских были убиты и тяжело ранены. Магазин полностью очистили, лишь когда подоспел инспектор Карпентер со своей командой. Всю ночь в здании оставалась усиленная охрана, а на следующий день, отправившись на патрулирование окрестностей, полицейские нашли одежды и другой собственности на сумму около 10 тысяч долларов. В одной хибаре, к примеру, они обнаружили 50 новых костюмов, а в другой – мешок, полный галстуков и носков.

3.

Губернатор Сеймур во вторник вечером выпустил воззвание, где объявлял город взбунтовавшимся, а к полуночи мэр Опдайк получил телеграмму от Эдвина Стэнтена, военного секретаря, о том, что в Нью-Йорк для подавления мятежа направлены пять полков. Эта информация не разглашалась, но Эктон, приободренный перспективой близкого подкрепления и успехом операций предыдущего дня, объявил в среду через утренние газеты, что хребет мятежа сломан и город полностью под контролем полиции. Несмотря на это, следующие три дня продолжались ожесточенные бои, особенно в среду, когда было повешено еще пять негров, а солдаты опять стреляли по бушующим бандам мятежников из гаубиц и полевых орудий. Пять тысяч винных магазинов в охваченных мятежом районах работали, но почти вся остальная деловая активность остановилась, магазины и фабрики скрывали запасы своих товаров за запертыми дверями и закрытыми окнами. Все трамваи и омнибусы перестали ходить, и все подводы и телеги, постоянно громыхавшие по городу с торговыми грузами, были спрятаны от мятежников, чтобы те не смогли использовать их в строительстве баррикад. Дороги округа Вестчестер и дальше на север были заполнены мужчинами, женщинами и детьми, убегавшими из города, который казался обреченным на разрушение. Начиная с полудня вторника и вплоть до конца бунта железнодорожные станции и порты были забиты дюжими детинами, дравшимися за места в поездах и на судах.

Среда 15 июля была самым жарким днем за весь год, и удушающая жара стала еще более невыносимой из-за клубов черного дыма, поднимавшихся над развалинами более 60 домов, подожженных мятежниками. Бои начались перед рассветом, но первое значительное столкновение произошло около девяти утра, когда отряд пехотинцев 8-го добровольческого полка под командованием генерала Доджа, усиленный кавалерией и батареей гаубиц полковника Мотта из регулярной армии, выступил из штаба, чтобы рассеять толпу, которая, как сообщалось, вешала негров на Тридцать второй улице и Восьмой авеню, в квартале от нынешнего отеля Пенсильвания, на месте, где теперь железнодорожная станция «Пенсильвания».

Когда колонна вышла на Восьмую авеню, солдаты обнаружили трех негров висящими на фонарных столбах; вокруг качающихся тел бесновались женщины, кромсая тела ножами под воодушевляющие крики мужчин числом более тысячи человек. С приходом войск мятежники бежали, а полковник Мотт направил лошадь в гущу толпы и срезал одного из висящих негров шпагой, а опустил ее уже на бунтаря, который пытался стащить офицера с седла.

Полковник Мотт едва успел вернуться к своим, когда толпа бросилась вперед и начала атаку градом камней и кирпичей и беглым огнем из мушкетов и пистолетов. Полковник Мотт приказал капитану Хауэллу привести две гаубицы в боевое положение на Седьмой авеню так, чтобы простреливалась Тридцать третья улица, и зарядить орудия картечью. Пехота же и кавалерия и погнали толпу обратно по Восьмой авеню. Но когда войска повернули назад, мятежники вернулись; капитан Хауэлл прокричал им, что, если они не разойдутся, он откроет огонь. Ответом ему были свист и крики, толпа ринулась вперед, человеческая масса покрыла всю мостовую от края до края. Капитан Хауэлл приказал своим артиллеристам открыть огонь, и десятки мятежников были убиты или ранены, когда раздался выстрел и снаряд разорвался в их тесных рядах. Но потребовалось еще пять выстрелов, чтобы толпа рассыпалась и разбежалась по Восьмой авеню, а оттуда на север. Солдаты разбились на небольшие подразделения и очистили переулки, затем сняли тела негров, после чего вернулись в штаб на Малберри-стрит. Через полчаса мятежники снова собрались на том же месте, забрали своих убитых и раненых и повесили негров обратно. Тела качались на столбах до позднего вечера, когда их сняли полицейские.

Примерно через час после сражения на Восьмой авеню снова пришлось использовать артиллерию, теперь против мятежников, напавших на литейную Джексона на Двадцать восьмой улице, между Первой и Второй авеню. Будучи обращенными несколькими выстрелами картечи в бегство, мятежники просочились сквозь город, подожгли несколько домов на углу Двадцать седьмой улицы и Седьмой авеню и вновь собрались после отвода войск в Ист-Сайде. Они сожгли полдюжины домов на Второй авеню, возле Двадцать восьмой улицы, хотя повторных попыток напасть на литейную больше не предпринималось. Во второй половине дня отряд регулярной пехоты полковника Неверса отбил попытку разрушить броненосец «Дандерберг», строившийся на верфи Уэбба. Другое воинское подразделение, состоящее из 33 человек из «зуавов Хоукинса» и отряда регулярной кавалерии, накрыло дом на углу Бродвея и Тридцать третьей улицы, в котором мятежники прятали несколько тысяч мушкетов. Поддержкой этой бригады служила батарея карабинеров, которые появились в городе около полудня.

В среду вечером бунтовщики захватили две гаубицы, перебив дубинками артиллеристов. Однако пользы орудия повстанцам не принесли, потому что при них не было снарядов. Но самое тяжелое поражение за день войска потерпели около шести часов вечера, когда полковник Кливленд Уинслоу выступил против большой толпы на Первой авеню, между Восемнадцатой и Девятнадцатой улицами, имея под своим началом 200 добровольцев майора Робинсона, около 50 солдат и две гаубицы полковника Е.Е. Джардайна. Пока солдаты сражались с мятежниками, полковник Джардайн установил свои орудия и приказал артиллеристам приготовиться очистить улицу, но не успели они выстрелить, как бандиты хлынули в дома по обе стороны улицы. Через несколько минут на войска со всех сторон из окон и с крыш обрушился страшный огонь. Более двух десятков солдат были убиты и ранены. Гаубицы выстрелили по улице без особого эффекта, а солдаты безуспешно попытались снять снайперов, но последние стреляли так точно, что через полчаса половина военных была выведена из строя. В их числе оказался и полковник Джардайн. Поняв, что, если сейчас мятежники пойдут в атаку, его отряд будет уничтожен, полковник Уинслоу приказал солдатам отступать, пока не подойдут полицейские с дубинками и не очистят дома, выгнав бандитов на улицу, где артиллерия будет против них эффективна. Но при первых же признаках отступления мятежники высыпали из домов и бросились в такую ожесточенную атаку, что солдаты побросали убитых и раненых, вместе с орудиями, и бросились наутек, причем убежать удалось немногим. Полковник Джардайн вместе с двумя офицерами, тоже раненными, укрылся в подвале дома на Второй авеню. Там две женщины спрятали их под большой кучей щепы, приготовленной на растопку, но вскоре в дом вломились мятежники и обнаружили офицеров. Товарищи Джардайна были тут же забиты до смерти, и самого полковника постигла бы та же судьба, если бы один из вожаков бандитов не опознал в нем своего старого знакомого и не убедил остальных сохранить полковнику жизнь. Через несколько часов, когда в районе наступило спокойствие, женщины отнесли Джардайна в дом хирурга.

4.

Победа на Первой авеню была последней крупной удачей восставших. Силы, направленные в Нью-Йорк, начали прибывать в среду вечером, и к утру четверга Эктон и генерал Браун имели в подкрепление к своим уставшим людям несколько тысяч свежих солдат, закаленных в боях с конфедератами. 74-й полк национальной гвардии уже около десяти вечера в среду был брошен на подавление мятежа, как и 65-й полк из Буффало. В четыре часа утра на Кэнэл-стрит высадился 7-й полк национальной гвардии, и вскоре он уже шел по улицам Ист-Сайда. 69-й полк сошел с поезда утром в четверг, а еще через несколько часов прибыли 26-й мичиганский, 52-й и 152-й нью-йоркский добровольческие полки. Войска продолжали прибывать в город вплоть до вечера пятницы, и с этими силами Эктон и генерал Браун смогли достичь невозможной до тех пор эффективности своих действий. Остров Манхэттен был разделен на четыре района, а штабы были организованы в Гарлеме, на западе Двадцать второй, на востоке Двадцать девятой улиц и в муниципалитете. В каждом районе в резерве находилось большое количество солдат и полицейских, в то время как меньшие подразделения постоянно патрулировали улицы, разгоняя толпы. Большая часть этой работы делалась военными, потому что полицейские, начиная с пятницы, так много сражались, что вряд ли хоть один из них был цел и невредим, остальные настолько устали от постоянных перемещений по городу и боев, что не могли уже эффективно бороться с мятежниками.

Мэр Опдайк опубликовал в утренних газетах в четверг воодушевляющее обращение к гражданам, где призывал их вернуться к своей повседневной деятельности, и некоторые линии трамваев и омнибусов возобновили работу. Было официально объявлено (а впоследствии опровергнуто), что призыв в Нью-Йорке отменяется и проводиться более не будет, а коллегия городского управления провела специальное заседание и ассигновала 2 500 000 долларов на выплату выкупа за всех бедняков, которые попали под призыв, но не хотели идти на войну. Однако, несмотря на эти меры, бои продолжались весь день. Самое серьезное столкновение произошло на Второй авеню, между Двадцать девятой и Тридцать первой улицами. Толпа одержала верх над несколькими небольшими подразделениями полиции и армии, загнав около 25 солдат в литейную Джексона, взяв ее в осаду. Генерал Браун послал на выручку капитана Путнама с батареей полевых орудий, 50 полицейскими и ротой пехоты. Когда толпа бросилась в атаку, капитан Путнам дал залпий, убив 11 человек и ранив гораздо больше. Тогда мятежники бросились в дома по обе стороны улицы, но солдаты и полиция бросились следом и с помощью мушкетов и дубинок выгнали их на улицу, где те вновь попали под орудийный огонь. Бунтовщики бежали, а войска отправились на помощь своим товарищам, осажденным в литейной.

Это был последний крупный бой, хотя всю ночь с четверга на пятницу и утро пятницы продолжались небольшие местные стычки. Очередное воззвание мэра в пятницу гласило, что массовые объединения мятежников разогнаны и в городе достаточно военных, чтобы подавить любые беспорядки, вне зависимости от их масштаба. В 11 часов утра в пятницу перед резиденцией архиепископа Хьюджеса на углу Мэдисон-авеню и Тридцать шестой улицы собралась толпа численностью примерно в 3 тысячи человек, и прелат обратился к ним с балкона, сидя в кресле (его так сильно мучал ревматизм, что он не мог подняться). Он воззвал к их религиозной гордости и призвал прекратить мятеж:

– Каждый имеет право защищать свой дом или лачугу в случае угрозы для жизни. Но только в этом случае! Нельзя понимать его как право нападать на окружающих. Вы хотите знать мое мнение? Что ж, мне было больно слышать, как вас именуют бандитами, мятежниками. Неужели вы думали, что при этих словах сердце мое не болело? Разве вы не можете остановиться и вернуться под сень законов, которые никогда не ущемляли ваших прав как ирландцев и католиков? Вы уже достаточно пострадали. Ни одно правительство не спасется, если не будет заботиться о своих гражданах. Военные будут тщетно тратить на вас свои силы. Невинных убьют, виновные не пострадают. Не лучше ли мирно отступиться?

На митинге присутствовало много солдат и полицейских, но они не трогали слушателей архиепископа, и те тихо разошлись сразу же по окончании речи. «В целом толпа была настроена мирно, – писал Хедли в своих «Очерках о великих мятежах Нью-Йорка», – и состояла она по большей части, если не полностью, явно из тех, кто в самом мятеже участия не принимал. Не было видно ни одной головы в крови или лица в шрамах, которых было в городе в это время предостаточно. Обращение было хорошим, но слишком запоздалым, чтобы принести какую-то пользу. Два дня назад оно могло бы спасти жизни и не допустить разрушений, но теперь же оно напоминало обстрел уже сдавшейся крепости – пустую трату боеприпасов».

В пятницу утром генерала Брауна сменил генерал Е.Р.С. Кэнби, а в субботу генерал Джон Дикс принял командование Восточным управлением от генерала Вула. По приказу генерала Дикса патрулирование города выполнялось военными, а полиция тем временем посвятила несколько дней исключительно поискам и возврату разграбленного. По притонам и кабакам Пяти Точек, Бауэри и трущобных районов по берегам Гудзона и Ист-Ривер отправились большие отряды, иногда – в сопровождении военных. На чердаках и в подвалах они находили краденое всех видов – от бочек с сахаром и роскошных мехов до табака и корма для птиц. «Стулья из палисандра и красного дерева с парчовой обивкой, кленовые столы и этажерки, дорогие картины и сотни тонких и дорогих, ручной работы вышивок находят каждый день в бедных лачугах, – писала в те дни одна нью-йоркская газета. – Каждый, у кого обнаруживают эти предметы, утверждает, что ничего не знает, просто нашел на улице и подобрал, чтобы не сожгли. Обыску подвергнется весь город, и ожидается, что большая часть похищенного из разграбленных мятежниками домов будет возвращена владельцам».

Людские потери, понесенные за четыре дня боев, точно не подсчитывались, но явно были не ниже, чем потери в самых значительных битвах революции и Гражданской войны. По некоторым данным, насчитывалось 2 тысячи погибших и около 8 тысяч раненых; подавляющее большинство этих потерь понесли мятежники. Практически все полицейские получили ранения, однако погибло только трое. Потери среди солдат Военное управление не раскрыло, но, как минимум, 50 человек из них погибли и около 3 тысяч были ранены. Мятежники повесили 18 негров, и еще 70 пропали без вести. О пятерых было известно, что они утонули, будучи загнанными в Гудзон и Ист-Ривер. У мятежников конфисковали 11 тысяч единиц оружия, среди нескольких тысяч дубинок и другого вооружения были в том числе мушкеты и пистолеты. Материальный ущерб исчислялся примерно в 5 миллионов долларов, а ущерб для бизнеса от прекращения торговли и бегства тысяч горожан, многие из которых несколько месяцев не возвращались в город, подсчитать было невозможно. Сгорело более сотни домов, в том числе протестантская миссия, приют для цветных детей, три полицейских участка, арсенал, три призывных пункта и множество жилых домов, заводов и магазинов. Еще около 200 зданий подверглись грабежу и разгрому.

На протяжении всего мятежа полиции и военным постоянно мешали политики, особенно члены Демократической партии из городского управления и законодательного органа штата, увидевшие в происходящем возможность доставить неприятности республиканцам – президенту и мэру. В то время как грабили и сжигали дома, истязали и вешали негров, город был, по сути, парализован, а на улицах бесновалась чернь, эти государственные мужи постоянно приходили в штаб полиции и требовали отвода полицейских и солдат с улиц, мотивируя это тем, что те убивают людей. Мировой судья, демократ, проведя специальное заседание своего суда, торжественно провозгласил, что закон о призыве противоречит конституции. Большинство арестованных в последние два дня мятежа и во время рейдов по возвращению награбленного были немедленно освобождены и так и не попали под суд. Многие главари банд Пяти Точек, прибрежных районов и других криминогенных территорий были арестованы, когда вели своих людей на грабеж, но политики бросились им на помощь и спасли от наказания. К концу бунта в тюрьме находилось только 20 человек из тех тысяч, что составляли мятежные толпы. Из них 19 были осуждены и приговорены к тюремному заключению, средний срок которого составил 5 лет.

5.

Хотя гангстеры и другие преступники и были полностью разгромлены в ходе отчаянных боев этой напряженной июльской недели, они все равно продолжали доставлять властям множество проблем все последующие годы до окончания Гражданской войны. В мае 1864-го «Уорлд» и «Джорнал оф коммерс» опубликовали материал, который можно было понять как официальное заявление президента Линкольна о необходимости выставить 400 тысяч человек от города в армию северян. Более часа огромная толпа осаждала редакцию «Джорнал оф коммерс» на Уолл-стрит, требуя отмены заявления. В район происходящего была брошена вся полиция Нью-Йорка. Толпа успокоилась только тогда, когда вышли другие газеты с оповещением из Вашингтона о том, что заявление оказалось «уткой». И «Уорлд», и «Джорнал оф коммерс» были временно запрещены правительством, а агентство Ассошиэйтед Пресс предложило награду в 1000 долларов тому, кто выявит автора этой мистификации. Сыщики выяснили, что автором является Джо Говард-младший, который был немедленно арестован и под усиленной военной охраной препровожден в форт Лафайет.

Пожар в музее Барнума.

Несколько месяцев спустя город опять накрыла волна террора, на этот раз виной тому был знаменитый заговор «черных мешков». Вечером 25 ноября 1864 года в одной из комнат отеля Святого Джеймса на Бродвее начался пожар, а через несколько минут вспыхнул музей Барнума. Затем один за другим загорелись отели Святого Николаса, «Соединенные Штаты», «Новая Англия» и «Метрополитен», а также «Дом ла Фаржа» и «Лавджойс», самые известные гостиницы города. В полночь на набережной Гудзона появились люди, которые пытались поджечь пришвартованные корабли, и от полуночи до рассвета пожары вспыхивали в Бельмонте, на Пятой авеню, в отелях «Ховард» и «Ханфорд», в Астор-Хаус и «Таммани-Холл», так же как и в нескольких постоялых дворах и более чем на двух десятках заводов и крупных магазинов в различных частях города. К счастью, пожарные, при помощи полиции и большого количества граждан, смогли вовремя потушить все очаги возгорания, и всеобщего пожара не произошло. В камерах гостиниц были обнаружены черные мешки, изучение которых в штабе полиции показало, что в каждом из них находилось много бумаги, полтора фунта смолы, бутылка скипидара и бутылки с водным раствором фосфора. Поджигатели сваливали постельные принадлежности в середине комнаты, поливали их скипидаром и подносили спичку, после чего запирали дверь. Хозяева отелей объявили награду в 20 тысяч долларов за поимку преступников, но никого так и не задержали.

В начале 1865 года была предпринята еще одна попытка сжечь музей Барнума, но разрушен он был в итоге только в июле того же года, а вместе с ним – целый квартал, образованный улицами Фултон, Энн, Нассау и Бродвеем; общий ущерб составил около 2 миллионов долларов. Пожар начался на верхних этажах музея и распространился вниз, постепенно переходя и на соседние здания. Пока работали пожарные, полиция была занята тем, что отражала попытки всякого рода сброда, сбежавшегося на пожар, разграбить соседние магазины, как это было во время великого пожара 1835 года. Несмотря на бдительность полиции, некоторые магазины все же подверглись грабежу, в том числе шляпный магазин Кнокса, шляпы из которого воры продавали тут же, на улице.

Глава 9. ВОИСТИНУ ПОРОЧНЫЕ ВРЕМЕНА.

1.

В конце Гражданской войны, когда государственные мужи из «Таммани-Холл» глубоко запустили руки в городскую казну, Нью-Йорк вступил в эпоху небывалой жестокости; полиция была настолько деморализована придирками политиков и поразившей ее собственные ряды коррупцией, что не в силах была поддерживать даже видимость уважения к закону. Более 25 лет преступные слои общества наслаждались оргией порока и преступности, и город, который в те времена весь находился на острове Манхэттен, полностью заслуживал звания «современной Гоморры», как его назвал преподобный Тэлмэдж в своей проповеди в Бруклинской церкви в середине 1870-х годов. И Тэлмэдж, и Генри Уорд Бичер, пастор церкви Плимут в Бруклине, часто совершали поездки в Манхэттен, на места злодеяний, в сопровождении сыщиков из центрального бюро, собирая материал для своих проповедей.

До войны кабаки, танцевальные залы и дома с дурной славой были в основном сконцентрированы в Пяти Точках, Бауэри и на улицах Уотер, Черри и прочих, идущих вдоль Ист-Ривер. Но не успели южане сложить оружие в Аппоматоксе, как по всему городу появились сотни публичных домов, где красные фонари мерцали из окон или качались на крыльце. Никто не препятствовал их деятельности, пока владельцы этих заведений платили налоги, более того, они смело рекламировались в газетах и проспектах. Наиболее известным кварталом публичных домов был Систерс-роу на западе Двадцать пятой улицы, возле Седьмой авеню, где в 60-х годах семь сестер, приехавших в Нью-Йорк из небольшой деревушки в Новой Англии на поиски счастья, встав на греховный путь, открыли семь публичных домов.

«Держи вора!» – зарисовка из жизни Нью-Йорка. 31 октября 1868 года.

Это были самые дорогие и роскошные бордели в городе. В определенные дни джентльменов не пускали туда иначе как одетыми в вечерний костюм и с букетом цветов, а проститутки рекламировались как культурные барышни, умеющие играть на фортепиано и гитаре и знакомые со всеми тонкостями благородного обращения. Выручка за сочельник всегда направлялась на благотворительность. Еще одним достойным упоминания местом был публичный дом Джозефин Вудс на Восьмой улице возле Бродвея, где каждый сочельник проводилась большая благотворительная вечеринка для слепых; дом оставался открытым весь первый день нового года, в подражание моде, царившей в более благородных слоях общества.

Преподобный Т. Тэлмэдж в «Круге Сатаны».

В своем выступлении в Союзе Купера в январе 1866 года епископ Симпсон из Методистской епископальной церкви сделал обескураживающее заявление, что проституток в Нью-Йорке столько же, сколько и методистов, а позднее, в проповеди в методистской церкви Святого Павла, обозначил их численность в 20 тысяч, что примерно составляло сороковую часть населения города. Джон Кеннеди, уже упоминаемый нами суперинтендент полиции, яростно отрицал истинность заявлений епископа, утверждая, что данные по методистам ему, конечно, неизвестны, они не находятся под его юрисдикцией, а вот проституток в городе, согласно полицейской статистике, 3300, они распределены по 621 публичному дому и 99 домам свиданий, и в это число включены и 747 официанток, работающих в концертных салунах и танцевальных залах. Однако епископ Симпсон и другие реформаторы представили весомые доказательства, и очень похоже, что цифры, названные ими, более соответствовали действительности, чем приведенные суперинтендентом, поскольку последний имел дело с данной проблемой только с профессиональной стороны и, более того, не принимал в расчет тысячи уличных женщин, которых было полно на городских магистралях. Таких женщин прозвали «ночными гуляками», поскольку они редко показывались до заката, но, по мере того как они осмелели, их стали называть «уличными гуляками».

Большинство сомнительных кабаков, которые расплодились по Нью-Йорку в эти не лучшие для города времена и использовались как место встреч гангстеров и падших женщин, находились в районе между Двадцать четвертой и Сороковой улицами и между Пятой и Седьмой авеню; место это имело столь порочную репутацию, что реформаторы именовали его «Кругом Сатаны». В 1885 году было подсчитано, что, как минимум, половина зданий в районе использовалась для злодеяний того или иного рода, а Шестую авеню, на тот момент самую дикую и развеселую улицу города, сплошь покрывали бордели, салуны, ночные танцевальные залы. Она постоянно кишела пестрой толпой, ищущей развлечений. Этот район, именуемый Тендерлойн, что означало «Задница», был территорией 29-го полицейского участка. После долгого неблагодарного труда в отдаленных районах капитан Уильямс в 1876 году был переведен в 29-й участок. Через несколько дней один приятель, встретив капитана на Бродвее и обратив внимание на его широкую улыбку, спросил, чему тот радуется.

«У меня в жизни перемены, – ответил Уильямс. – Мне давно не доставалось ничего, кроме мясных обрезков, а теперь я получу кусочек и от задницы».

Арест на улице. Художник С. Кендрик, 18 мая 1878 года.

Наверное, самым знаменитым из кабаков, находящихся на участке Уильямса, был «Сенной рынок» на Шестой авеню, чуть южнее Тридцатой улицы. Благодаря своему долгому существованию (он несколько раз закрывался и открывался вновь, а окончательно прекратил свое существование только в 1913 году) «Сенной рынок» приобрел широкую известность в Соединенных Штатах, став излюбленным местом сбора провинциалов, которые приезжали взглянуть на великий город. Изначально это был театр-варьете, открытый сразу после Гражданской войны и названный по имени аналогичного театра в Лондоне. Но конкурировать с такими известными театрами, как «Тиволи» на Восьмой улице или театр Тони Пастора на Четырнадцатой, оказалось невозможно, и в декабре 1878 года театр закрыли. Однако через несколько недель он был перестроен и открыт вновь, теперь в качестве танцевального зала, каковым и оставался до конца своих дней.

«Сенной рынок» находился в трехэтажном каркасно-кирпичном доме едко-желтого цвета, казавшемся при дневном свете мрачным и совершенно безликим. Но с наступлением темноты, когда «артисты» «Круга Сатаны» собирались на ночную прогулку по Шестой авеню, ставни открывались, во всех окнах зажигался свет, а на огромных железных крюках перед входом появлялась вывеска: «Сенной рынок – большие вечерние танцы». Женщин пускали бесплатно, но мужчины платили за право танцевать, пить и всячески развлекаться внутри заведения по 25 центов. Балконы и ложи, с трех сторон окружавшие первый этаж, остались от театрального прошлого здания; там были оборудованы отдельные комнаты, в которых во время расцвета «Сенного рынка» женщины плясали канкан и давали представления вроде пип-шоу во Франции. Говорят, что само слово «цирк», которым в этой стране сейчас часто называют подобные представления, пошло от «Сенного рынка». В словарях «канкан» определяется как «шумный французский танец, сопровождаемый непристойными или экстравагантными жестами», но в старом «Сенном рынке» он носил более чем просто «шумный» характер, особенно под утро, когда все заведение окутывал дым, а столы и пол были завалены пьяными гуляками, карманы которых проворно обшаривали шустрые пальцы работников заведения и профессиональных воров. Позже на место канкана пришли хучи-кучи и другие танцы, которые обрели популярность с появлением «Маленького Египта» на Всемирной ярмарке в Чикаго.

«Дом французской мадам» на Тридцать первой улице, возле Шестой авеню, получил название по национальности своей хозяйки, тучной, пропитой женщины, которая всю ночь сидела на высоком стуле возле кассы. Она сама была в своем заведении вышибалой, получив широкую известность благодаря виртуозному владению дубинкой и той ловкости, с которой она хватала буйных клиенток за волосы и выбрасывала на улицу. Официально дом был рестораном, но никакой еды, кроме разве что черного кофе, там не подавалось, а деньги делались исключительно на спиртном. Это заведение пользовалось популярностью у уличных женщин, которые с готовностью принимали предложение станцевать канкан, что и делалось в комнатках над обеденным залом. За один доллар они плясали обнаженными, а если им добавляли еще немного, давали представление, похожее на те, что показывались в кабинках в «Сенном рынке». На «Дом французской мадам» походили также, за исключением наличия небольших танцевальных площадок, «Тщетная уловка» на Шестой авеню и «На берегу», находившийся рядом. Последним управлял Дэн Керриган, бывший в конце 1870-х членом Генерального комитета Демократической партии. Преподобный Тэлмэдж провел в 1878 году в каждом из этих заведений по одному вечеру, произведя своими проповедями такой фурор, что полиция по приказу мэра Купера запретила женщинам появляться там в течение нескольких месяцев.

В числе других известных кабаков «Круга Сатаны» были «Креморн» и «Египетский зал» на Тридцать четвертой улице, «Зал моряков» на Тридцатой улице, основными посетителями которого были негры, «Букингемский дворец» на Двадцать седьмой улице, известный своими балами-маскарадами, «Дом Тома Гулда» на Тридцать первой улице (в этом кабаке сдавались верхние комнаты) и «Звезда и подвязка» – заведение чуть более высокого класса, открытое в 1878 году Эдом Коффи, известным в то время спортсменом, на углу Шестой авеню и Тридцатой улицы.

«Звезда и подвязка» сразу же стала пользоваться успехом, в большой степени благодаря популярности старшего бармена Билла Патерсона. Это был веселый толстяк, воистину один из величайших барменов того времени. Он гордился, что не нажил ни одного врага во всем мире и что может составить коктейль, с помощью которого сделает любого своим верным поклонником. Считалось большой честью, если коктейль для клиента смешивал лично Патерсон. Когда в конце концов неизвестный убийца уложил его однажды ночью ударом кистеня на выходе из «Звезды и подвязки», произошедшее столь активно обсуждалось по всей округе, что породило известный вопрос: «Кто убил Билли Патерсона?».

«Сенной рынок» в 1879 году.

«Креморн» занимал первый этаж дома на Тридцать второй улице, чуть западнее Шестой авеню, и в полиции считался одним из самых криминогенных мест того времени. Происхождение его названия неясно, но скорее всего, восходило оно, как и у большинства других окрестных кабаков, к имени лондонского танцевального зала или бара. Вход с улицы приводил напрямую в бар, в конце которого за большой стойкой, покрытой красивой резьбой, сидел управляющий – огромный, напыщенный человек, которого за длинные, как у моржа, усы и роскошную бороду прозвали Дон Бакенбардос. За управляющим открывались двери в большую комнату, украшенную картинами и статуями, которые привлекали внимание не столько своей художественной ценностью, сколько обнаженностью моделей; в комнате за столами сидели мужчины и женщины и пили под музыку писклявой скрипки, бухающего контрабаса и дребезжащего пианино. Женщины здесь, как и в большинстве других кабаков, получали процент от продажи напитков; за коктейли и спиртное, заказывамые их приятелями, они получали маленькие медные жетоны, а если те покупали вино, то их спутницы сохраняли пробки. Напитки для дам стоили 20 центов, но джентльмены платили стандартную цену в 15. Рядом с «Креморном» находилось другое заведение под тем же названием, но это была миссия, возглавляемая Джерри Мак-Оли, раскаявшимся игроком и пьяницей, чье имя увековечено теперь нынешней «Миссией Мак-Оли» на Уотер-стрит, где бездельники из прибрежных районов каждый вечер получают порцию религии и бутерброды. Пьянчуги, направляющиеся в кабак, часто забредали в «Креморн» Мак-Оли по ошибке, а тот быстро запирал дверь и читал заблудшей душе проповедь, прежде чем отпустить гостя поневоле продолжать свою распутную жизнь.

2.

В 1860 году в Нью-Йорке появился новый тип увеселительных заведений – концертный салун. Некий выходец из Филадельфии открыл в бывших «китайских палатах» в нижней части Бродвея салун, назвав его «Мелодеон». Салун быстро приобрел популярность, и через несколько лет уже не меньше двух сотен подобных заведений было рассыпано по нижней части Нью-Йорка. Там можно было потанцевать и выпить, но главное, что привлекало клиентуру, – это официантки и низкопробные, частенько даже непристойные, театральные представления, хотя в некоторых, самых дешевых заведениях, особенно в Бауэри, вся культурная программа заключалась в выступлениях вечно пьяного пианиста по прозвищу Профессор.

Самым известным было заведение Гарри Хилла на западе Хьюстон-стрит. В течение многих лет салун Хилла по праву считался одной из достопримечательностей Нью-Йорка, куда приходили священники, чтобы собрать материал для проповедей о беззаконии, царящем в Готэме. Салун занимал грязное двухэтажное здание, в котором было два входа, один поменьше – для леди, которых пускали бесплатно, а другой – побольше, для джентльменов, которые платили по 20 центов. Перед главным входом огромный красно-синий фонарь освещал гигантскую вывеску, приставленную к стене дома, на которой было выведено полдюжины строк нескладных стихов, сочиненных Хиллом и зазывавших путника разделить.

Виски, и пунш, и хмельное вино, Чтобы веселье лишь было слышно...

Гарри Хилл гордился своей религиозностью; он ходил в церковь каждое воскресенье и на молитвенное собрание в среду вечером, часто жертвовал большие суммы на благотворительные цели. Он считал себя поэтом и раз в неделю поднимался на сцену в качестве солиста; на это время вся остальная деятельность в салуне прекращалась, даже напитки не подавались, пока хозяин не закончит читать свои стихи. К большому сожалению, именно в эти вечера народу в салуне бывало немного. Распорядок заведения был тоже написан стихами и развешан на видных местах по стенам. «Суть этих правил, – писал современник, – заключалась в следующем: запрещалось громко разговаривать, богохульствовать, непристойно ругаться; пьяным и буйным посетителям предписывалось покинуть помещение; мужчине запрещалось сидеть, если рядом стоит дама; мужчина должен был заказать выпивку сразу же по появлении в салуне и повторять заказ после каждого танца; нетанцующий мужчина не имел права находиться в салуне. Мистер Хилл – мужчина лет пятидесяти, небольшого роста, приземистый и коренастый, совершенного телосложения для боксера – сам поддерживает порядок в своем заведении и не стесняется сбить ударом на пол или вышвырнуть за дверь любого, кто нарушает правила заведения. Он внимательно следит за всеми составляющими своего бизнеса. Он и в баре, и в зале, где надо, чтобы все танцевали, и на сцене, где разыгрывают низкопробные комедии и фарсы. Он утихомиривает грубиянов и «быков»; он не дает ревнивым женщинам выцарапать друг другу глаза. Его мясистое лицо и плотно сбитую фигуру увидишь в любом углу зала, когда он ходит и покрикивает: «Соблюдайте порядок! Тише, вы, там! Внимание! Эй, девочки, потише!» И так на протяжении всего вечера».

Танцевальный зал изначально представлял собой множество небольших комнат, между которыми были снесены перегородки. Постоянного бара на первом этаже не было, вместо него располагалась стойка, на которой смешивались напитки и с которой их забирали официантки, поднимавшиеся из подвала – там собирались наименее респектабельные посетители. С другой стороны от зала находилась сцена, на которой была и кукольная ширма для представлений типа «Панч и Джуди», бывших тогда весьма популярными. Заведение Хилла облюбовали и боксеры, поэтому театральные представления здесь часто чередовались с призовыми боями. Именно здесь 31 марта 1881 года в Нью-Йорке впервые появился на публике Джон Салливан, победив Стива Тейлора на третьей минуте.

Более-менее равноправными конкурентами Гарри Хилла были такие известные «гадючники», как «Американский Мабиль» на углу Бродвея и Бликер-стрит, «Блэк и тэн», располагавшийся в подвале дома 153 на Бликер-стрит, и зал «Арсенал» Билла Мак-Глори на Хестер-стрит, 158. «Американский Мабиль», получивший свое название от заведения «Сад Мабиль» в Париже, принадлежал Теодору Аллену, члену семейства, которое когда-то состояло из набожных методистов, а позже – из видных преступников. Трое его братьев, Уэсли, Мартин и Уильям, были профессиональными взломщиками, а четвертый, Джон, содержал игорный дом. Говорят, что Аллену принадлежало с десяток кабаков и что он финансировал игорные дома и места с дурной славой. Был он также связан с бандами, разработал и участвовал в воплощении множества ограблений банков и магазинов. В итоге он убил игрока и исчез. Его заведение занимало подвал и первый этаж дома на Бликер-стрит, в подвале находился танцевальный зал, а наверху – концертный салон, где в праздничные вечера опустившиеся женщины танцевали и пели непристойные песни.

Салуном «Блэк и тэн» владел Фрэнк Стефенсон – высокий, худой человек с поразительно бескровным лицом. Современники отмечают его сходство со статуей; лицо его было белым почти как снег, щеки – впалыми, а брови и волосы – черными, как чернила. Взгляд его глубоко посаженных глаз был острым и проницательным. Он любил просиживать часами на стуле посреди своего заведения, не подавая никаких признаков жизни; лишь глаза его злобно блестели. В его салун часто захаживали негры, но женщины там были только белые и казались полностью опустившимися. За длинной стойкой четверо барменов готовили напитки, и за спиной у каждого лежали длинный нож и дубинка, часто используемые для того, чтобы утихомирить буйного посетителя.

Перед закрытием в «Блэк и тэн», как и в других заведениях подобного рода, давался канкан или какое-нибудь непристойное представление. В течение многих лет одной из постоянных посетительниц этого салуна была старуха по прозвищу Чокнутая Лу, как говорили, дочь богатого купца из Бостона. В возрасте 17 лет ее соблазнил и бросил мужчина, она отправилась на его поиски в Нью-Йорк, где попала в руки сутенеров, которые продали ее в бордель. Когда ее красота поблекла, Лу выставили за дверь, и она превратилась в постоянную посетительницу «Сенного рынка», «Креморна», салунов Гарри Хилла и Билли Мак-Глори и, в конце концов, «Блэк и тэн». Она жила, добывая пропитание в мусорных кучах и получая по нескольку центов в день, выпрашивая милостыню или продавая цветы. Но каждый вечер вскоре после полуночи Лу регулярно отправлялась в «Блэк и тэн», оставаясь там примерно два часа. Она всегда садилась за один и тот же стол в углу, где лично Стефенсон подавал ей большой стакан виски за счет заведения. Так она и сидела, пока не пора было уходить. Но однажды Лу не пришла, а на следующее утро ее тело нашли в Ист-Ривер. В знак траура Стефенсон еще в течение месяца в полночь ставил на ее столик стакан виски, не позволяя никому садиться за него до двух часов ночи.

Вечер в концертном салуне Гарри Хилла.

Но все эти кабаки были просто раем благословенным по сравнению с залом «Арсенал» Билла Мак-Глори, притоном, располагавшимся на Хестер-стрит, 158. Мак-Глори родился в многоквартирном доме в Пяти Точках и вырос в обстановке порока и преступлений. В молодости он состоял в рядах «чичестеров» и «сорока воров» и даже возглавлял их, но в конце 1870-х переехал на Хестер-стрит, где открыл свой танцевальный зал и рюмочную посреди этого района убогих трущоб, кишащих преступниками и проститутками. Зал «Арсенал» стал излюбленным местом гангстеров Бауэри и Четвертого и Пятого округов, а также воров, сутенеров и налетчиков. В редкую ночь здесь не случалось полдюжины свирепых драк, и частенько можно было увидеть, как пьяного гуляку, чьи карманы только что вывернула стая местных гарпий, стаскивает со стола один из умелых вышибал Мак-Глори и выбрасывает на улицу, где его повторно обыщут другие пьянчуги. Последние зачастую еще и раздевали свою жертву, бросая его голым в канаве. Головорезы, следившие за порядком в кабаке Мак-Глори, все прошли школу банд Пяти Точек и прибрежных районов, и в их числе были некоторые из наиболее опытных и жестоких бойцов того времени; всю ночь они грозно расхаживали по кабаку, увешанные пистолетами, ножами, кастетами и дубинками, которые с удовольствием при случае пускали в ход.

Входить в заведение Мак-Глори с улицы надо было через грязную двойную дверь, затем идти длинным узким коридором, стены которого были выкрашены в черный цвет. Внизу находился бар, а за ним – танцевальный зал человек на 700, уставленный столами и стульями. С двух сторон над залом нависали балконы; обычно там проводились вечеринки для людей, приехавших из-за города и готовых потратить достаточно много денег. В этих отделениях давались еще более неприличные представления, чем в «Сенном рынке». Напитки разносили официантки, но для пущего ажиотажа Мак-Глори нанял вдобавок к ним с полдюжины дегенератов мужского пола, которые переодевались женщинами и носились сквозь толпу, напевая и пританцовывая. Музыку производили – иначе не скажешь – пианино, кларнет и скрипка.

Корреспондент «Цинциннати энквайр», отправившийся в поход по трущобам и кабакам Нью-Йорка начала 1890-х годов, так описывал вечер у Мак-Глори:

«В огромном зале находятся человек 500. Из них около 100 – женского пола (было бы насмешкой назвать их женщинами). Впервые мы узнали об их существовании, когда с полдюжины этих созданий ворвались в наше отделение, уселись к нам на колени и стали требовать, чтобы мы засунули им в чулки по четвертаку «на счастье». При этом нам щедро демонстрировались неплохой формы бедра. Одна молодая женщина заводит толпу, объявляя, что она за полдоллара спляшет канкан на столе. Сразу же начинает играть музыка, и она, решив, очевидно, деньги собрать потом, одной рукой хватает свои юбки между бедер, отпихивает ногой пару стульев и машет ногами, представляя угрозу для каждой шляпы в отделении. Мужчины внизу, в зале, задирают голову, стараясь увидеть, что же происходит в нашем отделении, ведь они слышат крики «Хуп-ла!», издаваемые девушками. Некоторых моих спутников утягивают в одну из прилегающих кабинок. Вернувшись, они рассказывают, что им там было продемонстрировано за плату... На балконе напротив пьяная девушка истерически обнимает своего приятеля. Другая держится за шею одного из тех созданий, которых я недавно описывал. К нему присоединяется его спутник, и они подходят к нашей кабинке и строят нам глазки. Сам Билли Мак-Глори сидит в баре слева от входа, и мы направляемся посмотреть на него. Это типичный владелец салуна в Нью-Йорке – ни более ни менее. Среднего роста, ни худой, ни толстый; у него черные усы и волосы, его черные глаза сверкают. Он пожимает нам руки так, словно мы подданные, пришедшие выказать свое почтение королю. Я не описал и половины, да что там – и десятой части того, что мы там увидели. Это неописуемо... Под этой крышей творится такое скотство и разврат, каких мало было в истории человечества».

Большинство самых развратных кабаков нижней части города находилось по соседству с управлением полиции на Малберри-стрит, 300. В половине квартала от Управления располагался игорный дом, который обслуживал только полицейских, а неподалеку оттуда, в доме № 100 по Мотт-стрит, был салун Майкла Керригана, более известного под именем Джонни Доббс, который в то время проходил обучение у речных пиратов Четвертого округа, а позже стал известным грабителем банков и скупщиком краденого. Говорят, что через руки Доббса прошло более 2 миллионов ворованных долларов, и, наверное, треть от этой суммы представляла собой его долю во всевозможных предприятиях.

Но Доббс все деньги спустил; в конце концов его нашли без сознания в сточной канаве, и он умер через несколько дней в больнице Бельвью. Это именно Джонни Доббс на вопрос, почему все мошенники скучились вокруг управления полиции, ответил: «Чем ближе к церкви, тем ближе к Богу».

Похожим заведением, расположенным по адресу Томпсон-стрит, 22, владел Том Брэй. Он был поумнее, чем Доббс, и откладывал деньги в банк, поэтому после его смерти осталось состояние в 200 тысяч долларов. Находившиеся по соседству, на улицах Хьюстон и Кросби, кабаки «Палата лордов» и «Виноградная гроздь» служили излюбленным местом отдыха англичан – воров и мошенников. Там бывали такие выдающиеся плуты, как Челзеа Джордж, Джентльмен Джо, Кокни Уорд и Иззи Лазарус, которого убил Барни Фрайри, когда они не поделили цилиндр с драгоценностями, украденными Иззи из ювелирного магазина. Отель Святого Бернарда на углу улиц Принс и Мерсер тоже был одним из заведений Аллена. На Бродвее от Чемберс-стрит до Хьюстон-стрит располагалось, как минимум, 50 кабаков, наиболее выдающимся из которых был «Капля росы». На углу Бродвея и Хьюстон-стрит, возле салуна Гарри Хилла, находился кабак Патси Игана, где знаменитый гангстер Кузнец Редди убил Джима Хагерти из Филадельфии, который пытался заставить Редди встать на голову. Редди был братом Мэри Варли, известной магазинной воровки, мошенницы и торговки краденым, которая содержала дом терпимости на Джеймс-стрит.

«Круг Сатаны» – Шестая авеню в 3 часа ночи.

Питер Митчелл накопил за два года более 350 тысяч долларов, которые принесли ему доходы от салуна и публичного дома на углу улиц Вустер и Принс, но не успел потратить их – спился. Говорят, перед смертью он ударился в религию и его стала мучить совесть из-за того, как он нажил свое состояние.

На углу улиц Мерсер и Хьюстон Джонни Камфин содержал один из наиболее известных кабаков, где часто продавал под видом виски подкрашенную камфору или очищенный скипидар, предназначавшийся для растворения лака и заправки светильников. Рассказывают, что не меньше сотни человек сошло с ума, отведав пойла Джонни Камфина, и на протяжении долгого времени оттуда каждую ночь уводили, как минимум, двоих с приступами белой горячки.

Рядом с заведением Джонни Камфина находился кабак, принадлежавший вору и бандиту по прозвищу Большеносый Бункер, который слыл одним из самых жестоких уличных бойцов своего времени. Но как-то раз он подрался с гангстером из прибрежного района; тот отрезал ему четыре пальца и шесть раз пырнул ножом в живот. Большеносый собрал пальцы в бумажный пакет и принес в полицейский участок, где попросил вызвать хирурга, но умер, не дождавшись врача. Преступный мир был опечален.

Слава кабаков, расположенных вокруг управления полиции и в «Круге Сатаны», не отразилась на репутации Бауэри и Пяти Точек. Хорошо был известен кабак по адресу Бауэри, 105, которым владел Оуни Джорджган, а в соседнем доме располагался «Виндзорский дворец», принадлежавший англичанину и названный так в честь резиденции их королевских величеств. Оба этих места были первостатейными гадючниками, где продавали виски по 10 центов за порцию и толпы негодяев только и ждали, когда посетитель напьется до потери сознания, чтобы его можно было ограбить. И у Джорджгана, и во «Дворце» нередко происходили убийства.

Также известным кабаком Бауэри был «Павильон Гюнтера», а «Зал Бисмарка» на углу улиц Перл и Чэтэм прославился своими пристройками, пещерообразными комнатами под тротуаром, которые хорошо знали любители сомнительных утех. «Зал» приобрел еще большую известность, когда в 1870-х там побывал некий князь Алексей из России и опознал в одной из официанток разорившуюся русскую аристократку. По легенде, он выкупил девушку у хозяина кабака, с которым она подписала контракт на несколько лет, и увез на родину. Имя ее рассказчики умалчивают. «Зал Бисмарка», как и находившаяся по соседству «Палата общин», тоже принадлежал персонажу из Бауэри по имени Кровосос Людвиг, пившему, как говорили, человеческую кровь, словно вино. Людвиг был приземистым, смуглым немцем; огромную голову его покрывала копна жестких черных волос. Из его ушей торчали густые волосы; необычность его вида подчеркивали еще два пучка волос, торчавшие из ноздрей.

«Ад Миллигана» находился на Брум-стрит, 115, неподалеку от Томбса. Маллой по прозвищу Вареная Устрица содержал подвальный кабак под названием «Развалины», где за 10 центов подавали три порции ужасного виски. Маисовый Райли открыл еще один кабак в нескольких домах оттуда. Райли получил свое прозвище из-за пристрастия к маисовым лепешкам, смоченным теплым бренди. Однажды он дал изысканный обед Благородному Дэну, Майку Бернсу, Голландцу Хайнриху и другим известным преступникам, приготовив в качестве коронного блюда собаку ньюфаундленда. Его гости не знали об этом, пока не съели все подчистую, отметив необычный привкус мяса. Благородный Дэн был главарем банды взломщиков и грабителей банков. Для подстраховки он направил на службу в полицию 20 своих людей, которые охраняли дружественных ему преступников и получали свою долю с общака. В конечном итоге Благородный Дэн порвал с преступным миром и вложил все средства в жилищный фонд.

3.

Кабаки, процветавшие вокруг управления полиции и по Бауэри, были излюбленным местом отдыха карманников, попрошаек, мародеров и грабителей, которые в больших количествах расплодились по всему городу. Там предоставлялся полный простор для деятельности разного рода мошенников, потому что в то время сельским жителям действительно можно было сбывать позолоченные кирпичи и фальшивые деньги и для опытных городских кидал они были легкой добычей. Трюк с позолоченным кирпичом, наверное самый известный из всех, был выдуман, как предполагают, Ридом Уодделом, родившимся в Спрингфилде, штат Иллинойс, за несколько лет до Гражданской войны. Уоддел принадлежал к преуспевающему и весьма уважаемому семейству, но страсть к азартным играм была у него в крови, и уже в детстве он снискал себе славу жаждой рисковать и безрассудством, с которым он делал большие ставки.

Семья вскоре отреклась от него, и в 1880 году он появился в Нью-Йорке с первым золоченым кирпичом, который когда-либо предлагался на продажу. Кирпич Уоддела был сделан из свинца, но он покрыл его тройным слоем позолоты и в середину поместил большой кусок золота. Мошенник поставил на него поддельное клеймо государственной пробы США с именем лица, якобы произведшего пробу, под которым были обозначены вес и номер пробы этого «золотого» слитка. Соучастник Уоддел должен был, сидя в офисе и манипулируя всем необходимым для успешного обмана оборудованием, изображать оценщика. Он «проверял» кирпич, а если у жертвы оставались еще какие-то сомнения, то Уоддел в сердцах выковыривал из кирпича кусок настоящего золота и предлагал клиенту самому оценить его у ювелира. Оценка любого ювелира конечно же показывала, что это действительно золото, и в 99 случаях из 100 сделка совершалась. За первый свой кирпич Уоддел получил 4 тысячи долларов и после этого меньше чем за 3500 долларов не продавал. Иногда он получал за свой товар в два раза больше. Говорят, что за десять лет он заработал более 250 тысяч долларов на позолоченных кирпичах и «денежных куклах» – с последними он стал работать позже.

Заведение Оуни Джорджгана и «Виндзорский дворец».

Первый случай мошенничества с использованием «денежных кукол» произошел в Нью-Йорке в 1869 году. Для этого требовалось два человека, они расплачивались с жертвой настоящими деньгами, а затем незаметно подменяли их на пачку зеленой бумаги или, если деньги были упакованы, на другой такой же пакет, наполненный опилками. «Кукольники» в первую очередь узнавали имена людей, регулярно подписывавшихся на лотереи и книжные рассылки; на поиски таких людей рассылались агенты по всей стране. Намеченные жертвы получали одно из типовых писем, например такое:

«Досточтимый сэр! В этом письме я раскрою Вам тайну того, как быстро сколотить состояние. У меня на руках имеется большая сумма фальшивых банкнотов в следующих купюрах: 1, 2, 5, 10 и 20 долларов. Все купюры совершенны, я изучал каждую после изготовления и при малейших отклонениях выбрасывал. Глупо было бы пускать в свет брак, ведь это поставило бы под удар не только моих клиентов, но и весь мой бизнес. Поэтому ради собственного благополучия я не предложу Вам ни одной купюры, которая бы хоть чем-то отличалась от настоящей. Я предлагаю Вам свой товар по следующей цене – насколько низкой, насколько позволяют мои расходы. За 1200 моих долларов (различными купюрами) – 100 долларов. За 2500 моих долларов (различными купюрами) – 200 долларов. За 5000 моих долларов (различными купюрами) – 350 долларов. За 10 000 моих долларов (различными купюрами) – 600 долларов».

Эти письма открыто рассылались по почте. Некоторые мошенники выпускали красивые буклеты с фотографиями банкнотов, которые, по заверениям мошенников, были фальшивыми.

Рид Уоддел распространил свою деятельность и на Европу, но в Париже в марте 1895 года был убит в результате спора о дележе денег с Томом О'Брайеном, более известным как Голодный Джо, и Чарльзом Миллером по прозвищу Король Банковских Взломщиков. Миллер начал карьеру зазывалой в нью-орлеанском публичном доме, а скопив 35 тысяч долларов, приехал в Нью-Йорк и открыл небольшое заведение, получившее славу кабака, где сдирают три шкуры. Через несколько лет он стал главарем банды шулеров и «кукольников», работавшей в основном в «Астор-Хаус» и отеле на Пятой авеню. Штабом Миллеру служил фонарный столб на юго-западном углу Бродвея и Двадцать восьмой улицы, облокотившись на который он вечно стоял. Изначально шулеры работали только с игрой банко, вариантом старой английской игры в кости. В Нью-Йорк банко завез в 1860 году один известный мошенник, который с большим успехом играл в него на золотых приисках на западе, пока члены «комитета бдительности» не выдворили его оттуда. Иногда эту игру еще называют лотереей. В Чикаго недавно появилась новая версия этой игры, но в Нью-Йорке о ней давно уже не слышали.

Суть игры заключалась в следующем: в колоде было 43 карты, 42 из них имели числовое значение, а одна была пустая. Из этих 42 на 13 имелись звезды, а цифры на оставшихся 29 обозначали выигрыш от 2 долларов до 5 тысяч, в зависимости от размера банка. На картах могла быть цифра от одного до шести. Каждому игроку выдавалось по 8 карт. После этого считалась сумма цифр каждого, она означала номер карты, показывающей выигрыш клиента. Если тот вытаскивал карту со звездой, что означало отсутствие выигрыша, ему позволялось попробовать еще раз, но для этого он должен был внести определенную сумму. Поначалу жертве, как правило, позволяли выигрывать, и банк оказывался должен играющему от 100 до 5 тысяч долларов. Затем ему сдавали карты на сумму «27», что означало выигрыш, для получения которого жертва шулеров должна была поставить на кон сумму, равную той, что банк ей должен, и попытать счастья. После чего клиент, естественно, вытаскивал либо карту со звездой, либо пустую. Держатель банка, выполнявший ту же роль, что и «подставной» в игорном доме, тоже, разумеется, оказывался в проигрыше, и в его обязанности входило поднимать такой шум по этому поводу, чтобы вопли истинной жертвы шулеров оставались неуслышанными. Этот способ мошенничества был в моде по всей территории Соединенных Штатов на протяжении многих лет, и шулеры зарабатывали на нем целые состояния. Голодный Джо, Том О'Брайен и Мельник специализировались на банкирах, богатых купцах и прочих состоятельных людях, поскольку им не только было что проигрывать, но и не хотелось особенно жаловаться полиции. Голодный Джо познакомился с Оскаром Уайльдом, когда тот посетил Соединенные Штаты с курсом лекций, и, пообедав с ним несколько раз, соблазнил английского писателя сыграть в банко. Уайльд проиграл 5 тысяч долларов и вручил Голодному Джо чек, но заморозил платеж, узнав, что его обманули. Однако если верить бахвальству Голодного Джо, то 1500 долларов он получил с писателя наличными.

Еще в конце 1860-х вошла в обиход печальная практика опаивать жертву лекарственными средствами, для того чтобы лишить сознания, а после снять драгоценности и обшарить карманы. Вербовщики из прибрежных районов Четвертого округа время от времени применяли настойку опия для того, чтобы опоить матроса и обманным путем записать его на корабль, но для грабежа наркотики не использовались в Нью-Йорке до тех пор, пока в 1866 году не появился Питер Сойер, мошенник из Калифорнии, заслуживший такое внимание как полиции, так и преступного мира, что эта методика получила название «игра Питера». Поначалу Сойер не использовал ничего, кроме нюхательного табака, который он подсыпал жертве в пиво или виски, но позже он, а за ним и другие стали применять гидрохлорид. Время от времени в дело шел и морфий. С тех пор как был введен сухой закон, сравнительно эффективным стало считаться контрабандное спиртное.

Лечебная доза гидрохлорида – 15 – 20 гран, но для «выключения» клиента его использовали в дозировке 30 – 40 гран. Обычно в стакан пива добавляли чайную ложку средства. Действие лекарства заключается в подавлении сердечной деятельности, и передозировка вызывает паралич сердца и легких. Мало кто мог устоять против дозы в 30 гран, но временами грабителям приходилось вливать и по 60 гран в активно пьющую жертву.

Практика использования лекарственных средств стала столь популярной, что создавались целые банды из мужчин и женщин, которые применяли только этот метод грабежа. Обычно они работали парами: один отвлекал внимание жертвы, а другой в это время подливал в спиртное отраву. На протяжении многих лет практически у каждой проститутки, которую арестовывала полиция, обнаруживался в сумочке или за подкладкой муфты хлорид или морфин. Самые большие и успешно действовавшие банды отравителей собирались в кабаке на Уорт-стрит возле Чэтэм-сквер, на южном краю Бауэри, нанимали беспризорников, чтобы те отслеживали хорошо одетых людей и извещали членов банды о том, что клиент готов. Пара десятков человек сделали целые состояния на продаже небольших пузырьков хлорида по два доллара за штуку, но в конце концов большая часть этого бизнеса попала в руки Бриллиантового Чарли, известной личности в Бауэри, на чьей рубашке было нашито множество драгоценных камней. Каждый вечер Бриллиантовый Чарли рассылал с дюжину толкачей с упаковками пузырьков хлорида, которые они в открытую продавали в кабаках и просто на углах. Были у них в ассортименте и маленькие таблетки морфия, умещавшиеся под кольцом на пальце, но они плохо растворялись и поэтому большим спросом никогда не пользовались. Монополизировав бизнес, Бриллиантовый Чарли вскоре поднял цену хлорида до 5 долларов за пузырек, к большому возмущению своих покупателей, поскольку себестоимость продукции составляла не больше 5 центов. После этого многие мошенники взялись за самостоятельное изготовление зелья и, стремясь к быстрому достижению результата, добавляли к хлориду свои ядовитые примеси, что часто приводило к летальному исходу, – впрочем, это волновало только полицию и родственников погибшего.

Сутенеры тоже с большим успехом пользовались отравой. Многие из них имели свои ассоциации и клубы, где встречались для обсуждения деловых проблем; некоторые управляли делами из удобных офисов. На Рыжую Лиззи, бывшую, наверное, самой известной сутенершей своего времени, работало с полдюжины мужчин и женщин, которые ездили по окрестностям Нью-Йорка и в соседние штаты и уговаривали молодых женщин ехать в город, обещая им там работу; а еще несколько молодых людей получали свою зарплату за то, что завлекали этих девушек в кабак и опаивали спиртным, куда было подмешано зелье. Рыжая Лиззи владела дюжиной публичных домов, но она поставляла проституток и в чужие заведения, для чего каждый месяц рассылала своим клиентам каталоги. Ее основной конкуренткой была Эстер Джейн Хаскинс, именуемая Захватчица Джейн, известная тем, что похищала девушек по заказу клиентов. Позже она стала специализироваться на девушках из хороших семей, и это вызвало такой переполох, что в середине 1870-х капитан Чарльз Мак-Доннел арестовал Захватчицу Джейн, и она угодила за решетку.

Вербовали сутенеры в большом количестве и девочек, торговавших цветами и газетами на улицах. Многие из них, некоторые совсем еще дети, уже занимались проституцией по собственному почину, и существовало с полдюжины домов свиданий, обслуживавших только их. Владелец одного из таких заведений писал в рекламе, что у него часто бывают продавщицы цветов младше 16 лет; другой держал в задней комнате салуна неподалеку от перекрестка Парк-роу и Уильям-стрит 9 девочек в возрасте от 9 до 15 лет. Эти девочки приставали к мужчинам на улице, но, вместо того чтобы предлагать им купить цветы или газеты, окликали его просьбой: «Мистер, дайте пенни?» В течение нескольких лет по этой фразе узнавали уличных проституток, а потом ее переняли и самые распутные из торговок цветами и газетами.

Вор проникает через раздвижные панели в публичном доме.

Многие из девушек принадлежали также и к бандам воров и шантажистов, которыми изобиловали окрестности. Эти методы воровства были идеально отработаны Шенгом Дрейпером, который держал салун на Шестой авеню, между Двадцать девятой и Тридцатой улицами. Говорили, что на Дрейпера работало 30 женщин, в обязанности которых входило заманивать пьяных в соседний дом на углу Принс– и Вустер-стрит, где либо их поджидал вымогатель, либо ночью через раздвижные панели в стене в комнату проникал вор и забирал вещи жертвы, пока тот был занят женщиной. В конце концов капитан Джон Мак-Каллаг покончил с бандой Дрейпера, хотя тот и оставался владельцем салуна до конца 1883 года, когда Джонни Уолш, более известный как Ирландец Джонни, убил Джонни Ирвинга и был, в свою очередь, сам убит другом Ирвинга, Билли Портером. Ирвинг и Уолш были вожаками враждебных воровских банд, которые много лет проливали кровь в боях друг с другом. Сам же Дрейпер прославился среди гангстеров еще и как выдающийся грабитель банков: он был замешан в знаменитом ограблении Манхэттенского банка, как, впрочем, и во множестве других.

Глава 10. КОРОЛЬ ГРАБИТЕЛЕЙ БАНКОВ.

1.

В течение 20 лет после Гражданской войны практически каждый известный вор-взломщик и преступник, занимающийся ограблением банков в Соединенных Штатах, в основном базировался в Нью-Йорке, но лишь одному из них полиция не могла отказать в гениальности – Джорджу Леонидасу Лесли, также известному как Джордж Говард и Западный Джордж. Лесли был сыном пивовара из Огайо и закончил университет в Цинциннати, где специализировался в архитектуре и добился значительных успехов. Он смог бы достичь еще больших результатов в своей профессиональной деятельности, но вскоре после смерти матери бросил работу в колледже, уехал в Нью-Йорк и связался с плохой компанией, став в результате преступником.

Через несколько лет после окончания Гражданской войны Лесли возглавил самую успешную банду профессиональных грабителей банков, которая когда-либо существовала на континенте. По мнению Джорджа В. Уоллинга, бывшего суперинтендентом полиции с 1874-го по 1885 год, со времени первого появления Лесли на Востоке, где-то в 1865 году, и до его убийства в 1884 году Лесли и его последователи были замешаны в 80 процентах всех ограблений банков в Америке. По самым скромным оценкам Уоллинга, сумма награбленного бандой составила от 7 до 12 миллионов долларов. Наверное, треть этих денег были украдены из финансовых учреждений столицы, в частности во время ограбления Океанского национального банка на пересечении улиц Гринвич и Фултон 27 июня 1869 года (786 879 долларов) и сберегательной кассы на Бликер-стрит на Бродвее 27 октября 1878 года (2747 тысяч долларов). Кстати, в Океанском банке грабители оставили почти 2 миллиона долларов в наличности и ценных бумагах разбросанными на полу рядом с хранилищем. Эта же банда предприняла и знаменитый налет на Южный национальный банк Филадельфии, Третий национальный банк Балтимора, Окружной банк Саратога Уатерфорда и Банк Уэллзбро в Филадельфии. По большей части именно деятельность Лесли и его сообщников вынудила инспектора Томаса Бернса учредить 12 марта 1880 года свою знаменитую «мертвую линию». Он открыл дополнительный офис Бюро расследований на Уолл-стрит, 17 и приказал арестовывать каждого известного полиции преступника, если тот показывался на территории, ограниченной Фултон-стрит на севере, Гринвич-стрит на западе, Бэттери на юге и Ист-Ривер.

Но, кроме полиции и преступного мира, никто больше не знал, что Лесли был криминальным гением. Он был состоятельным человеком и благодаря образованию и семейным связям вращался в лучших кругах Нью-Йорка, состоял членом нескольких респектабельных клубов, постоянно мелькал на театральных премьерах и художественных выставках, имел репутацию книголюба, обладал превосходной коллекцией редких изданий и постоянно консультировался с другими коллекционерами. Лесли и его напарники были постоянными клиентами портных и торговцев мужскими аксессуарами, и, кроме деловых отношений, с другими преступниками их ничего не связывало, пока он не увлекся в начале 1890-х Бэбби Ирвинг, сестрой Джонни Ирвинга, который был убит Джонни Уолшем в салуне Шенга Дрейпера. Он был также сражен обаянием любовницы Шенга и тратил много времени и денег на обеих женщин.

Полиция имела достаточно улик, указывающих на то, что Лесли руководил более чем сотней ограблений, но только один раз удалось добыть существенные доказательства, которые позволили его арестовать. Это было в 1870 году, еще в начале его карьеры, когда они с Гилбертом Йостом ограбили ювелирный магазин в Норис-тауне, недалеко от Филадельфии. Их задержали при попытке проникнуть в магазин, но Лесли, у которого были связи в полиции Филадельфии, был тут же освобожден и взят на поруки. Йост же отсидел два года в тюрьме. Эта кража в Нористауне была одним из нескольких дел, когда Лесли счел необходимым принять непосредственное участие в совершении ограбления. Обычно его работа заключалась в подготовке планов, в проведении предварительного осмотра участка, даче взяток, в переговорах со скупщиками краденого и в размещении награбленной добычи.

Обычно перед ограблением Лесли находил, если это было возможно, архитектурный план здания банка. Если этого сделать не удавалось, он сам приходил туда и делал собственные зарисовки. После этого Лесли рисовал большую схему, на которой тщательно отмечал все входы и выходы, точное место размещения сейфа, а также все предметы мебели, на которые можно было натолкнуться в темноте или которые загораживали проход к окну или двери. Иногда ему удавалось внедрить в банк своего человека в качестве охранника или швейцара, тогда банда получала ценную информацию в подробностях. Отмечался тип сейфа и фирма-изготовитель, а от одного из общительных работников банка обычно удавалось узнать что-нибудь о работе заведения.

Лесли хорошо разбирался в технике и досконально знал устройство всех сейфов, производимых в Соединенных Штатах, многие из которых он мог открыть, подобрав код вручную. В большинстве случаев у него имелись модели сейфов, сделанные из дерева или металла, которые он хранил в мансарде в нижней части города. Он мог иногда провести там неделю, экспериментируя на модели, которая соответствовала сейфу или банковскому тайнику в грядущем деле, обещающем большой куш, до тех пор пока не узнавал, как создать требуемую комбинацию и выстроить ручки в ряд. В основном это достигалось после просверливания маленьких отверстий над кодонабирателем или ниже, после чего надо было дергать ручки тоненьким кусочком стали. Когда у Лесли уже имелась информация относительно определенного типа сейфа, он вызывал выбранных им для дела людей; они тщательно изучали чертежи, и каждый получал определенное задание. Иногда комната обставлялась так, чтобы походить на внутреннюю часть банка, а воры пробирались к сейфу на ощупь в темноте и открывали сейф, в то время как Лесли наблюдал за ними и оттачивал их действия.

Приготовления такого характера делались и для ограбления банка в Манхэттене, но открыть сейф не удалось исключительно по невнимательности, и в результате он был вскрыт при помощи первоклассного комплекта инструментов, сделанных специально для Лесли более чем за 3 тысячи долларов. Лесли начал планировать дело в Манхэттене в конце 1875 года, за три года до того, как совершил само преступление, выбрав в качестве своих главных помощников Джимми Хоупа, Джимми Бради, Айби Коукли, Реда Лири, Шенга Дрейпера, Джонни Доббса, Уорчестера Сэма Перриса и Пита Эмерсона. После внимательного изучения сейфа Лесли решил отказаться от использования динамита или пороха, так как взрыв разбил бы зеркальные стекла банка и шум услышал бы уборщик Луис Векль, который вместе со своей семьей проживал на цокольном этаже, а также гости и работники гостиницы Святого Чарльза, находящейся по соседству.

Изучив тип замка сейфа, стоящего в банке, Лесли приобрел похожий у тех же производителей – «Валентин и Батлер» – и приступил к экспериментам. Он понял, что обойти комбинацию и выстроить рычажки в ряд можно, если просверлить отверстие под индикатором, а затем воздействовать на рычажки тоненьким кусочком стали. Через несколько месяцев Лесли удалось устроить на работу в банк своего человека – Патрика Шевлина, а шесть месяцев спустя тот смог впустить шефа ночью в помещение банка. Лесли просверлил маленькое отверстие в сейфе и выстроил два рычажка. Он работал за черной ширмой, поставленной напротив сейфа, чтобы скрыть его от взора проходящих по улице людей. Работа, которую делал Лесли, была очень нервной, и хотя он и замазал отверстие в тайнике, но забыл расположить рычажки в исходное положение, и поэтому на следующее утро банковские работники не смогли открыть замок. Производители поставили новый замок, и, когда Лесли вернулся, чтобы продолжить свои опыты, он обнаружил, что больше не может передвигать рычажки, хотя позже узнал, что мог бы сделать это, если бы просверлил новое отверстие 20 сантиметрами ниже предыдущего.

Снаряжение грабителя банка: 1 – клин, 2 – запал динамита, 3 – вдуватель пороха, 4 – клинья, 5 – свинцовый молот, 6 – кастет, 7 – воронка для пороха, 8 – алмазное сверло, 9 – отмычки, 10 – медный молот, 11 – муляж пистолета, 12 – усовершенствованный прибор для вскрытия сейфов, 13 – кусачки для ключей, 14 – кляп, 15 – алмазное сверло, 16 – отвес на веревке, 17 – фонарь, 18 – секционный лом, 19 – рычаг.

Тогда Лесли решил применить силу; но это произошло только тогда, когда полицейскому Джону Нагенту дали взятку, чтобы он не приближался к банку до тех пор, пока он не потребуется, чтобы прикрывать отход воров и, по возможности, задержать погоню. В воскресенье 27 октября 1878 года, в 6 часов утра Джимми Хоуп, Айби Коукли, Пит Эмерсон и Билл Келли – убийца, которого взяли с собой на случай драки, – проскользнули в банк, надев маски. Они пошли прямо в квартиру, которую занимал Векль, и там связали и всунули кляп всем – уборщику, его жене и теще. Келли остался их охранять, а другие направились в помещение банка и начали работать с сейфом, который открыли спустя три часа тяжелой работы. Внутренние отсеки, сделанные из чистой стали, выдержали их самые упорные усилия, хотя в конечном счете грабителю удалось открыть отсек, в котором находилась большая сумма наличных, принадлежащая какому-то вкладчику.

В то время как Эмерсон и Хоуп работали за ширмами, которые скрывали сейф, Коукли снял шляпу и пальто и стал слоняться по банку, как если бы он принадлежал к числу работников; он ходил, вытирая пыль и передвигая мебель, а также изображая другую работу. В это время патрульный Ван Ордэн из 15-го участка проходил мимо по дороге домой и случайно заглянул в окно. Он был удивлен, увидев, что сейф закрыт ширмой, но его подозрения рассеялись, когда Коукли дружески помахал ему рукой. Несколько минут спустя грабители выскользнули из черного входа банка, неся добычу в маленьких ранцах, один из которых был у патрульного Нагента.

Ограбление было обнаружено через час, когда Векль разорвал свои путы и ввалился в парикмахерскую гостиницы. Но только в конце мая 1879 года полиции удалось арестовать причастных к краже. Коукли и Пит Эмерсон были оправданы, а Хоупа и Келли осудили и приговорили к длительному тюремному заключению. Говорят, что патрульный Нагент избежал наказания, дав взятку жюри присяжных, но спустя несколько месяцев его арестовали в Хобокене и отправили в тюрьму за разбой. У полиции не оказалось достаточных улик против Лесли, чтобы привлечь его к суду. Между тем украдено было только одних акций на 300 тысяч долларов, а наличных почти 11 тысяч. Банк позже возместил стоимость акций в 257 тысяч долларов, в результате потери составили 11 тысяч наличными и 43 тысячи в ценных бумагах.

Успехи Лесли вскоре принесли ему широкую известность в преступном мире, и в последние годы своей жизни он стал консультантом грабителей банков. За высокую плату или процент от выручки он планировал ограбления банков и магазинов на всей территории Соединенных Штатов. Говорят, он получил 20 тысяч долларов за поездку на Тихоокеанское побережье, чтобы помочь грабителям, принадлежащим к сан-францисскому воровскому синдикату. Но этот период карьеры Лесли был коротким. Любовные связи с Бэбби Ирвинг и дамой сердца Шенга Дрейпера поглощали у него все больше и больше времени и мыслей, он утратил значительную часть своей прозорливости и расчетливости. Кроме того, он стал испытывать страх после убийства Дж. Берона, кассира Декстерского банка, после неудачной попытки его ограбить. Несколько других дел провалились из-за плохого планирования, и сообщники Лесли перестали ему доверять. Дрейпер, будучи зол на Лесли из-за его связи со своей любовницей, пустил слух о том, что он якобы сообщил полиции об ограблении в Декстере, в результате чего было арестовано несколько гангстеров Манхэттена.

Вскоре всему преступному миру стало известно, что Лесли уготован печальный конец. Поэтому никого не удивило, когда утром 4 июня 1884 года конный полицейский Джонстон нашел его разложившийся труп, лежащий у основания Трампс-Рок, недалеко от разделительной линии между округами Уэстчестер и Нью-Йорк. Он был застрелен в голову из пистолета с перламутровой рукояткой. Труп Лесли был опознан Германом Стейдом, агентом Мармы Мандельбаум, известной скупщицы краденого, которая устроила грабителю приличные похороны. Но полиция никогда не смогла найти его убийцу, хотя они известны – Шенг Дрейпер, Джонни Доббс и Уорчестер Сэм Перрис. За две недели до обнаружения тела Лесли, он вернулся в Нью-Йорк из Филадельфии и зашел в дом № 101 на Линч-стрит в Бруклине, где Шенг Дрейпер пьянствовал с Джимми Муни и Гилбертом Йостом, к которому Сэм и другие члены банды часто ездили из Манхэттена. Полиция была уверена, что Лесли был убит именно в бруклинском доме и его тело затем вывезли на повозке Доббс, Уорчестер Сэм и Эд Гуди, взломщик, который иногда принимал участие в комбинациях Лесли. Этих троих видели недалеко от Йонкерса примерно в то же время, когда тело Лесли было брошено на Трампс-Рок. Но за недостаточностью улик это убийство так и осталось нераскрытым.

2.

Невероятный успех многих хорошо организованных воровских банд, которые процветали в Нью-Йорке во время великой эры порока, вряд ли был бы возможен, если бы эти банды не имели рынков сбыта своей добычи. А сбывали ее при помощи скупщиков краденого, которые действовали в известных преступных кварталах, где можно было легко добраться до кабаков, часто посещаемых жуликами; скупщики и реализаторы краденого имущества маскировали свой настоящий бизнес маленькими магазинчиками, в которых товары редко когда менялись на полках, так как настоящих покупателей было мало, да и тех не очень привечали.

Ничего не могло быть слишком большого или слишком маленького, чего скупщики не взялись бы перевести в наличные. Так, в середине 1870-х годов один из них успешно сбыл партию ниток и иголок стоимостью в 50 тысяч долларов, украденных из товарного склада Б. Клафлина. Хотя таких людей было не больше, чем сегодня, у них было больше политических связей с полицией, чем у их современных последователей, и поэтому они действовали более дерзко. Некоторые презрительно отказывались заняться любым другим бизнесом. Одним из знаменитых мест в городе был «Обмен воров» в Восьмом округе, около Бродвея и улицы Хьюстон, где скупщики и преступники встречались каждую ночь и открыто вели меновую торговлю драгоценностями и другим награбленным добром за бокалом пива и стаканчиком виски. Адвокаты преступников получали ежегодный гонорар, а политики и полицейские – регулярные отчисления, а время от времени – денежные вознаграждения за удачно провернутое дело. Некоторые из наиболее успешных скупщиков не только брали товар, который им приносили, но и при необходимости помогали ворам, кроме того, предоставляли средства для предварительных исследований перед нападением на сейф банка или магазина.

Одним из самых знаменитых скупщиков, о котором сохранилось множество сведений, был Джо Эрик, который до Гражданской войны имел свое заведение в Майден-Лейн. Главным соперником Эрика считался Эфраим Сноу, больше известный как Старик Сноу, владевший маленьким магазином на углу улиц Грант и Ален и торговавший краденым имуществом любого сорта. Именно о Старике Сноу рассказывали, что он успешно перепродал 20 овец, которых головорезы из Бауэри украли у фермера из округа Уэстчестер и которых затем открыто провели по улицам в лавку скупщика. Такими же популярными среди воров были Малыш Александер, чье настоящее имя полиция так и не узнала, и Билл Джонсон, который имел галантерейный магазин в Бауэри.

К концу Гражданской войны все эти скупщики еще работали, но успехи Мармы Мандельбаум и Джона Гради на этом поприще вскоре затмили их. Джон Гради был больше известен под именем Путешественник Майк; худой, сутулый, жалкий человечек, он летом и зимой носил темное пальто и коробку разносчика на плече. С виду Путешественник Майк продавал иголки и другие мелкие предметы домашнего обихода, но гораздо вероятнее, что его коробка содержала жемчуг и алмазы или краденые акции. Путешественник Майк редко когда выходил без товаров на 10 тысяч долларов; товары же он носил в коробке или на себе. У него не было регулярного места деятельности, но он часто посещал «Обмен воров», время от времени созывая своих клиентов, чтобы предложить краденые вещи или обменять их на то, что было украдено с тех пор, как он в последний раз приходил. У Путешественника была особая любовь к драгоценностям и акциям, и он редко покупал что-либо, что не могло бы поместиться в его коробку. Исключением был шелк, который всегда пользовался большим спросом.

Одним из самых выдающихся воров был Билли Кид, он же Уильям Бурк, которого к тому времени, как ему исполнилось 26 лет, уже сто раз успели арестовать.

В полиции предполагали, что именно Путешественник Майк предложил Жадному Джейку Ранду, Бостону Питу Андерсону и Эдди Питтенгиллу ограбить сокровищницу Руфуса Лорда в 1866 году. В результате этого преступления был поставлен рекорд улова, который взяли грабители в Соединенных Штатах за один раз. Лорд был важной финансовой фигурой того времени, и знающие люди говорили, что он стоил более 7 миллионов долларов в акциях, фондах и недвижимом имуществе. Его деловая проницательность была замечательна, но, благодаря своей алчности, он заработал репутацию скряги, а друзей и даже более-менее близких знакомых у него не было. Большую часть времени он проводил, скрепляя купоны в своем грязном офисе в задней стороне обменного пункта номер 38, скрепляя купоны и сортируя их в кипы или слушая звук старинных золотых монет, каждая стоимостью в 20 долларов, которые он хранил в холщовой сумке. Он носил одежду, которая постоянно нуждалась в починке, а летом – стоптанные войлочные тапочки. У Лорда был противовзломный и противопожарный сейф, встроенный в заднюю стену офиса, но в последние годы жизни скряга стал настолько рассеянным, что частенько, уходя домой, не закрывал сейф на замок, оставляя 7 миллионов долларов наличными и в ценных бумагах на милость ворам. Он всегда работал в полутьме, потому что никогда не зажигал более одной свечи одновременно, и в его офисе было всего лишь одно маленькое окно, через которое мог проникать солнечный свет.

Жадный Джейк встречался несколько раз с капиталистом, якобы для того, чтобы обсудить заем или вклад. Днем 7 марта 1866 года Жадный Джейк и его сообщники зашли в офис обменного пункта. Джейк стал отвлекать внимание Лорда байками о высокой процентной ставке, которую он готов заплатить за заем. Затем он предложил 20 процентов и высокую дополнительную плату. Лорд обезумел от жадности и, схватив Джейка за отворот пальто, заклинал его довести сделку до конца немедленно. В то время как он был настолько увлечен, Бостон Пит и Эдди Питтенгилл прокрались в темный офис и через несколько мгновений выскользнули оттуда, неся две оловянные коробки, содержащие 1 900 000 долларов наличными и в ценных бумагах, большинство из которых были вполне ликвидны. Коробки они спрятали в салуне на пересечении улиц Спринг и Вустер на несколько недель; а после того как шумиха стихла, около 200 тысяч долларов в доступных акциях попали в руки Путешественника Майка, который очень быстро перевел их в наличные. Остатки украденного были возвращены Лорду полицией через 2 года, но шок был таким сильным, что Лорд стал еще большим человеконенавистником и с тех пор никому не позволял входить в свой офис, который к тому же стал закрывать стальной дверью.

Фредерика Мандельбаум, больше известная как Марма, была, возможно, одной из самых успешных скупщиц в криминальных анналах Нью-Йорка. Она весила более 150 фунтов, имела кривой рот и необычайно жирные щеки; ее маленькие черные глаза прятались под тяжелыми черными бровями; высокий покатый лоб Мармы переходил в массу туго скрученных волос, на которых был закреплена маленькая черная шляпка со свисающими перьями. Она владела трехэтажным домом на улице Клинтон, 79, на углу с Ривингтон, где со своим мужем, Вульфом, сыном и двумя дочерьми занимала второй и третий этажи. Эти апартаменты были роскошно меблированы, будучи непревзойденными во всем городе. Разумеется, многие из ее первоклассных предметов мебели и некоторые из самых дорогих занавесок и ковров когда-то украшали дома аристократов, из которых были украдены для нее признательными взломщиками. Марма Мандельбаум часто устраивала приемы с танцами и ужинами, на которые приходили известные преступники Америки, а также полицейские и чиновники, с которыми Мандельбаум была очень дружна.

На первом этаже своего дома Марма открыла маленькую галантерейную лавку, но ее настоящий бизнес велся в обшитом деревом крыле, которое тянулось вниз по улице Клинтон; там она принимала краденое и даже планировала, поддерживая финансами, операции большинства преступных группировок, занимающихся взломами и кражами. В первые дни своей карьеры она торговала награбленным вразнос, переходя из дома в дом. Среди известных преступников, которые имели с ней дело, были Шенг Дрейпер, Джордж Леонидас Лесли, Пит Эмерсон, Марк Шинбурн, Билл Мошер и Джо Дуглас.

Шинбурн был знаменитым грабителем банков, который всегда говорил, что в душе он аристократ и не выносит мошенников, с которыми ему приходится работать. Он жил скромно и инвестировал все свои сбережения в иностранную валюту, которую отправлял почтовым переводом родственникам в Пруссию. Отойдя от дел, он вернулся в Европу, где умно распорядился своим состоянием и стал бароном Шинделем из Монако; с тех пор он жил счастливо и безбедно.

Мошер и Дуглас прославились тем, что 1 июня 1874 года украли четырехлетнего Чарли Росо из Германтауна; это похищение было самым известным случаем киднепинга, который когда-либо знала страна. Вскоре их стали подозревать, и детективы Нью-Йорка устроили на них охоту. Но гангстеров нашли только утром 14 декабря 1874 года – их убили при попытке ограбить дом судьи Ван Брунта в Бруклине. В Мошера выстрелил сын судьи Альберт, а сам судья всадил пулю в спину Дугласа, когда тот выбегал из дома. Мошер умер сразу, а Дуглас, когда судья Ван Брунт подошел к нему, приподнялся, опершись на локоть, и сказал: «Нет смысла врать сейчас! Мошер и я украли Чарли Росо из Германтауна!» Но он умер, так и не успев поведать о местонахождении мальчика. Чарли Росо так и не был найден, хотя каждые два года появлялся кто-нибудь и заявлял, что якобы он является потерянным ребенком.

Слабым местом Мармы Мандельбаум было ее расположение к преступницам, она была другом и патронессой таких известных воровок и шантажисток, как Софи Лайонс, Черная Лена Клейншмидт, Большая Мэри, Эллен Клегг, Королева Лиз, Малышка Анни, Мамаша Хаббард и Детская Перчатка Рози. Софи Лайонс, возможно, была одной из самых выдающихся мошенниц, каких когда-либо производила Америка; ее мужем был Нед Лайонс, грабитель банков. Черная Лена успешно промышляла воровством и шантажом, но к середине жизни она стала амбициозной и решила завоевать общество, из-за чего переехала в Хакенсак, штат Нью-Джерси, где выдавала себя за богатую вдову горного инженера из Южной Америки.

Она детально разработала легенду и произвела такой фурор в обществе Нью-Джерси, что ее стали называть не иначе как королева Хакенсака. Но она оставалась действующей карманницей и магазинной воровкой, проводя по два дня каждую неделю в Нью-Йорке и пополняя свои сейфы. В конечном счете ее раскрыли, когда она решила блеснуть своим новым изумрудным кольцом. Одна из женщин, с мужем которой у Черной Лены были свои дела, придя к ней на званый ужин, узнала кольцо – оно было украдено из ее сумочки в то время, когда она делала покупки в Нью-Йорке.

Званый ужин у Мармы Мандельбаум.

В 1862 году полиция города внесла Марму Мандельбаум в список лиц, подозреваемых в скупке краденого. Было подсчитано, что за 20 лет через нее прошло краденого имущества на сумму от 5 до 10 миллионов долларов. Несколько раз за время своей карьеры Марма платила поставщикам зарплату, обязывая их приносить все, что они украли, и проявлять старание и прозорливость. Однако она вскоре убедилась в правде изречения инспектора Томаса Бирна, что больше не существует чести среди воров; она прекратила подобную практику после того, как поймала нескольких своих людей на том, что они сдают краденое Путешественнику Майку. Ходил слух, что она была «бабушкой» и держала школу на улице Грант, куда приходили маленькие мальчики и девочки и где их обучали профессиональные карманники и грабители. Марма также предлагала продвинутый курс кражи со взломом и открытия сейфов, а самым близким людям предоставляла «постуниверситетское обучение» в шантаже и в схемах вымогательства денег. Это учреждение получило широкую известность, но Марма встревожилась и распустила штат «преподавателей», когда на обучение к ней пришел сын высокопоставленного полицейского.

Во всех операциях Марме Мандельбаум помогали опытные юристы Большой Билл Хоу и Малыш Эйб Хамелл, владельцы известной юридической фирмы «Хоу и Хамелл», которым она платила ежегодно 5 тысяч долларов. Они не только защищали ее в тех редких случаях, когда закон делал наглые движения в ее направлении, но также представляли и интересы ее клиентов, если тех ловили на месте преступления. Но они не смогли ее спасти в 1884 году, когда окружной прокурор выдвинул против Мармы несколько обвинений в крупных кражах и скупке краденого. Это дело требовало судебного разбирательства, которое было назначено на декабрь того же года, но Мандельбаум не стала его дожидаться и сбежала в Канаду, где и провела остаток своих дней, хотя ходили слухи, что она несколько раз переодетой приезжала в Нью-Йорк. Но государство не получило от преступницы никакой компенсации, так как гаранты Мармы датировали полученные от нее дивиденды задним числом; сама же Мандельбаум перевела свой капитал на имя дочери. Что же касается ее упомянутых юристов, то Хоу умер в 1903 году, а два года спустя окружной прокурор Уильям Траверс Жером приговорил Малыша Эйба к лишению свободы за различные противозаконные действия.

3.

В Нью-Йорке в послевоенный период действовало несколько хорошо организованных группировок кладбищенских воров, но в большинстве случаев они ограничивались могилами негров и неимущих, продавая тела врачам и студентам мединститутов. Полиция доставала их редко, потому что они не привлекали к себе большого внимания, вплоть до смерти Александра Т. Стюарта, крупного торговца, который стал объектом самого необычного преступления, когда-либо совершенного в городе. Стюарт начал свою карьеру скромным бухгалтером, был продавцом, швейцаром и рассыльным одновременно. Прилагая громадные усилия и проявляя чрезмерную прозорливость, он разбогател и умер владельцем роскошного магазина на пересечении Бродвея и Чанберг-стрит, в здании, которое сейчас занимает «Сан». Стюарт работал за наличный расчет и легко выдерживал конкуренцию; многие из его продавцов были раньше самостоятельными торговцами, вытесненными им из бизнеса. У него было несколько детей, но все они умерли в младенчестве, друзей тоже было очень мало, если вообще таковые имелись, хотя из-за своего богатства и положения он обладал большим влиянием. Стюарт относился ко всем подозрительно; говорят, он сделал своим правилом никому не доверять – ни женщинам, ни мужчинам. Это был человек небольшого роста, худой, с жесткими красноватыми волосами и заостренными чертами лица; синевато-серые глаза его выражали невероятный холод. Он умер в 1876 году, имея состояние в 30 миллионов долларов, и был похоронен на кладбище при церкви Святого Марка в Бауэри, на пересечении Второй авеню и Десятой улицы. Не успели тело Стюарта опустить в могилу, как уже появились слухи, что якобы кладбищенские воры планируют украсть тело и потребовать за него выкуп. Нескольких хорошо известных преступников видели околачивающимися возле церковного кладбища в последующие несколько недель; полиция получала доклады, в которых говорилось, что Джордж Леонидас Лесли и его банда планируют совершить набег на кладбище, но до 8 октября 1878 года попыток зайти в склеп не совершалось.

В тот день могильщик Хамиль заметил, что плита с именем усопшего грубо поднята с травы, но под землей ничего подозрительного не обнаружили. Согласно указаниям Генри Хилтона, поверенного миссис Стюарт и управляющего имуществом, на ворота церковного кладбища были поставлены новые замки, а плита с именем передвинута на 10 футов южнее могилы, где она утонула в траве, чтобы ввести в заблуждение кладбищенских воров. Место, где плита лежала раньше, аккуратно обложили дерном, а в качестве еще одной меры предосторожности был нанят сторож, который должен был посещать церковное кладбище каждый час в течение всей ночи и предостерегать прохожих, чтобы они не заходили на огороженное место. Но ничего не происходило, и 3 ноября 1878 года сторожа освободили от работы, так как Хилтон решил, что опасность миновала.

Через четыре дня, рано утром 7 ноября, помощник могильщика Фрэнк Паркер зашел на церковное кладбище и был потрясен, увидев холм перевернутой земли у входа в склеп Стюарта. Не обследовав места, он побежал к Хамилю, живущему на Десятой улице, и тот немедленно пришел в церковь. Зайдя в склеп, Хамиль обнаружил, что тело торговца украдено. Он поспешил в магазин Стюарта, но, узнав, что Хилтон еще не приехал, нанял экипаж и поехал в дом юриста на Тридцать четвертую улицу, по соседству с особняком, в котором проживала миссис Стюарт. Хилтон немедленно уведомил полицию, и суперинтендент полиции Джордж В. Уоллинг взял расследование под личный контроль.

Склеп Стюарта был кирпичным, 10 на 15 футов, 12 футов в глубину и на 3 фута покрыт землей. Располагался он почти в середине кладбища, восточнее церкви, а по бокам от него находились могилы Бенджамина Уинтропа и Томаса Биксби, членов старинных семей Нью-Йорка. Кладбищенские воры проигнорировали плиту с именем, которая должна была сбить их с толку, и направились прямо к могиле, в которую спустились, сняв защитный слой земли. Они отвинтили крышку большого кедрового ящика, вскрыли внутренний свинцовый гроб и вынули тело. Также преступники унесли с собой дорогие рукоятки и пластинку с именем, которая была на могиле, и кусок внутренней обивки из бархата, вырезав ее в форме неправильного треугольника. На месте преступления они оставили новую лопату для угля и фонарь. Тело торговца весило около 100 фунтов, и оно не было забальзамировано. По-видимому, его увезли в телеге, следы которой были обнаружены у восточных ворот.

8 ноября в утренних газетах Хилтон объявил, что обещает награду в 25 тысяч долларов за возврат тела, а также за поимку воров. Преступление так ошеломило весь Восток, что в течение долгих месяцев сыщики-любители настойчиво обыскивали амбары и сараи и всматривались в подозрительно выглядевшие телеги и повозки. Были вскрыты десятки свежих могил в надежде, что они могут содержать исчезнувшее тело, а газеты пестрели комментариями и догадками. У могилы Вандербилта, которая находилась на Стейтен-Айленде, была выставлена двойная охрана, а вооруженные люди патрулировали кладбища по всему городу. Вскоре полицейские узнали, где были куплены лопата и фонарь, но на этом их успехи закончились.

Ничего нового по этому делу не обнаруживалось до января следующего года, когда генерал Патрик X. Джонс, юрист, бывший раньше начальником почтового отделения на улице Нассау, 150, явился к Уоллингу и показал ему серебряные рукоятки от гроба Стюарта, бархатную ленту и треугольный кусок бумаги, сказав, что получил все это через почтовую службу Канады. Предъявил он и несколько писем, подписанных Генри Г. Ромэйном, где тот предлагал Джонсу выступить в качестве посредника и обещал организовать возврат трупа торговца за 250 тысяч наличными. Генерала Джонса в дальнейшем попросили вести переговоры через раздел частных объявлений в «Нью-Йорк геральд».

В одном из объявлений Ромэйн писал:

«Останки были выкрадены до полуночи 6 ноября, а не в три часа утра 7-го. Их увезли в фургоне для бакалейных товаров, а не на тележке. И не в какой-то дом рядом с церковным кладбищем, а в дом на Сто шестидесятой улице. Потом они были заключены в оцинкованный гроб и отправлены рано утром поездом в Платтсбург, а оттуда – в Доминион. Затем они были захоронены. Кроме глаз, которые исчезли, тело все еще остается в хорошем состоянии, поэтому не составит никакого труда опознать его. Вложенный кусок бумаги в точности соответствует размеру куска бархата, изъятого из гроба, в то время как присланная вам лента будет доказательством того, что она часть того же материала, что и обивка гроба. Получив инструкции от Хилтона и Уоллинга, генерал Джонс опубликовал 5 февраля объявление в «Нью-Йорк геральд», предлагая начать переговоры. 11 февраля был получен ответ, на котором стоял бостонский штемпель и в котором Ромэйн предложил вернуть труп на следующих условиях. «1. Выкуп в 200 тысяч долларов. 2. Тело будет передано Вам и Хилтону в 25 милях от Монреаля; никто другой присутствовать при этом не должен. 3. Деньги будут находиться у Вас, пока поверенный Хилтон не выскажет свое удовлетворение, после чего Вы передадите деньги моему представителю. 4. Обе стороны обязуются никому и никогда не разглашать существующее соглашение».

Возвращение останков А.Т. Стюарта.

Хилтон не согласился и прекратил переговоры. Тогда Ромэйн предложил генералу Джонсу поговорить с миссис Стюарт, но генерал отказался. Где-то в середине марта Хилтон предложил 25 тысяч долларов за останки Стюарта, но Ромэйн «вежливо и твердо» отказал. Так дело оставалось без изменений более года. Но в конце 1880 года миссис Стюарт обратилась к ворам на свой страх и риск через генерала Джонса, и Ромэйн написал, что вернет тело за 100 тысяч долларов. Миссис Стюарт согласилась немедленно заплатить эту сумму, но Джонс возразил, предложив заплатить 20 тысяч. Ромэйн дал согласие, но снова установил жесткие требования по поводу оплаты и доставки денег. Деньги должны быть помещены в брезентовый мешок, а посыльный должен отправиться из Нью-Йорка около десяти часов в назначенный вечер, в запряженном только одной лошадью экипаже и ехать в Уэстчестер по дороге, которая будет отмечена на карте. Ромэйн написал, что его встретят и дадут дальнейшие указания. Родственник миссис Стюарт добровольно вызвался действовать в качестве посредника и в назначенный час поехал в округ. Несколько раз на протяжении ночи, что он был в пути, ему казалось, что за ним следят, но только в три часа утра появился наездник в маске, который указал ему повернуть свой экипаж в переулок. Через милю посредник подъехал к коляске, стоявшей у обочины, из которой вышли двое мужчин и подошли к нему. Оба были в масках, один из них нес тяжелый мешок. Посреднику был вручен треугольный кусок бархата в качестве доказательства идентичности, и деньги были переданы, тем временем кладбищенские воры погрузили мешок в экипаж и отправились на север на своем транспорте. Родственник миссис Стюарт поторопился назад в город с костями торговца, грохочущими под его ногами. Владелец похоронного бюро поместил их в сундук, и в следующую ночь они были перевезены в специальном грузовом вагоне в Гарден-Сити, где уже был приготовлен пустой гроб в похоронном склепе местного кафедрального собора. Там могильщик разместил кости, и гроб был спрятан в недоступное место в склепе кафедрального собора. Там он находится и по сей день, защищенный на протяжении многих лет тайными пружинами, которые, если дотронуться, приведут в движение колокола в церковной башне и пошлют предупреждающий знак всей округе.

Глава 11. «ХИОС» И ИХ ВРЕМЯ.

1.

Самой грозной бандой из существовавших в Нью-Йорке после Гражданской войны были «хиос» – шайка отъявленных головорезов, убийц и воров. Они, как минимум, не уступали в жестокости речным пиратам старого Четвертого округа. Откуда пошло название банды – неясно, считается, что от необычного боевого клича гангстеров; сама же банда откололась в свое время от «чичестеров» из бывших Пяти Точек – таким образом последние пережили и «мертвых кроликов», и «уродские цилиндры», и «рубашки навыпуск», и другие порождения Парадиз-сквер. «Хиос» в основном собирались в Малберри-Бенд, хотя летом многих членов банды можно было найти бездельничающими на кладбище на улицах Парк и Мотт.

Главной улицей из находящихся во владениях «хиос» была Бакстер, Оранж-стрит старых Пяти Точек, позже ставшая известной благодаря своим магазинам секонд-хенд и зазывалам, которые силком затаскивали клиентов с тротуаров. Именно на улице Бакстер открыл свой магазин Харрис Коэн. Он быстро достиг столь потрясающего успеха в бизнесе, что еще по крайней мере дюжина других инициативных еврейских торговцев вывесили вывески с его именем, и в результате создалось впечатление, что все магазины в квартале и вокруг него принадлежат Харрису Коэну. Один из «Коэнов» держал на окне полную клетку английских воробьев, потому что для его утонченному слуха их пение звучало как «чип-чип-чип!»[9]. Деньги, уходившие на корм для птиц, он считал расходами на рекламу.

«Адская кухня», Нью-Йорк. Рисунок Чарльза Грэма.

Хотя пристанищем «хиос» и были Бакстер-стрит и другие улицы Малберри-Бенд, их операции охватывали весь город, и некоторые из самых знаменитых своих набегов они провели в нижней части Вест-Сайда и в районе Гринвич-Виллидж. Они всегда отчаянно сражались с другими гангстерами и с полицией и были окончательно истреблены только в середине 1890-х. Последними прибежищами этих головорезов были итальянский кабак на Малберри-стрит и питейное заведение «Морг» в Бауэри, хозяин которого хвастался тем, что его продукция одинаково хорошо подходит как для приема внутрь, так и для бальзамирования покойников.

Именно в «Морге» произошла последняя большая драка «хиос», начавшаяся из-за того, что Чарли Англичанин и Денвер Хоп поссорились, не поделив добычу, и стали стрелять друг в друга. Вскоре в перестрелке участвовали уже два десятка человек, но все были пьяны, и в результате никто не был даже ранен. Хозяин «Морга» заявил, что глупо было и пытаться причинить кому-то вред, напившись его пойла.

Расцвет «хиос» пришелся на 1880-е и начало 1890-х годов, когда банда включала в себя множество знаменитых преступников, среди которых были Хогги Уолш, Фиг Мак-Джеральд, Бык Харли, Гуг Коркоран, Бабун Конноли и Ред Рокс Фаррелл. Эти гангстеры были не только убийцами и первостатейными драчунами, но и в большинстве своем специалистами по воровству, взломам и карманным кражам, а многие к тому же – владельцами кабаков и публичных домов. Большой Джош Хайнс прославился тем, что первым провел «стасс»[10], азартную игру, превратившуюся позже в важный источник доходов для еврейских и итальянских банд. Стасс появился в Нью-Йорке примерно в середине 1880-х, и вскоре этой игрой увлекся весь район к востоку от Бауэри от Чэтэм-сквер до Четырнадцатой улицы и на запад до Бродвея.

Каждый вечер Большой Джош обходил все места, где играли, с двумя револьверами и требовал выплатить проценты с прибыли. Когда хозяева заведений жаловались, Большой Джош возмущенно заявлял о своей щедрости; никто ведь не мог сказать, что весь его заработок был отобран.

«Эти парни просто психи, – злобно говорил он одному детективу. – Разве было хоть раз, чтобы я ничего им не оставил? Мне нужна только моя доля!».

Рассказывали, что в период расцвета в банду не принимали никого, кто не совершил бы убийства или, по крайней мере, не сделал попытки утвердить себя подобным образом среди аристократии преступного мира. Видимо, корни этой легенды кроются в замечании, брошенном Майком Мак-Глоином, которого 8 марта 1883 года повесили в Томбс за убийство Луи Ханье, владельца салуна на Двадцать шестой улице. Ханье застал Мак-Глоина за грабежом своей кассы, и возмущенный гангстер убил того одним ударом кистеня. На следующий день после убийства Мак-Глоин сказал: «Пока не уложишь кого-нибудь, крутизны в тебе нет!» «Хиос» стали ревностными последователями догмы Мак-Глоина; многие из них рвались получить заказ убить или искалечить кого-нибудь, рекламируя свою готовность к этим деяниям в печатных и письменных прейскурантах. Пионером такого метода привлечения клиентов был Скряга Райан, исключительно предприимчивый головорез. Когда его в конце концов арестовали за одно из многочисленных преступлений, полиция нашла у него в кармане следующий список:

«Ударить кулаком – 2 доллара, Подбить оба глаза – 4, Сломать нос, челюсть – 10, Завалить дубиной – 15, Отрезать ухо – 15, Сломать руку или ногу – 19, Прострелить ногу – 25, Пырнуть ножом – 25, Большая работа – от 100 долларов».

Райан вовсю пользовался своими возможностями, что было очевидно из записной книжки, также найденной в его карманах. Одна страница так и называлась – «Заказы», а под заголовком шло с полдюжины имен. Напротив некоторых имелись отметки, которые, как объяснил Райан, означали, что заказ выполнен к полному удовлетворению клиента.

Наиболее известными из вожаков «хиос» были Дэнни Лайонс и Дэнни Дрисколл, возглавлявшие банду совместно. Соответственно, и повесили их в Томбс с разницей в восемь месяцев. В 1887 году Дрисколл и Джон Мак-Карти поссорились из-за девушки по имени Бизи Гэррити, и в последовавшей за этим перестрелке девушка была убита. Дрисколла признали виновным в убийстве и повесили 23 января 1888 года. Лайонс был, наверное, самым жестоким гангстером своего времени. И он же первым из значительных бандитских вожаков стал пользоваться женским эскортом. Он часто появлялся в сопровождении своих девочек – Голубки Лиззи, Нежной Мэгги и Пузатой Кейт; все они работали на улицах и преданно отдавали свой заработок Лайонсу. Но ему показалось мало, и он добавил к своему окружению четвертую девушку, Смазливую Китти Мак-Гаун. Лайонс прогнал ее любовника, Джозефа Куинна, тот поклялся отомстить. 4 июля 1887 года оба отметили усиленными возлияниями, и, когда они встретились на следующее утро в Пяти Точках, расположение обоих было еще более убийственным, чем обычно. Они обстреливали друг друга через весь Парадиз-сквер, и Куинн упал замертво с пулей в сердце. Лайонс скрывался в течение нескольких месяцев, но в конце концов его поймали и казнили 21 августа 1888 года. Пузатая Кейт и Смазливая Китти тут же завели себе других любовников, но Нежная Мэгги и Голубка Лиззи облачились в траур и отказывались принимать любые деловые предложения, пока не прошел приличествующий период траура, чем породили массу толков в преступном мире. Однако временами они выходили освежиться, и, встретившись однажды вечером в каком-то кабаке Бауэри, дамы принялись обсуждать, чья печаль сильнее и к кому Лайонс питал более нежные чувства. В конце концов Мэгги привела окончательный аргумент, ударив Голубку Лиззи в горло ножом для резки сыра, отчего Лиззи умерла. Ее последними словами было обещание встретить Нежную Мэгги в аду и там выцарапать ей глаза.

Большим авторитетом среди «хиос», еще до Дрисколла и Лайонса, пользовался Денди Джонни Долан, уличный хулиган, взломщик и вор; для него ничто не было слишком большим или слишком незначительным, чтобы это украсть. Среди гангстеров Долан считался человеком большого ума, потому что он усовершенствовал технику выдавливания глаз; именно ему приписывают изобретение приспособления в виде когтя из меди, которое носилось на большом пальце и выполняло эту важную работу аккуратно и быстро. «Хиос» успешно использовали его изобретение в войнах с другими бандами. Долану приписывали также идею вставлять в подошвы боевых ботинок острые лезвия от топора, так что, когда противник был повален и получал несколько ударов ногами, результат боя был окончательным и кровавым. Но обычно Денди Джонни не носил боевых ботинок. Он облачал ноги в самые изысканные произведения сапожного искусства, поскольку служил образцом элегантности для бандитов своего времени и был необычайно скрупулезен в выборе одежды и уходе за собой. Никогда Долан не появлялся в обществе, не уложив и не смазав волосы, даже когда собирался принять участие в драке или набеге, обещавшем богатую добычу. Он имел слабость к платкам с яркой красной или синей каймой и к резным тростям, особенно если на ручке такой трости было изображено животное. Их у Долана имелась целая коллекция, которую он при каждой возможности пополнял; он часто прогуливался по Пяти Точкам и Малберри-Бенд с красивой тростью в руках и ярким платком на шее, в то время как из его карманов высовывались еще несколько.

Именно страсть к этим украшениям стоила ему жизни. Джеймс Но, изготовитель щеток, летом 1875 года решил расширить свой бизнес и начал строительство новой фабрики на Гринвич-стрит, 275. В его привычку входило каждое воскресенье утром посещать строительство для ознакомления с ходом работ. 22 августа 1875 года он, как обычно, вошел в здание и поднялся по лестницам и строительным лесам на крышу. Там он увидел, как Денди Джонни Долан срывает свинцовые водосточные желоба. Господин Но стащил его вниз, но на первом этаже Денди Джонни ударил бизнесмена по голове железной арматурой. Тот потерял сознание (от полученной травмы мистер Но через неделю умер).

Джеймс Но застает врасплох Денди Джонни Долана.

Денди Джонни счел уместным ограбить свою бездыханную жертву. Он забрал небольшую сумму денег, золотые часы и цепь, а также унес трость мистера Но, металлическая рукоятка которой была сделана в виде обезьяны. Затем Денди Джонни зачем-то замотал лицо промышленника своим собственным платком. Легенда гласит, что головорез появился в притоне «хиос» в Малберри-Бенд с глазом Но в кармане, но эта басня вряд ли достоверна.

За это дело взялся детектив Джозеф Дорси и в течение нескольких дней выяснил, что часы и цепь были заложены в маленьком магазине на улице Чэтэм, ныне Парк-роу. Чуть позже две женщины, работавшие ранее на улицах на Денди Джонни, которых он заменил на более молодых и красивых девушек, опознали платок, а детектив получил сведения о том, что Денди Джонни в кабаках Малберри-Бенд и Пяти Точек гордо демонстрировал трость с металлической ручкой в виде головы обезьяны. Денди был немедленно арестован, и в суде его опознали как человека, заложившего часы и цепь. 21 апреля 1876 года его повесили во внутреннем дворе Томбс. Поймавший его Дорси стал одним из самых известных детективов своего времени. В числе его крупнейших достижений была также поимка каноника Леона Бернарда, который присвоил 1 400 000 долларов из фондов епархии Турнэ в Бельгии. Дорси преследовал преподобного негодяя до Веракрус и не только арестовал его, но и вернул 1 200 000 тысяч долларов из украденных денег.

2.

Примерно в то же время, когда «хиос» набирали силу, гангстеры шайки Хартли, собиравшиеся в кабаках Бродвея и Хьюстон-стрит, привлекали всеобщее внимание тем, что использовали для перевозки награбленного катафалк и экипажи. Процессия проезжала как похоронная, а награбленное скрывалось под черной драпировкой катафалка и на полу экипажей, в которых ехали хорошо вооруженные, одетые в траур гангстеры. Вожаки шайки использовали катафалк и для перевозки своих людей. Однажды около 20 членов шайки собрались отомстить одной из банд Пяти Точек за нанесенное им оскорбление. Последние приготовились к встрече, собравшись на Малберри-стрит. Но они разомкнули ряды, чтобы пропустить похоронную процессию, и были разгромлены, когда из экипажей на них внезапно набросились головорезы Хартли. В числе членов шайки Хартли было несколько опытных грабителей и воров, но полиция разгромила эту банду за несколько лет, поскольку ее лидеры не смогли заручиться поддержкой политиков и не имели никакой защиты.

Банда «патока», которой руководили Джимми Данниган, Билли Морган и Слепой Махони, тоже существовала одновременно с «хиос». Члены этого преступного объединения главным образом грабили магазинные кассы, хотя Данниган и Слепой Махони были еще и опытными карманниками. Метод Даннигана заключался в следующем: он вместе с сообщниками заходил в магазин и просил хозяина наполнить свою мягкую шляпу патокой, предпочтительно хлебной, объясняя, что поспорил с другом о том, сколько поместится в его головной убор. Когда шляпа была наполнена, Данниган быстро нахлобучивал ее на голову владельца магазина и натягивал ему на глаза так, чтобы тот был почти ослеплен патокой. В то время как хозяин пытался освободиться, гангстеры грабили кассу, забирали все, что могли унести, и удалялись.

«Голландская шайка», возглавляемая Блестящим Майком, Маленьким Фредди и Джонни Ирвингом, с большим успехом орудовала в районе от Хьюстон-стрит до Пятой улицы к востоку от Бауэри вплоть до 1877 года, когда капитан Энтони Алл ер принял командование полицией Восемнадцатого округа и выбил их из района. Между Одиннадцатой и Тринадцатой улицами и Первой авеню и авеню А постоянно нарушала общественный покой шайка «макрелыциков», а севернее – банда с Бэттл-роу, считавшая своим весь район шестидесятых улиц от Ист-Ривер до Гудзона. Сам Бэттл-роу находился на Шестьдесят третьей улице, между Первой и Второй авеню, но позже это название использовалось и для обозначения квартала на западе Тридцать девятой улицы, между Десятой и Одиннадцатой авеню. Одной из самых примечательных новоявленных банд Бауэри была «тряпичная» банда, а в Вест-Сайде где-то примерно в 1868 году появилась банда «Адской кухни», превратившаяся вскоре в сборище самых отчаянных негодяев в городе.

Название «Адская кухня» сначала принадлежало кабаку около затона Корлеара в Ист-Сайде, к северу от Гранд-стрит, но вскоре после Гражданской войны его стали использовать для обозначения значительной области к северу и к югу от участка Тридцать четвертой улицы к западу от Восьмой авеню. Эта банда, которую тогда возглавлял Голландец Хайнрих, собирала дань с торговцев и владельцев фабрик, врываясь в дома при свете дня, избивала и грабила прохожих и держала весь район в постоянном страхе. Орудовали они и во дворах старой Тридцатой улицы, и на складах Гудзонской железной дороги. Хайнрих попал в тюрьму на пять лет после того, как вместе с двумя своими гангстерами напал на капитана Джона Мак-Каллага, когда тот в одиночку появился в «Адской кухне», расследуя дело о краже двух бочонков ветчины из грузового вагона. Мак-Каллаг сражался с этими тремя головорезами больше получаса, пока, наконец, не уложил их своей дубинкой. Потом он связал им руки за спиной их же собственными поясами, загрузил в телегу и отвез их в полицейское отделение на западе Тридцать пятой улицы.

В конечном итоге в банду «Адской кухни» вошла и банда с Десятой авеню, самым значительным «подвигом» которой было ограбление курьерского поезда на Гудзонской железной дороге. Под руководством Айка Марша гангстеры сели на поезд в Спайтен-Дайвил, на севере острова Манхэттен, забрались в курьерский вагон, там связали курьера, заткнули ему рот и сбросили с поезда сейф с большой суммой денег и государственных облигаций.

Район вокруг Бродвея и Хьюстон-стрит переполняло и множество других, небольших банд. Ни одна из них никогда не приобретала сколь-нибудь большого значения, но в них состояли некоторые из самых свирепых уличных бойцов того периода. Несколько полицейских, попытавшихся остановить чинимые ими грабежи, были убиты или сильно избиты, и мало что удавалось против них сделать, пока не появился патрульный Александр Уильямс, который позже станет инспектором и одним из наиболее известных полицейских Нью-Йорка. Уильямс был огромным, мощным человеком, натренированным долгими годами работы в море судовым плотником. Через два дня после получения назначения в район Хьюстон-стрит он выбрал двоих самых крутых местных парней, вызвал их на драку и поразил наповал своей дубиной. Затем он швырнул их одного за другим в витрину «Флорентийского салуна», откуда те выскочили, чтобы наброситься на полицейского. На помощь своим выскочили с десяток их товарищей, но Уильямс всех повалил своей дубинкой. После того он в течение почти четырех лет дрался почти каждый день. Он чрезвычайно искусно обращался с дубинкой, и слава о его мощных ударах распространилась так широко, что он получил прозвище Уильямс Наповал.

В сентябре 1871 года Уильямс получил звание капитана и был назначен начальником 21-го полицейского участка на востоке Тридцать пятой улицы, между Второй и Третьей авеню. Именно в этом районе находился «Дом Газа» – одно из наиболее беспокойных мест в городе, поскольку известная банда «Дома Газа» в то время держала в страхе большую территорию. Вряд ли была хоть одна ночь, когда гангстеры не грабили дома и магазины и не дрались между собой на улицах и в кабаках, и полиция была бессильна остановить их. Но Уильямс организовал отряд из крепких ребят, которые патрулировали район и били бандитов вне зависимости от того, нарывались ли те на драку. Ситуация в районе очень быстро улучшилась и оставалась таковой все время правления Уильямса. На самом деле гангстеров усмирили настолько действенно, что через три месяца после прихода в 21-й участок Уильямс произвел наглядную демонстрацию своих достижений перед репортерами и гражданами, протестовавшими против столь широкого применения полицейских дубинок.

На глазах у всех Уильямс повесил свои часы и цепочку на фонарный столб на углу Третьей авеню и Тридцать пятой улицы. Затем вся компания отправилась на прогулку вокруг квартала, а возвратившись к столбу, нашла вещи нетронутыми. Прослужив несколько лет на этом участке, а затем в 8-м и 4-м, в 1876 году Уильямс был переведен в 29-й участок, в район, именуемый Тендерлойн, что означало «Задница». Он ушел в отставку в 1879 году и возглавил Бюро очистки улиц, но, проработав там два года, вернулся в полицию и снова был назначен в «Задницу», где и служил еще в течение шести тревожных, но насыщенных лет. Против него 18 раз возбуждали уголовное дело, но оправдывали. На протяжении всей своей карьеры он неустанно пропагандировал достоинства полицейской дубинки, и, когда широкое применение им дубинки вызывало жалобы, он говорил: «На конце полицейской дубинки гораздо больше закона, чем в решении Верховного суда».

Капитан Александр Уильямс.

В нижней части Вест-Сайда, где сейчас живут в основном турки, сирийцы и армяне, появились несколько сильных банд, вскоре ставших, как обычно с помощью политических деятелей, правителями района. «Хлевная» банда, насчитывавшая приблизительно 50 человек, сделала своим штабом старый сарай на Вашингтон-стрит; она грабила в основном иммигрантов. «Серебряная» банда также собиралась на Вашингтон-стрит, но специализировалась на кражах со взломом. Наиболее свирепой из банд в этом районе были «поташи», бродившие в окрестностях мыловаренной фабрики «Бэббит» на Вашингтон-стрит. Во главе с Рыжим Шеем Миханом они доминировали над другими бандами, занимаясь воровством и уличными драками. Полдюжины банд располагалось в квартале, ограниченном улицами Гринвич, Вашингтон, Спринг и Кэнэ. Среди них была банда, разорявшая лавки на Центральном рынке и нападавшая на фургоны с провизией, проходившие через их территорию. Действия этой банды были похожи на действия «мясных банд» конца 1850-х годов. Сначала «мясные воры» грабили только фургоны с мясом и мясные лавки; около дюжины бандитов обычно подъезжали к магазину, врывались внутрь и захватывали говяжью тушу или куски мяса, сколько могли унести, и швыряли в свою телегу, после чего скрывались на всех парах. В середине 1860-х эти банды принялись грабить курьеров, переносивших деньги и ценные бумаги из одного банка в другой. Первое значительное ограбление из этой серии произошло 19 января 1866 года, когда у курьера Сэмюэля Терри отняли сумку с 14 тысячами долларов в чеках и наличных. В тот момент, когда Терри переходил Бикман-стрит возле Парк-роу, с телеги спрыгнули два человека и подскочили к нему. Один выстрелил в курьера, а другой в это время схватил его сумку. После чего они запрыгнули в свою коляску и, подхлестывая лошадей, скрылись с места преступления.

3.

Тот период, когда в Нью-Йорке бесчинствовали «хиос» и другие менее известные банды, был отмечен еще и огромным приростом числа совсем юных гангстеров, тех, кто впоследствии пополнил банды 1890-х годов и начала XX столетия. До Гражданской войны подростковые банды, как и взрослые, были по большей части сконцентрированы в Пяти Точках, нижней части района Бауэри и Четвертом округе, поскольку это была самая перенаселенная и бедная часть города; чем больше разрастались трущобы, тем больше становилось гангстеров всех типов и возрастов. К 1870 году улицы Нью-Йорка просто кишели бездомными мальчиками и девочками, активно развивающими преступные инстинкты, свойственные от природы каждому человеку. Хотя все детские банды и выдвигали лидеров из собственных рядов, большинством из них руководили взрослые гангстеры или профессиональные воры, которые учили детей лазать по карманам, срывать сумочки и муфты, красть все, до чего можно было дотянуться, занимаясь для прикрытия своего настоящего ремесла чисткой ботинок и торговлей цветами или газетами. Беспризорники жили в доках, в подвалах кабаков и многоквартирных домов, а то и просто на улицах; когда хозяева не могли прокормить их, что случалось частенько, они питались отбросами.

Когда преподобный Л.М. Писас в 1850 году решил открыть миссию в Пяти Точках, он обнаружил, что у всех больших банд Парадиз-сквер имелись «примазывающиеся» к ним подростковые банды. Существовали «сорок воришек», «юные мертвые кролики» и «юные уродские цилиндры», члены которых подражали своим «старшим» и в словах, и в поступках, и, по возможности, во внешности. В Четвертом округе, в прибрежных районах, были «юные рассветные», состоящие из детей от 8 до 12 лет, которые были почти так же жестоки, как и взрослые гангстеры, чье имя они приняли и чьим преступлениям старательно стремились подражать. Некоторые подростки помогали «рассветным» как могли – стояли «на стреме», заманивали жертву, вползая на корабли через иллюминаторы и спуская оттуда веревки, по которым на палубу залезали уже взрослые головорезы. Но много дел они проворачивали самостоятельно, и если верить полиции, то на их счету были и убийства. Один из самых известных своих «подвигов» они совершили в гавани, неподалеку от Бэттери, когда полдюжины беспризорников в лодках напали на трех мальчиков, которые катались по реке в маленькой шлюпке. Ребят ограбили, избили и бросили в реку, а малолетние пираты торжествующе отбуксировали шлюпку вверх по Ист-Ривер и продали там старьевщику за несколько долларов. К счастью, их жертвы умели плавать и добрались до Бэттери живыми. Многие из известнейших лидеров «рассветных» вышли из рядов этих юных негодяев.

Во главе некоторых из подростковых банд стояли девочки. Так, «сорок воришек» присягнули на вечную верность Дикой Мэгги Карсон, жестокому маленькому существу, которое первый раз вымылось в возрасте 8 лет; приручить Мэгги удалось только в конце двенадцатого года жизни, когда преподобный Пиас приобщил ее к шитью. Она с таким же энтузиазмом стала пришивать пуговицы к рубашкам, с каким раньше дралась и скандалила, и, когда девушке было около 15 лет, ее пристроили в хорошее семейство. В конце концов Мэгги удачно вышла замуж. Но не многие из юных гангстеров исправились. Джек Махони, ровесник Дикой Мэгги, возглавлявший собственную банду, стал позже одним из самых известных преступников в Америке. Он дважды сбегал из Синг-Синг, так же как и из Томбс и практически из каждой значительной тюрьмы на востоке страны, несколько раз прыгал со скоростных поездов, что, казалось, было равносильно смерти. Но он никогда не получал тяжелых повреждений.

Джек Махони родился в Нью-Йорке в 1844 году в преуспевающей семье. Отец Джека умер, когда ему было 10 лет, и мать отправила сына в школу-интернат, где дерзкое и буйное поведение вскоре довело его до беды. Его неоднократно пороли, после чего он убежал, и, когда полиция нашла его в компании банды печально известных портовых крысят, мальчика отправили в приют. Но он не только сбежал оттуда, но и забрал с собой еще дюжину детей. Джек скрылся в Пяти Точках, где попал в руки Дейва по прозвищу Итальянец, известного «деда» и вора. Под крылом Итальянца находилось приблизительно 30 – 40 мальчиков в возрасте от 9 до 15 лет, которые жили у него в доме на Парадиз-сквер и которых он учил воровать, проводя ежедневные занятия на полностью одетых манекенах мужчин и женщин, поставленных в различные позы. Мальчики тренировались лазать по карманам, срывать муфты и кошельки. Получали они «хорошее образование» и в областях попрошайничества и воровства предметов из витрин и с прилавков магазинов, и всякий раз, когда у них что-то не получалось, Дейв торжественно переодевался в униформу полицейского и бил их дубинкой.

Побег Джека Махони с поезда.

По окончании занятий Дейв рассылал мальчиков на улицы оттачивать свое искусство на практике или сдавал «в аренду» ворам и грабителям, чтобы они стояли «на стреме». Иногда какой-нибудь вор выплачивал «деду» оговоренную сумму и нанимал нескольких человек на определенный период, в течение которого вся добыча детей принадлежала ему. Но он был обязан обеспечивать их питанием и кровом, и выгода от такого предприятия была в общем-то очень непредсказуемой.

Джек Махони стал столь совершенным карманником и вором, что Итальянец сделал его своим личным мальчиком. Махони часто сопровождал хозяина в воровских вылазках. Иногда он шарил по карманам пьяниц, на которых указывал Дейв, или выхватывал кошелек у нерасторопной женщины; иногда заводил разговор с хорошо одетым человеком, отвлекая его внимание, в то время как Дейв подходил к жертве сзади и бил по голове кистенем, после чего удалялся, а Джек обшаривал карманы бесчувственной жертвы. Став постарше, Махони порвал с Итальянцем и присоединился к одной из банд Пяти Точек. Позже он организовал собственную воровскую банду и перебывал в свое время и взломщиком, и мошенником.

В течение десяти лет после Гражданской войны состояние многих районов нижней и средней части города было даже хуже, чем в Пяти Точках и Четвертом округе. С попустительства подкупленных должностных лиц и политических деятелей подрядчики поспешно строили вплотную друг к другу дешевые многоквартирные дома в перенаселенных районах, для того чтобы разместить орды иммигрантов, и эти здания быстро превращались в трущобы. В особенно запущенное состояние пришел Десятый округ, территория, которая теперь известна как нижний Ист-Сайд. Самые плохие условия в этом районе были на Хестер-стрит и в квартале, ограниченном улицами Питт, Стэнтон, Уиллетт и Хьюстон, где находился двойной ряд многоквартирных домов, известный под названием «норы сборщиков лохмотьев».

Но не менее, а может, и более трущобными были и другие места – дома на Лоренс-стрит, на Девятой и Десятой авеню и Голландском холме, группа лачуг на востоке Сороковой улицы, около Ист-Ривер. Из этих трущоб подростковые банды хлынули лавиной. Банда Девятнадцатой улицы, представлявшая собой сборище юных головорезов, с которыми побаивалась связываться даже полиция, состояла из мальчишек, живших именно в этих трущобах. Многоквартирные дома вокруг Второй авеню и восточной части Тридцать четвертой улицы, населенные преимущественно ирландцами-католиками, породили такого вожака юных бандитов, как Малыш Майк, водивший свою банду в многочисленные набеги на открывавшиеся время от времени протестантские миссии и школы. Малыш Майк получал удовольствие от того, что срывал уроки и церковные службы, швыряя камни в окна, после чего просовывал в комнату голову и орал: «Идите к черту, старые протестанты!» С полдюжины банд маленьких нищих и воров осложняли жизнь торговцев и домовладельцев в нижней части Вест-Сайда, в районе Гринвич– и Вашингтон-стрит и вокруг старой церкви Троицы.

На Уорт-, Мотт-, Малберри-, Бакстер-стрит и других улицах Бауэри и Пяти Точек открывались кабаки, рассчитанные исключительно на беспризорников, где им продавали низкосортное виски по три цента за стакан и предоставляли для развлечения маленьких девочек. Из-за одной из них двое мальчишек из банды «макрелыциков» устроили дуэль на ножах в парке «Сити-Холл» посреди толпы подзуживающей молодежи, вооруженной ножами, дубинками и камнями. Один из мальчишек был убит, и все закончилось всеобщим побоищем, в котором участвовали более 50 юных бандитов. В различных частях города находилось полдюжины игорных домов, где мальчишки спускали свои скудные сбережения, играя в карты. Владельцы публичных домов нанимали детей зазывалами, а независимые проститутки предоставляли им работу по распространению рекламы и доставке клиентов. Улицы города наводнили сотни мальчиков и девочек, игравших на скрипках, арфах и других музыкальных инструментах и выпрашивающих милостыню, которую потом сдавали своим хозяевам. Большинство уличных музыкантов жили в трущобах Малберри-Бенд, где вскоре после Гражданской войны обосновались итальянцы, постепенно вытесняя ирландцев. В большинстве случаев дети были проданы ворам своими родителями еще в Италии.

Одной из ранних банд юных гангстеров была «банда депо Четвертой авеню», которая собиралась в трамвайных депо на Четвертой авеню – ныне это нижняя часть Парк-авеню, от Тридцать четвертой до Сорок второй улицы. Говорят, что лидером этой банды был Ричард Крокер, будущая звезда «Таммани-Холл». Позже, прежде чем заняться политикой, Крокер был боксером и участвовал в нескольких официальных боях, выйдя из всех победителем. Другой известной подростковой бандой были «пижоны с Бакстер-стрит». Этими парнями руководил мальчик ангельской внешности, в действительности бывший крутым малышом; его звали Вилли Детское Личико. У «пижонов» был собственный театр, который они назвали «Театром великого герцога», находившийся в подвале пивной забегаловки на Бакстер-стрит, 21. Там они ставили пьесы и музыкальные шоу собственного сочинения. Расходы на постановку были у них невелики, поскольку всякий раз, когда им требовались декорации или костюмы, они просто крали все, что было нужно, из больших театров Бауэри или у торговцев. Театр стал любимым местом развлечений беспризорников всего города, и «пижоны» делали на этом неплохой бизнес. Входной билет стоил 10 центов. Но другие молодежные банды Пяти Точек и Малберри стали завидовать их успехам, во время каждого представления они забрасывали сцену камнями, и практически ни одна ночь не проходила без драки. В конце концов, частью из-за драк, а частью из-за того, что подростки не платили налог на развлечения, полиция закрыла этот необычный театр.

В период, когда королем нью-йоркских гангстеров был Монах Истмен, в конце 1890-х – начале 1900-х годов, самой активной молодежной бандой в городе была группа карманников под руководством Сумасшедшего Батча, опытного магазинного вора, известного также как Дерби Кид, которого в конце концов убил из-за женщины Гарри Солдат. Сам Сумасшедший Батч попал на улицу в возрасте 8 лет и через 2 года сменил тяжкий труд по чистке обуви и продаже газет на более прибыльный бизнес карманника. Когда ему было 13, он украл собаку, назвал ее Рабби и со временем обучил животное выхватывать сумочки из рук рассеянных женщин. Пес убегал с добычей, пока не избавлялся от преследования. Только после Рабби шел к Сумасшедшему Батчу на угол Уилетт– и Стэнтон-стрит, гордо виляя хвостом. Став постарше, Сумасшедший Батч возглавил детскую банду в Ист-Сайде и через несколько месяцев руководил уже группой в 20 – 30 человек, воровавших кошельки и муфты. Они выходили на работу ежедневно. Сумасшедший Батч медленно ехал на велосипеде по улице, в то время как воришки окружали его на обоих тротуарах. Затем Батч врезался в пешехода, предпочтительно в старуху, после чего слезал с велосипеда и выдавал злобную тираду; вокруг быстро собиралась толпа. И пока люди пытались выяснить, что проиходит, ловкие пальцы воришек проверяли их карманы и сумочки. Когда все зеваки были обчищены или появлялся полицейский, мальчишки разбегались, а Сумасшедший Батч внезапно приносил извинения своей «жертве» и уезжал на условленное место, где забирал у воришек добычу, выдавая каждому из них несколько центов вознаграждения.

Характер молодежных банд менялся по мере расширения социальной помощи, улучшения жилищных условий, роста эффективности деятельности полиции и особенно вследствие реформ образовательной системы. Весьма вероятно, что в Нью-Йорке сегодня не меньше подростковых банд, чем когда-либо, поскольку сбиваться в соперничающие группы вообще входит в природу подростков, но сейчас они носят гораздо менее криминальный характер. До последнего времени – сейчас эта традиция несколько вышла из употребления – причиной драк между молодежными бандами часто становились костры, разжигаемые в ночь перед выборами, поскольку, когда у одной группы кончались дрова, ее члены совершали грабительский набег на соседний костер, вокруг которого располагалась другая банда. Эти бои всегда заканчивались более или менее длительной враждой, и еще несколько недель шли частые сражения, так как ни одна банда не соглашалась смириться с понесенным поражением. Во многих районах города, особенно в Гарлеме и верхней части Ист-Сайда, подростки сражались на деревянных мечах, используя крышки от котлов в качестве щитов. Но возбуждение боя всегда переполняло сражающихся, и они каждый раз брались за кирпичи и камни, которыми в итоге обязательно разбивалось несколько голов и множество окон.

Глава 12. ГАНГСТЕРСКИЕ КОРОЛЕВСТВА.

1.

Когда в 1886 году была развернута кампания по выборам мэра, в Нью-Йорке существовали две основные демократические фракции – «Таммани-Холл» и «Демократы графства Нью-Йорк», созданные в 1880 году Абрамом Хьюитом и другими выдающимися демократами. Хьюит был выдвинут кандидатом в мэры от демократов. Республиканцы выступали под знаменем Теодора Рузвельта, а недавно сформированная и уже продемонстрировавшая сравнительную значимость «Объединенная рабочая партия» выдвинула Генри Джорджа. По рекомендации Ричарда Крокера, удивительно проницательного политического деятеля, бывшего мэра Нью-Йорка, в «Таммани-Холл» остановили свой выбор на кандидатуре Хьюита, который был избран, опередив Джорджа примерно на 22 тысячи голосов и Рузвельта – более чем на 30 тысяч. Новый мэр, едва был избран, сразу же начал избавлять город от зла. Он закрыл заведение Билли Мак-Глори, «Блэк и тэн», салун Гарри Хилла, «Американский Мабиль» и другие кабаки нижней части города, а также «Сенной рынок», «Дом французской мадам» и все те притоны, которые принесли району «Круга Сатаны» вокруг Шестой авеню славу средоточия порока. Потревожил он и много роскошных игорных домов, которые прежде работали под особой защитой полиции и политических деятелей, и начал энергичную кампанию против гангстеров и других преступников.

Мэр Хьюит, естественно, вызвал враждебное отношение со стороны своих недавних политических сторонников, и в 1888 году, когда он выставил свою кандидатуру на новый срок, «Таммани-Холл» добился его решительного разгрома и избрания Хью Гранта. «Сенной рынок» и другие увеселительные заведения верхней части города вновь открыли свои двери, но лишь немногие из них вернулись к своему прежнему процветанию, поскольку Нью-Йорк менялся, Шестая авеню застраивалась новыми домами и центр порока и преступлений вскоре переместился в бывший Десятый округ. В начале 1890-х годов этот район приобрел громкую славу самого развратного места в Соединенных Штатах, улицы его были заполонены борделями и притонами и кишели головорезами и ворами. Торговля белыми рабынями в то время процветала практически по всей территории Десятого округа, и сутенеры объединялись в банды и смело проводили встречи, на которых продавали и меняли женщин так же, как торговцы в старой таверне «Бычья голова» продавали скот. У одной из этих групп были изысканно обставленные помещения в клубе на Аллен-стрит, где ее члены официально встречались дважды в неделю, чтобы обсудить конъюнктуру рынка и различные деловые вопросы. В течение многих лет фактическим хозяином округа был Чарльз Соломон, который называл себя «чеканщиком серебряных долларов» и владел известным салуном «Серебряный доллар» на Эссекс-стрит. Его подручным и сотрудником был юрист Макс Хочстим, герой истории, которую до сих пор с большим удовольствием рассказывают в Ист-Сайде. Хочстим как-то раз сказал судье, к которому хотел подлизаться: «Ваша честь, вы действительно заметная фигура среди подонков законников!».

Александр Уильямс был назначен полицейским инспектором в 1887 году, но из-за множества скандалов, возникших в период его службы в Тендерлойне, был переведен в Ист-Сайд. Четырьмя годами позже Уильям С. Девери, больше известный как Большой Билл, был представлен к званию капитана и назначен в район Уильямса. Он принял командование 11-м участком, в который входило девять кварталов, ограниченных Чэтэм-сквер, Бауэри, Дивижн-стрит, Клинтон-стрит и Хьюстон-стрит. Преподобный Чарльз Паркхерст, будучи главой Нью-Йоркского общества борьбы с преступностью, начал в 1890-х годах крестовый поход против инспектора Уильямса и капитана Девери, обеспечив множество доказательств, на которых во многом основывались расследования комиссий Лексоу и Мазета 1894-го и 1899 годов соответственно, показывавших степень взяточничества в полиции и органах власти. Свидетельскими показаниями было доказано, что влияние «Таммани-Холл» на управление полиции было настолько сильно, что местные полицейские лидеры диктовали назначения на должности и практически каждый представитель закона без возражений платил взносы на поддержание организационной структуры «Таммани-Холл». Капитан Кридон рассказал, что заплатил 15 тысяч долларов гангстерам от политики за свое звание, а капитан полиции Макс Шмиттбергер, ставший позже старшим инспектором, а в Тендерлойне бывший сержантом, признался, что собирал «дань» с тех, кто содержал нелегальные кабаки и игорный бизнес, и отдавал инспектору Уильямсу. Были получены свидетельские показания и о том, что Уильямс «продвигал» одну из марок виски и навязывал ее владельцам салунов, проводя облавы в их заведениях, если тем не удавалось наладить сбыт. Одна женщина, владелица сети публичных домов, дала показания о том, что выплачивала по 30 тысяч долларов ежегодно «за защиту», а другие свидетельствовали, что, когда открывали свои заведения, от них требовалось выплатить вступительный взнос в 500 долларов, а впоследствии вносить от 25 до 50 долларов ежемесячно с каждого дома, в зависимости от количества девушек. Проститутки рассказывали следователям, что они платили патрульным полицейским за право работать на улице, а грабители, попрошайки, воры-карманники и мародеры признавались, что отдавали долю от своей добычи полицейским и представителям власти. Более 600 игорных домов платили в среднем по 15 долларов в месяц каждый, с бильярдных собиралось по 300 долларов, а с шикарных игорных домов – еще больше.

Вход в многоквартирный дом и двор. Дверь слева – вход прямо в дом, а подворотня справа ведет в грязный двор и здание, расположенное дальше.

Инспектор Уильямс отрицал факты каких-либо правонарушений, но признал, что, хотя его зарплата никогда не была большой, он оказался достаточно бережливым, чтобы купить дорогое имение в Коннектикуте, где одна пристань стоит 39 тысяч долларов, и что у него есть яхта, дом в городе и другая собственность, а также несколько счетов в крупных банках. Он заявил комиссии, что его состояние нажито в результате земельных спекуляций в Японии.

Результаты расследования комиссии Лексоу не привели к каким-либо действиям против полицейского чиновника, но через год он добровольно ушел в отставку и занялся страховым бизнесом, где вскоре приумножил свое состояние до нескольких миллионов. Умер он в 1910 году. А вот улики против Большого Билла Девери были настолько сильны, что его уволили в 1894 году. Через несколько месяцев Девери было предъявлено обвинение в вымогательстве, но суд присяжных оправдал его. Тем временем распоряжением Верховного суда он был восстановлен в должности капитана, и в течение последующих нескольких месяцев специальные уполномоченные полиции по второму разу пытались избавить от него отдел. Но Девери добился еще одного решения Верховного суда, и специальным уполномоченным запретили подавать на него в суд. Настолько велико было влияние деятельности «Таммани-Холл» и настолько высоко положение Девери, что в начале 1898 года он был назначен инспектором, а еще через полгода стал начальником полиции. Девери был огромного роста, постоянно держал большую черную сигару в уголке рта и знал много уловок, которые делали его популярным и весьма приятным человеком.

Роберт Ван Уик, последний мэр Нью-Йорка перед присоединением к Манхэттену Бронкса, Бруклина, Куинса и Ричмонда, чем и был сформирован современный мегаполис, называл Девери лучшим начальником полиции за всю историю Нью-Йорка. Доктор Паркхерст, однако, продолжал приводить доказательства взяточничества и коррупции, а газеты вели широкую кампанию за очистку города от преступников, обвиняя Девери практически во всех грехах.

Газета «Нью-Йорк геральд» проявляла особенную враждебность к полиции во время расовых бунтов в августе 1900 года, когда толпы черных и белых целых два дня сражались на улицах и крышах «Адской кухни». Все началось с того, что гангстеры-негры убили полицейского, который искал преступника в многоквартирных домах на Тридцать седьмой улице. Его убили днем, а ночью белые гангстеры собрались на углу Тридцать седьмой улицы и Девятой авеню, где бросали в проходящих мимо негров камнями и обломками кирпича и нескольких человек серьезно покалечили. Вскоре на них напало большое количество негров, к которым присоединились банды с Холма Сан-Хуана – так назывался район к северу от Пятидесятой улицы и к востоку от Восьмой авеню. Газета утверждала, что беспорядки быстро переросли в полицейский бунт, где полиция активно помогала белым гангстерам. «Каждый раз, – писал корреспондент, – зачинщиками были молодые белые. После них в дело вступали полицейские, избивая несчастных цветных дубинками и часто арестовывая их. Такое поведение людей Девери явно не способствовало прекращению расовых беспорядков. Когда начальник полиции приказал своим людям очистить Восьмую авеню, пострадало много простых зевак. Полицейские осуществили мощный бросок по Восьмой авеню и покалечили множество женщин и детей».

Несмотря на нападки, Большой Билл Девери оставался на посту до начала 1901 года, пока Законодательное собрание не издало закон, отменяющий пост начальника полиции, и не реорганизовало управление. После этого главная полицейская должность стала звучать как «специальный уполномоченный». Девери стал помощником специального уполномоченного, но ему была не по душе спокойная кабинетная работа, и вскоре он ушел в отставку и занялся недвижимостью. Умер Девери в 1919 году и был воспет прессой.

2.

Пока Уильямс и Большой Билл Девери богатели, оказывая покровительство преступникам в нижней части Ист-Сайда, другие полицейские чиновники занимались тем же самым по всему городу. «Хиос» и современные им банды исчезали, на смену приходили новые группировки, которые были не слабее предшественников по части драк и превосходили их по части преступных достижений. Они все еще вызывают страх у обывателей и часто упоминаются всуе молодыми выскочками-хулиганами. В течение почти 15 лет остров Манхэттэн к югу от Таймс-сквер был поделен бандами на четко разграниченные королевства, и границы их охранялись так же тщательно, как и границы иных государств.

«Банда Пяти Точек» (преемники «мертвых кроликов» и «уродских цилиндров») и «хиос» насчитывали в совокупности 1500 человек и хозяйничали в районе от Бродвея до Бауэри и от Четырнадцатой улицы до парка при городском управлении. Их основные сборища проходили в танцевальном зале «Нью-Брайтон» на Грейт-Джонс-стрит, принадлежавшем Полу Келли, главарю банды. Именно там они планировали налеты на вражескую территорию. Банда, возглавляемая великим Монахом Истменом, могла созвать под свои знамена более 1200 бойцов и правила территорией от Монро до Четырнадцатой улицы и от Бауэри до Ист-Ривер, включая район «красных фонарей». Члены этой банды называли себя со скромной гордостью «истменами». Их штаб находился в отвратительном притоне на Кристи-стрит возле Бауэри; полиция однажды конфисковала здесь два фургона кистеней, револьверов, дубинок, кастетов и прочего бандитского инвентаря. Более двух лет между «истменами» и «бандой Пяти Точек» шла ожесточенная война из-за тонкостей территории, и спор их так никогда и не был улажен, хотя и было проведено десятка два генеральных сражений и жизни примерно 30 бандитов принесены в жертву. Монах Истмен заявлял, что территория «банды Пяти Точек» заканчивается на кабаке Ниггера Майка Солтера «Пелхам» на Пелл-стрит, но Пол Келли придерживался мнения, что граница его королевства проходит по Бауэри и что он имеет право делать, что ему вздумается, на восточной стороне этой улицы.

«Банда Дома Газа», состоявшая примерно из двух сотен головорезов, контролировала Третью авеню, с Одиннадцатой улицы по Восемнадцатую. На этой сравнительно ограниченной территории членам этой банды было где поразвлечься и чем обогатиться, а когда вдруг таких возможностей не оказывалось, они без раздумий вторгались на чужую территорию. Они были очень ловкими разбойниками и в расцвете своей деятельности совершали в среднем около 30 налетов за ночь.

«Гоферы»[11] хозяйничали в «Адской кухне», от Седьмой до Одиннадцатой авеню и от Четырнадцатой до Сорок второй улицы. Они, как правило, скрывались в подвалах и погребах, отсюда и происходит их название. «Гоферы» могли выставить не более 500 бойцов, но каждый из них был головорезом до мозга костей, и даже Монах Истмен побаивался вести своих гангстеров на «Адскую кухню», если их численность не превосходила численность «гоферов», как минимум, в два раза; а в тех редких случаях, когда «гоферы» предпринимали вылазку в Ист-Сайд, там поднимался большой переполох. Любимым заведением «гоферов» был салун на Бэттл-роу (Тридцать девятая улица, между Десятой и Одиннадцатой авеню), которым владел Мэрфи Киянка, названный так, потому что вместо дубинки он использовал огромную киянку, когда надо было выгнать залетных хулиганов или успокоить буйных клиентов. «Гоферы» были настолько воинственны и непостоянны, что их лидеры редко сохраняли корону дольше нескольких месяцев, поэтому в банде и не проявилось такой выдающейся личности, как Монах Истмен или Пол Келли. Однако многие из них фигурируют в полицейских хрониках как отчаянные преступники и жестокие бойцы. Ньюбург Галагер, Марти Бреннан и Стампи Маларки были известными «гоферами» своего времени; Гу-Гу Кнокс тоже приобрел значительную известность как «гофер» и как один из отцов-основателей «гудзонских чистильщиков».

«Гофером» были Курран по прозвищу Без Легкого, прославившийся в своей среде тем, что, когда его девушка пожаловалась на отсутствие подходящего осеннего пальто, вышел на улицу, избил первого попавшегося полицейского, снял с него форму и подарил ее своей возлюбленной. Та перешила ее в симпатичный жакет военного стиля и положила таким образом начало новой моде, так что у каждого «гофера» в «Адской кухне» возникло желание последовать примеру Куррана. В течение некоторого времени полицейские постоянно возвращались в участок на западе Сорок седьмой улицы шатаясь и в одних рубашках. Это продолжалось, пока стражи порядка не начали патрулировать район группами по четыре или пять человек, а специальный отряд не предпринял несколько рейдов в «Адскую кухню», где избивал «гоферов» направо и налево.

Еще одним выдающимся «гофером» был Счастливчик Джек Мулрани, прозванный так за то, что всегда смеялся. Однако улыбка его была следствием частичного паралича мышц лица. В действительности Счастливчик был очень жестким человеком и болезненно относился к своему недостатку; когда главарь банды хотел, чтобы он на кого-то разозлился, ему говорили, что некто отпускал пренебрежительные замечания относительно его постоянной ухмылки. В конце концов Счастливчик попал в тюрьму за убийство Падди, который держал салун на Десятой авеню и был верным другом Счастливчика Джека до тех пор, пока не спросил гангстера, почему тот не смеется другой половиной лица. Тогда Джек пристрелил его, а заодно и ограбил кассу.

Мелкие банды «Адской кухни» гордились тем, что действовали под предводительством Куррана и других вожаков, благодаря усилиям которых название банды стало синонимом слова «свирепость», а «Адская кухня» приобрела славу одного из самых опасных мест на всем Американском континенте. Основными из этих мелких банд были «гориллы», «родосская банда» и «кабинетная шайка». «Гоферов» поддерживали также «женское общество Бэттл-роу» и «Атлетик-клуб», больше известный как «гоферши», состоявший только из женщин, чье боевое рвение часто испытывал ось в сражениях с полицией. Эту организацию возглавляла Боевая Анни, возлюбленная практически всех «гоферов», одна из самых популярных фигур в истории «Адской кухни». Подобно своим ярким предшественницам, Подтяжке Мэг, Козе Сэди и Чертовой Кошке Мэгги, она любила калечить людей и, по слухам, даже проводила уроки по этому искусству, делясь со своими последователями опытом и результатами собственных исследований. Более шести лет Боевая Анни была королевой «Адской кухни», приобретя славу самой грозной женщины своего времени. Когда профсоюзы и работодатели стали нанимать гангстеров, Боевая Анни хорошо заработала, поставляя женщин-бойцов обеим конфликтующим сторонам. В течение многих лет не было, наверное, такой забастовки с участием женщин, где Боевая Анни и ее гангстерши не кусали и не царапали бы с большим энтузиазмом как пикетчиков, так и штрейкбрехеров.

«Гудзонские чистильщики» заправляли в Манхэттене, ниже Тринадцатой улицы и вплоть до Бродвея, западной границы царства Пола Келли. На юг их территория простиралась аж до Бэттери, но основной ареной их действий был район Гринвич-Виллидж, где запутанная сеть извивающихся, сквозных улиц создавала замечательные условия для того, чтобы скрываться. Они вытеснили оттуда «поташей», «банду Будль» и другие группировки начала 90-х. «Чистильщики» были друзьями и союзниками «гоферов», многие из их лидеров в прошлом входили в «банду «Адской кухни», которая перебралась южнее, когда в «Кухне» стало жарковато, но они удерживались от вражды с «истменами», «бандой Пяти Точек» и другими бандами из Ист-Сайда. Их основными врагами были «маргиналы» и «жемчужные пуговицы», с которыми они воевали за право грабить доки и грузовые корабли вдоль берегов Гудзона. В последующие годы, когда полиция разгромила «гудзонских чистильщиков», а их главари стали жертвой наркотиков или попали в Синг-Синг за различные преступления, главной бандой стали «маргиналы» под предводительством Таннера Смита, подчинившие себе «жемчужные пуговицы».

Банда «гудзонских чистильщиков» была организована в конце 1890-х годов Кидом Йорком, Круглым Джеком и Гу-Гу Кноксом, сбежавшими из района «гоферов» после того, как подняли там неудачный мятеж против правящего князька. Из последующих известных вожаков можно назвать Реда Фаррелла, Рики Гаррисона, Майка Костелло, Раббера Шоу и Хони Стюарта, а славу самого искусного вора банды завоевал Дин-Дон. Он бродил по улицам в сопровождении полудюжины молодых оборванцев, которые залезали в почтовые фургоны и выбрасывали оттуда своему хозяину посылки. Дин-Дон прижимал добычу к груди и убегал по изгибающимся улицам Гринвич-Виллидж, пока водитель фургона и полицейские безуспешно пытались поймать мальчишек. Штаб банды расположился в здании на углу Гудзон-стрит и Тринадцатой улицы; владельца дома принудили выделить ей две комнаты. Поскольку банда увеличивалась численно и приобретала все большее влияние, этот штаб стал слишком мал, и «чистильщики» завладели старым домом на Гудзон-стрит. Там они поставили пианино и всю ночь танцевали и кутили с проститутками прибрежных районов, став просто бедствием для окрестных торговцев и честных домовладельцев, с которых они взимали дань. Но жаловались немногие, так как «чистильщики» жестоко мстили за любой намек на предательство, как реальный, так и мнимый. Однажды, когда хозяин салуна презрительно отказал им в требовании выдать полдюжины бочонков пива для вечеринки, «чистильщики» ворвались в его заведение, разгромили все и унесли весь запас спиртного. Но полиция в конце концов вошла в курс дела и провела несколько облав в здании на Гудзон-стрит; пианино было разбито вдребезги, а мебель выброшена на улицу. «Чистильщики» переместились на Битун-стрит, а оттуда – в другие места, поскольку их везде отыскивала полиция.

«Гудзонских чистильщиков» очень полюбили журналисты, и их «подвиги» подробно описывались, поэтому они стали одной из самых известных банд того периода. Их, конечно, нельзя было сравнить с «истменами», «бандой Пяти Точек» или «гоферами», но они все же представляли собой недюжинное сборище головорезов, и их репутация была заслуженной. Наверное, 90 процентов «чистильщиков» были кокаинистами и под действием наркотиков были очень опасны, так как становились нечувствительными к боли и безумно храбрыми и свирепыми. На полицейских они нападали редко, но если уж у них возникал конфликт с кем-нибудь из офицеров, то лучше было бы тому просить перевода, так как в противном случае рано или поздно он подвергался нападению и получал серьезные увечья. Так произошло, например, с Дэннисом Салливаном из полицейского участка на Чарльз-стрит, который в последние годы властвования «чистильщиков» заявил, что намерен в одиночку разгромить банду. Ему удалось арестовать с десяток гангстеров, включая Реда Фаррелла, их главаря, и поведение полицейского долго обсуждалось на сходках «чистильщиков». Наконец было решено, что Салливану нужно преподать урок; это решение одобрил один политический деятель из Гринвич-Виллидж, который во время выборов использовал «чистильщиков» в качестве своих боевиков и рассчитал, что нападение на полицейского еще раз докажет политической верхушке, что именно «гудзонские чистильщики» являются настоящими хозяевами своей территории. И вот однажды ночью на Гринвич-стрит, собираясь арестовать бандита по жалобе одного торговца, Салливан попал в засаду: «чистильщики» напали на него сзади, и он упал, храбро сражаясь с двумя десятками головорезов. Его жестоко избили камнями и дубинками, порвали одежду и отобрали оружие. Когда полицейский потерял сознание, «чистильщики» ушли, но перед тем решили покалечить его всерьез. Салливана перевернули на спину, и четверо бандитов шагнули вперед, пробив ему лицо каблуками. Полицейский патруль позже подобрал его и отвез в больницу, где Салливан пролежал еще много недель.

Нападение на полицейского Салливана стало сенсацией в гангстерских кругах, и «гоферы» официально поздравляли «гудзонских чистильщиков» с прекрасно выполненной работой, особенно отмечая завершающий штрих. Курран Без Легкого, которого окончательно свалила давшая ему прозвище болезнь, услышал новость в туберкулезном отделении больницы Бельвью и тут же воспел этот подвиг в стихах, поскольку был признанным бардом среди гангстеров Вест-Сайда.

Сказал наш Дэнни: «Вот мой шанс Известность обрести — Для этого «чистильщиков» Я должен извести!» Но гангстер отнял его ствол И жезл его унес. И он навеки присмирел. Знай свое место, пес!

Там было еще полдюжины куплетов, описывающих это нападение во всех подробностях. «Гудзонские чистильщики» распечатали это стихотворение на листах грубой бумаги и распространили по экземпляру по всем парикмахерским и питейным заведениям своего «королевства». Особые старания были предприняты для того, чтобы стихи попали в руки полицейских с Чарльз-стрит, а еще дюжина экземпляров была отправлена в управление полиции и в больницу, где находился Салливан. Многие месяцы эту песенку распевали на улицах юные воришки Дин-Дона и прочие беспризорники, которые восхищались могуществом «чистильщиков» и, подрастая, вступали в банду.

3.

Это были основные банды того времени, но не единственные; всего их насчитывалось несколько десятков. Около 50 мелких группировок, которые действовали южнее Сорок второй улицы, были преданы «гоферам», «истменам», «банде Пяти Точек», «банде Дома Газа» и «гудзонским чистильщикам» и в случае большой войны между бандами выступали под знаменами главарей крупных группировок. Каждая из этих мелких бригад была хозяйкой своей территории, на которую не имели права вторгаться другие банды, находящиеся под тем же сюзереном, но ее главарь был всегда в ответе перед вожаком большей групировки, точно так же, как, к примеру, князь перед своим королем. Среди автономных вассалов «истменов» были «Мак-Картис», «банда Батавия-стрит», «пернатые велосипедисты» и «банда Черри-стрит», которые очень старались возобновить былую славу речных пиратов бывшего Четвертого округа.

Сумасшедший Батч сколотил бригаду «пернатых велосипедистов» в то время, когда Истмен занялся арендой велосипедов и открыл зоомагазин на Брум-стрит, таким образом отдавая честь и бизнесу своего шефа, и его страсти к голубям. Те, кто хотел заслужить милость великого гангстера, усердно занимались велосипедным спортом, и от «пернатых велосипедистов» ожидалось, что они будут арендовать велосипед по крайней мере раз в неделю, независимо от того, хотят они того или нет. Штаб Сумасшедшего Батча находился на Форсит-стрит, и однажды летней ночью, получив известие о том, что банда из Пяти Точек собирается бросить ему вызов, Батч решил проверить храбрость своих бойцов. В сопровождении трех ближайших соратников он ворвался в холл, стреляя на ходу из двух револьверов. Там было около 60 «велосипедистов», они играли в карты и пили, и все, за исключением двух или трех, быстро выскочили через окна или по служебной лестнице. Малыш Кишки, сидевший на подоконнике, так испугался, что выпал из окна и разбился насмерть.

Другим любимым помощником Истмена был громила с густыми бровями Чарльз Ливии, который за огромную силу и свирепость получил прозвище Кровавый Айк. Кровавый Айк был рядом с Истменом во многих отчаянных набегах, и каждый раз ему находилось дело, когда нужно было пырнуть кого-то ножом или избить. В конце концов его убили «гоферы» в кабаке на углу Седьмой авеню и Двадцать восьмой улицы, куда он явился помочь другу, которого поймали в западню бандиты с «Адской кухни». Один из «гоферов» тоже был убит, но неизвестно, вылетела ли поразившая его пуля из пистолета Кровавого Айка.

Такие знаменитые гангстеры Пяти Точек, как Испанец Джонни, Бифф (Биток) Эллисон, Джек Мак-Манус по кличке Сделай Их! и Натан Каплан, он же Кид Дроппер[12], которому было суждено стать последним из великих гангстеров, руководили своими собственными группировками и в то же время были верны Полу Келли.

Мак-Манус начинал свою карьеру как профессиональный боксер, но потерпел неудачу и покинул ринг, став вышибалой в «Зале самоубийц» Мак-Гуирка в Бауэри. Позже он был шерифом в Нью-Брайтоне и пользовался большим доверием у Пола Келли. Он заслужил прозвище Сделай Их! из-за своей любви к нанесению увечий. Мак-Манус был убит после ссоры с Чиком Трикером, который содержал салун в Парк-роу. Трикер покритиковал то, как некоторые леди из Нью-Брайтона машут ногами, танцуя, а Джек посчитал своей обязанностью лично отомстить за оскорбление. После закрытия кабака эти двое встретились на углу Третьей авеню и Грейт-Джонс-стрит, и в результате последовавшей драки Трикер был ранен в ногу. Спустя сутки, когда Трикер лежал в гостинице и имел, таким образом, отличное алиби, к Джеку в темном квартале Бауэри подкрался гангстер и разнес ему череп куском свинцовой трубы, завернутой в газету. Среди преступного мира никто не сомневался, что трубой орудовал Фрэнк Сардинец, но он не был арестован. Позже Фрэнк стал вышибалой в гриль-баре «Нормандия» на углу Бауэри и Тридцать седьмой улицы, и, когда его спрашивали, что он делает так далеко от своих привычных мест, он отвечал просто: «Я здесь для того, чтобы выгонять отсюда всех своих знакомых!».

Испанец Джонни, настоящее имя которого Джон Вейлер – он был испанским евреем, – еще будучи тщедушным 17-летним юношей, произвел сенсацию в преступном мире. Испанец был очень молчалив и угрюм и постоянно погружен в свои несчастья, реальные и мнимые. В течение нескольких лет он держался особняком, принимая заказы от любого, кто мог ему заплатить, но позже присоединился к «банде Пяти Точек» и руководил в ее рамках небольшой собственной группировкой в течение последних лет правления Пола Келли. Испанец никогда не выходил из дому, не повесив на пояс два револьвера, а когда отправлялся по важным делам, то клал в карманы пальто еще два, помощнее. Это помимо обычных дубинок и кастетов. Одним из его главных подвигов, который и принес ему известность среди гангстеров, было ограбление салуна на Норфолк-стрит, которым владел Мершер Сильная Рука. Испанец предупредил, что придет в определенное время, чтобы опустошить кассу, и в указанный срок появился в дверях в шляпе, натянутой на глаза, и с двумя револьверами в руках. За ним стоял сообщник, очевидно выполнявший обязанности оруженосца, поскольку он также имел два револьвера, но явно не собирался пускать их в дело. Испанец выстрелил в зеркало в баре и затем зашел в салун, где опустошил не только кассу, но и карманы десяти посетителей, выстроив тех у стойки, пока его помощник их обыскивал.

Вскоре после приключения на Норфолк-стрит Испанец Джонни влюбился и был охвачен горячим желанием украсить свою возлюбленную шелками и драгоценностями. Но у него не было достаточно денег, и, естественно, Испанец подумал об азартных играх, главным образом о игорном заведении Кида Джиггера на Форсит-стрит, одном из самых процветающих в Ист-Сайде. Кид Джиггер пользовался репутацией отличного стрелка, и гангстеры уважали его мастерство и не трогали его, но Испанец был ослеплен любовью и жадностью. Он явился в игорный дом и спокойно сказал Джиггеру, что с этих пор прибыль будет делиться пополам, хотя вся тяжесть работы по ведению игры и останется на плечах Кида.

– А почему это я должен отдавать тебе половину своих доходов? – удивился Кид Джиггер.

– Потому что, если ты этого не сделаешь, я отниму у тебя все, – ответил Испанец.

Кид Джиггер смеялся громко и долго, а Испанец злобно смотрел на него немигающим взглядом черных глаз.

– Хорошо, я ограблю тебя завтра вечером, – сказал он.

В назначенный вечер Кид Джиггер вышел из своего игорного дома и увидел Джонни, который поджидал его на углу. Испанец немедленно открыл огонь из двух револьверов. Джиггер вбежал обратно в свое заведение, и его не задело, но одна из пуль Испанца убила 8-летнюю девочку, игравшую на улице. Испанец уехал из города, а когда через несколько месяцев вернулся, то узнал, что женщина, из-за которой он попал в такую беду, променяла его на более внушительную фигуру – Кида Дроппера. Джонни ничего ей не сказал, просто однажды ночью затащил ее в кеб, связал и увез на болото на Лонг-Айленде. Там он привязал несчастную к дереву и выстрелил несколько раз в живот. Несколько часов спустя ее нашли без сознания, но за это время она родила ребенка, у которого три пальца были отстрелены. Вскоре полиция арестовала Испанца, и в начале 1911 года он был отправлен в тюрьму на семь лет. Через несколько месяцев за решетку попал и Кид Дроппер, получив тоже семь лет за грабеж.

4.

Кроме больших банд и их вассальных бригад имелось также много независимых группировок, которые контролировали небольшие районы, лежащие в границах королевств крупных банд, и ожесточенно противились любым попыткам поглотить или подавить себя. Как уже было отмечено, «маргиналы», «жемчужные пуговицы» и «фэшн-плейтс» претендовали на небольшие участки царства «гудзонских чистильщиков». На территории «истменов» в течение нескольких лет успешно поддерживала свою гегемонию «банда Четырнадцатой улицы» под руководством Эла Руни, а еще существовали «Яки Якес», «Лолли Мейерс» и «банда красного лука». «Яки Якес» держали район вокруг Бруклинского моста, пока их возглавлял Яки Як Брэди. Когда тот умер от туберкулеза, банда прекратила свое существование.

Самой известной из независимых банд была группировка, возглавляемая Хампти Джексоном, чья деятельность концентрировалась вокруг старого кладбища в квартале, ограниченном Первой и Второй авеню и Двенадцатой и Тринадцатой улицами. Джексон был уникальной фигурой в преступном мире того времени. Довольно хорошо образованный, он всегда носил в кармане книгу. Его любимыми авторами были Вольтер, Герберт Спенсер, Дарвин, Хаксли. У него была хорошая библиотека, в основном содержащая работы по философии, и считалось, что он обладает глубокими познаниями в греческом и латыни. Самого Джексона, однако, никак нельзя было назвать философом; угрюмый и вспыльчивый, он стрелял при малейшем намеке на провокацию. Он носил с собой не менее трех револьверов: один лежал у него в кармане, другой висел на спине, а третий находился в специальной подставке, встроенной в его шляпу-дерби. В банде насчитывалось около 50 человек, включая таких прославленных головорезов, как Испанец Луи, Ниггер Рахл, Лобстер Кид и Граббер.

Эти достойнейшие обычно встречались на кладбище через определенные промежутки времени, и Джексон сидел на надгробном камне подобно маленькому скрюченному гному, пока его сообщники располагались на могилах. Однажды летним вечером они настолько расслабились, что, набросившись на них внезапно, Сумасшедший Батч с парой десятков «истменских» гангстеров смогли связать их и отобрать все деньги и оружие. Полиция никогда не обвиняла Хампти Джексона в убийстве, но он был арестован более сотни раз и попадал в тюрьму по двадцати различным обвинениям. На одном из судов было доказано, что он принял 100 долларов у некоего незнакомца за избиение человека, которого никогда до этого не видел. Но саму экзекуцию конечно же производил не Хампти. Главарь банды редко компрометировал себя подобными действиями, ведь хозяин строительной компании не месит глину, а президент не отправляется на войну. Он брал деньги, указывал на предполагаемую жертву одному из мастеров дубинки или кистеня, если жертву нужно было слегка помять, или стрелков, если дело предполагало летальный исход, и шел в свой любимый кабак, где и сидел в ожидании отчета от своего головореза. Некоторые из гангстеров настаивали в таких случаях на составлении письменных отчетов; один из наиболее квалифицированных разбойников Монаха Истмена всегда предъявлял машинописный документ, называя жертву «объектом», а себя – «исполнителем». Что странно, этот человек подумывал о карьере полицейского.

Наиболее известным, после самого Джексона, из гангстеров, собиравшихся на старом кладбище, был Испанец Луи, также известный под именем Индеец Луи. Происхождение Луи было непонятно; он говорил неопределенно, при случае, о своих благородных испанских и португальских предках, а также о том, что по его венам течет горячая кровь индейских вождей и что он унаследовал все недостатки и ни одного достоинства краснокожих. Говорили также, что он служил в армии и на флоте, хотя молва не знала ни номера полка, ни названия корабля. Легенды о нем ходили по кабакам Чайнатауна и Бауэри, где его чаще всего видели, а Испанец Луи никогда ничего не подтверждал и не отрицал, поскольку был гением таинственности, и, что бы он ни делал, его репутация только подтверждалась. Он всегда имел при себе пару тяжелых револьверов Кольта, самое мощное оружие в мире бандитов, а вдобавок к этому – пару 8-дюймовых кортиков в специальных ножнах. Он носил одежду черного цвета, большое сомбреро траурного оттенка, а вместо рубашки – черный свитер до подбородка. Когда Луи разгуливал по улицам, сверкая черными глазами из-под черного сомбреро, он представлял собой идеальный образ для того, чтобы вызывать страх и уважение; но его товарищи никак не могли взять в толк, был ли он на самом деле тем, кем хотел казаться.

У Луи всегда были деньги, так как на него работало не менее трех проституток, и, когда его наконец убили, у него было 170 долларов в кармане, 700 долларов в ботинке и 3 тысячи на счете в Сберегательном банке Бауэри. Луи даже не стоял на учете в полиции, но не успел он и года провести в нижней части Ист-Сайда, как его изрешеченное пулями тело было найдено на Двенадцатой улице возле Второй авеню. Его убийцу так и не поймали, но в преступном мире подозревали Граббера: было известно, что тот обвинял Испанца Луи в присвоении его доли доходов с социальных ассигнований «Таммани-Холл», полагавшихся им на двоих. В любом случае смерть Испанца Луи рассеяла тайну его происхождения, так как один человек из Бруклина опознал тело и предал его захоронению по еврейскому ортодоксальному обряду.

На севере Ист-Сайда вплоть до реки Гарлем множество независимых банд орудовали в своих районах не менее свирепо, чем группировки нижней части города. «Красные перцы» и «угольные горы» вели постоянную жестокую войну за право грабить на востоке Сто второй улицы и прилегающих к ней территориях, в то время как «пансис», воодушевленные руководством Рекса Рилли, орудовали в прибрежных районах Ист-Ривер, а заодно и на значительной территории дальше от реки. Еще севернее территорию держали итальянские банды; большинство убийств совершалось ими по соседству со знаменитой «конюшней убийств» на востоке Сто двадцать пятой улицы, которая прославилась как место, где произошло больше убийств, чем где-либо еще во всей Америке, за исключением «кровавого угла» на Дойерс-стрит в Чайнатауне. Но большинство этих убийств происходили в ходе войн, начатых еще на Сицилии, и имели мало общего с обычной деятельностью банд.

Самой известной из итальянских банд была группировка под руководством Игнацио Лупо, больше известного под именем Лупо Волк, отчаянного и кровожадного преступника. Его приспешники были такими же свирепыми. Их очень боялись простые соотечественники, поскольку они не только искусно пользовались бомбами, револьверами и стилетами, но и имели славу людей, которые могут, например, сглазить и вообще наделены колдовской силой. Всякий раз, заслышав хотя бы имя Лупо Волка, честный итальянец чувствовал необходимость перекреститься и вытягивал скрещенные пальцы, чтобы отвратить заклятия, которые на него мог наслать злой человек. Перепуганные люди, намеченные в качестве жертв для избиения или грабежа, часто обращались к священникам с просьбой защитить их от колдовства Лупо, но молитвы имели мало успеха. Помимо участия в вендеттах мафии и «черной руки», Лупо Волк предоставлял своих людей другим тайным итальянским объединениям, а также был опытным фальшивомонетчиком. Его главным помощником был Джузеппе Морелло, чей 18-летний пасынок был замучен и убит, так как его подозревали в предательстве и выдаче секретов банды. Уильям Флинн, руководитель тайного розыска Соединенных Штатов, отследил 60 убийств, совершенных бандой Лупо, в том числе убийство детектива Джозефа Петросино в Палермо, куда он отправился для сбора информации об итальянских преступниках. Практически каждую жертву банды находили с отрезанным по сицилийской традиции языком; также в обычае у гангстеров было упаковывать тела в бочки, сундуки и корзины и отправлять в другие города. Большинство убийств, когда трупы находили в бочках (а таких преступлений было очень много в первом десятилетии XX века), совершались в подражание этой традиции.

5.

По мере убывания числа гангстеров, как по причине смерти, так и, временами, благодаря действиям полиции, банды пополнялись уличными мальчишками и новичками из общественных молодежных клубов, которых в Ист-Сайде и Вест-Сайде было множество, – «Два дуба», «Парни Янки Дудл», «Вперед!», «Клуб либерти атлетик», «Раунд бэк рэнджерс», «Индейцы Бауэри», «Сокрушители Ист-Сайда», «Драматически-развлекательный клуб Ист-Сайда», «Сорок восемь весельчаков», «Суп гринс», «Лимбургские крикуны» и другие. Над этими организациями шефствовали политические ассоциации, которые основывали региональные лидеры «Таммани-Холл», усиливавшие таким образом свое влияние на избирателей.

Обычно эти организации назывались по именам районных лидеров или местных боссов, которые управляли ими и давали средства на проведение постоянных благотворительных мероприятий, экскурсий для бедных женщин и детей, на подарки в виде угля, ботинок и других предметов первой необходимости. Но в этих же организациях, как правило, главари банд набирали головорезов, чтобы шантажировать избирателей на выборных участках, а иногда чтобы убрать конкурентов, которые становились опасными.

Под патронажем политических ассоциаций молодежные клубы в начале 1890-х годов расплодились в большем количестве, хотя они уже в течение многих лет были привычны для перенаселенных районов, где имелось немного возможностей развлекаться в рамках закона. Некоторые из этих клубов оставались респектабельными, но большинство состояли из молодых хулиганов и воров, которые могли были быть, если уже не были, гангстерами. Они восхищались такими гигантами преступного мира, как Монах Истмен, Пол Келли и Хампти Джексон, и сотни молодых ребят не имели других стремлений, кроме как заслужить благодарность от королей мира гангстеров. Иногда их подружки тоже объединялись в клубы, им подбирались имена, льстившие слуху девушек. Так появились «Леди саранчи», «Ассоциация кусающихся леди», «Леди Флэшерс», «Либертистки Четвертого округа» и «Ассоциация водительниц грузовиков».

Многие объединения проводили свои встречи в полуразрушенных сараях, в подвалах многоквартирных домов или в залах и аудиториях, а другие встречались в подсобных помещениях салунов и кабаков. Все они проводили постоянные благотворительные вечера, называя их «рэкетом», потому что заставить торговцев и прочих бизнесменов покупать билеты удавалось только угрозами. Такие методы были приняты среди гангстеров в целом, и вскоре каждый гангстер, известный как убийца и головорез, организовал по ассоциации, единственным членом которой был он сам, и затем проводил столько «благотворительных рэкетов» за год, сколько только могла выдержать торговля. Одной из самых процветающих стала «Ассоциация Эллисона», состоявшая только из самого Битка Эллисона, который три раза в год проводил благотворительный «рэкет» в «Таммани-Холл». От этих сделок Эллисон получал годовой доход в 3 тысячи долларов – немалая сумма по тем временам, – что позволяло ему жить ничем не занимаясь. Но в конечном счете его утомила такая легкая прибыль, и он открыл публичный дом на Бауэри, которому нашел подходящее название – «Зал паралитиков». Через несколько месяцев заведение было закрыто.

Многие из «рэкетов», осуществляемых гангстерами, социальными клубами и политическими ассоциациями, проводились в «Таммани-Холл», но еще более популярными были «Валгалла-Холл», более известный под названием «Вала-Вала», на Очард-стрит и «Нью-Ирвинг-Холл» на Брум-стрит, преемник бывшего «Зеленого дракона», который разгромили «мертвые кролики» во время войны с «парнями Бауэри» в 1857 году. Всегда первые несколько часов все проходило чинно-благородно, и все предпринималось для того, чтобы социальное общение было безукоризненным. Но бар никогда не жаловался на отсутствие клиентов, леди были прекрасны и любезны, а джентльмены темпераментны, и редкий благотворительный бал в Ист-Сайде не заканчивался всеобщей потасовкой. Иногда драка начиналась из-за пустяка: члены одного клуба посещали другой в шикарных костюмах; их противники бывали настолько потрясены этим зрелищем, что, с целью раздобыть себе денег на такой же, немедленно предпринимали бестактный грабеж, который полиция не могла не заметить. Такое происшествие омрачило, например, бал «Ассоциации Уильяма Салливана» в «Нью-Ирвинг-Холл» в середине 90-х и помешало нескольким членам этой организации посетить празднества. «Банда с Вишневого холма» возвестила, что ее члены все придут в клубных костюмах, и пять членов «Ассоциации Салливана», которые также были звездами «банды Батавия-стрит», решили, что должны хотя бы сравняться с соперниками, если не превзойти их. Под руководством Дака Ридона и Майка Уолша они обдумали все способы, и после долгих размышлений двое из них украли часы из ювелирного магазина Германа Сигала на Нью-Чемберс-стрит. Они разыгрывали хронометр в салуне Койна на Джеймс-стрит и попытались подстроить так, чтобы выпал один из их собственных номеров. Но сработали топорно, а пока пытались еще раз разыграть часы, уже не сумели продать лотерейные билеты. Из-за этого им пришлось опять вернуться в заведение Сигала, где они разбили витрину кирпичом и унесли 44 золотых кольца стоимостью от 4 до 45 долларов каждое. Кольца были проданы, а воры вскоре схвачены полицией во время примерки костюмов в швейной мастерской на Дивижн-стрит. В ночь бала они томились в Томбс. Вот так честь «банды Батавия-стрит» была запятнана элегантными героями с Вишневого холма.

Глава 13. КНЯЗЬ ГАНГСТЕРОВ.

1.

В фильмах и спектаклях гангстеров всегда изображают как неотесанных, грубых людей, с блестящими злыми глазами, подбородком заросшим щетиной или нечесаной бородой, в некрасивой кепке, натянутой на нависшие брови, и достаточно развязными, чтобы сразу можно было понять: этот человек склонен к антиобщественному поведению. Да, людей, которые подходили бы под это описание, среди гангстеров хватало, и среди преданий преступного мира существуют многочисленные легенды об их подвигах. Но самые опасные гангстеры и убийцы на самом деле больше походили на щеголей. Они хорошо одевались, ежедневно брились, делали маникюр, волосы их были всегда уложены, а когда их банда шла на дело, они появлялись на месте события в парадном костюме. Во времена «мертвых кроликов» и «парней Бауэри», да и позже, когда Денди Джонни Долан из «хиос» был законодателем моды в преступном мире, гангстеры были крупными людьми. Но со временем нищета и перенаселенность в многоквартирных домах отразилась на жизни людей, и в архивах полиции и исправительных учреждений приводятся сведения, что в среднем рост главаря какой-нибудь банды времен «гоферов», «истменов» и «банды Пяти Точек» не превышал 5 футов и 3 дюймов (160 сантиметров. – Пер.), а вес составлял от 120 до 135 фунтов (54 – 61 килограмм).

Такие видные последователи Пола Келли, как Джек Мак-Манус по прозвищу Сделай Их! и Луис Пиоджи, больше известный как Болван Луи, который, будучи еще безбородым юнцом, заслужил репутацию убийцы, тоже следовал моде с особой тщательностью; и даже Биток Эллисон, несмотря на свои размеры и недюжинную физическую силу, был щеголем. Эллисон обожал брызгаться духами, приготовленными парфюмером лично для него по рецепту, который держался в тайне. Испанец Джонни всегда одевался так, чтобы выделяться из общей массы, то же самое можно сказать о Киде Твисте и Ричи Фицпатрике, который был одним из близких помощников Истмена, и о выдающемся «гофере» Бритве Рили; он весил не более 45 килограммов, но компенсировал нехватку веса удивительной сноровкой в обращении с револьвером, дубинкой и огромной бритвой, в честь чего и получил свое прозвище. А Пол Келли, который к тому времени остепенился и стал вести честную жизнь, занимаясь торговлей недвижимостью и работая на профсоюзы, представлял собой отличный пример этого типа гангстеров. В качестве главаря «банды Пяти Точек» Келли обладал наибольшей властью, уступая только Монаху Истмену, но внешне был при этом щеголеватым, учтивым человеком и редко вступал в жестокие драки, хотя когда-то в юности был боксером легчайшей весовой категории, хорошо известным не только в своих кругах. Он более походил на банковского служащего или на студента теологического факультета, чем на гангстера, а его заведение «Нью-Брайтон» было одним из самых ярких дворцов греха в городе. В отличие от большинства своих сверстников Келли был достаточно хорошо образован. Он говорил по-французски, по-испански и по-итальянски, а его обходительные манеры с легкостью позволяли ему вращаться в относительно культурных кругах.

Рассказывают, что в «Нью-Брайтон» как-то зашла женщина под защитой детектива из главного управления, чтобы посмотреть на Пола Келли, который был упомянут в газете в связи с дракой гангстеров в общественном месте. Какое-то время они сидели среди воров и гангстеров, в буквальном смысле окруженные людьми, которыми кишели Бауэри и Чэтэм-сквер и были наводнены Чайнатаун и Ист-Сайд. Они же болтали со спокойным, интеллигентного вида человеком, который сидел за столом, когда они зашли. Он развлекал их около получаса рассуждениями об искусстве, а затем женщина и ее сопровождающий удалились. Когда они вышли оттуда, женщина посетовала:

– Жаль, что не получилось посмотреть на Пола Келли.

– Так это с Полом Келли вы и разговаривали, – сказал детектив.

– Господи! – воскликнула она. – Я думала, он будет выглядеть как бродяга из трущоб!

Но вот Монаха Истмена никто бы не спутал с банковским служащим или со студентом-теологом. Как по внешнему виду, так и по поведению Истмен представлял собой как раз олицетворение гангстера из кино. Его голова была круглой, как мяч, к тому же за свою бурную карьеру он приобрел сломанный нос, а уши его стали походить на цветную капусту. Совсем не добавляли ему красоты громоздкий, испещренный прожилками провисающий второй подбородок, короткая, бычья шея и обилие зарубцевавшихся шрамов как на шее, так и на щеках. Истмен всегда казался нестриженым, а еще свирепости и необычности его виду добавлял котелок, который был ему на пару размеров мал и помещался наверху непослушной и жесткой копны волос. Его в основном можно было встретить важно расхаживающим в небрежной одежде или сидящим, свободно развалившись, на условленном месте на улице Кристи, без рубашки, воротника и пиджака. Его хобби были коты и голуби – животные всегда, казалось, обладали притягательной силой для гангстеров; многие из них, отойдя от дел по доброй воле или по принуждению полиции, открывали зоомагазин, и дела их шли с неизменным успехом. Ходили слухи, что у Монаха Истмена было больше 100 кошек и 500 голубей одновременно, и, хотя все они были выставлены на продажу в его зоомагазине на улице Брум, редко когда удавалось кому-нибудь убедить Монаха Истмена продать-таки животное. Иногда он уезжал за границу с миссией мира, неся по кошке в каждой руке, в то время как еще несколько кошек ехало с ним под охраной. Был у него и огромный синий голубь, которого он приручил и который взгромождался ему на плечо, когда Истмен куда-то шел.

– Ну люблю я котят и птичек, – говорил Истмен. – А если кто-то будет над этим смеяться, то я из него выбью всю дурь-то...

Когда один журналист спросил Истмена за несколько месяцев до его смерти, сколько раз его арестовывали, гангстер ответил, что ему на это наплевать; а в полицейском участке сказали, что сбились со счета.

– Какое это имеет значение? – усмехнулся сыщик, который и выполнял эту неблагодарную работу. – Политики всегда добивались его освобождения. Он был самым ценным для них человеком во время выборов.

То же самое можно сказать и о количестве шрамов – их Истмен тоже не мог сосчитать. У него было по меньшей мере около дюжины ножевых шрамов на щеках и по всему лицу и еще большее количество на других частях тела. Монах хвастался, что в него так часто стреляли, что, когда он встал на весы, пришлось сделать скидку на пули, застрявшие в его теле. Поступив на военную службу в национальную гвардию Нью-Йорка, когда началась Первая мировая война, Истмен разделся для медосмотра, и врачи решили, что имеют дело с ветераном всех битв, начиная со сражения под Геттисбергом. Они спросили его, участвовал ли он в каких-либо войнах.

– О! – воскликнул Истмен, осклабившись. – Я участвовал в куче маленьких войн по всему Нью-Йорку!

За всю его карьеру у Монаха было два десятка кличек, среди которых – Джозеф Моррис, Джозеф Марвин, Эдвард Делани, Уильям Делани, но больше всего он был известен как Эдвард Истмен. Его настоящее имя, по-видимому, было Эдвард Остерман. Он родился в 1873 году в Бруклине в семье еврея, уважаемого владельца ресторана. Отец помог Эдварду, когда тому не было и двадцати, устроиться на работу в зоомагазин на улице Пенн, возле дома родителей. Но парень был неугомонным, и его совсем не устраивало денежное вознаграждение, которое приносил честный труд. Вскоре он бросил работу в магазине и уехал в Нью-Йорк, где взял себе имя Эдвард Истмен и быстро опустился на свой естественный социальный уровень. В середине 1890-х он стал широко известен как вышибала из «Нью-Ирвинга», и люди говорят, что он был еще более жесток, чем Мак-Манус Сделай Их!, который прославился, выступая в том же качестве в «Зале самоубийц» и «Нью-Брайтоне». Истмен приступал к своим обязанностям, имея большой нож в кармане, дубинку в набедренной кобуре и кастеты на обеих руках. Однако в случае крайней необходимости он мог работать очень эффективно даже с пивной бутылкой или куском водосточной трубы, чего ему, конечно, было все-таки маловато. Он был искусным боксером и грозным противником во время драки, хотя его рост не превышал 5 футов и 5 дюймов (164 сантиметра), а вес никогда не был больше 150 фунтов (68 килограммов).

За год Истмен разбил десятки голов и хвастался, что полусотне человек из тех, кого он почтил своим вниманием за первые шесть месяцев работы вышибалой, потребовались после этого услуги хирурга; он избивал людей так часто, что работники скорой помощи шутя называли травматологическое отделение больницы Бельвью «павильоном Истмена». Но Монах всегда был джентльменом и гордился тем, что никогда не ударил женщину дубинкой, как бы она его ни раздражала. Когда приходило время восполнить недостаток манер леди, он лупил ее кулаком в глаз.

– Я только поддал ей немного, – говорил он. – Просто чтобы прибавить немного теней ей под глаз. Но я снял сперва свои кастеты.

Как и следовало ожидать, Истмен стал одним из самых популярных жителей Ист-Сайда, и бесчисленное множество молодых людей стали подражать его манере говорить и ходить; вот так появилась школа хулиганов и скандалистов Монаха Истмена. Они выражали свое восхищение вышибалой через неряшливую внешность, монотонную речь, усыпанную сленгом, и готовность драться с кем угодно в любом месте и в любое время. Практически все они встали под знамя Истмена, когда тот оставил работу в «Нью-Ирвинге» ради карьеры главаря банды. В 1900 году он почувствовал себя достаточно мощным, чтобы объявить о своем владычестве над районом, который вскоре стал принадлежать ему по праву силы. Затем началась его вражда с Полом Келли из «банды Пяти Точек» из-за куска территории между кварталом Бауэри и заведением Ниггера Майка на Пелл-стрит. Не проходило и недели, когда главари банд не посылали бы на спорную территорию отряды, вооруженные дубинками и револьверами, с заданием убить или искалечить любого гангстера противоположной стороны, который им встретится.

Беспощадная война, разгоревшаяся между главарями банд на Чэтэм-сквер, в Бауэри и Чайнатауне, держала обывателей в постоянном страхе, так как не все гангстеры были меткими стрелками и их шальные пули нередко попадали в прохожих или разбивали окна. Время от времени появлялась полиция и театрально демонстрировала свою силу, старательно делая вид, что борется с обеими сторонами; но в основном эти действия были бессмысленны, так как Истмен и Келли имели хорошие связи и были в фаворе у государственных деятелей из «Таммани-Холл». Особенно баловали там Истмена, ведь он приносил немалую пользу во время выборов, когда собирал своих гангстеров и использовал их, чтобы угрожать честным гражданам, которые собирались отдавать голоса согласно своим убеждениям. Когда же Истмен попадался, юристы «Таммани-Холл» поддерживали его в суде, а поручители из «Таммани-Холл» брали на поруки, после чего дело изымалось из расследования и просто ликвидировалось. В промежутках между политическими заказами Истмен занимался обычными гангстерскими делами. Он стал проявлять интерес к публичным домам и казино, получал свою долю прибыли от проституток, которые работали на улицах, находившихся под его контролем; управлял действиями воров-карманников, грабителей складов и жилых домов, предоставлял киллеров тем, кто хотел избавиться от врагов, согласуя оплату со сложностью работы. Иногда Истмен сам возглавлял отборных членов своей банды в налетах на игорные дома, которые процветали по всему Ист-Сайду, а также время от времени принимал участие в драках. «Я не прочь иногда кого-нибудь отлупить, – говорил он. – Это помогает мне не терять сноровку».

Истмен частенько получал сильные удары кулаков, когда еще работал вышибалой в «Нью-Ирвинге», но только летом 1901 года он впервые получил огнестрельное ранение. Тогда он вышел за границу без охраны и на него напали в Бауэри, около Чэтэм-сквер, полдюжины гангстеров из «банды Пяти Точек», вооруженных дубинками и револьверами. Практически безоружный, с одними лишь кастетами и кистенем, Истмен отважно защищался, завалив троих нападающих, но четвертый выстрелил ему два раза в живот. Бандиты убежали, оставив Истмена умирать на тротуаре, однако тот с трудом встал и пошел шатаясь в больницу Гавернер, зажав рану рукой. Несколько недель он находился на грани жизни и смерти, но по негласному закону преступного мира отказался сообщить полиции имя человека, стрелявшего в него. А тем временем война с «бандой Пяти Точек» продолжалась с удвоенной ожесточенностью; и не прошло и недели после того, как Истмен вышел из больницы, полиция нашла одного из членов этой банды в водосточной канаве на пересечении улиц Гранд и Кристи; неизвестная женщина выманила того из кабака на улицу, где его и застрелили.

Конфликт между «истменами» и «бандой Пяти Точек» длился более двух лет без передышки, а темные улицы Ист-Сайда и Парадиз-сквер каждую ночь заполнялись вооруженными людьми, стреляющими друг в друга из экипажей, канав или укрывшись за странным новым изобретением под названием «автомобиль», набрасывались друг на друга из подъездов домов с дубинками либо обрезками свинцовых труб. Игорные дома, владельцы которых были подконтрольны Истмену, подвергались налетам и ограблениям со стороны «банды Пяти Точек», а источники дохода Келли имели те же проблемы со стороны грозного Монаха и его приспешников. Балы и другие общественные мероприятия в «Нью-Ирвинге» и «Валгалла-Холл» часто прерывались жестокими перестрелками гангстеров, которые, естественно, нисколько не заботились о безопасности веселящихся; владельцы же кабаков и танцплощадок жили в постоянном страхе, что их заведение станет местом кровопролитного сражения и таким образом приобретет дурную славу. Но только в середине августа 1903 года война достигла кризиса, и банды сошлись в битве, ознаменовавшей конец вражды, поскольку до политиков дошло, что происходит никому не нужное уничтожение их ценных кадров, а общественность увидела, как сильны стали банды.

Все жаркое лето происходили отдельные стычки и перестрелки, и вот в 11 часов душной августовской ночью дюжина людей Истмена наткнулась на приблизительно такое же количество головорезов из Пяти Точек, готовившихся под аркой подвесной железной дороги на Второй авеню к набегу на игорный дом на Райвингтон-стрит. Игорный дом находился на территории Истмена и, кроме того, был под его личной защитой, так как им управлял один из друзей Монаха, который честно платил ему большой процент со своей выручки. Возмущенные «истмены» сразу же убили одного из чужаков, и люди Пола Келли стали под градом пуль искать убежища за колонной подвесного строения, откуда осторожно высовывались время от времени, чтобы выстрелить в «истменов», которые точно так же спрятались в укрытие. После получасовой безрезультатной перестрелки, в которую попытались вмешаться двое полицейских, но убежали вниз по Райвингтон-стрит в продырявленной пулями форме, были отправлены гонцы в штабы обеих банд, и уже совсем скоро начало появляться подкрепление.

Истмен сам вел свою банду, на ходу собирая головорезов из кабаков на улице Кристи, и из-под столбов моста руководил огнем своих гангстеров. Принимал ли активное участие в сражении Келли или нет, полиция так никогда и не узнала, но, вероятнее всего, и он там был, поскольку никогда не уходил от подобного рода опасностей и в любой потасовке всегда находился в гуще сражения. Так или иначе, к полуночи на место боя прибыло более сотни гангстеров, примерно поровну с обеих сторон, и они вели непрерывный огонь, направляя его на любой столб, за которым укрывался противник. С полдюжины «гоферов», вышедших из «Адской кухни» на охоту, явились на место боевых действий и, не особо вникая в проблему, достали оружие и с энтузиазмом принялись без разбора стрелять в кого попало. Как объяснил позже один из «гоферов»: «Там столько народу палило друг в друга, так почему нам нельзя?».

Владельцы близлежащих магазинов спешно баррикадировали окна и двери, а жители запирались в своих домах. Полдюжины полицейских подоспели, когда битва уже полчаса как была в разгаре, но поспешно ретировались, поскольку гангстеры встретили их градом пуль. Все это продолжалось до тех пор, пока на Райвингтон-стрит не собрались резервы с нескольких участков и не открыли массовый огонь из револьверов, после чего бандиты оставили свои позиции и убрались каждый в свое логово. На месте сражения осталось трое убитых и семеро раненых; около 20 гангстеров было арестовано, не успев сбежать. Среди арестованных оказался и Монах Истмен, он назвался Джозефом Моррисом и заявил, что просто проходил мимо, услышал стрельбу и, естественно, остановился, чтобы посмотреть, что происходит. На следующий день он был освобожден.

Политики схватились за голову, когда открыли газеты и прочли сообщения о перестрелке. Обеспечив похороны мертвым и надлежащий уход раненым, они вызвали Истмена и Пола Келли и постарались повлиять на них, указывая на тот очевидный факт, что такие сражения ставят под сомнение их пригодность. Главарям банд было сказано, что никто не возражает, если иногда случаются убийства или драки, если это происходит по делу, и что даже можно иногда проигнорировать небольшие перестрелки, так как все знают: гангстеры остаются гангстерами, но бардак, творящийся в Ист-Сайде, пора прекращать. Была организована встреча Истмена и Келли в «Палме», низкосортном кабаке на улице Кристи. Келли по просьбе политиков из «Таммани-Холл» было гарантировано безопасное возвращение с сопровождением. Том Фоли, заметная фигура в совете политических собраний, выступал в качестве посредника, и после того, как он предложил обеим сторонам мир с завуалированной угрозой, что обе группировки будут разгромлены, если продолжат свою междоусобицу, Келли и Истмен согласились прекратить стрельбу и драки. Позже сошлись на том, что спорный кусок между Бауэри и заведением Ниггера Майка должен стать нейтральной территорией. Затем Фоли устроил бал в честь перемирия, и прямо перед началом торжественного марша Истмен и Келли встретились в середине танцевальной площадки и церемонно пожали друг другу руки. После этого они смотрели на праздник из ложи, пока остальные гангстеры танцевали с девушками из обеих банд под присмотром Тома Фоли.

Сражение на Райвингтон-стрит, конечно, не было столь массовым, как битвы прошлых лет, которые вели между собой крупные банды Бауэри и Пяти Точек. Однако никогда еще прежде бандиты не применяли так плотно огнестрельное оружие. Гангстеры прежних времен предпочитали разрешать конфликты с помощью дубинок, зубов, кулаков, кирпичей, и лишь изредка кто-нибудь пускал в дело револьвер. Но во времена Истмена уже мало кто из бандитов не носил по крайней мере два револьвера; некоторые таскали и по четыре, это не считая их обычного снаряжения – дубинок и кастетов. В 1911 году был принят закон, который объявлял ношение огнестрельного оружия преступлением, караемым тюремным заключением. До его принятия гангстеры открыто носили оружие на бедре или за поясом, а некоторые подвешивали револьверы под мышкой в специальной кобуре. Такое ношение стало популярно среди убийц; револьвер, расположенный таким образом, было легче достать, чем из другого места, к тому же снижалась вероятность того, что кто-то из противников перехватит его. После введения в действие закона бывало и так, что главарь группировки, который временно был не в ладах с властями, ходил, спасаясь от произвола полиции, с зашитыми карманами, а за ним следовал «адъютант», подававший ему сигареты, спички и все, что могло понадобиться. Детективы не только не могли найти револьвер у такого человека, они не могли его даже подбросить, чтобы затем посадить в тюрьму по сфабрикованным доказательствам.

Но никоим образом не стоит думать, что подобный гангстер был беззащитен. Поблизости всегда находились его головорезы, вот уж их карманы были буквально переполнены ножами, дубинками и револьверами, и в случае какой-либо опасности, угрожающей их главарю, его спутники мгновенно подсовывали ему нужное оружие. Таких оруженосцев часто арестовывали, но они с радостью шли на это ради того, чтобы послужить своему хозяину. Бывало, что револьвер носила женщина; она могла держать его в муфте или в огромной шляпе, какие носили в тот период, или в кармане пиджака. Огромные прически под названием «укладка микадо», популярные в 1890-х годах, также предоставляли собой отличный тайник для оружия; а когда в моду вошла прическа с валиком, то проволочное приспособление, называемое «крыса», на которое накладывали волосы, легко заменялось револьвером. Иногда любовницы гангстеров носили револьвер, прикрепив его эластичными лентами к предплечью, и его можно было вытащить через разрез в рукаве. Многие гангстеры держали запасные револьверы и дубинки в табачных лавках по своей территории.

2.

После вынужденного соглашения о перемирии с Келли Монах Истмен стал искать выход своему неугомонному духу, лично участвуя в различных избиениях, которыми раньше занимались его люди. Не прошло и трех недель после сражения на Райвингтон-стрит, как Истмен и двое его гангстеров отправились на улицу Фрихолд, дом № 1, где напали на Джеймса Мак-Махона, извозчика, нанятого Дэвидом Ламаром, известным финансистом по прозвищу Волк с Уолл-стрит. Мак-Махон должен был в суде давать показания против Ламара, но, когда он входил со своими юристами в зал суда, Истмен и его головорезы набросились на них и так свирепо избили Мак-Махона, что тот оказался не в состоянии давать показания, и дело закрыли. Гангстеры скрылись, уехав в кебе, но через несколько часов их схватили и посадили в тюрьму Фрихолд, где Истмен на этот раз назвал себя Уильямом Делани.

Монах известил своего помощника Кида Твиста, и тот мгновенно собрал 50 вооруженных до зубов гангстеров и отправил их в колонне фургонов, намереваясь взять штурмом тюрьму Нью-Джерси. Но не успела колонна еще даже подъехать к условленному месту на улице Кристи, как на нее налетел инспектор полиции Мак-Клуски с группой вооруженных полицейских и после ожесточенной борьбы заставил головорезов отступить. Тогда Кид Твист уведомил «Таммани-Холл», и на следующее утро двое самых лучших юристов отправились во Фрихолд. В ход пошли скрытые политические механизмы, были получены нужные свидетельские показания, и, когда Истмену и его людям было предъявлено обвинение в умышленном нападении, их освободили. Они вернулись в Манхэттен с триумфом, и Монах организовал у себя прием в честь спасения от правосудия.

Перемирие между «истменами» и «бандой Пяти Точек» тщательно соблюдалось обеими сторонами на протяжении нескольких месяцев, но зимой 1903 года один из бандитов Истмена по имени Хурст забрел в кабак на улице Бауэри и втянулся в спор с одним из людей Пола Келли, неким Фордом; темой спора стало обсуждение бесстрашия и отваги их главарей. Дебаты закончились дракой, в которой Хурст был покалечен; говорят, Форд сломал ему нос в двух местах и оторвал ухо. Монах Истмен немедленно сообщил Полу Келли, что Форд должен ответить жизнью, в противном случае «истмены» вторгнутся в его район и без промедления отомстят. Как выразился Монах, «мы сотрем твоих парней с лица земли». Келли на это ответил, что Форд уже ждет «истменов», если они, конечно, смогут его взять. Обе стороны стали готовиться к войне. Но вмешались обеспокоенные политики, и была устроена еще одна встреча между Истменом и Келли, которые не давали никаких обещаний, но согласились обговорить вопрос в присутствии нейтральных людей. В сопровождении вооруженных телохранителей главари опять встретились в «Палме». Они официально пожали друг другу руки, а затем, оба с огромными сигарами в зубах, положив руку на револьвер, сели за стол и приступили к обсуждению способов и средств сохранить свою честь и одновременно удержать своих приверженцев от того, чтобы вцепиться друг другу в горло. Они признали: что-то надо делать, так как политики предупредили их – если столкновения между бандами будут продолжаться, защита кончится и полиции будет предоставлена свобода действий. А очень многие полицейские только и ждали возможности разделаться с бандитами, от чьих рук честные блюстители закона так долго страдали.

После долгих переговоров сошлись на том, что вопрос о первенстве должен быть решен боксерским поединком Истмена и Келли; проигравший подчиниться победителю и должен будет довольствоваться той территорией, которая ему давно принадлежит. Однажды вечером гангстеры, каждый в сопровождении 50 своих лучших бойцов, отправились в старый амбар, находящийся в самой дальней части Бронкса. Преимущество Келли состояло в том, что он был знаком с профессиональным боксом, однако Истмен превосходил его весом и свирепостью. Они дрались два часа без перерыва, но никто из них не выигрывал. Все это продолжалось до тех пор, пока они оба не свалились друг на друга, все еще пытаясь бороться. Их люди загрузили своих главарей в коляски и повезли их каждого в свой квартал – одного в Ист-Сайд, другого в Пять Точек. Результат боя был объявлен ничейным, а как только Монах и Келли пришли в себя и их травмы зажили, они принялись готовиться к войне, несмотря на все протесты политиков.

В этот период произошло несколько незначительных стычек, но конец правления Монаха Истмена был уже близок, да и для Пола Келли начинались тяжелые деньки. В три часа дня 2 февраля 1904 года Истмен с Крисом Уолласом, направляясь по Шестой авеню на избиение человека, мешавшего одному из заказчиков главаря, увидели хорошо одетого юношу, судя по всему пьяного. Позади него следовал неряшливого вида человек, который, по мнению гангстеров, ждал, когда пьяный упадет, чтобы ограбить его. Истмен и Уоллас подскочил к молодому человеку, чтобы схватить его, но оказалось, что он из богатой семьи, а тот неряшливо одетый человек – детектив из агентства Пинкертона, нанятый для охраны юноши.

У работников агентства Пинкертона было правило – сначала стрелять, а потом уже задавать преступникам вопросы, и, как только Истмен и Уоллас сунули юноше револьверы под нос и запустили проворные пальцы в его карманы, детектив сразу же выстрелил. Удивленные гангстеры стали отстреливаться, затем побежали вниз по Сорок второй улице, время от времени поворачиваясь, чтобы послать пулю в направлении преследующего их детектива. Но на пересечении Бродвея и Сорок второй улицы, напротив гостиницы «Никербокер», они натолкнулись на полицейского. Уолласу удалось убежать, а Истмен попал под удары дубинки, придя в сознание, он обнаружил, что находится в камере в полицейском участке на Тридцатой улице и что его обвиняют в разбойничьем нападении. Ему очень быстро было выдвинуто обвинение, и, хотя сначала Истмен смеялся над попытками окружного прокурора предать его суду, он впал в неистовство, когда «Таммани-Холл» проигнорировал его просьбу о помощи. Близкие друзья тоже бросили его; не успев сообразить, что произошло, Монах предстал перед судом, его признали виновным и приговорили к 10 годам лишения свободы в тюрьме Синг-Синг. Пол Келли выразил глубокое сожаление, услышав о несчастье своего соперника.

«Монах был мягким, покладистым парнем, – сказал Келли. – Он связался с бандой баб и трусов, умеющих только воровать втихую. Но сам он был фартовым. Сражался во всех битвах. Я бы отдал 10 тысяч долларов, чтобы увидеть его на свободе».

Политики, однако, не дали и 10 центов, и поэтому Истмена заковали в кандалы, и какую-либо власть в преступном мире он потерял навсегда. Измученные жители Ист-Сайда надеялись, что с заключением Истмена в тюрьму война между бандами прекратится, к этому же приложили все силы и полиция, и власть. Пола Келли удалось образумить, так как политические деятели прямо сказали ему, что в случае продолжения беспорядков у него возникнут большие проблемы; в частности, они угрожали закрыть его кабак «Нью-Брайтон», который был не только источником больших доходов, но и личной гордостью Келли. В течение года или около того происходило очень мало столкновений, так как арест Истмена деморализовал его банду, а его главные помощники Кид Твист и Ричи Фицпатрик были заняты, пытаясь удержать власть над собственными гангстерами. Они во многом преуспели, но между ними возникло неизбежное соперничество, потому что оба претендовали на опустевший трон Монаха. Кид Твист, чье настоящее имя было Звейбак или Звербак, убил шестерых, и Истмен поручал ему очень много важных дел; Ричи Фицпатрик тоже был отъявленным головорезом и не собирался сдавать свои позиции.

Кид Твист в конце концов предложил созвать сходку, чтобы уладить все разногласия и решить, кто будет править группировкой; Фицпатрик по глупости согласился, хотя отлично знал о предательской натуре Твиста. Они встретились ночью в потайной комнате кабака на улице Кристи, но, едва началось собрание, свет неожиданно погас и раздался выстрел. Когда прибыла полиция, в комнате не было никого, кроме убитого Ричи Фицпатрика, который лежал на полу с пулей в сердце и руками аккуратно скрещенными на груди. Детективы попались на сфабрикованные улики, которые свидетельствовали против Кида Дали, хорошего друга Кида Твиста; Дали сразу же арестовали. Но его так же быстро и освободили, так как он представил железное алиби. Твист послал цветы на похороны Фицпатрика и украсил свой рукав черной лентой, соблюдя таким образом все приличия, а затем возглавил банду Истмена. Теперь было необходимо вознаградить Дали за арест, и Кид Твист положил глаз на казино на Саффолк-стрит, принадлежавшее Бутылочнику, кличка которого давала исчерпывающую характеристику владельцу, члену «банды Пяти Точек». Бутылочник был плохим бойцом, но зато гениальным мошенником, и его игорный дом стал одним из самых процветающих в Ист-Сайде. Пол Келли гарантировал ему защиту взамен регулярных отчислений на нужды банды.

Однажды жарким летним вечером Твист и Дали встретились с Бутылочником и заявили ему, что отныне Дали будет его партнером по бизнесу и все доходы будут делиться между ними поровну. Бутылочник запротестовал, но ему пришлось согласиться с этим условием, в противном случае ему грозила смерть, и он знал, что убьют его задолго до того, как Пол Келли пришлет своих людей на помощь. Несколько недель Бутылочник и Кид Дали делили доходы казино между собой, а затем Кид Твист заявил Бутылочнику, что его доля от игорного бизнеса будет отдана Нэйлеру, который оказал главарю банды небольшую услугу и заслуживает вознаграждения. Бутылочнику дали понять, что ему придется искать новую кормушку, но, осмелев от отчаяния, тот забаррикадировался в доме и поклялся, что будет защищать свое казино. Кид Дали немедленно осадил здание, но, пока он ходил туда-сюда, размахивая револьвером и злобно вызывая Бутылочника выйти и умереть, вмешалась полиция; на следующий день Дали оштрафовали на 5 долларов за нарушение спокойствия. Такой же штраф был наложен и на Бутылочника за то, что он послужил причиной этого нарушения.

Гангстеры серьезно задумались о Бутылочнике, и было решено, что только кровь смоет оскорбление и неповиновение, проявленное по отношению к банде и власти ее главаря. Но полиция была осведомлена обо всех обстоятельствах дела, и поэтому и Кид Твист, и Кид Дали понимали, что присутствовать при убийстве Бутылочника было бы крайне опасно. Тогда Кид Твист послал в Бруклин за Ваком Льюисом, он же Циклон Луи, профессиональным силачом, который иногда появлялся на Кони-Айленде и поражал туристов, сгибая железные прутья и оборачивая их вокруг рук. Луи Циклон согласился убить Бутылочника во имя старой дружбы, было назначено время убийства. Когда оно должно было произойти, Кид Твист находился в полицейском участке на улице Деланси, споря с дежурным полицейским, чтобы тот освободил гангстера, который специально для этого угодил под арест, а Кид Дали сидел в ресторане на улице Хьюстон и ругался с владельцем. Пока эти двое обеспечивали себе алиби, мужчина в шляпе, натянутой на глаза, зашел в казино, подошел к Бутылочнику и дважды выстрелил ему в сердце в присутствии 20 человек; когда же появились полицейские, там был только мертвый Бутылочник. Через несколько дней, когда игорный дом вновь открылся, владельцами его были уже Кид Дали и Нэйлер. Кид Дали громко оплакивал смерть своего партнера и даже повесил траурный креп на дверь игорного дома.

Пока Кид Твист устраивал дела, касающиеся Бутылочника, а другими словами – утверждал свое положение в качестве преемника Монаха Истмена, рок определял судьбу Пола Келли и в конечном счете выбрал Бритву Рили и Битка Эллисона своим орудием, которым следовало низвергнуть короля Пяти Точек. Эллисон впервые появился в гангстерских кругах Нью-Йорка в качестве вышибалы в кабаке Фата Флина на Бонд-стрит, где и получил свое прозвище. Позже он перебрался в кабак на улице Кристи и привлек к себе всеобщее внимание, когда избил полицейского до потери сознания бутылкой пива, а затем и прикончил его. Причина неприязни, которая со временем появилась между Келли и Эллисоном, точно неизвестна, хотя некоторые детективы предполагают, что Келли когда-то отказался взять Эллисона на почетную должность вышибалы в «Нью-Брайтоне», которая стала вакантной после того, как Джек Мак-Манус получил по голове куском свинцовой трубы. Но какова бы ни была причина, уничтожение Пола Келли стало навязчивой идеей Битка Эллисона. Рили Бритва питал к главарю такое же чувство ненависти, как и Биток, за то, что когда-то Келли лично вышвырнул его из «Нью-Брайтона», чего Рили так никогда ему не простил.

Отличительной чертой «гоферов», свойственной и Рили, было то, что они в любое время были готовы взяться за работу по разрушению или деморализации другой банды. И вот в результате как-то зимним вечером Эллисон и Рили, оба полупьяные, сидели за столом в кабаке у Ниггера Майка Солтера на Пелл-стрит и обсуждали, как бы осуществить налет на «Нью-Брайтон». Чем больше они пили, тем привлекательней становилась эта идея, так как они предполагали, что такое дерзкое предприятие даст им шанс не только убить Пола Келли, но и прославиться. Где-то за полчаса до полуночи они покинули кабак Ниггера Майка и пошли сквозь мягко падающий снег вдоль по Бауэри к Грейт-Джонс-стрит, а затем в «Нью-Брайтон», где собиралась бандитская элита.

Когда Эллисон и Бритва Рили вломились в кабак, Пол Келли сидел за столом в глубине зала и разговаривал с Биллом Харрингтоном, Хоганом и любовницей Харрингтона, которая была известна под именами Золотая Кора и Блондинка Кора. Секунду ворвавшиеся постояли в дверном проеме, а затем, сжав револьверы в руках, стали ломиться к танцплощадке; музыка резко прекратилась, а танцующие разбежались кто куда, так как намерение убить явственно читалось в тяжелых взглядах бандитов и подчеркивалось холодным блеском их оружия. Когда они подошли к Полу Келли на 20 футов, Харрингтон предостерегающе вскрикнул, в ответ на что Бритва Рили повернулся и прострелил ему голову. Пуля из револьвера Эллисона прошла через рукав пиджака Пола Келли; гангстер нырнул под стол, выскочил с другой стороны с револьверами в обеих руках и из обоих стволов открыл огонь по Рили и Эллисону. Кто-то выключил свет, и около пяти минут выстрелы гремели в темноте; гангстеры же, не участвовавшие в сражении, и их дамы улепетывали из «Нью-Брайтона» через двери и окна. Только спустя полчаса появились полицейские. В кабаке, где совсем недавно царило веселье, теперь не было никого, лишь мертвое тело Харрингтона лежало на полу. Ни Рили, ни Эллисон не пострадали, а вот в Пола Келли попали три пули. Друзья вытащили его на улицу и поспешили на север, в Гарлем. Там он месяц лежал в одиночестве, пока в действие приводились политические механизмы обеспечения его безопасности. Потом Келли сдался полиции, но его так и не вызвали в суд, поскольку его оправдания о самозащите были приняты.

Рили Бритва сбежал в «Адскую кухню» и умер там от пневмонии до того, как полиция нашла его, а Биток Эллисон уехал в Балтимор. Его поймали только в 1911 году, когда он рискнул появиться в Нью-Йорке, и сразу же признали виновным, приговорив его к восьми годам лишения свободы с отбыванием срока в тюрьме Синг-Синг, но задолго до окончания срока он превратился в развалину как в физическом, так и психическом плане. После налета Рили и Эллисона «Нью-Брайтон» был закрыт, вместо этого, оправившись от ран, Пол Келли открыл другой кабак, назвав его «Маленький Неаполь». Однако его продолжали преследовать неудачи, и новое предприятие пришлось не по душе реформаторам и было закрыто в 1906 году. С тех пор численность «банды Пяти Точек» постепенно сокращалась, и влияние Келли потихоньку шло на спад, хоть он и сохранял власть над самыми лучшими головорезами и меткими стрелками преступного мира еще несколько лет; все, кто находился в его подчинении, готовы были сделать что угодно, лишь бы заслужить его благосклонность. Не последним в своих амбициях был Луи Пиоджи, также известный под именем Болван Луи, вступивший в «банду Пяти Точек» в 1906 году; в то время он был щеголеватым молодым человеком, слишком щуплым для своих 17 лет, а два года спустя он стал важной фигурой, потому что именно ему выпало отомстить за несчастного Бутылочника и завершить развал бывшей банды Монаха Истмена.

В привычку главарей банд и их более-менее значительного окружения вошло употребление алкогольных напитков и танцы в увеселительных заведениях Кони-Айленда, затем они возвратились в кабаки Бауэри и Чайнатауна. Вечером 14 мая 1908 года Кид Твист и Луи решили посетить остров, не зная, что встретятся там. Болван Луи какое-то время погулял по улице, а затем пошел на танцы, где работала очаровательная танцовщица Кэрролл Тэрри, хотя она и давала ему уже понять, что предпочитает более колоритного Кида Твиста. Луи потанцевал с ней и после настоятельных просьб убедил Кэрролл пообещать, что та вернется с ним в Манхэттен после ночной работы. Через полчаса Кид Твист и Циклон Луи зашли в танцевальный зал и сели за столик; вскоре к их компании присоединилась Кэрролл Тэрри. Они пили пиво, и тут подошел Болван Луи. Он заглянул внутрь, увидел их и выскочил в гневе, пылая ревностью, так как знал: теперь девушка не пойдет с ним, потому что пришел Кид Твист. Он забрел в салун на Серф-авеню и принялся пить неразбавленное виски так быстро, как только мог пропускать его через горло. Но не просидел он там даже нескольких минут, как в салун зашли Кид Твист и Циклон Луи. Они подсели к нему, не обращая внимания на сердитый взгляд Болвана Луи из-под нахмуренных бровей.

– Я только что видел Кэрролл, Луи, – сообщил Твист, усмехаясь. – И она сказала, что ты самый никудышный верзила, которого она когда-либо знала.

Болвана Луи аж передернуло, но он промолчал.

– Она сказала, что ты очень активный упрямец, – продолжал Твист, – и все время прыгаешь вокруг нее. Давай-ка посмотрим, какой ты активный, малыш. А ну-ка, выпрыгни из окна!

Луи заколебался, но тут рука Кида Твиста угрожающе поползла к карману, и Луи выпрыгнул. Он приземлился на четвереньки и, поднявшись на ноги, стоял какое-то время под окном, слушая смех Кида Твиста и Циклона Луи. Потом пошел на телефонную станцию. Он позвонил одному важному человеку из Пяти Точек и изложил тому суть дела. Луи должен был убить Кида Твиста, и немедленно, так как, согласно всем правилам мира гангстеров, его жестоко оскорбили и унизили.

– Мне надо замочить его! – сказал Болван Луи.

– Конечно, – ответил его собеседник. – Ты следуй за этими птичками, а я пришлю людей. Когда мальчики подойдут, выманивай их на улицу и мочи. А ребята позаботятся о «быках» Твиста.

С полдюжины боевиков из Пяти Точек поспешили на Кони-Айленд. Подъехав к кабаку, из которого с позором выгнали Болвана Луи, они увидели, что Кид Твист и Циклон Луи все еще сидят там за столом и посмеиваются в предвкушении того, как эта история станет известна всему Бауэри. Болван Луи, дико сверкая темными глазами, сидел в старом экипаже, который был припаркован у обочины. Главарь бандитов из Пяти Точек отрывисто поговорил с извозчиком, сунул ему деньги, и гангстер забрался на сиденье и взял вожжи в руки, а владелец купе растворился в толпе. Несколько минут спустя неизвестный Киду Твисту человек зашел в ресторанчик и робко подошел к бандитскому вожаку.

– Кид, Кэрролл Тэрри хочет видеть тебя. Она ждет на улице, – сказал он.

– Без проблем, – ответил Твист. – Сейчас приду. Пошли, Луи.

Они вышли на улицу и услышали окрик: «Кид, сюда!».

Твист повернулся и увидел врагов, которые окружили его со всех сторон. Но не успел он даже вытащить револьвер, как Болван Луи выстрелил ему в голову, а затем и в сердце, когда Твист свалился на тротуар. Циклон Луи бросился бежать, но парни из Пяти Точек открыли огонь, и продырявленное тело силача упало. Кэрролл Тэрри появилась на месте событий как раз вовремя – она получила пулю от Болвана Луи и тоже повалилась замертво.

Все это заняло всего несколько секунд; гангстеры разбежались, оставив своих жертв лежать на тротуаре. Болван Луи вскочил в экипаж, пробил пулей шлем назойливого полицейского, избавившись тем самым от погони, и отправился в Манхэттен. Там он и прятался до тех пор, пока проворачивались определенные политические махинации, а затем предстал перед судом и признал себя виновным в убийстве. Его приговорили к 11 месяцам в исправительной колонии в Эльмире, но это его не расстроило.

– Одиннадцать месяцев? – смеялся он. – Я столько и на голове смогу простоять.

3.

Год спустя после убийства Кида Твиста, в июне 1909 года, Монах Истмен был выпущен на свободу согласно закону, который гласил, что осужденный в первый раз заключенный может быть освобожден под честное слово после отбытия половины срока своего наказания. Истмен немедленно вернулся в Ист-Сайд, но обнаружил себя королем без королевства и генералом без армии. Смерть Кида Твиста привела к деморализации банды Истмена, она разбилась на отдельные части, многие из которых воевали друг с другом. Хампти Джексон и другие вожаки сидели в тюрьме, другие были убиты, а мелкие банды просто исчезли. Даже Пол Келли, хотя еще несколько лет сохранял свое присутствие в нижней части города, в основном перенес свой бизнес в Гарлем. Келли подмял под себя старьевщиков на свалках у Ист-Ривер и на Сто восьмой улице, став их деловым представителем и делегатом. Через несколько месяцев он организовал забастовку, во время которой были убиты трое, когда работодатели попытались усмирить бастующих с помощью гангстеров из нижней части города. Затем банда Келли стала принимать заказы от шайки торговцев недвижимостью, которые скупали прекрасные старые особняки, разбросанные по всей территории к северу от Йорквилля, вдоль верхней части Ист-Сайда, по соседству со Сто одиннадцатой улицей. Если домовладельцы не хотели продавать особняки, гангстеры развертывали систематическую кампанию по их разрушению и запугиванию людей. Сначала они крали свинцовые трубы и отделочные материалы с наружной части здания, затем дырявили крыши, били окна, взрывали ворота и двери, а если и это не помогало, прибегали к избиению и убийствам. После пары недель такой обработки домовладельцы были рады продать особняк по любой цене, на которую были согласны покупатели, чтобы сбежать оттуда; а жулики немедленно превращали эти здания в дешевые жилые дома, куда заселяли орду итальянцев, которые начали заполнять верхнюю часть Ист-Сайда.

Истмен отчаянно пытался реорганизовать свою банду и вновь обрести былое влияние, но он не в состоянии был завербовать в свои ряды никого, кроме 20 своих прежних приверженцев; поэтому он стал вором, взломщиком и торговцем наркотиками. В этом качестве он спокойно работал около трех лет, но в 1912 году детективы вторглись в квартиру Истмена на востоке Тринадцатой улицы и застали его за курением опиума, а к тому же нашли у него полный набор оборудования для производства наркотиков. Судья Майер из окружного суда Соединенных Штатов приговорил Истмена к 8 месяцам лишения свободы. В сентябре 1914 года Истмена вновь арестовали в Буффало и обвинили в краже со взломом, но обвинения были сняты. В июне следующего года, однако, его признали виновным в краже в Олбани и на два года и одиннадцать месяцев отправили в тюрьму Даннемора. В сентябре 1917 года его арестовали за драку, но освободили от ответственности перед судом в палате магистрата. На следующий день бывший главарь банды отправился в Йонкерс и завербовался там в 106-ю пехотную дивизию национальной гвардии Нью-Йорка под именем Уильям Делани. Через несколько месяцев вместе со своим полком он отправился за море.

Человек, который железной рукой управлял тысячей головорезов, с готовностью подчинился довольно жесткой армейской дисциплине и служил во время мировой войны с честью. Град пуль не вызывал у него страха после сражений, происходивших в Ист-Сайде; он всегда был готов выполнить любое задание. Однажды, когда все подразделение было отправлено в отпуск после жарких боев на передовой, Истмен попросил у своего командующего разрешения остаться хотя бы в резерве в качестве санитара. В то время как другие солдаты его полка отдыхали, Истмен продолжал служить на передовой, вытаскивая раненых с поля боя. Когда же его самого ранили, он сбежал от медсестер, отлежав в больнице три дня, и, безоружный и полуголый, отправился опять же на передовую, чтобы присоединиться к своему полку. Истмен не получил никаких наград за доблесть, но заслужил доверие и уважение своих товарищей и офицеров, а когда его полк вернулся в Америку, последние подписали петицию губернатору Альфреду Смиту с просьбой восстановить гангстера в гражданских правах. Командир подразделения написал губернатору, что Истмен был «хорошим, дисциплинированным солдатом и по отношению ко всем своим товарищам проявлял доброту и преданность».

3 мая 1919 года губернатор Смит подписал исполнительный ордер, полностью восстанавливающий Истмена в гражданских правах, а бывший король гангстеров заявил о том, что завязал. Полиция нашла для него работу, и он больше не привлекал внимания до 26 декабря 1920 года, когда однажды утром его нашли на тротуаре напротив кафе «Блу берд» на Четырнадцатой улице. В него выстрелили пять раз, он был мертв. Через несколько дней Истмена похоронили со всеми почестями, которые полагаются военным. А в декабре 1921 года Джерри Бохан, агент, претворяющий в жизнь закон о запрете на продажу спиртных напитков, признал себя виновным в убийстве первой степени и был приговорен к трем годам лишения свободы. Он был освобожден в конце 1923 года под честное слово. Бохан заявил, что поймал Истмена на воровстве, но, взявшись за расследование, детективы выяснили, что Монах занимался подпольной продажей алкоголя и наркотиков.

Глава 14. ВОЙНЫ ТОНГОВ[13].

1.

Дойерс-стрит – это небольшая извилистая улица, которая тянется вверх и вниз по холмам, от Чэтэм-сквер до Пелл-стрит и вместе с улицами Пелл и Мотт образует нью-йоркский Чайнатаун – Китайский квартал, нервным центром и местом самой бурной деятельности которого она всегда являлась. Эта улица обойдена вниманием историков раннего Нью-Йорка, и не существует никаких записей о том, кому она обязана своим названием. Существует версия, что она названа в честь Энтони X. Дойера, который построил дом № 3 в 1809 году и, прожив там несколько лет, переехал на Гудзон-стрит. Сомнительная легенда гласит, что один из предков Дойера спрятал 35 миллионов долларов золотом в стенах дома, и очень многие пытались найти этот клад, копая и вскрывая стены, но безуспешно. Величина суммы ставит под сомнение весь рассказ, но все же легенда продолжает существовать, и каждые несколько лет появляется новый претендент на мифическое богатство Дойера, придумывает свою историю и исчезает, узнав, что ни один документ не указывает на существование такого состояния.

Смысла в существовании Дойерс-стрит не было никогда, хотя когда-то она, возможно, использовалась как проезд. Верно, что она связывает Чэтэм-сквер и Пелл-стрит, но сама улица Пелл имеет всего два квартала в длину и переходит в Бауэри несколькими ярдами севернее Чэтэм. Дойерс-стрит не годится для движения – она слишком узкая. Имея немногим более 200 футов в длину, она извивается настолько, что, чтобы добраться из одного конца в другой, нужно следовать почти по тому же направлению, что и к дому Кассима, брата Али-бабы, – сначала направо, а затем налево, снова направо и снова налево. На пересечении Пелл-стрит и Дойерс-стрит возвышается стена Дома тонгов Хип Синг, покрытая красными и белыми рекламными плакатами с китайскими надписями оранжевого и черного цвета. Эта стена – своего рода рекламный щит Чайнатауна. Во время конфликтов тонгов там вывешивались декларации о войне, которые могли прочесть все, кроме «глупых белых людей». Также на ней размещались объявления Союза игроков, Бин Чинг, стоявшего над всеми тонгами в те дни, когда азартные игры были основным развлечением в квартале.

Сто лет назад тот район, где сейчас находится Чайна-таун, был населен преимущественно немцами и представительными ирландцами, которые имели мало общего со своими шумными собратьями из Пяти Точек. Но в 1858 году Китаец по имени О Кен приехал в Нью-Йорк, построил дом на Мотт-стрит и вложил свой скудный капитал в табачную лавку на Парк-роу. Ему сопутствовал успех, и через десять лет появился Во Ки, основавший магазин на Пелл-стрит, в доме 13, в половине квартала от Дойерс-стрит, где он торговал сувенирами, овощами и хранил фрукты и сладости. Однако большую часть прибыли Во Ки получал от организации азартных игр и от заведения, где курили опиум, которое находилось над его складом. Почти сразу же он привлек сюда всех подонков из Бауэри и Чэтэм-сквер, и репутация окрестностей начала меняться.

Система взяток, которые раздавал Во Ки, была налажена превосходно, и полиция относилась к его деятельности настолько терпимо, что молва о его успехе распространилась широко, и через 2 года еще один китаец открыл магазин на улице Мотт, 4, в качестве прикрытия для зала азартных игр и опиумной курильни. Еще в 1872 году в районе было 12 китайцев, а к 1880-му их число возросло до 700. Они прибывали толпами, и прошло немного времени, прежде чем они вытеснили ирландцев и немцев, захватив всю недвижимость на улицах Дойерс, Мотт и Пелл, а их избыток тем временем распространился в Бауэри и на юго-запад от Чэтэм-сквер по направлению к Пяти Точкам. В 1910 году в Нью-Йорке насчитывалось от 10 до 15 тысяч китайцев, но теперь их число, наверное, чуть ли не вдвое меньше, так как в последние годы колония значительно сократилась из-за миграции в города Нью-Джерси, особенно в Ньюарк.

Войны тонгов начались, кажется, около 1899 года, и за исключением одного или двух раз, когда они вспыхивали из-за женщин, все были обусловлены конфликтами на почве азартных игр. Тонги – явление абсолютно американское, так же как, к примеру, отбивная котлета по-китайски, изобретенная американским посудомойщиком в ресторане в Сан-Франциско. Первые тонги появились на западных золотых приисках около 1860 года. Во время расцвета их власти игры «фэн тэн» и «пи гау» в открытую проводились на улицах Дойерс, Мотт и Пелл; фактически в каждом магазинчике собирались игроки, и тихими ночами пары опиума, который курили в подвалах и тусклых комнатах, расположенных над игорными заведениями, выплывал на улицы и смешивался с запахом несвежего пива, необработанного виски и немытых людей всех рас. В середине 1990-х годов на небольшой треугольной площади, сформированной тремя улицами Чайнатауна, существовало около 200 игорных домов и почти столько же опиумных курилен. Эти заведения платили полиции в среднем около 17,5 доллара каждое и чуть меньшие суммы – главарям тонгов; свои проценты от выигрышей получал также Союз игроков. Последняя сумма появлялась из карманов игроков и уходила к тонгам, она была добавлением к регулярной дани, которая взыскивалась с владельца игорного заведения. Об эффективности деятельности Союза свидетельствует плакат, который был распространен в Чайнатауне в 1897 году, после того как полиция во внезапном приступе борьбы за нравственность закрыла игорные заведения на несколько недель.

«ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ДЛЯ ЖЕЛАЮЩИХ РАЗБОГАТЕТЬ. Игорные дома открыты снова. Поскольку непредвиденные расходы нужно возместить, то в силу вступает новое правило. Вместо прежних 7 процентов, вычитаемых от всех выигрышей на сумму более 50 центов, устанавливаются новые проценты. Впредь будет вычитаться 7 процентов от всех выигрышей и 14 процентов от выигрышей на сумму более 25 долларов. Каждое заведение должно поместить это объявление на видном месте. Инспекторы Союза игроков должны посещать все игорные заведения, чтобы убедиться, что эти правила соблюдаются. Не соблюдающие их будут наказаны штрафом в размере 10 долларов, половина которого будет отдана информатору. Заверено нашей подписью и печатью (год, месяц). Нью-Йоркский союз Бин Чинг».

Во время расцвета игр фэн тэн и пи гау Том Ли был главой клана Он Льонг и боссом всех игорных заведений; Хип Синг были кроткими и смиренными, и им было разрешено управлять лишь несколькими игорными домами. Кроме того, Том Ли контролировал все китайские голоса Нью-Йорка, каковых было всего шесть, и, когда требовалось, отдавал их быстро и кому надо, являясь, по сути, хозяином района и любимцем политиков. В доказательство своего уважения они называли его мэром Чайнатауна и ввели его в должность помощника шерифа графства Нью-Йорк. После этого Ли важно шагал по улицам с отполированной звездой на блузе, опираясь руками на плечи двоих слуг, которые шли по бокам. Жизнь Тома Ли была в те дни очень приятной: он был богат, обладал огромной властью и ничто не омрачало его существования, кроме, пожалуй, Вонг Гета, мягкого и любезного китайца, который в течение десяти лет пытался свергнуть Тома Ли с трона. Но Вонг Гет потерпел поражение; возможно, из-за того, что жители Чайнатауна смеялись над его пижонством. Он постриг волосы и одевался как белый человек, и его соотечественники сделали вывод, что ему нельзя доверять.

Однако в начале 1900-х годов тихая и мирная жизнь Тома Ли была грубо нарушена Мок Даком – жирным, круглолицым, маленьким человеком с вкрадчивыми манерами, чьей мечтой было править районом. Он приводил Чайнатаун в ужас. Мок Дак представлял собой любопытную смесь храбрости и трусости. Он носил бронежилет, при помощи которого все тонги-убийцы того времени защищали свои драгоценные тела, всегда имел при себе два револьвера и топорик; временами он отважно сражался, сидя на корточках на улице, зажмурив глаза и стреляя в окружающих его врагов с полным пренебрежением к собственной безопасности. Он редко попадал в цель, но, пока мог стрелять, представлял опасность для всех, кто находился в пределах досягаемости. Иной раз Мок Дак сбегал в Сан-Франциско или в Чикаго, но всегда возвращался, полный новых планов по разгрому клана Он Льонг. Однако эти отступления, возможно, носили стратегический характер; вполне вероятно, что в действительности Мок Дак не боялся никого, кроме своей жены Тай Ю. Однажды она ворвалась в квартиру одной китаянки на Дивижн-стрит и, обнаружив там Мок Дака, потащила его домой за шкирку, останавливаясь на каждом углу, чтобы отпинать его и навешать оплеух. Еще долго после этого Даку приходилось стрелять из обоих своих револьверов, прежде чем прекратились насмешки, вызванные этим позорным происшествием.

Мок Дак был выдающимся игроком. Он заключал пари на что угодно: например, поставил на кон все свое богатство, поспорив о том, четным или нечетным будет число семян в апельсине, выбранном наугад в тележке. Он играл даже со своей религией: прослышав о силе христианского Бога и воистину увидев доказательство ее на примере очевидного процветания плохо оплачиваемых полицейских, украсил личный талисман в собственном доме девизом, взятым с американского доллара: «В Господа веруем».

Несколько лет спустя, после того как Общество предотвращения преступлений невольно помогло ему в борьбе против клана Он Льонг, Дак заменил талисман в Доме тонгов Хип Синг на большой цветной портрет Фрэнка Мосса, советника и помощника знаменитого борца с коррупцией доктора Чарльза Паркхерста.

Флаг перемирия на Доме тонгов Он Льонг на Мотт-стрит.

Вонг Гет все больше разочаровывался ходом своей борьбы против Тома Ли, когда в Нью-Йорк прибыл Мок Дак, но пока оставался у власти в совете Хип Синг, и Мок Дак создал с ним союз. В течение года Мок Дак получил власть над тонгами и увеличил их количество настолько, что почувствовал себя достаточно сильным, чтобы смело выступить против клана Он Льонг. Он спокойно потребовал, чтобы хозяин квартала уступил ему половину доходов с азартных игр в Чайнатауне, в противном случае пусть готовится к бою. Том Ли рассмеялся, и все жители Чайнатауна, кроме тонгов из Хип Синг, присоединились к нему. Но уже никто не смеялся, когда через несколько недель двое людей Тома Ли сгорели заживо в результате поджога, разрушившего гостиницу Он Льонг на Пелл-стрит. Тогда эта улица еще не принадлежала клану Хип Синг, это произошло позже, после того как клан Он Льонг ретировался на улицу Мотт. Хотя Мок Дак с негодованием отрекался от причастности к случившемуся, стало очевидно, что он представляет собой силу, с которой приходится считаться, и что ему надо преподать урок. Тогда боец из Он Льонг, вооружившись тесаком, зарубил первого встреченного им на Дойерс-стрит человека из Хип Синг.

Мок Дак немедленно поднял над Домом тонгов Хип Синг флаг войны, и в течение нескольких лет шла война не на жизнь, а на смерть. Головорезы Мок Дака предпринимали энергичные попытки уничтожить Тома Ли. Им это почти удалось, когда один из них выстрелил в окно так близко от главаря Он Льонг, что пуля разбила вдребезги будильник на полке около его головы. Когда война была в самом разгаре, Мок Дак пошел в Общество доктора Паркхерста и добродетельно передал Фрэнку Моссу адреса основных игорных заведений Он Льонг; Мосс сделал все остальное. Он заставил полицию провести облаву в этих домах; и, как только они были закрыты, Мок Дак и Вонг Гет открыли их снова под попечением Хип Синг, и заведения заработали, как прежде, с той лишь разницей, что доходы получали Мок Дак и Хип Синг, а не Том Ли и Он Льонг.

Именно тогда Мок Дак объявил Фрэнка Мосса своим талисманом, поскольку и Мосс, и доктор Паркхерст проигнорировали протесты Тома Ли.

Эта война длилась до 1906 года, когда судья Уоррен Фостер пригласил главарей Хип Синг и Он Льонг к себе домой и заставил их подписать мирный договор, в соответствии с которым Он Льонг становились хозяевами на Мотт-стрит, а Хип Синг – на Пелл-стрит, в то время как Дойерс-стрит должна была оставаться нейтральной территорией. В ресторане «Порт-Артур» на Мотт-стрит и Чэтэм-сквер был устроен большой праздник, и по случаю перемирия Том Ли выпил 107 кружек рисового вина. Но едва засохли чернила на соглашении, как боец из Хип Синг застрелил человека из Он Льонг на Дойерс-стрит, и в течение недели снова доставались ржавые револьверы, извлекались на свет божий и затачивались ножи и кинжалы. Только через шесть месяцев судья Фостер, и то при помощи китайского правительства, добился заключения другого перемирия, которое оставалось в силе до большой войны тонгов 1909 года.

Во время расцвета Мок Дака полиция начала совать нос в его семейные дела, прознав о том, что Ха Ой, приемная дочь главаря тонгов, белый ребенок. Суд установил, что она была дочерью Лиззи Смит, которая вышла замуж за By Чинг Мунга из Сан-Франциско после смерти своего белого мужа. Когда Лиззи Смит умерла, By Чинг женился на Тай Ю, а после смерти By Чинг Мунга Тай Ю вышла замуж за Мок Дака, таким образом Ха Ой оказалась в доме главаря Хип Синг. Ребенок был отобран у него, когда агенты обнаружили девочку спящей у подножия кушетки, на которой лежали Мок Дак и его двоюродный брат, покуривая опиум.

Мок Дак в неистовстве ходил по улицам Чайнатауна, глаза его были полны слез, он молил о помощи. Он обратился в апелляционное отделение Верховного суда, но проиграл, затем в отчаянии отдал свой игорный бизнес Вонг Гету и отправился в путешествие по Американскому континенту. Он лихорадочно играл в Чикаго, Сан-Франциско и повсюду на Западе и через год вернулся в Чайнатаун с брильянтами на рубашке и 30 тысячами долларов в кармане, ослепив квартал, поскольку менял костюмы по три раза в день. Но богатство не могло утолить его жажды власти – почти сразу после его возвращения раздалась стрельба и засверкали ножи. Дока много раз арестовывали за убийство и азартные игры, но осудили лишь один раз – в 1912 году, когда он был отправлен в тюрьму Синг-Синг за организацию нелегальной лотереи.

Мало в кого стреляли так часто, как в Мок Дака, однако ранили его лишь однажды, 4 ноября 1904 года. Произошло это так. Трое людей из Он Льонг внезапно появились на Пелл-стрит, когда Мок Дак дышал свежим воздухом перед домом. Они присели, прищурились, открыли огонь. Мок Дак упал – пуля попала ему в бедро. Прибыли полицейские, но они поймали только одного боевика Он Льонг. Полисмены, прикрывая его своими телами, медленно двинулись по направлению к Чэтэм-сквер и патрульной машине, в окружении людей Хип Синг, размахивающих ножами и пистолетами и отчаянно стремящихся найти проход в стене полицейских, через который можно было бы выстрелить или рубануть.

Мок Дак провел в больнице на Гудзон-стрит три недели, откуда вышел цел и невредим и с жаждой мести. И вскоре на улицах Дойерс, Пелл и Мотт вновь прозвучали выстрелы: люди Хип Синг стреляли по убегающим боевикам Он Льонг; и отныне Мок Дак был в первых рядах при каждом набеге вплоть до своего ареста в 1912 году. Доказательств против него было мало, и Мок Дак упорно утверждал, что не виновен, но суд, очевидно, решил, что пора что-то с ним делать, и отправил его в тюрьму. После отсидки Мок Дак потерял активность; выйдя из тюрьмы, он переехал в Бруклин да там и остался. В 1918 году он сделал официальное заявление, что покончил с тонгами и войнами, что он накопил достаточно денег и приключений и никто его больше не увидит в Чайнатауне. И свое слово Мок Дак сдержал.

2.

Много важного для истории Дойерс-стрит и Чайнатауна происходило около старого китайского театра и так называемого «кровавого угла». Последнее место – это резкий поворот Дойерс-стрит напротив пассажа, который когда-то вел к Мотт-стрит и был закрыт полицией, потому что представлял собой слишком удобный путь к отступлению для бандитов из Он Льонг. В полиции считают и будут доказывать, насколько это возможно, что на «кровавом углу» произошло больше убийств, чем где-либо в мире. Это было идеальное место для засады: поворот очень резок, а ведь даже узкоглазый китаец не может увидеть, что происходит за углом. Вооруженный кинжалом и острым как бритва тесаком, тонг-убийца лежал в ожидании своей жертвы; зарезав несчастного, как только тот подходил к углу, он сбегал через пассаж или проскальзывал в театр, а оттуда через один из подземных проходов выходил на улицу.

Сейчас в здании театра миссия Нью-Йоркского общества спасения, и вместо шуток комика О Луна и драматических представлений трагика Хом Линга, который специально приезжал из Кантона, чтобы играть в Нью-Йорке и Сан-Франциско, здесь звучат гимны и раздают бутерброды для бездомных. Театр был первоначально открыт в 1895 году и стал первым китайским театром к востоку от Сан-Франциско – и последним, если не считать случайных спектаклей путешествующих трупп в одном из старых домов в Бауэри под патронажем туристических компаний. Театр стал собственностью Общества спасения в августе 1910 года, после того как Реймонд Хичкок, актер, и Джо Хэмфри, делавший объявления на важных боксерских поединках, тщетно попытались подвергнуть Чайнатаун цивилизующему воздействию кинематографа. Общество, несмотря на рассказы о том, что подвал здания в течение многих лет использовался для захоронения жертв войн тонгов, не стало его перестраивать, разве что слегка отремонтировало, замуровало входы в туннели и выбросило опиумные койки из подвала. Крюки, на которых держались койки, все еще вделаны в каменную крепь. Картины на стенах зрительного зала, роспись со сценами охоты за драконом и триумфа добродетели также остались нетронутыми, и часто гиды указывают на них как на прекрасные образцы древнекитайского искусства, которые были привезены в Америку, для того чтобы радовать приезжих кантонцев в нью-йоркской колонии. На самом же деле картины эти написал Чин Ин, который жил напротив и был каллиграфом, маляром, актером и дворником. Получил он за эту работу 35 долларов.

Учредителям театра трудно было сделать свое предприятие доходным, они брали за вход всего 25 центов, и для того, чтобы затраты окупались, им требовался полный зал на каждом спектакле. Кроме того, с началом войны тонгов враждующие стороны выбрали театр в качестве излюбленного места для драк и убийств. Часто великому Хом Лингу приходилось прерывать свои монологи и бежать, потому что какой-нибудь бандит из Хип Синг перерезал острым лезвием своего тесака горло человека из Он Льонг, когда тот расслабился, наслаждаясь представлением. Часто представление прерывалось и выстрелами, так как в конце концов китайцы восприняли оружие «белых дьяволов», хотя и продолжали игнорировать их законы. Но они никогда не были хорошими стрелками: в их представлении стрельба заключалась в том, чтобы направить револьвер на свою жертву, закрыть глаза и нажимать на спусковой крючок до тех пор, пока выстрелы не прекратятся.

О Лун, по словам китайских критиков очень одаренный комик, был убит за то, что вставлял в свои выступления комментарии о происходящем в квартале, а поскольку он был членом клана Он Льонг и их ярым сторонником, его тонкие замечания и шутки, естественно, касались только Хип Синг. Это вызвало опасения у преподобного Хью Кима, христианина и главы миссии «Морнинг стар» на Дойерс-стрит, и он предупреждал О Луна, что тот встал на опасный путь. Однако комик не внял ему, и, когда Хип Синг объявили войну Он Льонг, его шутки в адрес вражеских тонгов стали еще злее. Поэтому Хип Синг решили убить О Луна и, не скрывая своих намерений, отправили ему послание, в котором указывалось точное время его смерти и говорилось, что убит он будет на сцене, откуда и отпускал свои колкости.

30 декабря 1909 года китаянка, жившая этажом ниже О Луна, пришла в полицию просить защиты для артиста, которому угрожала опасность. Сержант Джон Д. Коуглин, впоследствии старший инспектор, и двое полицейских проводили О Луна в театр и во время представления сидели на сцене, где их синяя форма смотрелась совершенно неуместно. О Лун выступал дрожа от страха, не заканчивая фразы и на сей раз воздерживаясь от шуток по поводу Хип Синг. Театр был переполнен, так как слух о надвигающейся трагедии распространился по всему Чайнатауну. На улице также собралась огромная толпа людей, пришедших развлечься и не имевших возможности купить хотя бы стоячее место. Но убийцы Хип Синг, очевидно, испугались полиции. После представления патрульный проводил артиста через подземный переход домой, на Чэтэм-сквер. О Лун лег спать, закрыв дверь. Единственное окно в его комнате выходило на глухую стену, и на страже у дверей его дома стояли люди Он Льонг с ножами и в доспехах, а другие тонги патрулировали улицы. Однако, когда наступило утро, О Лун был мертв. Его застрелил убийца из Хип Синг, спустившийся с крыши. Тело комика было найдено соседкой, которая услышала выстрел.

Смерть О Луна вызвала стычки по всему Китайскому кварталу, но владельцам театра от этого было не легче, поскольку комик пользовался большим успехом. Кульминация войны пришлась на новогоднюю ночь. Театр был заполнен зрителями. Представление шло с воодушевлением и фейерверками, но внезапно кто-то пустил петарды в воздух над оркестровой ямой. Они взорвались, и зрители в панике разбежались. Когда все покинули здание, пятеро людей из Он Льонг остались на месте – их застрелили под шум взрывающейся пиротехники. Мок Дак и еще несколько человек из Хип Синг были арестованы, но не понесли наказания ввиду отсутствия доказательств.

Раздраженные тем, что в их заведении происходят такие события, владельцы театра объявили, что закроют его. Прошло несколько совещаний, и наконец в 1910 году было решено, что перемирие 1906 года должно быть возобновлено по крайней мере применительно к театру и в его здании убийства происходить не будут. Но «кровавый угол» не был упомянут в этом договоре, и люди с ножами и револьверами, которые раньше устраивали побоища в театре, теперь ждали своих жертв снаружи, поэтому зрителей по-прежнему было мало. Затем за театр взялись различные «белые дьяволы», и, когда Хичкок и Хэмфри разорились со своим планом открытия в нем кинематографа, стало очевидным, что китайский театр больше существовать не может. Таким образом он стал миссией и перестал представлять интерес для китайцев.

Война тонгов, в которой был убит О Лун и которая оставила китайцев без театра, была вызвана убийством молодой девушки Бау Кам (Сладкий Цветок), которая была продана отцом в Кантоне за несколько долларов и привезена в Соединенные Штаты. Здесь ее купил за 3 тысячи долларов на аукционе в Сан-Франциско тонг Лоу Хи, важный человек в клане «Четверых братьев» и союзник Хип Синг. Он прожил с девушкой четыре года. Затем у него появились проблемы с полицией, и, когда он не смог получить разрешения на женитьбу, у него отобрали Бау Кам и отправили в христианскую миссию, чтобы спасти от греха. Потом появился Чин Лен, трудолюбивый садовник, который женился на ней и привез ее в Нью-Йорк. Лоу Хи потребовал от Чин Лена вернуть деньги, которые он заплатил за девушку, но садовник отказался, после чего Лоу пожаловался на него «Четверым братьям» и Хип Синг. Главари тонгов посчитали его жалобу справедливой и потребовали выдачи Чин Лена. Однако клан Он Льонг проигнорировал их требование, тогда люди Хип Синг немедленно подняли над Домом тонгов на Пелл-стрит красные флаги и объявили войну, известив об этом посредством ярких плакатов, развешанных на досках объявлений. Несколько дней спустя, 15 августа 1909 года, убийца проник к Чин Лену в дом № 17 на Мотт-стрит и убил Бау Кам ударом в сердце, отрезав ей пальцы и изрезав все тело.

Началась резня. Наверное, это была самая смертельная война, которую тонги когда-либо вели в Нью-Йорке; количество жертв составило около 50 человек убитыми и в несколько раз больше ранеными. К тому же было разрушено много домов, поскольку к тому времени китайцы начали экспериментировать с динамитом, результаты чего были страшны. Старый Том Ли уговаривал заключить мир, пока не вмешалась полиция и не выдворила всех тонгов из города, но более молодые и горячие бандиты с обеих сторон поклялись костями своих предков, что не остановятся, пока не истребят врагов. Наконец капитан Уильям Ходжинс с полицейского участка на Элизабет-стрит, поддерживаемый китайскими торговцами, которые не были членами ни одного из враждующих кланов, заставил главарей выслушать мирные предложения. Сначала он пошел к вожакам Он Льонг, и те сказали ему, что ничто их так не обрадует, как примирение с братьями, но сначала те должны отдать им китайский флаг, жареного поросенка и 10 тысяч пакетов фейерверков. Это примерно, как если бы куклуксклановцев попросили отдать свои балахоны «рыцарям Колумбуса» и пасть ниц перед папой римским. Естественно, бандиты из кланов Хип Синг и «Четверых братьев» гневно отказались, и стрельба с резней продолжались еще год.

В конце 1910 года проблема была наконец решена учреждением китайским послом в Вашингтоне «Комитета сорока», состоящего в основном из китайских торговцев, преподавателей и ученых. Таким образом, перемирие не ставило никаких позорных условий ни для одной из сторон. Комитет действовал до 1912 года, когда в Чайнатауне появился новый клан тонгов, Ким Лан Вуй Со, объявивший войну и Хип Синг, и Он Льонг. Давние противники объединились для уничтожения выскочек, что шло у них неплохо, но тут снова вмешалось китайское правительство, которое с помощью нью-йоркской полиции вынудило тонгов к новому перемирию. Оно было подписано 22 мая 1913 года ассоциацией китайских торговцев, тонгами Он Льонг, Хип Синг и Ким Лан Вуй Со.

Это соглашение установило мир в Чайнатауне, ко всеобщей выгоде и процветанию, вплоть до 1924 года, когда началась другая война из-за того, что несколько тонгов Он Льонг отделились от организации, прихватив с собой существенную сумму денег клана, и нашли убежище у Хип Синг. Борьба спорадически продолжалась в течение нескольких месяцев, но не достигла масштабов прежних конфликтов. Что касается Нью-Йорка, большинство убийств происходило не в Чайнатауне, а среди китайцев – владельцев прачечных и ресторанов в Бронксе и Бруклине. Была также большая война на Западе в 1921 году, в которой принимали участие тонги Суй Инг, Бинг Конг, Суй Дон и Дзянг Инг, но ни один из этих кланов не был представлен на Востоке, и Нью-Йорка эта война не коснулась.

3.

Банды гангстеров на территории Чайнатауна почти не воевали, но в Китайском квартале было полно притонов, управляемых белыми, где гангстеры отдыхали и восстанавливали силы. Скотчи Лэвелл, отказавшись от трудной жизни речного пирата ради работы вышибалой в танцевальном зале «Кэллахэн» на Чэтэм-сквер, открыл свой собственный кабак на Дойерс-стрит, 14, примерно в то же время, когда среди бандитов появился Монах Истмен. Напротив «Кэллахэна» находилось заведение Барни Флинна, который приобрел большую популярность среди ирландцев, когда заказал одному художнику нарисовать портрет Джорджа Вашингтона и отказывался принять работу, пока у ног генерала не были нарисованы несколько мертвых англичан. В доме № 6 по Дойерс-стрит располагался «Чэтэм-клуб», где иногда пел и обслуживал столики Ирвинг Берлин, что происходило по специальному разрешению Ниггера Майка Солтера, в чьем заведении на Пелл-стрит, 12 тот работал поющим официантом, пока не изобрел регтайм. Сейчас в передней комнате старого «Чэтэм-клуба» расположен склад, но внешний вид здания не изменился: это любопытное здание с множеством фронтонов, невероятно грязное и украшенное всевозможными архитектурными безделушками.

Эти кабаки, особенно «Чэтэм-клуб» и заведения Барни Флина и Ниггера Майка, являлись также средоточием белых тунеядцев, которые стекались в Чайнатаун и зарабатывали на пропитание как «лоббигоус», или гиды по кварталу. Одной из известных личностей района в конце 1890-х годов был Большой Майк Абрамс. Когда-то он держал опиумные курильни на Пелл-стрит и Кони-Айленде, но в последние годы просто бродил по Китайскому кварталу, посвятив себя преимущественно дракам с китайцами, иногда принимая заказы на избиение или убийство и занимаясь перепродажей краденого. В последние дни жизни Большой Майк безумно гордился тем, что не меньше десяти китайцев встретили смерть от его руки. Троих он обезглавил складным ножом на Пелл-стрит перед приведенным в ужас сборищем их сородичей. Но Большой Майк выглядел уже не таким страшным, когда один из головорезов Хип Синг, известный как Сэсси Сэм, подстегиваемый рисовым бренди и розовым вином, гнался за ним вдоль Пелл-стрит с длинным кривым мечом. Вскоре после этого Большой Майк отрубил голову Линг Чену, и Хип Синг собрали совет по этому поводу, так как Линг Чен был не последним человеком в клане и его убийство требовало ответных действий. Через месяц Большого Майка нашли мертвым в постели, а его комната была заполнена газом, накачанным через тонкий садовый шланг, который тянулся от открытого крана в холле к замочной скважине в спальне.

Наиболее известным из всех белых бездельников Чайнатауна был Лопатка Чак Коннорс, который родился на Мотт-стрит в уважаемой ирландской семье и был окрещен как Джордж Вашингтон Коннорс. Он получил свое прозвище из-за любви к говяжьим лопаткам, которые в дни своей буйной молодости жарил на пруте над огнем, разведенным в канаве. В то время о нем много писали в газетах, особенно после того, как он стал признанным королем курильщиков опиума и удостоился титулов «Мудрец с Дойерс-стрит» и «Философ Бауэри». Он был одним из родоначальников характерного жаргона низов американского общества и имел устоявшуюся репутацию остряка и прекрасного рассказчика. В ранней молодости Чак был перспективным боксером в легкой весовой категории, но в последующие годы превратился в завсегдатая баров и бродягу. Часами он мог сидеть на стуле напротив «Чэтэм-клуба» не шевелясь, пока толпы туристов с благоговением взирали на него.

Весьма вероятно, что большинство крылатых выражений, приписанных Чаку Коннорсу, если не вообще все они, зародились в головах Фрэнка Уарда О'Мэлли и Роя Л. Мак-Карделла, которые писали тогда для «Сан» и «Уорлд». Коннорс считался благодарным источником для сочинений; от него можно было ожидать чего угодно, и он всегда удосуживался прочесть газету и узнать из нее, что именно он делает и думает. Когда больше не о чем было написать, Чак Коннорс всегда оказывался под боком, и таким образом, будучи постоянно на виду, он вскоре стал известен на всю страну. Его словечки, или, по крайней мере, те, что приписывали ему О'Мэлли и Мак-Карделл, пробились на сцену и даже сегодня воспринимаются как жаргон Бауэри.

Наверное, единственный период, в который Чак Коннорс работал, пришелся на тот год, когда он ухаживал за девушкой, которая впоследствии стала его женой. Чак устроился кочегаром на один из небольших локомотивов, которые возили поезда надземки до того, как линии были электрифицированы, и оставался полезным гражданином, пока его жена не умерла. Затем он вернулся к своему прежнему состоянию, став достопримечательностью Чайнатауна. Жена научила его читать и писать, хотя не очень хорошо, и он восхищал всех в «Чэтэм-клубе» своей эрудицией, проговаривая алфавит в обратном порядке и демонстрируя знание таблицы умножения. Коннорс часто появлялся в различных театрах Бауэри, а однажды был заявлен в афишах в известном театре-варьете Оскара Хаммерстейна «Виктория» на Бродвее. Вскоре после смерти жены вербовщик с Уотер-стрит обманом заманил Чака в матросы, и тот против своей воли отправился в Англию кочегаром. Когда корабль пришел в порт, Коннорс тут же сбежал и провел две недели в Уайтчепеле, где его очаровали манеры и нравы уличных торговцев. Особенно ему приглянулась их одежда, и по возвращении в Нью-Йорк Чак заказал модному портному на Дивижн-стрит пару широких моряцких рейтуз и синий, в горох квадратно скроенный пиджак, украшенный двумя рядами очень больших перламутровых пуговиц. Он их носил с синей рубашкой и ярким шелковым матросским шарфом. Чак Коннорс пытался сделать шапку торговцев с перламутровыми пуговицами частью джентльменского гардероба Чайнатауна и Бауэри, но эта идея была принята без восторга, и вскоре он заменил ее на черное или коричневое дерби, которое было тогда в моде.

Поскольку его имя широко эксплуатировалось газетными репортерами и сам он таким образом приобрел известность, Чак организовал «Клуб Чака Коннорса» и по нескольку раз в год давал благотворительные вечера в «Таммани-Холл». Он приобрел политическое влияние в Чайнатауне и Бауэри, продавая голоса курильщиков опиума, и часто консультировался с такими выдающимися светилами «Таммани-Холл», как Большой и Маленький Тимы Сэлливаны. Оба этих государственных деятеля были почетными членами клуба, как и Ал Смит, губернатор Нью-Йорка, Ричард Мэнсфилд, актер, Джон Л. Салливан, чемпион по боксу, Джонни Келли, игрок, Уолт Б. Мак-Дугл, мультипликатор, Джим Корбетт, Боб Фицсиммонс и многие другие. Много лет Чак Коннорс прожил в двухкомнатной квартире в доме № 6 по Довер-стрит около Ист-Ривер, в многоквартирном доме, который называли «квартирами Фокса», потому что построил его К. Фокс, владелец «Полицейской газеты». Чак никогда не платил за квартиру, и тот факт, что Фокс не предпринимал никаких попыток, чтобы выгнать его, привел к появлению слухов о том, что издатель пожизненно избавил его от квартирной платы. Но Чак редко бывал дома, разве что приходил иногда на ночь: он проводил все свое время в Чайнатауне, и почти в любое время дня и ночи его можно было найти в «Чэтэм-клубе».

Чак Коннорс умер в больнице на Гудзон-стрит в 1913 году, в возрасте 61 года. Врачи сказали, что у него была болезнь сердца, но на самом деле его убила потеря общественного внимания. Чак стал старым, болтливым и не представлял больше никакого интереса; он жаловался на ревматизм и теперь частенько не появлялся в своих любимых заведениях по нескольку дней. Репортеры, исчерпав его как источник интересных публикаций, забыли о нем, а без рекламы Чак Коннорс вскоре был забыт и всеми остальными. Последний гвоздь был забит в его крест, когда Фрэнк Салватор, итальянский чистильщик сапог, известный как Майк Даго, стал называть себя молодым Чаком Коннорсом и организовал «Общество молодого Чака Коннорса». Он приобрел политическое влияние, поскольку престиж настоящего Коннорса снизился, и, когда Даго возвестил, что проведет званый вечер в противовес мероприятию старого «Клуба Чака Коннорса», король курильщиков опиума выразил готовность отречься от престола или, по крайней мере, разделить свой трон с новичком.

Чак продержался после этого еще несколько лет, но болезнь сердца давала о себе знать. Когда он умер, его похоронили члены «Пресс-клуба» и тысячи других, кто знал его гораздо хуже тех 40 человек, что присутствовали на похоронах.

4.

Пока Чайнатаун приобретал дурную славу поля битвы тонгов и места сомнительных развлечений, Бауэри тем временем претерпевал одну из своих метаморфоз, стремительно опускаясь на дно порока и нищеты. От Астор-Плейс до Чэтэм-сквер концертные, танцевальные залы и театры, которые продолжали борьбу за превращение Бауэри в район развлечений, уступили место таким же низкопробным кабакам, как те, которые были в старом Бауэри и Четвертом округе времен крысиных боев Кита Бернса. Подобные же места процветали на Парк-роу к югу от Чэтэм-сквер до парка при городском управлении, на улицах, пересекающих Бауэри, и вдоль улиц Вишневого холма. Вероятно, ни один из американских городов не мог похвастаться наличием таких же притонов, как «У доктора», «Чума», «Адская дыра», «Дом с арфой», «Дом инвалидов» и «Козел Билли», которые находились на Парк-роу, или «Свалка», «Принцесса Кафи» и притон Джона Келли в Бауэри, или «Инферно» на Уорт-стрит, «Друг рабочего» на Мотт-стрит, «Юнион-Холл» на Элизабет-стрит, «Грузовой порт» на Эстер-стрит и «У мамаши Вудс» на Уотер-стрит. Заведениями чуть более высокого класса были «Спальный мешок» Чика Трикера и «Зал самоубийц» Мак-Гуирка, расположенные в Бауэри. Заведения Мак-Гуирка и мамаши Вудс были излюбленным местом проституток и воровок из прибрежных районов Бауэри, и Мак-Гуирк часто хвастался тем, что в его заведении свело счеты с жизнью больше женщин, чем в любом другом доме в мире.

Посетителями этих заведений были не только гангстеры, находящиеся в тяжелом финансовом положении, карманники, грабители и всевозможные мошенники; кабаки кишели попрошайками, нищими, кокаинистами и морфинистами и теми бездомными отбросами человечества, которых никогда не называли иначе как «бездельники из Бауэри». Виски, по сравнению с которым современный самогон – просто нектар, продавалось там по 5 центов за большой стакан, а для тех, чье горло не могло воспринимать необработанное зелье, имелась отвратительная смесь воды и жидкой камфоры, представлявшая собой еще более адское пойло, чем та смесь, которую когда-то продавал Джонни Камфин. Имелся еще «горячий пунш», составленный из виски, горячего рома, камфоры, бензина и остатков кокаина, продававшийся по 6 центов и гарантированно обеспечивавший приступ белой горячки. В некоторых притонах, например «У доктора», с каждой порцией выпивки выдавался купон; накопивший шесть купонов получал седьмую порцию бесплатно. В «Козле Билли» тому, кто приходил от 5 до 5.30 утра, за 5 центов продавались две порции выпивки. Иногда собиралась такая очередь воспользоваться подобным великодушием, что для поддержания порядка среди дерущихся пьяниц приходилось вызывать полицейских.

Многие из завсегдатаев притонов Бауэри и Парк-роу когда-то были состоятельными людьми. В 1910 году репортер «Нью-Йорк уорлд», проведя час в притоне «У доктора», встретил там за это время и бывшего богатого торговца из Балтимора, и отпрыска известной бостонской семьи, выпускника Гарварда, и человека по кличке Ученый, утверждавшего, что он окончил Йельский университет. Ученый не попрошайничал; он пользовался своей грамотностью и сочинял жалостливые обращения для профессиональных нищих за одну порцию выпивки или небольшую сумму денег. За две порции он писал стихотворение. Один из его шедевров, который с большим успехом использовали попрошайки, притворявшиеся слепыми, звучал так:

Помогите слепому, лишенному глаз, Дайте пенни, он будет молиться за вас; С каждым может случиться, не ровен час. Помогите слепому, лишенному глаз.

Бар «У доктора» любили также нищие, которые попрошайничали, притворяясь калеками, и хозяин притона Барли Бохан предусмотрительно выделил им отдельный стеллаж, где хранились костыли и трости, пока их владельцы тратили свой заработок на виски, ром и жидкую камфору. Одним из наиболее преуспевающих попрошаек был старый Том Фриззел, известный в Бауэри человек, к которому звание короля нищих перешло от Джима Фаррела, сошедшего с ума от пьянства и умершего в палате для алкоголиков в больнице Бельвью. Старый Том обычно сидел за столом, откуда видны были портреты 14 президентов США, висевшие над барной стойкой. Том говорил, что вид президентов всегда придавал ему смелости и благодаря этому в течение 20 лет он никогда не оставался без денег на кровать, то есть без монеты в 5 или 10 центов, на которые снимал себе койку на ночь.

Вдоль дальней стены бара «У доктора» стояло два длинных стола. Это была «гостиничная» часть заведения; спальные места на столах и под ними продавались за 5 центов. Но самый темный угол под столом всегда оставался за Джеком Демпси, древним попрошайкой, который отрабатывал за жилье мытьем стаканов и разбрасыванием опилок по полу. Демпси был, наверное, самым нищим в Бауэри. Он гордился тем, что у него нет нижнего белья и носков в течение пяти лет – это было в 1910 году – и что в течение восьми лет он ни разу не спал на кровати. У него было пристрастие к камфоре и кокаину, и, получая стакан виски, он всегда добавлял в него от восьми до пятнадцати капель жидкой камфоры, и, пока выпитое истощало его тело, он погружал себе в руку иглу шприца, заполненного кокаином. Демпси сидел на игле, что считалось аристократическим среди наркоманов. Ниже по рангу находились «нюхачи» – те, кто вдыхал наркотик через нос, и еще ниже – «мороженщики», которые жевали кристаллы кокаина, морфия или героина. «Мороженщики» получали более быстрый результат, но презирались за жадность; считалось, что они теряют много восхитительных предварительных ощущений.

«Свалка», расположенная в доме № 9 в Бауэри и управляемая Джимми Ли и Слимом Рейнолдсом, была любимым прибежищем нищих в течение многих лет, и именно там были разработаны многие из их планов. Гоут Хинч и Уайти Салливан, которые в конечном итоге искупили свои грехи на электрическом стуле, были среди известных клиентов «Свалки»; о первом говорят, что это он разработал технологию глотания смеси, которая временно делала его больным и вызывала сочувствие у людей на улицах. Иногда Гоут жевал зловонное мыло, что позволяло ему воспроизводить устрашающие симптомы, которые неизменно приносили ливень монет. Так же как и другие притоны, «Свалка» тоже предлагала жилье, но Рейнолдс и Ли были более изобретательны в размещении своих постояльцев. В пол в 7 футах от тыльной стены были ввинчены короткие железные подпорки, а к стене прикреплен железный каркас. От каркаса к подпоркам была натянута сеть из толстых канатов, и, когда бродяга терял сознание от наркотика, виски или камфоры, его просто бросали на сеть.

Частые полицейские рейды в течение нескольких лет, непосредственно предшествовавших Первой мировой войне, привели к постепенному исчезновению как большинства притонов Бауэри, так и самих нищих Бауэри. Конечно, еще остались в небольшом количестве и те и другие, но теперь выпивки за 5 центов здесь больше не купишь. Сейчас цены там не меньше 15 центов за кварту. Одним из последних нищих является Хоаки, утверждающий, что он выпускник Гейдельбергского университета, и с гордостью показывающий шрамы на лице, якобы полученные на дуэли в Германии. Зимой и летом Хоаки ходит в длинном тяжелом пальто, перетянутом струной под подбородком и перепоясанном толстым шнуром. Он дребезжит и позвякивает на ходу, потому что под пальто у него на поясе висят кастрюля, оловянная кружка, фляга с выпивкой, ложка, вилка, нож и всевозможные объедки, добытые им в основном среди мусора. С помощью всего этого Хоаки готовит себе еду под пристанью на Ист-Ривер, где его никто не видит.

Глава 15. ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА ГАНГСТЕРОВ.

1.

Когда Болван Луи внезапно положил конец земной карьере Кида Твиста посреди толпы зевак Кони-Айленда, три крупнейшие банды из тех, на которые распалась бывшая банда Монаха Истмена, возглавили Большой Джек Зелиг, Джек Сирокко и Чик Трикер. Но из них только Зелиг сохранил за собой славу бандитского вожака, поскольку Трикер и Сирокко в первую очередь были владельцами салунов, а руководство бандой всегда стояло для них на втором месте. Сирокко, вид которого внушал почти такой же ужас, как внешность Монаха Истмена, всегда ходил в клетчатой кепке, надвинутой на глаза, редко бывал бритым и держал процветающий кабак в Бауэри, ставший любимым местом гангстеров после того, как были закрыты некоторые заведения Чайнатауна. Салун Трикера на Парк-роу был закрыт по требованию «комитета четырнадцати» в 1910 году, но за год до того, как реформаторы покусились на его кабак, Трикер купил у Пижона Дэна кафе «Олень» на западе Двадцать восьмой улицы возле Бродвея, переименовал его в кафе «Мэриленд» и вскоре превратил в один из самых известных притонов в окрестностях. Гангстеры Трикера, всего около 30 головорезов, занимались кражами, торговлей наркотиками и избиениями – в общем, вели себя в соответствии с законами преступного мира. Трикер поддерживал связь с нижней частью Ист-Сайда, имея свой интерес в кабаке Джека Пиоджи, на Дойерс-стрит, что рядом с «кровавым углом». Через год или чуть позже Трикер стал владельцем «Гадючника», вонючего притона на Бауэри, 241.

Несчастья часто случались в кафе «Мэриленд» за те несколько лет, что оно просуществовало. В конце 1909 года там были убиты 3 человека в ссоре между бандитами Трикера из-за женщины, а примерно через год главарь банды сделал серьезную ошибку, посмеявшись над «гоферами». Возможно, Трикер недооценил силу и жестокость страшных хозяев Вест-Сайда или поверил тому, что «гоферы» заняты кровопролитной медждоусобицей; как бы то ни было, он не стал мешать одному из своих головорезов, когда тот забрел в «Адскую кухню», завоевал там впечатлительное сердце Гусыни Иды и с триумфом привел ее на Двадцать восьмую улицу, где она была официально признана королевой «Мэриленда». Гусыня Ида, известная красавица преступного мира, была предметом вожделения многих «гоферов», и ее предательство породило множество слухов. «Гоферы» возмущенно потребовали немедленно вернуть ее в «Адскую кухню», но она отказалась покидать своего нового любовника. Тогда они послали к Чику Трикеру эмиссара, угрожая забрать девушку силой. Трикер отказался вмешиваться в это дело, и представитель Вест-Сайда вернулся восвояси в крайнем раздражении. В «Адской кухне» тут же началась подготовка к войне. Но ближайшие несколько недель ничего не происходило, гангстеры Трикера, тоже основательно подготовившиеся к нападению, ослабили бдительность, и гарнизон «Мэриленда» значительно уменьшился. Однажды октябрьской ночью, когда выпал первый снег, четверо лучших бойцов «гоферов», один из которых в свое время пользовался благосклонностью Гусыни Иды, зашли в кафе, как обычные посетители. Они заказали пиво, а с полдюжины гангстеров Трикера нервно наблюдали за ними из-за столов, удивляясь подобной наглости; они до такой степени были шокированы, что даже не напали на дерзких незваных гостей. Молчание нарушила Гусыня Ида.

– Однако! – возмутилась она. – Ну вы и нахалы!

«Гоферы» не обращали на нее внимания. Они спокойно попивали пиво, и, когда кружки опустели, один из них сказал:

– Ну ладно, давай, что ли!

Они развернулись, и восемь револьверов вылетели из их карманов. Не успели ошеломленные бандиты Чика Трикера вытащить свои стволы, как град пуль обрушился на столы со стороны бара. Двое барменов, не являющихся людьми Трикера, сразу же упали на пол, а пятеро из шести гангстеров Трикера получили тяжелые ранения. Шестой, молодой Локинвар, который и увел Гусыню Иду из «Адской кухни», отбросил свое оружие и быстро заполз под широкие юбки своей возлюбленной. «Гоферы» не стали стрелять в него. Они спокойно стояли с револьверами в руках, ожидая действий от Гусыни Иды. И эта леди повела себя достойно, согласно лучшим традициям «Адской кухни». Она строго посмотрела на трусливого негодяя, который заполучил ее любовь и увел из логова «гоферов», и, презрительно пожав плечами, наклонилась и вытащила бандита из убежища.

– Эй, вы! – крикнула она. – Заберите его!

Она вытолкнула Локинвара на середину зала, и он, дрожа, так и стоял там на четвереньках. Потом одновременно выстрелили четыре револьвера, и четыре пули вошли в его тело. Затем вперед шагнул «гофер», который до этого был возлюбленным Гусыни Иды, и по гангстерскому обычаю завершил дело, выстрелив ему в голову. После этого «гоферы» спокойно вышли на улицу. А за ними на почтительном расстоянии шла Гусыня Ида, раскрасневшаяся от гордости, что в честь ее состоялась такая борьба. Впредь, однако, она никогда более не покидала «Адской кухни».

Настоящее имя Большого Джека Зелига было Уильям Альбертс. Он родился на Норфолк-стрит в 1882 году в уважаемой еврейской семье, а свою криминальную карьеру начал в возрасте 14 лет, убежав из дома и став одним из юных карманников Сумасшедшего Батча. Джек был способным учеником и поистине обладал воровским талантом; он так быстро преуспевал в этом деле, что уже через год с успехом работал самостоятельно, ловко воруя кошельки и драгоценности в толпе на Бауэри и Чэтэм-сквер. Это был стройный миловидный мальчик с худощавым лицом и огромными карими глазами, которые, казалось, готовы были наполниться слезами в любой момент; взгляд же его бывал таким испуганным, когда его арестовывали, что сердце обвинителя смягчалось, и заявление отзывалось. Одного человека, у которого Зелиг стянул кошелек, тот настолько разжалобил, что он купил ему новый костюм и еще дал денег. Невинная внешность Зелига помогала ему до поры до времени, но, когда ему было уже за 20, он стал долговязым и его уловки с полными слез глазами уже не проходили, он разработал другую схему, как обводить правосудие вокруг пальца. Когда его привлекали к суду, в зал заседаний робко входила хрупкая девушка и со слезами начинала причитать:

– О господин судья, во имя Господа Бога, не посылайте моего любимого мужа и отца моего ребенка в тюрьму! Умоляю вас!

Мало кто из судебных работников низшей инстанции оказывался достаточно твердым, чтобы устоять перед слезами и стенаниями девушки, и поэтому Зелига освобождали с предупреждениями; ему рекомендовалось быть примерным супругом и идти домой к жене и ребенку, которых у него конечно же не было. Но в конце концов Зелиг предстал перед секретарем Джоном Гоффом, который позже стал судьей Верховного суда и был исключительно уравновешенным юристом.

Гофф терпеливо выслушал девушку до конца, а затем вежливо приказал, чтобы ее вывели из помещения; в тот раз Джек Зелиг был приговорен к своему первому из многих тюремному заключению. Сыграв свою роль, девушка впоследствии пропала из вида, а для того, чтобы обеспечить себя необходимой защитой, Зелиг присоединился к банде Монаха Истмена. Вскоре он стал выдающейся фигурой преступного мира, получив широкую известность своим умелым обращением с револьвером и дубинкой. На тот момент, когда Истмен попал в тюрьму, по бандитской иерархии Зелига, наверное, можно было поставить наравне с Кидом Твистом и Ричи Фицпатриком. Зелиг сохранял лояльность по отношению к Твисту во время его войны с Фицпатриком за место главаря, а после смерти Твиста предложил Джеку Сирокко и Чику Трикеру поделить группировку на три банды и дать гангстерам самим выбирать себе вожака. Самые отпетые головорезы Истмена доверили свои судьбы Зелигу, и по мере возрастания его известности у него все прибавлялось последователей из числа тех амбициозных юношей, которые желали проявить свою доблесть в качестве воров и убийц. Самыми, пожалуй, известными из новоприбывших были Кровавый Гип, Левый Луи, Франк Даго и Белый Льюис, которым особую известность принесло убийство Розенталя. Их настоящими именами были Гарри Горовиц, Луи Розенберг, Франк Чирофици и Якоб Сидершнер. Товарищи Горовица называли его вначале Кровавый Гиб, но Гиб звучало несколько неудобно, и газетчики скоро поменяли его на Гип, и таким образом в историю гангстеров он вошел под именем Кровавый Гиб.

В свободное от заказов Джека Зелига и обирания пьяных в кабаках Бауэри время Кровавый Гип охранял дешевые танцы в Ист-Сайде, вскоре став одним из самых известных вышибал со времен Монаха Истмена. Он обладал необыкновенной силой и частенько хвастался, что может о колено сломать человеку позвоночник. Более того, несколько раз он проделал это перед свидетелями. Однажды, чтобы выиграть пари на 2 доллара, он схватил какого-то совершенно случайного человека и сломал ему позвоночник в трех местах. Мастерски научился Гип и стрелять из револьвера; к тому же он чрезвычайно точно бросал бомбы, что ему особенно нравилось. «Мне нравится слышать грохот», – объяснял Кровавый Гип. Организовал он и свое собственное дело – возглавил небольшую банду, состоящую из грабителей и карманников, орудовавших в верхней части города, где-то в районе Сто двадцать пятой улицы.

Белый Льюис был третьесортным боксером, но под опекой Большого Джека стал мастером дубинки и метким стрелком. Левый Луи промышлял воровством, но, тем не менее, всегда соглашался выполнить работу, требующую применить оружие. Франк Даго имел репутацию убийцы и презирал задания, не обещавшие кровопролития. Говорят, что еще до убийства Розенталя на его револьвере уже было шесть зарубок, а детектив Вал О'Фаррелл, широко известный в преступном мире как один из «трех мушкетеров» – остальными двумя были Кинстлер и Дугган, его партнеры, – называл его самым крутым в США. Франк Даго был сначала в банде Чика Трикера, но тот не смог удовлетворить его непокорный дух. Поэтому Даго перебежал к Зелигу. У него была девушка по имени Голландка Сэди, которая тоже была выдающимся бойцом – она носила мясницкий нож в муфте и частенько прибегала к нему, когда ее любовнику приходилось туго.

И вот, командуя этими талантливыми головорезами, Большой Джек Зелиг с успехом вел различные дела по части драк, убийств, стрельбы и бросания гранат. Разброс цен на услуги был у него очень широким, а иногда, если ему заказывали совсем простого человека и шансов на полицейское расследование было мало, он вообще пренебрегал оплатой и вознаграждал себя тем, что конфисковывал любые ценные вещи, которыми могла обладать жертва. Как-то раз один из членов банды Зелига поведал детективам расценки, установленные главарем, хотя они и могли быть немного увеличены в случае большой опасности при выполнении задания: полоснуть ножом по щеке – от 1 до 10 долларов, выстрелить в ногу – от 1 до 25, выстрелить в руку – от 5 до 25, бросить гранату – от 5 до 50, убить – от 10 до 100 долларов.

Но даже при столь низких ценах на убийства и увечья все равно бывали периоды затишья. Однажды вечером в 1911 году, когда у Зелига кончились деньги, а надо было произвести впечатление на свою новую любовницу, он вломился в какой-то бордель в Ист-Сайде и отобрал у хозяйки 8 долларов. Вопреки традициям она пожаловалась в полицию, и детектив, посланный, чтобы сделать Зелигу замечание и убедить его вести себя посдержаннее, обнаружил главаря банды в крайнем раздражении. Они поссорились, и Зелиг был арестован, а когда сержант в полицейском управлении нашел заряженный револьвер у него в кармане, то предъявил ему обвинение не только в ограблении, но и в незаконном хранении оружия. Столкнувшись с возможностью быть приговоренным к длительному тюремному заключению, Зелиг попросил Трикера и Сирокко навестить ограбленную им женщину, вернуть ей 8 долларов и запугать при этом, чтобы та не давала показаний против него. У Трикера и Сирокко ничего не получилось, зато Джимми Келли, владелец кабака в Бауэри и глава небольшой банды, преуспел в запугивании женщины. Когда состоялась очная ставка с Зелигом, она поклялась, что никогда его раньше не видела и он даже отдаленно не походит на человека, обокравшего ее. Обвинение в ограблении, таким образом, потерпело крах, а посредством политических связей гангстеры быстро добились снятия второй части обвинения. Через несколько дней Зелиг вышел на свободу, поклявшись отомстить Трикеру и Сирокко. Встретив Трикера на улице, он прижал его к двери и нацелил свой револьвер в его живот.

– Я еще разберусь, почему ты мне не помог, – заявил Зелиг.

Не прошло и двух часов, как он уже угрожал Сирокко, направив дуло револьвера прямо ему в нос.

– На этой неделе, – сказал Зелиг, – я рассчитаюсь и с тобой, и с Трикером.

Трикер и Сирокко поспешно стали принимать меры для своей защиты, решив, что было бы очень здорово, если бы Большой Джек Зелиг при таинственных обстоятельствах неожиданно ушел из жизни. Рано вечером 2 декабря 1911 года Джули Моррелл, головорез-одиночка с репутацией убийцы, зашел в салун на Четырнадцатой улице и разговорился с Цилиндром Айком, с виду простым карманником, а на самом деле шпионом Зелига и источником информации обо всем происходящем во вражеском лагере. Язык Моррелла был развязан выпивкой, и он сообщил по секрету Айку, что ему дали вознаграждение за убийство Большого Джека Зелига и что он планирует выполнить задачу этой же ночью. Убийца пообещал, что зрелище будет впечатляющим.

– Я так продырявлю этого жида, что он утонет! – бахвалился Моррелл.

В казино «Стувесант» на Второй авеню был в разгаре ежегодный бал; это важное благотворительное мероприятие было устроено за счет Джека Зелига, и все его гангстеры были там, одетые в вечерние костюмы и со своими дамами под руку. Туда же поспешил и Цилиндр Айк, чтобы известить Зелига о том, что Джули Моррелл охотится на него. Зелиг сидел около двери, приветствуя входящих, но, как только Цилиндр передал ему информацию, пересел за столик напротив танцплощадки, откуда был хорошо виден вход. В час ночи появился Джули Моррелл, но он так много выпил для храбрости, что, когда ввалился в казино, уже едва держался на ногах, а его револьвер свободно болтался в руке. Тем не менее, он прошел на танцплощадку и стал вглядываться вокруг себя.

– Где Большой Джек Зелиг? – крикнул он. – Я разделаюсь с этим здоровенным жидом!

Все танцующие бросились врассыпную. Тут же потух свет. Раздался выстрел, и, когда прибыла полиция, Джули Моррелл лежал на полу с пулей в сердце. Зелиг исчез, и его не могли найти около двух недель, пока детективы не выманили его на какой-то угол в Ист-Сайде, написав письмо от имени его любовницы. Зелига арестовали, но сразу же и освободили. На его стволе стало одной зарубкой больше – по крайней мере, в глазах преступного сообщества убийцей Моррелла был именно он, – и снова Джек взялся за Трикера и Сирокко. Несколько раз за следующую неделю он посылал отряды своих гангстеров на территорию, которая считалась вотчиной Сирокко, и они громили там салуны и игорные дома. Налеты совершались и на ресторанчики Трикера; Трикер, в свою очередь, вместе с Сирокко платил ему тем же, вторгаясь в район Большого Джека. Где бы гангстеры Зелига ни встречали противника, всегда происходила драка, и уже через две недели полдюжины человек были подстрелены или избиты. Один из гангстеров Сирокко был убит в драке в нижней части Бауэри, а поскольку никаких немедленных карательных экспедиций не последовало, люди Зелига обнаглели и с бесстрашием прокладывали себе дорогу к кабаку Пиоджи на Дойерс-стрит, в самой глубине вражеской территории.

Чик Трикер в ту ночь пришел в нижнюю часть города по каким-то своим делам; когда он сидел у Пиоджи, на него набросилось с полдюжины вооруженных людей Зелига. Они разрядили в него свои револьверы, но настолько спешили и целились так плохо, что никто не пострадал. Прибывшее подкрепление заставило людей Зелига отступить, несмотря на то что работа не была выполнена до конца, были всего лишь разбиты окна и немного покорежен бар. На следующее утро полицейские арестовали Зелига и полдюжины его гангстеров, но их быстро отпустили с помощью поручителей, которых обеспечили политики. Однако не успел Джек Зелиг выйти из здания уголовного суда, как какой-то человек бросился к нему через улицу и трижды выстрелил в него. Зелиг упал, пуля попала ему за ухо. Детективам удалось схватить стрелявшего – это был Чарли Торти, член банды Сирокко. Завязалась отчаянная драка, товарищи Торти пытались спасти его, но полицейские обращались с дубинками очень умело и отстояли своего пленника.

Но даже это не остановило войну. Следующим вечером, когда Зелиг лежал в больнице, находясь на грани жизни и смерти, шестеро его головорезов подъехали к салуну Чика Трикера в Бауэри и обстреляли Чика, когда он подошел к двери. Трикер лег на живот и разрядил два револьвера в быстро отъехавшую машину. Он не пострадал, но Майку Фагину, постоянному посетителю салуна, прострелили ногу, а все двери и стеклянные окна заведения были разбиты вдребезги. Трикер и Сирокко немедленно мобилизовали свои банды, и бои продолжались всю ночь; постоянная стрельба из револьверов и вопли сражающихся гангстеров перепугали весь Ист-Сайд. Четверо гангстеров Зелига обстреляли ночью человека Сирокко в дверях кабака в Бауэри, а два часа спустя дюжина вооруженных людей с той и другой стороны столкнулись на пересечении Девятой улицы и Второй авеню. В перестрелке несколько человек были серьезно ранены. Всего до рассвета произошло девять стычек с применением огнестрельного оружия и несколько десятков потасовок с применением ножей и дубинок. Рано утром полицейское управление, напуганное размахом конфликта, послало детективов во все известные гангстерские кабаки, и теперь каждого человека, который заходил туда, обыскивали на предмет обнаружения оружия; некоторых гангстеров увозили в участок. Сам Чик Трикер тоже был взят под стражу, но почти сразу же его отпустили. Несмотря на эти меры, война продолжалась еще примерно неделю и прекратилась только тогда, когда полицейские арестовали 19 головорезов и конфисковали множество револьверов, кинжалов, кастетов, стилетов и другого оружия. Столь непривычная активность испугала главарей банд, и они в целях самосохранения прекратили свою междоусобицу.

2.

За несколько лет до начала войны с бандами Джека Сирокко и Чика Трикера Большой Джек Зелиг стал широко использовать старый источник дохода банд, что позже имело крайне серьезные последствия; это привело его к низвержению и явилось важным фактором в ликвидации банд вообще. Зелиг продолжал грабить второсортные игорные дома, которые находились в нижней части Ист-Сайда, поскольку хозяева этих заведений считалась париями преступного мира и имели мало связей в полиции и коридорах власти. Но кроме того, с владельцами более престижных заведений он заключил союз и выделил боевиков для защиты их интересов. Защита эта заключалась в том, что головорезы Зелига избивали владельцев конкурирующих заведений, взрывали их здания, доносили на них окружному прокурору, а также запугивали их клиентов постоянными налетами. Хотя его штаб и находился в нижней части Манхэттена, из-за появления нового поля деятельности Зелигу приходилось проводить много времени в районе Таймс-сквер, поскольку центром игорного бизнеса стали «ревущие Сороковые» – улицы, расположенные к северу от бывшего Тендерлойна. От Сороковой до Пятидесятой улицы и от Пятой до Восьмой авеню не было почти ни одной улицы, которая не могла бы похвастаться, как минимум, полудюжиной первоклассных игорных домов.

Этот район был также центром театральной и ночной жизни, там находилось множество заведений различной степени респектабельности. Ресторан Джека, известный своим ирландским беконом и официантами, которые выметали слишком беспокойных клиентов с минимальными затратами сил и движений и максимальной эффективностью, был открыт круглосуточно на углу Шестой авеню и Сорок третьей улицы; это место было также любимым прибежищем писателей и журналистов, которые еще собирались у Джоэла, в кафе на западе Сорок второй улицы, где готовили «чили кон карне», мексиканское блюдо из тушеного говяжьего фарша с острым соусом и фасолью. Прославленный ресторан и кабаре Ректора находились на пересечении Бродвея и Сорок второй улицы, а кварталом южнее, с другой стороны Бродвея, располагалось заведение Шанли, где по вечерам можно было встретить знаменитого Бэта Мастерсона в те времена, когда они с Диким Биллом Хикоком были собутыльниками и вместе охотились на людей. Гостиница-бар Никера Бокера со знаменитой картиной Максфилда Париша «Капуста старого короля», висевшей над светящимися окнами, находилась на пересечении Бродвея и Сорок второй улицы. Кафе «Консидин» облюбовали гонщики и боксеры. Именно тут за шампанским, которого выпивалось немало, заключались контракты на важнейшие соревнования. В кафе «Опера», которое находилось ниже «Консидин», безуспешно боролись за соблюдение правила о том, что все посетители должны приходить в вечерних костюмах; а еще южнее, на пересечении Тридцать девятой и Тринадцатой улиц, «Бустанобис», «Нормандия» и кафе «Максим» хранили традиции «Круга Сатаны».

В это время, до декабря 1913 года, еще существовал «Сенной рынок», но от его былого великолепия оставались лишь воспоминания, а рядом, на Седьмой авеню, находился похожий кабак под названием «Немецкая деревня». В 1920 – 1930-х годах в районе «Сенного рынка», где-то около Шестой и Седьмой авеню, оставалось еще много притонов и публичных домов. Некоторые из этих заведений были вполне современны: имели кассовые аппараты, а девушки здесь получали медные жетоны, которые обналичивали в конце каждой недели.

На Бродвее, между Сорок второй и Сорок третьей улицами, находилось кафе «Редпат», в котором бармены готовили удивительные коктейли. Гостиница-бар «Астор» на Сорок четвертой улице (теперь, увы, там аптека и магазин, где продают одежду) славилась своим фирменным коктейлем, представлявшим собой смесь виноградного сока и шведского рома, а на Рождество – огромными чашами с гоголь-моголем, который готовили Том и Джерри. Одним из лучших ресторанов в городе был ресторан Черчилля на пересечении Бродвея и Сорок второй улицы, там было отличное шоу-кабаре; его владелец, капитан Джим Черчилль, был известной личностью в городе. На пересечении Седьмой авеню и Пятидесятой улицы, в трех кварталах к северо-востоку от ресторана Черчилля, находился «Сад», излюбленное место школьников и приезжих, так как там показывали самое зажигательное шоу в городе. Десятки кабаре, кафе, ресторанов и баров располагались по всему Бродвею, и везде были смех, музыка, жизнь и огни, в то время как сегодня там царит однообразие ларьков с апельсиновым соком, забегаловок и безвкусных кинотеатров.

Среди самых широкоизвестных и шикарных игорных домов на Бродвее числились заведения Честного Джона Келли, Вильяма Бустида, Сэма Эмери, Дэвида Дженсона, Динки Дэвиса и Джона Дали; а на другом конце города, за Пятой авеню, в восточной части Сорок второй улицы, в доме № 5, находилось заведение Ричарда Канфилда. Канфилд приобрел и кабак в Саратога-Спрингс, открытый Джоном Моррисеем в 1867 году, и добавил к нему ресторан, итальянские сады и картинную галерею, самой знаменитой картиной в которой был портрет самого Канфилда, написанный его другом Джеймсом Мак-Нейлом Вистлером. Игорный дом Канфилда на Сорок четвертой улице был одним из самых популярных в Соединенных Штатах; на него не покушались до осени 1902 года, до тех пор, пока, как полагают люди, один из членов семьи Вандербилд за одну ночь не проиграл там 100 тысяч долларов. Естественно, поднялся шум, а несколько дней спустя, 1 декабря 1902 года, в казино провел облаву Уильям Траверс, окружной прокурор, который начал войну против игорных домов, в результате чего многие из них были закрыты. Год после этого казино Канфилда не работало, но в конце 1904 года оно снова открылось на короткое время, а затем Канфилду в суде было предъявлено обвинение в том, что он обычный мошенник. Его признали виновным. Заплатив штраф в тысячу долларов, он отошел от дел, закрыв также и ресторан в Саратоге. Еще десять лет после этого игорный дом использовался в своем прежнем качестве, но Канфилд уже не имел к этому никакого отношения. Умер он в 1914 году, в метро. По оценкам налогового департамента, он оставил состояние в 841 485 долларов.

Честный Джон Келли приобрел свое прозвище в 1888 году, когда, будучи судьей на бейсбольном матче, отказался принять взятку в размере тысячи долларов, за которые он должен был судить в пользу команды из Бостона в игре с командой из Провиденса. Он приехал в Нью-Йорк в конце 1890-х и открыл свой игорный дом, постепенно распространив свой бизнес и на другие части города. Самым известным из его кабаков было здание из бурого песчаника в западной части Сорок второй улицы. Оно все еще представляет интерес для туристов, которые считают его достопримечательностью города. На протяжении всей своей карьеры Келли отличался тем, что находился в плохих отношениях с полицией и часто хвастался, что из-за своего отказа платить за защиту постоянно вынужден был покупать запасные окна и двери взамен сломанных негодующими полицейскими. Самый разрушительный набег на игорный дом Келли произошел в 1912 году, когда отряд полицейских, вооруженных топорами, пожарными баграми и монтировками, разгромил все двери, окна и мебель. Келли после этого закрыл заведение на Сорок второй улице и открыл клуб «Вендом» на западе этой же улицы, сохранив, однако, свое право владения и предыдущим домом, и полиция всегда подозревала, что он продолжал использовать его в качестве игорного. С 1918-го по 1922 год, пока Ричард Е. Энрайт был комиссаром полиции, вооруженный полицейский круглосуточно дежурил перед зданием. Келли в конечном счете продал его какой-то республиканской политической организации. В последние годы жизни он имел бизнес на Палм-Бич, в штате Флорида, но без особого успеха. Умер Келли 28 марта 1926 года, в возрасте 70 лет.

До сих пор не существует доказательств, что клиентами Большого Джека Зелига были Канфилд Келли и Бастид, хотя полиция и получала доклады о том, что Монах Истмен получал заказы от Канфилда и что Зелигу платили значительную сумму денег, чтобы его боевики не подходили к казино Честного Джона. Главная часть игорных доходов Зелига шла из второсортных заведений, таких, которыми управляли, например, Лысый Джек Роуз, Харри Валлон, Бридж Веббер, Сэм Шепс и Герман, он же Бинси, Розенталь. Все они были так или иначе связаны с делом Бекера – Розенталя. Связь с этим делом Розенталя была наиболее очевидной: его убили.

В поисках подходящей работы для гангстера, такой, как взрывы, налеты, стрельба и избиения, Большой Джек Зелиг обрел себе конкурента в лице не кого иного, как Пола Келли, который переехал из Гарлема примерно в 1910 году и открыл на Седьмой авеню «Новоанглийское общество» и «Драматический клуб». Там размещался штаб остатков его банды, и в последующие два года его люди стали значительными фигурами в театральном квартале, и полиция считала их ответственными за многие драки и перестрелки. Детективы часто совершали облавы в заведении Келли по приказам окружного прокурора и других честных чиновников департамента полиции, но у них никогда не было достаточно доказательств, чтобы закрыть его. Келли, казалось, всегда знал о готовящемся визите и неизменно встречал детективов у парадной двери или на улице, а затем церемонно провожал их в дом. Но они никогда там не находили ничего предосудительного, кроме разве что дюжины головорезов, которые мирно играли в шашки или в домино.

У Германа Розенталя всегда были неприятности – то с полицией, то с конкурентами. Впервые он появился в преступном мире в качестве букмекера на ипподроме, а в 1910 году открыл игорный дом рядом с заведением Кулоффа на Лонг-Айленде. Но вскоре туда нагрянула полиция, так как Кулофф обладал большим влиянием и возмутился попытками Розенталя перехватить его клиентуру. После этого Розенталь перенес бизнес в клуб «Геспер» на Второй авеню и сразу же оказался в контрах с Бриджи Уэббером и Сэмом Полом, которые с успехом вели дела в «Сан-Суси мюзик-холл» на Третьей авеню, около Тринадцатой улицы. Положение дел ухудшилось, когда двое гангстеров Большого Джека Зелига поймали Уэббера и сильно избили его; с тех пор на протяжении нескольких лет практически каждый полицейский, политик и воротила игорного бизнеса в городе имел что-то против Розенталя. Он открыл заведение в западной части Сто шестнадцатой улицы, но оно вскоре было закрыто полицией; затем завел более утонченный бизнес на Сорок пятой улице около Бродвея; туда частенько наведывалась полиция, и дважды игорный дом взрывали. Но, согласно свидетельским показаниям Джека Роуза на суде по делу Бекера – Розенталя, последний в конечном счете заключил мир с полицией, согласившись, чтобы лейтенант Чарльз Бекер стал его партнером. В течение нескольких месяцев Розенталь процветал, но в марте 1912 года он вызвал недовольство со стороны Бекера, отказавшись заплатить 500 долларов за защиту его агента по печати и рекламе, которого обвиняли в убийстве человека во время облавы в одном игорном доме.

Лейтенант Бекер отплатил Розенталю тем, что устроил 15 апреля облаву в его казино. Розенталь публично пригрозил ему раскрыть окружному прокурору всю систему рэкета, разработанную лейтенантом. Тогда враги Розенталя решили убрать его с дороги, поскольку то, что он собирался сделать, угрожало самому существованию игорного бизнеса и оставило бы без доходов и его владельцев, и полицейских. В июне 1912 года они обратились к Большому Джеку Зелигу, который тогда находился под арестом в Томбсе; на их встрече было решено, что Зелиг в обмен на свою свободу отправит вооруженных людей убить Розенталя, а также удостоверится, что задание выполнено должным образом. Ему было предоставлено 2 тысячи долларов, чтобы заплатить за работу Кровавому Гипу, Левому Луи, Франку Даго и Белому Льюису. Через несколько дней убийцы встретились в кафе «Сад» на Седьмой авеню, где собирались убить Розенталя, когда тот обедал вместе со своей женой, но их нервы не выдержали, и они ушли без единого выстрела.

13 июля Розенталь дал интервью, опубликованное на следующее утро в «Уорлд», в котором признавался, что Бекер был его партнером и получал 20 процентов от его доходов игорного дома на Сорок пятой улице. Эти разоблачения стали сенсацией, и окружной прокурор Чарльз Уитмен сразу же вызвал Розенталя в уголовный суд. Бизнесмен согласился рассказать обо всем в подробностях и 15 июля 1915 года несколько часов беседовал с окружным прокурором. Примерно в полночь он зашел поужинать в кафе в гостинице «Метрополь» на западе Сорок третьей улицы, к востоку от Бродвея; через два часа в кафе зашел человек и сказал, что его хотят видеть. Не успел Розенталь ступить на тротуар, как четверо вооруженных людей, которые поджидали его в автомобиле, открыли огонь. Убийцам удалось бежать, но все они были схвачены в течение недели, а 29 июля был арестован лейтенант Бекер. Кровавый Гип, Франк Даго, Левый Луи и Белый Льюис предстали перед судом в начале осени. Ожидалось, что Большой Джек Зелиг будет одним из главных свидетелей на суде, так как он признался верховному судье в том, что направил убийц в распоряжение Бекера и Лысого Джека Роуза. Но 5 октября 1912 года, за день до того, как Зелиг должен был выступить в суде, Фил Дэвидсон застрелил его в трамвае на Тринадцатой улице.

Но и без свидетельских показаний Зелига четыре бандита были осуждены, а 13 апреля 1914 года казнены на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. Лейтенант Бекер был также признан виновным в убийстве первой степени и подал прошение о помиловании Чарльзу Уитмену, который был к тому времени избран губернатором. Тот отказался смягчить наказание, и 30 июля 1915 года Бекер был казнен на электрическом стуле. Его друзья настаивали на том, что Бекера подставили, а когда тело готовили к похоронам, жена лейтенанта прикрепила на крышку гроба серебряную пластинку с надписью:

«ЧАРЛЬЗ БЕКЕР. Убит 30 июля 1915 года. ГУБЕРНАТОРОМ УИТМЕНОМ».

Эту пластинку не убирали до тех пор, пока инспектор полиции Джозеф Форот не заявил миссис Бекер, что против нее будет возбуждено уголовное дело по обвинению в клевете.

Глава 16. КОНЕЦ ГАНГСТЕРОВ.

1.

В конце 1910 года полиция ликвидировала несколько банд, которые действовали настолько дерзко, что даже политики побоялись на этот раз защищать их – так велико было негодование общественности. Когда дым от боевых действий рассеялся, около десяти самых известных личностей преступного мира оказались за решеткой. В их числе были Ньюбург Галагер и Марта Бренан из банды «гоферов»; Вилли Джонс из «банды» «Дома Газа»; Аль Рони из «банды Четырнадцатой улицы» и Джо Хикман, объявивший себя главарем остатков «банды Пяти Точек» Пола Келли, а также, как мы уже упоминали, Кид Дроппер, Испанец Джонни и Биток Эллисон. Полиция полагала, что Испанец и Дроппер стали вместе править этой группировкой, когда Пол Келли переехал в верхнюю часть города, но позже оказалось, что они возглавляли разные банды. Тем не менее, несмотря на это, они оставались добрыми приятелями, пока между ними не встала женщина.

Пока Галагер и Бренан не были отправлены в Синг-Синг, в «Адской кухне» постоянно устраивались драки и перестрелки, и полиция рвалась расправиться с беспощадными «гоферами». Арест главарей деморализовал гангстеров, а уже через несколько месяцев организованная против них кампания закончилась их разгоном, хотя и не полным уничтожением. Много лет «гоферы», а до них – предыдущие банды с «Адской кухни» грабили грузовые вагоны и склады Центральной железной дороги Нью-Йорка, которая идет вдоль Двенадцатой авеню. Отчаявшись разрешить эту ситуацию доступными в рамках закона средствами, железная дорога организовала особое полицейское подразделение, у которого не было никаких других обязанностей, кроме как остановить мародерство «гоферов». В подразделение входили бывшие полицейские, которые когда-то пострадали от рук гангстеров и теперь были рады представившейся возможности отомстить. Политики не чинили им препятствий, и полицейские с энтузиазмом вошли в Вест-Сайд и прогнали «гоферов» дубинками через всю «Адскую кухню». А когда бандиты открыли огонь, то были биты их же собственным оружием – охранники стреляли лучше и быстрее. Многие бандиты были ранены, некоторых отправили в тюрьму, и вряд ли хоть один из «гоферов» остался невредим. Всего за несколько месяцев новое охранное подразделение очистило «Адскую кухню» при помощи палок и дубинок; после этой заварушки «гоферы» боялись железной дороги как чумы.

В результате «гоферы» разделились на три группы, две из которых возглавили Бак О'Брайен и Оуэн Мадден, широко известный в преступном мире как Убийца Оуни. Третья, самая малочисленная, группа назвалась «салливаны» и присягнула своему лидеру, в честь которого и была названа. Но Салливан был слаб и мало чего добился, поэтому, когда пришло время делить царство «гоферов», его не приняли в расчет. Бак О'Брайен стал контролировать территорию от Сорок второй улицы на север до Пятьдесят девятой улицы и от Девятой авеню до Гудзона и сохранял свое господство, несмотря на периодические нападки со стороны «шайки из Парлор» с шестидесятых улиц, которая пыталась сдвинуть О'Брайена ниже Пятидесятой улицы. Убийца Оуни занял территорию, пролегающую ниже Сорок второй улицы и простиравшуюся на юг вплоть до границ территорий «гудзонских чистильщиков» и «маргиналов», возглавляемых Таннером Смитом. Мадден был в дружеских отношениях со Смитом, поэтому с практической точки зрения их группировки являлись одной. Но он был заклятым врагом «чистильщиков», с которыми его банда часто вступала в кровавые бои.

Мадден был изысканным, стройным и элегантным мужчиной с очаровательной улыбкой херувима и коварством и жестокостью дьявола. Он родился в Англии, но в возрасте 11 лет поехал в Соединенные Штаты и уже в 17 получил прозвище Убийца Оуни. Всего лишь год спустя он принял на себя командование одной из групп «гоферов»; а едва исполнилось ему 23 года, как он был обвинен в пяти убийствах и посажен за решетку. Оуни отлично стрелял из револьвера и мастерски работал кистенем, дубинкой и медными кастетами, не говоря уже о свинцовой трубе, завернутой в газету, которая являлась любимым оружием головореза. Полиция считала его типичным гангстером своего времени – коварным, жестоким, смелым и ленивым. До того как попасть в тюрьму, он не работал ни одного дня и часто хвалился, что никогда и не будет. Однажды, когда детектив из главного управления по просьбе одного журналиста спросил бандита, как тот проводил свое время, Убийца Оуни любезно записал, как он провел четыре дня из своей жизни, – естественно, тщательно избегая сведений, которые можно было бы использовать против него:

«Четверг – в обед пошел на танцы. Вечером пошел на танцы, а затем в кабаре. Отвез пару девочек по домам. Пошел в ресторан и оставался там до семи утра пятницы. Пятница – провел день с Фредой Хомер. Смотрел на голубей. Вечером встретился в салуне с друзьями и остался с ними до пяти утра. Суббота – спал целый день. После обеда пошел в Бронкс на танцы, а вечером – на танцы в Парк-авеню. Воскресенье – спал до трех часов. Пошел на танцы в обед, а затем вечером – на другие танцы в то же место. После этого пошел в кабаре и оставался там почти всю ночь».

Вскоре после распада «гоферов» полиция обвинила Маддена в том, что тот убил одного итальянца только для того, чтобы отметить свое восхождение на трон, но несколько важных свидетелей предпочли исчезнуть, и у полиции не набралось достаточных улик, чтобы передать дело в суд. Год спустя Уильям Хеншо, служащий, был убит в трамвае на Девятой авеню после того, как поссорился с Мадденом из-за девушки; и перед тем, как скончаться в больнице Нью-Йорка, он прохрипел, что его застрелил Убийца Оуни. Через десять дней три детектива засекли Маддена у дома со съемными квартирами в «Адской кухне». Полицейским удалось схватить его после небольшой погони по крышам домов на Десятой авеню. Но он не был приговорен, и снова из-за отсутствия свидетелей. И все же в течение нескольких месяцев бандит был очень осторожен, стараясь не давать полиции повода схватить себя, и поэтому временно воздерживался от драк с полицейскими, столь милых сердцу истинного «гофера». За время этого периода затишья Мадден и Таннер Смит организовали клуб «Винона», который должен был служить местом общих собраний, сняв комнаты в доме Дэнниса Дж. Китинга, честного кузнеца, не имевшего никакого представления о том, каким людям он сдал помещение. Вскоре гангстеры превратили клуб «Винона» в притон; они каждую ночь устраивали пирушки, и их дебоши и пьяные разборки не давали покоя всему району. Не прошло и недели со дня их переезда, как Китинг, который жил на первом этаже того же дома, поднялся к ним и сказал, что соседи жалуются и, если квартиранты не будут вести себя тише, он выселит их. Кузнец застал Убийцу Оуни и Таннера Смита в тот момент, когда они обсуждали свои дела за бутылочкой виски, в то время как полдюжины гангстеров из обеих банд слонялись по комнатам, слушая звуки фортепьяно, на котором играл один талантливый головорез.

– Вы тут потише, – сказал Китинг, – или я вышвырну вас из моего дома.

– Ты вышвырнешь меня из своего дома? – спросил Мадден, мягко улыбаясь. – Уважаемый, ты когда-нибудь слышал об Оуни Маддене? Да? Так вот, уважаемый, Оуни Мадден – это я!

Китинг уставился на знаменитого гангстера, затем повернулся и пошел восвояси. После этого случая он боялся говорить даже полиции о гангстерах и их делишках, потому что понимал: случись что-нибудь, и бандиты обвинят во всем его – а «гоферы» отличались быстротой и сообразительностью, когда дело касалось отмщения; как минимум, они подложили бы Китингу под дом бомбу. Но в конце концов владелец соседнего дома написал жалобу, и на расследование был послан патрульный Синдт. Поняв, с кем имеет дело, полицейский спешно ретировался и попросил помощи у начальника своего участка. К дому направились сержант О'Коннел с группой охраны, но шпионы Маддена успели предупредить о приходе полиции, и, прибыв на место, полицейские застали гангстеров за дверями, забаррикадированными мебелью. В ответ на требование полицейских впустить их прозвучали угрозы и ругательства, а когда сержант О'Коннел стал колотить в дверь своей дубинкой, из окна вылетела пуля и оцарапала голову стража порядка.

– Мы прострелим кишки любому копу, который попытается войти сюда! – крикнул Убийца Оуни.

Сержант О'Коннел отошел со своими людьми за угол, и двоим полицейским было приказано попытаться проникнуть в дом через черный ход, в то время как остальные перешли улицу на виду у гангстеров, наблюдавших за ними из окна. Сержант О'Коннел подошел к двери и начал перебранку с Мадденом и Смитом, а все бандиты сгрудились поблизости, чтобы послушать, как их главари ругаются с полицией. Окно с задней стороны дома осталось без присмотра, и двое полицейских забрались в дом. Мадден и его головорезы обнаружили их появление только тогда, когда те вломились в комнату и набросились на гангстеров со своими дубинками. Сбитые с толку неожиданным нападением, бандиты растерялись; тем временем сержант О'Коннел и его люди пронеслись через улицу, выбили дверь и вломились в здание. Пятнадцать минут спустя гангстеров в наручниках отнюдь не нежно выволокли на улицу и запихнули в патрульный фургон, который отвез их в участок. Но на следующее утро благосклонный судья прочел Убийце Оуни нотацию, и тот, с обещанием соблюдать порядок шесть месяцев, был отпущен под залог, который составлял 500 долларов, так как он был еще несовершеннолетним. Таннер Смит тоже получил символическое наказание и, как только его отпустили, отправился в городское управление, где добился аудиенции с мэром Уильямом Гейнором и показал ему синяки, полученные во время драки. Он пожаловался, что полиция безо всякой причины напала на него и его друзей, когда они играли в карты. Мэр публично сделал полицейским выговор, и в результате всего этого вышло распоряжение номер 7, которое запрещало полицейским использовать дубинку, если невозможно доказать, что это требовалось для защиты своей жизни. Это распоряжение не оставляло никаких шансов на оправдание полицейскому, если какой-нибудь гражданин, честный или не очень, пожалуется на избиение дубинкой. Ничто не могло бы более эффективно связать руки тех немногих полицейских, которые пытались избавить город от гангстеров; только два года спустя распоряжение было отменено, но за время своего действия оно отлично послужило гангстерам. Преступный мир немало повеселился, когда стало известно о решении мэра, а Таннер Смит какое-то время находился в центре всеобщего внимания и ходил с важным видом, принимая поздравления. Но через несколько месяцев его арестовали за ношение револьвера, а через год, когда его освободили, банды были уже поглощены своими делами. В конце 1914 года Таннер Смит объявил о том, что завязал, и занялся погрузкой и подрядами. Его дела шли хорошо, и жил он явно честно, но в начале 1919 года вернулся к своим старым привычкам и открыл клуб «Маргинал» над салуном, находившимся на Восьмой авеню, 129. Там он и был убит выстрелом в сердце несколько месяцев спустя. Таннер оставил имущества примерно на тысячу долларов.

2.

Главными помощниками Оуни Маддена были Эдди Эган, Билл Таммани и Чик Хайланд, никто из них не приобрел большой известности в преступном мире. Таммани был арестован и посажен в Синг-Синг на 15 лет, не успев продемонстрировать своей отваги. Чика Хайланда осудили на 4 года, а Эган пропал из вида после того, как его шеф был арестован. Источники дохода у Маддена были те же, что и у других бандитских главарей, хотя он, кажется, не соперничал с Большим Джеком Зелигом в игорном бизнесе. Оуни жил в основном воровством, грабежом, квартирными кражами, вымогательством и пожертвованиями со стороны нечистоплотных политиков. Он дюжинами наживал себе врагов, поскольку был амбициозным и властным. Его много раз пытались убить, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Это случилось вечером 6 ноября 1912 года, когда Мадден пошел на танцы, устроенные «Объединением Дэйва Хайсона» в танцевальном зале «Арбор», бывшем кабаке «Эльдорадо» на Пятьдесят второй улице, неподалеку от Седьмой авеню. «Объединение Дэйва Хайсона» было всего лишь прикрытием для того, чтобы обойти акцизные законы и воспользоваться положением, по которому продажа спиртного разрешалась в вечернее время на танцах, устраиваемых законной общественной организацией. Каждый из официантов учредил по организации, и они давали танцы по очереди всю зиму.

Веселье было в разгаре, когда в зал вошел Убийца Оуни и направился в середину танцплощадки, где встал, скрестив руки на груди и грозно глядя вокруг. Почти тотчас же музыка прекратилась, женщины начали пробираться к выходу, а мужчины – пятиться к углам, нащупывая оружие. Но Оуни великодушно махнул рукой.

– Давайте веселитесь! – крикнул он. – Я сегодня никого не собираюсь убивать! – Он кивнул Дэйву Хайсону и пожал его дрожащую руку. – Пусть они танцуют, Дэйв, – приказал он. – Я не хочу портить вашу вечеринку!

Затем Оуни вышел на балкон, где сел так, чтобы все видеть. Какое-то время он сидел один, попивая виски и наслаждаясь робкими взглядами женщин и завистливыми взглядами менее известных гангстеров. Вскоре после полуночи на балкон поднялась женщина и села за его столик. Она была прелестна и очаровательно щебетала, явно преклоняясь перед ним, как перед героем. Гангстер так заинтересовался ею и настолько расслабился, что не обратил внимания на мужчин, которые незаметно поднялись наверх один за другим. В конце концов женщина спустилась вниз, и Убийца Оуни лениво посмотрел вниз, на танцплощадку, затем окинул взглядом балкон: с трех сторон его окружали враги, 11 мужчин, которые пристально смотрели на Маддена холодными глазами. Он понял, что они собираются убить его и пристрелят сразу же, едва его рука сделает хоть малейшее движение к карману. Тем не менее, он медленно поднялся на ноги и встретил их лицом к лицу. Убийца Оуни не был трусом.

– Да ладно, ребята! – крикнул он. – Вы никого не пристрелите! Вы хоть кого-нибудь когда-нибудь убивали?

Один из мужчин выругался. Напряжение спало. Револьверы выстрелили, и Убийца Оуни упал, а пока он лежал на полу без сознания, 11 мужчин спокойно спускались по лестнице на улицу; и никто не попытался остановить их. Через некоторое время полицейские протолкались сквозь толпу и отправили гангстера в больницу. Позже детектив спросил его, кто в него стрелял.

– Ничего страшного, – ответил Мадден. – Ребята их найдут. Никого, кроме меня, не касается, кто прислал этих тунеядцев.

Хирурги вытащили из тела гангстера с полдюжины пуль, и через некоторое время он выздоровел. Не прошло и недели после покушения, как трое нападавших были убиты.

Пока раны Маддена заживали, в «Адской кухне» неожиданно появился Малыш Патси, член старой банды «гоферов», проводивший большую часть своего времени на Бродвее и прославившийся в преступном мире тем, что без каких-либо причин избил полицейского. Патси попытался получить власть над бандой, усердно распространяя слух о том, что Мадден изувечен навсегда. Малыш Патси был не просто амбициозен, он еще и таил обиду из-за своей девушки Фреды Хомер, которая прогнала его, заявив, что собирается выйти за Убийцу Оуни замуж или, по крайней мере, жить с ним (а это в преступном мире считалось тем же самым). Малыш Патси нашел несколько последователей среди недовольных членов банды, но не успел он сделать ничего существенного для продвижения своих планов, как Мадден, выйдя из больницы, принял срочные меры для подавления бунта. Только он вернулся в «Адскую кухню», как Малыша Патси чуть ли не до смерти избили свинцовой трубой; в ответ тот с безрассудной смелостью избил нескольких приспешников Маддена. А Томми Романелло, одного из друзей Убийцы Оуни, не только избил, но еще и пырнул ножом и добил выстрелом. Причиной тому была манера Романелло дразнить Патси тем, что Мадден увел у него подругу.

Малыш становился все несносней, и Мадден решил покончить с ним. По «Адской кухне» пошла молва, что Патси – доносчик и осведомитель, и один за другим его сторонники снова переметнулись к Убийце Оуни. И вот тогда пришло время прямых действий. Мадден посовещался с двумя своими лучшими стрелками, Артом Бедлером и Джонни Мак-Ардлом, и приказал им сделать так, чтобы Малыш Патси умолк навсегда. Фреде Хомер было поручено переговорить с Маргарет Эвердин, подругой многих «гоферов», и разработать план того, как заманить Патси в ловушку. В общем, вечером 28 ноября 1914 года Маргарет Эвердин позвонила Малышу и начала ему говорить, что Фреда чахнет по его любви и мечтает помириться с ним.

– Бедная девочка сильно жалеет о том, как она себя вела с тобой, Патси, – говорила Маргарет. – Она очень хочет видеть тебя. Она придет к нам с Вилли, и ты сможешь поговорить с ней.

Была назначена встреча, и незадолго до наступления полуночи Малыш Патси вошел в салун на углу Восьмой авеню и Сорок первой улицы. Он был слишком занят своими мыслями о Фреде Хомер, чтобы заметить троих мужчин, затаившихся в тени на другой стороне улицы, или обратить внимание на то, что еще двое вошли в салун через три минуты после него. Патси торопливо прошел мимо барной стойки прямо в заднюю комнату, где увидел Маргарет Эвердин за столом вместе со своим любовником Моряком Вилли. Фреды Хомер там не было.

– Где Фреда? – подозрительно спросил Патси.

– Она вышла на минутку, – ответила Маргарет Эвердин. – Сейчас придет. Присаживайся, Патси.

Через несколько минут в комнату заглянул бармен и сказал, что какой-то мужчина хочет видеть Малыша Патси. Тот вышел в бар, но не заметил никого из знакомых.

– Кто хотел меня видеть? – спросил он.

– Я, – произнес чей-то голос.

Малыш Патси повернулся лицом к говорящему и встретил пулю, которая попала ему прямо в легкие. Он покачнулся; следующие два выстрела прошили его навылет, и Патси упал на пол. С трудом поднявшись на ноги, он потянулся за револьвером, но сил, чтобы вытащить его из кармана, гангстеру уже не хватило. Шатаясь как пьяный, с лицом белым, как покрывавший тротуар снег, Малыш Патси вышел из салуна и упал замертво на улице.

Оуни Мадден был арестован два или три дня спустя, поскольку на суде Фреда Хомер и Маргарет Эвердин дали против него показания. Мадден, громко кричавший, что его подставили, отправился в Синг-Синг на 20 лет, Джонни Мак-Ардла приговорили к 13 годам лишения свободы, а Арта Бедлера – к 18. В управлении полиции вздохнули с облегчением и вычеркнули имя Убийцы Оуни из списка самых опасных гангстеров. Но в январе 1923 года, не отбыв даже минимального срока (десять лет), Мадден освободился и устроился работать в компанию такси. В компании утверждали, что наняли его для защиты своих водителей от нечестных конкурентов. Другими словами – для устранения конкурентов. Но эта работа продлилась всего несколько месяцев, поскольку вскоре бандитского главаря и еще пятерых гангстеров арестовали в графстве Вестчестер, когда они ехали в грузовике, забитом краденым спиртным стоимостью в 25 тысяч долларов. Полиция обвинила Маддена в угоне машины, но на суде эти обвинения были с него сняты, поскольку он заявил, что просто попросил подвезти его и не знал, что находится в грузовике. С тех пор Мадден исчез из вида, говорят, что он служил «крышей» нескольким ночным клубам в Гарлеме и Манхэттене.

3.

Пока Большой Джек Зелиг водил своих гангстеров на войну против Чика Трикера и Джека Сирокко, а Оуни Мадден сплачивал старых «гоферов» в одну солидную организацию, зависть других нью-йоркских группировок росла с каждым днем, и все благодаря тому, с какой симпатией полиция и власть относились к деятельности Зелига и других главарей банд, существовавших в то время. Это чрезвычайно ободряло и подстрекало амбициозных молодых головорезов Нью-Йорка. В начале 1911 года в прибрежных районах Ист-Ривер, в бывшем Четвертом округе, появилась банда Джона Торрио, терроризировавшая эту местность около пяти лет, после чего Торрио по кличке Ужасный перебазировался на Запад и вскоре стал заметной фигурой преступного мира Чикаго. Группировки, руководимые Джо Бакером и Джо Морелло, вели жестокую борьбу за превосходство в верхней части Ист-Сайда; пять человек было убито во время драки на Сто четырнадцатой улице и Третьей авеню 17 апреля 1912 года, и в конечном счете они просто перестреляли друг друга. «Красные перцы» и «угольные кучи» продолжали свои ночные разборки на востоке Сто второй улицы, неподалеку от Второй и Третьей авеню, а в это время «перламутровые пуговицы», давние враги «гудзонских чистильщиков», перешли в конце 1910 года в верхнюю часть города и установили контроль на территории, охватывающей западную часть Сотой улицы от Бродвея до Центрального парка. «Салонная шайка», до сих пор являвшаяся вассальной группировкой «гоферов», покинула «Адскую кухню» после того, как начало действовать специальное подразделение Центральной железной дороги Нью-Йорка, и стала контролировать район Центрального парка возле Шестьдесят шестой улицы, где находилось много дешевых многоквартирных домов.

В конце 1911 года в городе стала действовать «гаражная банда». В банду входили в основном молодые хулиганы, которые раньше бездельничали по докам Ист-Ривер, дрались, воровали и грабили пьяных. Но, объединившись в банду, они стали настоящими разбойниками, поэтому территория «гаражной банды», простиравшаяся где-то от Девяностой до Сотой улицы и от Третьей авеню до Ист-Ривер, стала такой же опасной, как и «Адская кухня». Первым сигналом для полиции, что хулиганы этого района создали организованную группировку, послужил плакат, который неожиданно появился на фонарном столбе возле старых гаражей на перекрестке Второй авеню с Девяносто седьмой улицей. Плакат гласил:

«ОБЪЯВЛЕНИЕ! Копам вход воспрещен! С этого момента ни один полицейский. Не должен входить в этот квартал. Приказ гаражной банды».

Вскоре несколько патрульных, рискнувших зайти на запретную территорию, были порезаны ножами или избиты кистенями и дубинками, и с тех пор они патрулировали район только вчетвером или впятером. После того как распоряжение мэра Гейнора номер 7 было объявлено недействительным, специальный полицейский отряд часто стал посещать территорию «гаражных» и безжалостно избивать их, но окончательно банда была разгромлена только тогда, когда ее главарей отправили на электрический стул. Этими мучениками были Большой Билл Лингли и Фредди Муфельдт, известный под именем Парень. Считалось, что Лингли является одним из создателей «гаражной банды». Он был хорошо известным головорезом и взломщиком и обычно носил с собой два револьвера, дубинку и кистень, которые с большим умением использовал, не разбирая, полицейский это или беззащитный гражданин.

Фредди Муфельдт происходил из хорошей семьи, а в школе отличался выдающимися способностями. Его мать питала надежду, что когда-нибудь он станет священником. Но к 20 годам Фредди почувствовал отвращение к работе и начал шататься по пристаням, восхищаясь Большим Биллом Лингли, которому старались подражать все окрестные мальчишки. Большой Билл счел молодого Муфельдта весьма способным и взял парня под свое крыло. Сколотив банду, они начали череду удачных набегов на салуны от Четырнадцатой улицы к северу до Бронкса. Но в конце концов один торговец спиртным из Бронкса, прямо напротив реки Гарлем, дал им отпор, защищая свою кассу, и тогда Большой Билл с Фредди Муфельдтом убили его. Оба сполна ответили за убийство, и гангстерская карьера Фредди закончилась, не успел ему исполниться 21 год.

Южнее территории «гаражной банды», в окрестностях Пятьдесят девятой улицы, под Кенсборо-Бридж над Ист-Ривер собирались гангстеры из банды «обманщиков с моста». На Четырнадцатой улице и на реке, вплоть до Третьей авеню, шли постоянные драки между «туннельной бандой», «бандой Терри Рейли» и «забияками Конкорана», а «банда Дома Газа» по-прежнему орудовала на Восемнадцатой улице до Четвертой авеню, хоть и не так преуспевая, как в дни Монаха Истмена и Пола Келли. Эта банда исчезла из поля зрения в начале 1914 года, когда их главарь Томми Лич был убит в жестокой схватке с «бандой кудрявого Джимми». Чуть дальше к югу действовали «плотники», малочисленные, но довольно кровожадные. Нижняя часть города кишела бандами различной значительности. Среди них были «собачки», «соседские сыновья», «крысы с пристани», «ваятели», «чокнутые» и «лягушачье гнездо». Члены последней орудовали и в верхней части города, занимаясь торговлей женщинами. В конце 1913 года, после того как трех самых главных их головорезов приговорили в сумме к более чем 42 годам тюремного заключения, банда распалась. Главарями других местных банд были Бенни Фейн, Джо Гризер, он же Джозеф Розенсвейг, Билли Лустих, Пинчи Пол, Малыш Роди, Панк Медлен, не имеющий никакого отношения к Убийце Оуни, Пиклес Лейдон, Брадобрей Ральф, чье настоящее имя было Ральф Даниэлло, Ниггер Йоске, урожденный Джозеф Топлински, Джон Левински и Чарльз Витовски, по прозвищу Калека Чарли.

К северу от Бэттери существовало бесчисленное количество мелких банд, которые работали на рынке продуктов и домашней птицы. Гангстеры обнаружили, что между бизнесменами в этой сфере деятельности существует конкуренция, и решили, что им это очень на руку. Самым примечательным деянием этих головорезов было убийство в 1914 году Барнета Баффа, торговца курами. Предполагалось, что эта работа стоила заказчикам 4200 долларов, которые были поделены между несколькими главарями банд, в то время как человек, который, собственно, и произвел смертельный выстрел, получил всего лишь 50 долларов. Полиция всегда считала, что к смерти Баффа были причастны его конкуренты, поскольку нередко случалось, что предприниматели нанимали гангстеров, чтобы уничтожить бизнес противника, даже если для этого нужно было того убить.

Ниггер Йоске, Калека Чарли и Джонни Левински специализировались на воровстве и отравлении лошадей и к концу 1913 года стали практически монополистами в этом роде деятельности. В связи с этим они работали в согласии друг с другом на протяжении нескольких лет, иногда давая друг другу в долг своих людей, чтобы помочь выполнить особенно щекотливые задания. Ниггер Йоске обслуживал продуктовые рынки, грузовые перевозки и прокатные конюшни, Левински – сферу продажи мороженого, а Калека Чарли получал заказы от соперничающих продавцов и производителей сельтерской и содовой воды. Оплата заказов варьировалась в зависимости от масштабов и опасности задания, но обычно они были настолько высоки, насколько торговцы могли себе это позволить. Гангстер, который раскрыл в итоге полиции методы бандитов, назвал средние расценки:

Выстрел смертельный – 500 долларов, Выстрел несмертельный – 100, Отравление табуна – 50, Отравление одной лошади – 35, Кража одной лошади вместе с упряжью – 25 долларов.

Пункты про выстрелы, как объяснил гангстер, относились, естественно, к людям. Однако эти цены были чрезвычайно высоки; главари многих группировок из Ист-Сайда были готовы совершить убийство всего за 20 долларов, в то время как бандиты из нижней части Нью-Йорка гарантировали аккуратную работу без всяких последствий за сумму всего лишь от 2 до 10 долларов, в зависимости от социального положения жертвы и их собственного финансового состояния к моменту получения заказа.

К концу второй половины 1913 года, почти год спустя после того, как Большой Джек Зелиг получил по заслугам, в Нью-Йорке существовало самое большое количество банд за всю историю города. Их количество и запутанная структура союзов когда-то сбивали с толку, теперь же от тех сотен банд остались одни воспоминания; сверкнув один раз в поле зрения полицейских и репортеров, они затем испарялись, словно кометы, оставляя за собой хвост из крови и взяток. Но не следует думать, что количество гангстеров было больше, чем в период царствования Монаха Истмена, ведь эти банды были малочисленней. Времена, когда главарь мог поставить под свое знамя от пяти сотен до тысячи приверженцев, прошли с распадом таких банд, как «истмены», «гоферы» и «банда Пяти Точек». Теперь мало кто из главарей мог бы повести за собой больше 30 или 40 головорезов. В результате и территория, которую до того контролировала и грабила только одна банда, теперь стала достоянием бесчисленных маленьких шаек, которые постоянно выясняли отношения, зачастую заходили за пределы своих владений, грабили и убивали, как только представлялась возможность поживиться. Более того, их организация стала более гибкой, ушла в прошлое преданность главарю шайки, которая являлась отличительной особенностью банд старых времен. Не было ничего странного и необычного в том, чтобы присягнуть в верности трем или четырем главарям одновременно, выполняя при этом различные виды услуг для каждого из них. Кроме того, в городе появилось большое количество бандитов-одиночек, которых наняли для выполнения отдельного заказа на убийство или избиение. Число гангстеров такого типа продолжало расти прямо пропорционально искоренению коррупции во властных структурах и повышению эффективности использования полицейских дубинок в ходе борьбы с организованной преступностью.

4.

Банды, действовавшие по всей западной части Манхэттена после смерти Большого Джека Зелига, выполняли любую работу, которую требовали от них клиенты, но возможностей для обогащения у них было намного меньше, чем в старые времена. В результате разоблачений Германа Розенталя стали закрывать игорные дома, а оставшимся пришлось действовать при минимальной поддержке полиции; в глазах общества гангстеры превратились в такую проблему, что политики больше не смели нанимать их для своих целей, как прежде. Поэтому гангстерам пришлось искать новые источники дохода, и нашли они их в области промышленности, где шла постоянная борьба, особенно в швейной и смежных с ней отраслях. В конце 1911 года профсоюзы взяли за обыкновение нанимать бандитов, которые должны были убивать и избивать штрейкбрехеров, запугивать неорганизованных рабочих; в это же время работодатели нанимали других гангстеров, чтобы те громили пикеты профсоюзов и разгоняли собрания. Штрейкбрехерами сами головорезы становились редко, так как физический труд им был отвратителен, но они охраняли тех рабочих, которых набирали из толп поденщиков, осаждавших биржи труда на Бауэри и Шестой авеню. Со временем образовался отдельный класс людей, которые отказывались выполнять какую-либо другую работу, разъезжая из города в город и получая высокое жалованье, нанимаясь в штрейкбрехеры. В большинстве своем подкупом и охраной штрейкбрехеров занимались частные детективные агентства.

Избиения и стрельба за несколько месяцев были признаны неизбежными спутниками решения проблем в промышленности в Ист-Сайде, так что большая часть профсоюзной работы легла на плечи банд, возглавляемых Сонным Бенни, Джо Гризером, Малышом Роди, Пинчи Полом и Билли Лустихом, а работодатели тем временем были вынуждены довольствоваться услугами менее эффективных группировок. Главари банд числились в платежных ведомостях местных профсоюзов и получали от 25 до 50 долларов в неделю. Кроме этого, на каждого гангстера, которому было дано задание избить штрейкбрехеров или запугать упрямых рабочих, платили сверх еженедельной оплаты еще по 10 долларов в день, из которых два с половиной доллара шли главарю, а оставшиеся семь с половиной долларов – головорезу. Профсоюзные лидеры обязывались также оплачивать все штрафы, оказывать поручительство, нанимать юристов и принимать все возможные меры по защите гангстеров, используя все связи в полиции и структурах власти. Сонный Бенни принял дополнительные меры предосторожности, наняв адвоката, и тот составлял договоры без какого-либо упоминания о характере работы, но не забыв включить в контракт пункт о том, что зарплата будет начисляться гангстеру и в том случае, если он попадет в тюрьму.

Преступную карьеру Сонный Бенни начал в возрасте 10 лет, воруя посылки из курьерских поездов. Он обирал пьяных, затем подался в карманники и в конце концов стал чуть ли не самым удачливым бандитским главарем своего времени, хотя, может быть, и недостойным носить мантию Монаха Истмена. Сонный Бенни не был наркоманом, но заболевание лимфатических желез и носоглотки, которым он страдал с детства, придавало ему печальный и сонный вид, от которого и пошло его прозвище. В качестве руководителя он был значительно лучше своих современников, так как заблаговременно позаботился о том, чтобы заручиться верностью дюжины более мелких банд, среди которых были «щенки», остатки «гудзонских чистильщиков», несколько «гоферов», которые забрели в Ист-Сайд после того, как подразделение железнодорожной полиции Нью-Йорка прошлось по «Адской кухне», и банды под руководством Порки Флахерти и Аби Фишера. Сонный Бенни разделил остров Манхэттен на участки и каждый участок отдал одной из своих вассальных банд, которая работала на благо того, кто первым обращался к его услугам, хотя в основном бандиты выполняли заказы профсоюзов. Сонный Бенни же вполне мог руководить избиениями и резней, защищая интересы профсоюзов в одном районе и выступая против них в другом. В течение трех лет не было практически ни одной забастовки в Нью-Йорке, в которой не участвовали бы гангстеры. В это время годовой доход Бенни составлял от 15 до 20 тысяч долларов. Его все так боялись, что группа работодателей однажды предложила ему 15 тысяч долларов, лишь бы он сохранял нейтралитет во время надвигающейся забастовки. Но Сонный Бенни с негодованием отказал им со словами, что его сердце принадлежит рабочему человеку и его гангстеры будет находиться в распоряжении профсоюзных лидеров. Свои методы он описал в признании окружному прокурору, попав в конечном счете под суд, таким образом:

«Моей первой работой было пойти в магазинчик и побить там каких-то рабочих. Мои работодатели дали по 10 долларов каждому, кого я задействую, и 100 долларов мне лично. Я набрал где-то человек 15, а позже, встретив своего работодателя, сказал ему, что не буду ничего делать за те деньги, которые он предлагал, так как нанял больше человек, чем планировалось, и заявил, что примусь за нее только в том случае, если он заплатит больше денег. В конечном счете он согласился заплатить 600 долларов. Я собрал своих людей, разделил их на группы, каждая из которых была вооружена кусками газовой трубы и дубинками, на этот раз без пистолетов, и, когда рабочие шли с работы, мои люди напали на них и стали избивать. В то время, когда это происходило, меня не было на месте. Я сказал своим людям, что делать, и был неподалеку, но сам в избиении не участвовал. После этого я встретился с человеком, с которым была заключена договоренность, и спросил, что он думает о сделанной работе. Он сказал, что все было отлично, и заплатил мне 600 долларов наличными. С того раза пошел слух, что я берусь за подобные дела, и люди стали приходить ко мне и просить меня выполнять всякие заказы, так я стал заниматься этим. Некоторые из заданий выполнялись мной лично. Мне говорили, что есть определенный человек, которого надо избить, приводили меня туда, где я мог взглянуть на него, затем я ждал случая проследовать за ним и в подходящий момент избивал, а затем получал деньги. Однажды там, где мы выполняли заказ, оказались какие-то девочки, которые засвистели в полицейский свисток, и не успели мы убраться, как полиция схватила нас. Я получил 30 дней лишения свободы, а трое других парней – по 15 дней каждый. Все время, пока я отбывал свой срок, мне продолжали начислять поденную плату в 15 долларов, как мне и платили в то время за работу, хотя получил я эти деньги несколько позже. После этого я выполнил некоторое количество заказов, получая только свою регулярную плату, которая к тому времени уже составляла 25 долларов в неделю. Я получал эти деньги и не запрашивал дополнительно за выполняемую работу. Потом я вернулся к практике оплачиваемых заказов. Однажды я получил 350 долларов за один заказ, и это помимо тех 25 долларов, которые получал еженедельно. В тот раз я задействовал 30 человек, и много рабочих было покалечено. В январе 1914 года меня судили и признали виновным в применении насилия. Меня приговорили к 5 годам лишения свободы, но впоследствии обвинение было снято, и я вышел на свободу. Все время, пока я находился в тюрьме штата, деньги мне продолжали начислять, и я выполнил еще несколько заказов. Некоторые из них были спокойной работой, вообще без применения оружия, надо было только запугать людей угрозами, а для некоторых требовалась жестокость».

Привлеченные почти постоянной возможностью демонстрировать свои умения, некоторые из самых безжалостных головорезов-одиночек стали работать с Сонным Бенни; пополнялись его ряды и перебежчиками из банд конкурентов. Даже Джо Гризер потерял многих своих лучших людей, но он предусмотрительно предотвратил свое низвержение, объединившись с Сонным Бенни и признав впоследствии его верховодство, продолжая, однако, при этом управлять своей шайкой как независимой группировкой. Таким образом, с помощью этого союза Сонный Бенни и Джо Гризер практически полностью контролировали ситуацию, поэтому чиновники профсоюзов, от которых поступали заказы, пренебрегали Малышом Роди, Пинчи Полом и Билли Лустихом, так же как и десятком других незначительных бандитских вожаков. В отчаянии мелкие банды объединились и в конце 1913 года объявили войну Сонному Бенни и Джо Гризеру, начав ее с перестрелки на улицах Гранд и Форсит. Но эти гангстеры были еще и плохими стрелками, так что никто не пострадал, хотя в ходе беспорядочной стрельбы было разбито несколько окон в магазинах и возникла паника на оживленных улицах. Одним из главных подстрекателей войны и постоянным интриганом против власти Сонного Бенни и Джо Гризера был человек, известный как Джубак, который вскоре стал настолько несносным, что Ниггер Бенни Снайдер, местный головорез Джо Гризера, был отправлен заткнуть ему глотку. Ниггер Бенни с ножом напал на Джубака на углу Райвингтон– и Норфолк-стрит, но ему удалось лишь дважды полоснуть своего врага перед тем, как его арестовали. Джубак громогласно объявил Ниггеру Бенни, что суд ему обеспечен и он сделает все возможное, чтобы отправить его в тюрьму, но тут к нему явился Джо Гризер с дюжиной головорезов. Гангстеры держали мятежника, а Гризер отрезал ему большой кусок нижней губы.

– Пусть это тебя научит, – сказал Джо, – меньше болтать.

Джубак не был в состоянии разговаривать в течение нескольких недель, и Джо Гризер так его запугал, что тот даже не думал о том, чтобы явиться в суд; что касается Ниггера Бенни, то его вскоре освободили. Впоследствии, когда Пола Пинчи нашли мертвым, Бенни обвинили в его убийстве, и, будучи зажатым в угол, он во всем признался окружному прокурору, свалив ответственность за убийство на Джо Гризера, который, по его словам, заплатил за работу 5 долларов. Бенни Ниггер получил 20 лет тюрьмы. Джо Гризер был признан виновным в убийстве, и в декабре 1915 года его приговорили к 10 годам лишения свободы.

Эта война, хоть и вполне обычная по меркам прежних лет, приблизила полный крах банд. В ноябре 1913 года соперничающие между собой головорезы столкнулись напротив фабрики головных уборов на Гринвич-стрит, где гангстеры Сонного Бенни собирались напасть на рабочих, отказывавшихся бастовать, а в декабре дракой были оживлены шестидневные велогонки на Мэдисон-сквер-Гарден. В тот раз был убит один из гангстеров – противников Сонного Бенни. А в начале января 1914 года около 30 бандитов собрались напротив «Арлингтон-Холл», где проходил в это время бал, проводившийся под патронажем «Ассоциации Ленни и Дайка», душой которой был Томми Дайк – управляющий кабаком Чика Трикера в Бауэри. Более получаса гангстеры вели перестрелку друг с другом из подъездов; никто из гангстеров ранен не был, зато пуля попала в Фредерика Страуса, одного из служащих суда, который шел мимо на деловую встречу. Страус был уважаемым гражданином и обладал большими связями, поэтому его убийство вызвало такой шум, что мэр Джон Пуррой Митчелл, который совсем недавно вступил на должность после победы над кандидатом от «Таммани-Холл», приказал полицейскому уполномоченному Дугласу Мак-Кею подавить банды любой ценой. Было тут же отменено распоряжение мэра Гейнора, запрещавшее использование полицейской дубинки, и новый мэр заверил, что полицейских не привлекут к ответственности, если они посчитают нужным применить дубинки.

Уполномоченный Мак-Кей сразу же временно отстранил от дел капитана полиции, на чьей территории случилось побоище, и в течение 24 часов полицейские, взяв в подкрепление большую группу детективов под командованием заместителя уполномоченного Джорджа Доферти, арестовали более сотни головорезов. Многие впоследствии были отправлены в тюрьму. Артур Вудс, секретарь мэра, в апреле сменил Мак-Кея и продолжил войну против гангстеров с еще большей силой. Тем временем прокурор округа Чарльз Перкинс начал расследование роли профсоюзов в деятельности банд. Чиновники Объединенного еврейского профсоюза стали добывать средства на свою защиту, взимая со своих 60 тысяч членов по 7 центов в неделю, а когда следствие нашло новые весомые улики, эта сумма была увеличена до 40 центов. В конце 1914 года Сонный Бенни был арестован, а в мае следующего года, терпеливо прождав, когда друзья из властных структур или из профсоюзов вытащат его на свободу, он убедился, что им решили пожертвовать. И тогда Бенни заключил с окружным прокурором сделку: в обмен на условное наказание он приготовил исповедь, в которой детально изложил все свои связи и действия в течение почти пяти лет. На основании этой информации 11 гангстерам и 23 работникам профсоюза были предъявлены обвинения, но никто из них так и не попал в тюрьму: в июне 1917 года окружной прокурор Эдвард Сван, сменивший Перкинса, проинформировал суд об отсутствии достаточных улик для предъявления обвинений, и те были сняты. Шесть месяцев спустя после своих признаний Сонный Бенни был снова арестован и предан суду по обвинению в убийстве Фредерика Страуса, но присяжные не признали его виновным, и в мае 1917 года суд снял свои обвинения. Но из-за постоянных проблем с полицией власть Сонного Бенни над Ист-Сайдом пошатнулась, и он больше не смог обрести свою прежнюю силу, потому что его люди разбежались кто куда, а профсоюзы отказались иметь с ним что-либо общее.

За первый год своей работы Артур Вудс сделал все возможное, чтобы посадить за решетку более 200 самых известных гангстеров города; те же, против которых нельзя было представить неопровержимые доказательства, были жестоко избиты полицейскими и взяты под строгое наблюдение. К концу 1916 года полиция завершила разгром «гудзонских чистильщиков», а заодно и всех других банд, которые орудовали по всему острову Манхэттен от Бэттери до Спайтен-Дайвил.

По мере того как банды распадались, гангстеры либо начинали вести честный образ жизни, либо становились обычными преступниками и действовали небольшими группами. Очень немногие продолжали искать работу у профсоюзов, тем более что профсоюзные лидеры сами были сильно напуганы действиями полиции и решимостью мэра Митчелла положить конец массовой бойне, стрельбе и резне, которые беспокоили город вот уже много лет; поэтому профсоюзы нашли другие пути решения своих проблем. Но организованных банд в Нью-Йорке уже не было до конца 1917 года, когда Испанец Джонни и Кид Дроппер вышли на свободу из Синг-Синг и сразу же вернулись в Ист-Сайд. Они попытались воскресить свою былую славу, возобновив вражду, которая началась еще в те времена, когда они оба были членами «банды Пяти Точек» Пола Келли. Каждый из них смог набрать не больше 30 сторонников, они устроили несколько стычек, впрочем не причиняя никому особого вреда и не привлекая внимания полиции. В конце концов 29 июля 1919 года Испанец Джонни был убит напротив ресторана, находившегося в доме № 19 на Второй авеню. К нему сзади подошли трое и разрядили в него револьверы. Кида Дроппера быстро арестовали, но вскоре отпустили из-за недостаточности доказательств, хотя его вражда с Испанцем была всем известна. К тому же выяснилось, что у них имелся и повод для конфликта – они повели свои банды на противоположные стороны баррикад во время забастовки на швейной фабрике. Во времена Монаха Истмена и Пола Келли Кид Дроппер не входил в гангстерскую элиту, но со смертью Испанца Джонни он стал самой важной фигурой в преступном мире. Если раньше он не заботился о своем внешнем виде, был неопрятным, сильно сутулился, то теперь он расхаживал по Бродвею и всему Ист-Сайду в клетчатом костюме с поясом, носил узкие остроконечные туфли и рубашки и галстуки причудливой расцветки, а его пухлое лицо, приобретшее за время отсидки сероватый оттенок, было увенчано модной шляпой-дерби, по-щегольски закрывавшей один глаз. Летом он носил соломенную шляпу с очень узкими полями и яркой тесьмой. Гангстер дал всем понять, что он предпочитает, чтобы его звали Джеком, а свою банду назвал «крутые наездники Джека Дроппера».

Года три после выхода из тюрьмы Кид Дроппер с большим успехом орудовал на улицах Мэдисон, Монро и Рутгер, время от времени проводя грабительские вылазки в театральный район Бродвея и в другие места, и казалось, что он обладает исключительным иммунитетом. За это время полиция пыталась обвинить его в 20 убийствах, но ни разу не удавалось найти достаточных доказательств, чтобы предать его суду. Воодушевившись успехом Дроппера, который зарабатывал огромные деньги преступной деятельностью, из небытия воскрес Якоб Орген, он же Малыш Огги, бывший рядовым членом банды Сонного Бенни, и организовал небольшую «банду Малыша Огги». В это же время появилась и другая небольшая банда во главе с Соломоном Шапиро, который до того работал в одиночку. Банды «крутых наездников» и «малыша Огги» состояли из евреев, а люди Шапиро были итальянцами.

Малыш Огги и Соломон Шапиро объединились против Кида Дроппера в 1923 году во время забастовки работников прачечных. А в августе того же года бандиты устроили перестрелку на улице Эссекс, в ходе которой было убито двое ни в чем не повинных пешеходов, не успевших спрятаться в безопасном месте; из гангстеров же никто не пострадал. Через четыре дня Кид Дроппер и 15 его головорезов были арестованы на углу Бродвея и Сорок третьей улицы, но доказательств их причастности к убийствам не нашлось, и выдвинутые против них обвинения были сняты. После этого Кид Дроппер должен был предстать перед судом Вест-Сайда, где ему инкриминировали незаконное ношение оружия. В управлении получили информацию, что «крутые наездники» попытаются спасти своего главаря, и поэтому внутри и вокруг здания суда разместились полдюжины полицейских и детективов под командованием капитана Корнелиуса Вилемса, который ранее принимал активное участие в разгроме банд Ист-Сайда. Когда Кида Дроппера выводили из зала, его окружали полицейские, готовые к любым неожиданностям.

На улице между тем собралась огромная толпа, горящая желанием посмотреть на известного бандита. Кида Дроппера повели по узкому проходу в толпе к машине, стоящей на обочине. Детективы видели Малыша Огги, со злобой смотревшего на своего врага, но никто не увидел Луиса Кушнера, известного в преступных кругах под именем Луис Коэн, потому что тот затаился в подъезде многоквартирного дома на другой стороне улицы, с револьвером в руке ожидая подходящей возможности убить главаря «крутых наездников». Кушнер был одним из приспешников Малыша Огги, и до того ему поручали только самую грязную работу, однако он лелеял надежду стать убийцей и увидеть свое имя в газетах, где о нем писали бы как о великом гангстере и крутом парне. Более того, он питал злобу к Киду Дропперу еще и потому, что тот совсем недавно пытался его шантажировать, вымогая 500 долларов за нераспространение компрометирующей информации о том, как Луис избил штрейкбрехера. Поэтому Кушнер пришел к зданию суда не для того, чтобы посмотреть на Кида, а чтобы убить его – и ради мести, и ради славы. Когда Кид Дроппер и сопровождающие его полицейские дошли до машины, детектив Джес Джозеф открыл дверь и сел внутрь, за ним последовал бандитский главарь, а детектив Л а Батаглия и капитан Вилемс стояли перед дверью и давали указания водителю. Между тем Луис Кушнер прокрался через улицу и, оставаясь не замеченным полицией, укрылся за другой машиной, находящейся неподалеку, сквозь окна которой была видна голова Кида Дроппера. Со скоростью змеи бандит выскочил из своего укрытия, ткнул дуло револьвера в стекло машины и спустил курок. Пуля попала прямо в голову Кида Дроппера, и он замертво упал на грудь детектива Джозефа. Кушнер выстрелил снова, и шофер вскрикнул, прижав руку к уху. Еще два выстрела прогремели из револьвера Кушнера, когда капитан Вилемс бросился к нему, решив, что детектив Джозеф ранен. Кушнер изогнул руку и выстрелил снова, пуля пробила шляпу капитана. Но стоящие рядом детективы набросились на Кушнера и вырвали револьвер у него из рук. Он не оказывал дальнейшего сопротивления; бледный, с дико светящимися глазами, он оглядел стоявших кругом полицейских и выдохнул:

– Я все-таки добрался до него! – А затем добавил: – Сигарету бы...

Малыш Огги и один из его главных помощников, Сэмми Вейс, были немедленно арестованы, но вскоре их освободили, так как Кушнер стоял на том, что убийство Кида Дроппера совершил по собственному плану и Малыш Огги не давал ему никаких указаний. В скором времени молодого убийцу приговорили к сроку от 20 лет до пожизненного заключения в тюрьме Синг-Синг. Через несколько недель у Соломона Шапиро и Малыша Огги состоялся серьезный разговор с полицейскими. О чем они говорили, осталось неизвестным, но оба без замедлений оставили свой бизнес. Шапиро исчез из поля зрения, а Малышу Огги, как наиболее опасному из этой пары, приказали дважды в неделю отмечаться в полицейском участке на улице Клинтон. Малыш Огги, последний из главарей гангстеров, толстый, напыщенный, заядлый любитель красно-коричневых устриц, смиренно отчитывался перед полицейскими о том, как провел три дня, освежая свою память с помощью записей в тетради! Полиция освободила Малыша Огги от этой обременительной обязанности через два года, но детективы продолжали держать его под более или менее строгим надзором, и в течение нескольких лет в силу сложившихся обстоятельств он жил спокойно. Затем в конце 1925 года он стал заниматься бутлегерством на Бродвее, продавая спиртное магазинам, барам и ночным клубам. Бизнес у него шел успешно, и уже через год он говорил друзьям, что может выйти из дела. Но конкуренты, чьих клиентов Малыш Огги переманил, приговорили его к смерти, и 16 октября 1927 года Огги был убит напротив дома № 103 по Норфолк-стрит. Он болтал со своим телохранителем Легзом Даймондом, когда к ним подъехала машина. Огги повернулся на оклик, и один из сидящих в машине выстрелил гангстеру в голову. Его похоронили в большом вишнево-красном гробу, обрамленном белыми атласными лентами, а на крышке гроба мерцала серебряная дощечка с надписью:

«ЯКОБ ОРГЕН. Возраст 25 лет».

На самом деле ему было 33 года. Но восемь лет назад, когда он стал бандитским вожаком, отец Огги объявил, что его сын умер.

Примечания.

1.

Подробный отчет об этом мятеже, похожих восстаниях 1712 года и «докторском бунте» 1788-го можно найти в книге Хэдли «Очерки о великих восстаниях». «Докторский бунт» вырос из разграбления могил студентами-медиками. Большинство медиков были высланы из города, на несколько дней была вооружена милиция, а барон Стеубен и Джон Джар были ранены при попытке разогнать толпу. Это произошло еще до появления банд, и преступный мир не был связан с этими мятежами. (Примеч. авт.).

2.

9 метров. (Примеч. пер.).

3.

На рисунках того времени изображаются только три этажа, но писатели уверяют, что их было пять.

4.

На сленге того времени слово «кролик» означало «хулиган», а «мертвый кролик» – «большой хулиган», «крепкий парень».

5.

Штаб демократической партии в Нью-Йорке. (Примеч. пер.).

6.

Это несколько кварталов к северу от Бэттери. История этого названия такова: в колониальные времена у голландца по имени Коэн была возлюбленная Анти. Обвал был местом их свиданий, и местные жители прозвали его обвалом Коэна и Анти, отсюда и появилось Коэнти.

7.

Бушель – единица объема в странах с английской системой мер; размер сильно различается: в Великобритании б. равен 36,67 л, в США б. равен 35,24 л.

8.

Ныне – на углу Мэдисон-авеню и Сорок четвертой улицы.

9.

Дешево-дешево-дешево! (англ.).

10.

Стасс представлял собой разновидность фараона. Имелось несколько вариантов этой игры; в наиболее популярном использовалась колода с тринадцатью картами каждой масти, которые ранжировались от туза до короля. Сдающий перемешивал колоду и клал ее на стол. Игроки ставили свои пари на карты, которые, по их мнению, должны были выпасть, и колода переворачивалась целиком. Карта, находившаяся наверху, отходила сдающему, а все поставленные на нее деньги переходили в банк. Следующая карта принадлежала игроку, и банк платил ему. Каждая вторая карта принадлежала сдающему, так что игроки никак не могли выиграть больше 6 карт из 30. Прибыли банка были огромны. Игра получила известность в преступном мире как «еврейский фараон».

11.

Гофер – мешетчатая крыса.

12.

Дроппер – это мошенник, который ронял кошелек якобы с деньгами под ноги простаку, а затем делал вид, что нашел его. Вор предлагал жертве выкупить кошелек, притворяясь, что принял того за исконного хозяина денег. Киду Дропперу этот трюк в молодости особенно удавался, что и отразилось в его прозвище.

13.

Тонги – члены китайских мафиозных кланов (амер. слен.).