Банды Чикаго.

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Посвящается Свенду и Лиз.

Предисловие автора.

Ограниченный объем публикации не позволил включить в эту книгу более представительные материалы, касающиеся чикагской преступности в эпоху сухого закона. Читателям, которые захотят подробнее ознакомиться с деятельностью Джонни Торрио, Аль Капоне, Дайона О'Бэньона и других знаменитых бандитов, советую обратиться к таким работам, как «История преступности в Иллинойсе», 3-я часть (Джон Ландеско); «Дорога с односторонним движением» (Уолтер-Нобль Бернс); «Аль Капоне» (Фрэд Д. Пейсли) и «Королевское преступление» (Коллинсон Оуэн), выпущенные торговым домом «Инглишмэн».

Выражаю благодарность гражданам Чикаго за их многочисленные советы и помощь при сборе материалов для этой книги. Отдельно хочу поблагодарить Митчелла Доусона; Милдред Брудер – сотрудницу Чикагской публичной библиотеки; полковника Генри Барретта Чемберлена из Комитета по расследованию преступности города Чикаго; а также Л.И. Дики из города Эвенстон (шт. Иллинойс).

Введение.

Примечательно, что самые колоритные сцены жизни Чикаго и портреты его выдающихся горожан были написаны заезжими писателями и журналистами. Так, Элтон Синклер написал свой роман «Джунгли», проведя в Чикаго всего несколько недель. А результатом многомесячного пребывания в этом городе британской журналистки Бесси Пирс являлся сборник «Чикаго – взгляд со стороны», в котором она собрала около полусотни документальных свидетельств различных путешественников. За последующие полвека вышло еще множество работ, авторы которых пытались добросовестно разобраться, в чем же состоит уникальность и одновременно типичность этого американского мегаполиса. Даже Э.Д. Либлинг, чья книга «Чикаго: город номер два» все-таки отражала взгляды жителей Восточного побережья США. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что наиболее известная из всех книг о чикагской преступности, «Жемчужина прерий»[1], была написана и издана в Нью-Йорке. Книга Осбери отражает все типичные предубеждения, связанные с этой темой.

Г. Осбери родился в 1891 году в маленьком городишке Фармингтон (шт. Миссури). Полностью посвятив себя журналистике, он исколесил в качестве репортера всю Америку. Сменив десятки изданий и городов – от захолустного Квинси (шт. Иллинойс) до Атланты, столицы штата Джорджия, – в начале 1920-х годов он добрался до «Нью-Йорк трибюн». Как и многие его коллеги, он мечтал о карьере писателя, а потому и периодически посылал короткие заметки в различные журналы. Одна из этих статей и принесла Осбери мгновенную известность. В апрельском номере «Америкэн меркюри» был опубликован его очерк «Ночная бабочка» – сочувственное описание жизни единственной в его родном Фармингтоне проститутки. Там он нарисовал мрачную картину жизни падшей женщины, чьими услугами охотно пользовались местные лицемеры, изображавшие из себя твердых поборников морали. Символом полного нравственного разложения стал тот факт, что клиентов-протестантов она обычно удовлетворяла на католическом кладбище, а католиков – на протестантском.

Если гнев и возмущение обывателей Фармингтона нетрудно было предсказать заранее, то не менее жесткая реакция со стороны официальной Америки оказалась довольно неожиданной. Вслед за запретом местных властей на распространение журнала со статьей в самом Фармингтоне генеральный почтмейстер страны Гарри С. Нью распространил этот указ на всю территорию США. Когда Наблюдательно-попечительский совет Новой Англии потребовал от полиции прекратить продажу журнала, издатель «Меркюри» Генри Л. Менкен попытался обойти цензурные рогатки и, будучи общенациональным лидером борьбы с предрассудками, организовал публикацию статьи в другом периодическом издании, «Бостон коммон», но и этот номер был арестован. И хотя инцидент в конце концов разрешился, однако, чтобы добиться федерального предписания на отмену этого незаконного запрета, потребовались долгие недели судебных разбирательств.

Продолжая борьбу с цензурными нападками, Генри Менкен сделал Осбери одним из ведущих журналистов по вопросам нравственности американского общества. Очерк «Ночная бабочка» вошел отдельной главой в его первую книгу «Превыше методизма» (1926). Во второй своей книге «Святой методистов» (1927) Осбери подверг острой критике ханжескую нетерпимость, прочно укоренившуюся в американском обществе. Любопытно, что центральной фигурой памфлета стал один из давних предков самого автора, Фрэнсис Осбери, первый епископ Американской методистской церкви.

Эти две книги положили начало 16-томному циклу, который Герберт Осбери написал за последующую четверть века. И хотя в них освещались и такие темы, как поведение барменов после отмены сухого закона, а также история первого нефтяного бума, главным оставался поиск ответа на вопрос: каким образом общество, с самого начала провозгласившее своей целью пуританскую нравственность, допустило безудержный рост игорного бизнеса, проституции, нелегальной торговли спиртными напитками и других социальных преступлений. В двух произведениях этого цикла, «Бремя нации» (1929) и «Великая иллюзия» (1950), критикуется бессмысленная антиалкогольная кампания; а в «Карьере молокососа» (1938) представлена документальная история первых лет развития в США игорного бизнеса. Однако наибольшую известность Осбери завоевал своими работами по изучению преступного мира четырех крупных городов: Сан-Франциско («Варварский берег», 1933), Нью-Йорка («Банды Нью-Йорка», 1928), Нового Орлеана («Французский квартал», 1936) и Чикаго («Жемчужина прерий», 1940). В совокупности эти четыре тома представляют содержательный и яркий путеводитель по закоулкам американского городского «дна» начала XX века.

Последнюю из этих книг, «Жемчужина прерий», до сих пор читают и перечитывают по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, эти очерки являются наиболее представительным и правдивым описанием истории Чикаго. Когда Осбери опубликовал их в 1940 году, городское прошлое обычно изображалось с заведомым приукрашиванием и выпячиванием деятельности финансовых, коммерческих и промышленных магнатов. Вся историография строилась, начиная с торговли мехами до Великого пожара 1871 года и поочередного открытия крупных банков, как непрерывная линия экономического восхождения. Однако эти хвалебные хроники имели мало общего с суровой реальностью и не отражали таких жгучих вопросов, как сложные этнические взаимоотношения, борьба с нуждой и голодом, изменения в характере труда и особенно рост преступности. Первое академическое описание истории Чикаго, которое составила Бесси Луиза Пирс, появилось лишь в начале 1940-х годов; но даже эта работа затрагивала преимущественно экономические вопросы и лишь несколько страниц отводила истории городской преступности. Попытка взглянуть на Чикаго глазами обычных горожан и описать события, выпавшие из поля зрения авторов хвастливых панегириков, была предпринята в книге «Чикаго: история репутации», написанной двумя местными журналистами, Ллойдом Льюисом и Генри Джастином Смитом. Именно эти очерки и побудили Осбери дать более подробное, достоверное и занимательное описание теневой стороны жизни Чикаго в первое столетие его существования.

Помимо этого, в «Жемчужине прерий» даны выразительные зарисовки главных героев, надолго закрепивших за Чикаго славу столицы американской преступности. Пожалуй, ни один другой город США не потрудился так здорово над своим негативным имиджем. Население приграничных городов и поселков, возникших в 1830 – 1840-х годах – в разгар освоения Дикого Запада, – составляли преимущественно молодые мужчины, жизнь которых заполняли азартные игры, проститутки и физическое насилие. По мере развития Чикаго воспринимался со стороны как символ прорыва в индустриальное будущее, а его негативный образ подкреплялся ужасающей нищетой, социальными конфликтами и терпимостью к так называемым «преступлениям без человеческих жертв». Аль Капоне и его подручные всего лишь заострили проблему, которая назревала на протяжении всего предшествующего столетия. Чикагцы с удовольствием воспринимали возникший вокруг них ореол мужественности и силы, а каждое новое поколение обитателей Восточного побережья постоянно вносило новые штрихи и дополнения в этот мифологический образ.

«Жемчужина прерий» рассказывает скорее об отдельных личностях, чем о событиях. В отличие от официальной историографии, замалчивающей имена и характеры конкретных преступников, Осбери выдвигает лидеров криминального подполья на передний план. Он был убежден, что их ум и изобретательность заслуживают признания в не меньшей степени, чем достижения финансовых и промышленных воротил. И если один этаж исторического пантеона по праву населяли такие фигуры, как Филд, Пульман и Армор, такого же признания заслуживали и Роджер Плант, Микки Финн, Большой Джим О'Лири, Майк Макдональд, разработавшие и провернувшие немало оригинальных идей, за что приобрели широкую известность в Чикаго и за его пределами. Так, по мнению Осбери, Джонни Торрио был гениальным организатором, сумевшим превратить нелегальную торговлю спиртным – бутлегерство – в высокодоходный бизнес, а другой чикагский головорез, Аль Капоне, от примитивного силового бандитизма перешел к проведению изобретательных и расчетливых операций.

Подбор героев книги во многом определялся характером тех информационных источников, которыми пользовался Осбери по ходу работы над ней. Он не только скрупулезно изучил автобиографические воспоминания мэра города Вентворта по прозвищу Длинный Джон и полицейского следователя Клифтона Вулдриджа, но и уголовные архивы, к которым он получил доступ благодаря своему журналистскому авторитету и известности. Это было важным преимуществом, поскольку тематических указателей газетных публикаций в то время попросту не существовало.

«Жемчужина прерий» не могла быть написана без обращения к газетным материалам, но именно это обстоятельство и вызывало определенные трудности. Помимо ошибок и неточностей небрежных репортеров, Осбери постоянно сталкивался с проблемой раздувания сенсаций. Как известно, «горячие» новости хорошо повышают тиражи. Помещая самые заурядные сообщения на первую полосу, необоснованно связывая между собой подчас абсолютно независимые преступления и сопровождая все это броскими заголовками, намекающими на тайные источники информации, издатели создавали атмосферу невероятного разгула преступности и повсеместной коррупции. Трактовка того или иного события часто зависела от того, насколько близко к вершинам власти находились герои этих статей. После окончания Гражданской войны в газете «Трибюн» было высказано мнение, что эта война породила новый тип журналистов, энергия которых в мирное время направлена на поиски и расследование городских преступлений. В результате, хотя реальный уровень преступности и коррупции практически не менялся, целенаправленные усилия газетчиков создавали впечатление, что эти явления захлестнули всю страну. Более того, пресса акцентировала свое внимание скорее на деятельности отдельных личностей, чем на анализе самих явлений и соответствующих выводах. В качестве фактора, призванного уравновесить возникший перекос в оценке событий, следует отметить беспощадную критику малейших неточностей в статьях конкурирующих изданий, чтобы перетянуть их читательскую аудиторию на свою сторону. Такое острое соперничество в среде чикагских газетчиков приводило к тому, что они изо всех сил – нередко проявляя недюжинные творческие способности – старались докопаться до мельчайших подробностей.

Другая важная проблема, связанная с написанием «Жемчужины прерий», коренится в биографическом подходе Осбери к теме своего исследования. Обычно, когда история строится на действиях группы индивидуумов, она разбивается на отдельные эпизоды и дается вне исторического контекста. Новаторский подход Осбери заключался в том, что он учел в обобщенном виде все социальные изменения – в промышленности, иммиграции, средствах информации и связи и др. Таким образом, хотя книга имеет несомненную привлекательность для массового читателя, она представляет интерес и для историков, поскольку содержит массу достоверных подробностей, позволяющих лучше понять описываемую эпоху и события.

Сведения, приведенные в «Жемчужине прерий», охватывают сразу несколько важных областей. Одна из них – роль Чикаго в качестве общенационального перекрестка. Изначально такая роль выпала на долю города из-за его географического положения – он расположен в самом конце водного пути с Восточного побережья на Запад; но по мере бурного развития железнодорожного сообщения за последние три десятилетия XIX века доля постоянных городских жителей по сравнению с числом транзитных пассажиров резко увеличилась. Тем не менее город по-прежнему заполняли десятки тысяч гостей – транзитных пассажиров; отпускников; фермеров, приехавших продать свиней и пшеницу; моряков и т. д. В результате такого скопления приезжих в городе сформировались и процветали свои особые виды преступлений. Среди бесконечных людских толп, постоянно заполнявших улицы Чикаго, нагло орудовали стаи карманников, уверенные, что приезжие их просто не заметят. Зловещего вида извозчики и таксисты непрерывно развозили прибывавших простаков по закоулкам большого города: иммигрантов – в гостиничные притоны, молодых женщин – к содержателям публичных домов, а обеспеченных с виду господ – на растерзание городских воров. Процветающий гостиничный бизнес открывал прекрасные возможности для жуликов и мошенников всех мастей, которыми буквально кишели вестибюли, бары, рестораны и парикмахерские. Подавляющую часть приезжих составляли одинокие мужчины, чей главный интерес составляли азартные игры, проститутки, многочисленные кабаре, массажные салоны и другие злачные места, рассчитанные на мужчин, оставивших жен и детей в каком-нибудь заброшенном поселке.

Более того, роль географического перекрестка способствовала формированию у Чикаго особого образа. Еще в 1859 года такие книги, как «Фокусы и ловушки, ожидающие вас в Чикаго» или «Чикаго после захода солнца», советовали путешественникам держаться подальше от местных жителей, особенно тех из них, кто пытается выдать себя за друзей. Известный предприниматель Монтгомери Уорд, опасавшийся за имущество и состояние своих клиентов, предостерегал фермеров от бесед с незнакомцами и убеждал их напрямую обращаться в представительства его компании. Многие путешественники, проезжавшие через город, покупали здесь местные газеты и привозили их домой, где прочитывали от корки до корки, знакомясь с подробностями повседневной жизни Чикаго – со всеми его преступлениями и пороками. Даже когда в самом начале XX века чикагцы предприняли энергичную попытку покончить с белым рабством и проституцией, этот «крестовый поход» еще больше закрепил за городом репутацию крупнейшего рассадника порока. Формирование в Чикаго крупного железнодорожного узла способствовало резкому увеличению армии путан и, как следствие, принятию специального федерального закона, так называемого «акта Манна». Между тем усилия самого города очиститься от организованного зла привели к еще большему раздуванию его скандальной известности – даже по сравнению с Нью-Йорком. В сельской провинции у книжных разносчиков легко было приобрести такое занимательное чтиво, как «Черная Дыра», «Темные уголки Чикаго» и «От танцевального зала к торговле белыми людьми», которое представляло собой пересказ параграфов из отчетов Чикагского комитета по вопросам нравственности под названием «Социальные пороки Чикаго». В результате у огромного числа читателей, которые никогда не бывали в самом городе, невольно формировалось резко негативное впечатление о Чикаго.

В книге Осбери представлена и география распространения порока в пределах города. Автор описывает расцвет и падение таких районов, как Пески, Пятачок Конли или Прибрежный. Ясно, что в середине XIX века общественность сильно противилась развитию игорного бизнеса и проституции вблизи делового центра. Это могло не только сильно подпортить представление гостей о городе, но угрожало покою и благополучию представителей высшего класса, проживавших в домах южнее центра города вдоль Мичиган-авеню. Причиной вытеснения злачных заведений в окраинные районы типа Песков или Пятачка, населенных преимущественно выходцами из Ирландии, или Прибрежного, который соседствовал с негритянскими окраинами, служили также этнические и расовые предрассудки. В целом процесс протекал стихийно и вне рамок официальной политики, представляя некий географический компромисс между той частью общества, которая активно выступала против распространения порока, и теми, кто считал это явление неизбежным. В результате злачные заведения не были полностью запрещены, но сконцентрировались в ограниченных регионах, где их вредоносное влияние на остальную часть города удавалось хоть как-то контролировать.

Наряду с искусственным выдавливанием локализованного порока в определенные районы происходила экономическая централизация преступного бизнеса. Окруженные постоянно расширяющейся городской застройкой Прибрежный район и Игорный Ряд на Кларк-стрит составляли лишь два из целой серии кварталов, в которых наряду с многочисленными складскими помещениями располагались культурные заведения, театры, универмаги, биржи ценных бумаг и банки. Помимо этого, к Прибрежному району примыкало несколько железнодорожных станций, а Игорный Ряд соседствовал с финансовыми учреждениями. По рабочим дням последний квартал посещало немало весьма обеспеченных горожан. По этой причине критики отмечали, что между спекуляциями на бирже и колесом рулетки существует много общего.

Территориальное распределение злачных заведений внутри города связано с третьей темой, затронутой в «Жемчужине прерий»: концентрация незаконного бизнеса в определенных местах способствовала возникновению самых первых форм организованной преступности, действительное значение которой намного выше, чем появление блестящих криминальных авторитетов, которых сам Осбери выдвигает на первый план. Как справедливо отмечают современные историки, появление в середине XIX века более сложных азартных игр способствовало укреплению партнерства с тем, чтобы избежать больших потерь в условиях резко возросшего денежного оборота игорных домов. Такая тенденция привела к возникновению прочных связей между профессиональными игроками, полицией и чиновниками, которые контролировали эту сферу. Точно так же увеличение размеров и пышности борделей закономерно вызывало пристальное внимание властей. Организаторы таких видов нелегального бизнеса предпочитали размещать свои притоны вблизи друг от друга, образуя своего рода колонии, чем успешно пользовались в своих корыстных целях известные городские политики – например, окружной лидер демократов Майк Макдональд, а также члены городского совета, Джон Кафлин по прозвищу Банщик и Майк Кенна, больше известный как Прыщ, – быстро набиравшие не только финансовый, но и политический капитал.

Эсбери приводит документальные факты заката эпохи индивидуального преступного бизнеса, не раскрывая широкого спектра причин, стоящих за этим явлением. Острый экономический кризис 1890-х годов положил конец относительной финансовой стабильности, особенно сказавшись на положении игорных заведений и самих игроков. Рухнувшая карьера Майка Макдональда и убийство мэра Картера Харрисона внесли элемент непредсказуемости в партнерство игорного бизнеса. Решительные выступления общественности против разгула преступности, в частности обличительный памфлет Уильяма Т. Стида «Если бы Христос явился в Чикаго!», побудили ведущих предпринимателей создать Гражданскую федерацию, призванную стать городским штабом борьбы с правонарушениями. И вовсе не случайно, что первой успешной операцией этой Федерации стала именно ликвидация Игорного Ряда. Ведь этот район примыкал непосредственно к финансовому центру города, откуда затягивал в свои сети толпы молодых банковских клерков, чье участие в азартных играх подрывало авторитет уважаемых компаний, толкая неудачливых игроков на прямое казнокрадство – чтобы оплатить карточные долги – и на рискованные финансовые операции. Мало-помалу Игорный Ряд, занимавший два квартала вдоль Кларк-стрит к северу от Мэдисон, оказался в самом сердце деловых кварталов и буквально вплотную с городским управлением, что вызывало сильное недовольство официальных ревнителей нравственности и порядка.

Другой причиной рассредоточения игорного бизнеса, которая отчасти затронута и в «Жемчужине прерий», были новые способы связи. Появление телефона и телеграфа позволило делать ставки на скачках из достаточно удаленных от таких соревнований уголков, например, со старого речного парохода «Город на воде», на котором разместилась одна из первых чикагских радиостанций. Не сходя с корабля, игроки могли делать ставки на выбранных лошадей, оставаясь при этом в безопасных, комфортных условиях и вне досягаемости полиции. Таким образом, электронные технологии запустили в действие новые формы азартных игр, контролировать которые было много труднее, чем просторные залы в районе Кларк-стрит, заставленные карточными столами и рулетками.

Столь же сильно новые технологии сказались и на судьбе Прибрежного района. Осбери дает яркую хронологическую картину расцвета и крушения этого крупного центра игорного бизнеса, показывая роль таких ярых ревнителей порядка, как евангелистский пастор Цыган Смит, окружной прокурор Джон Вэйман и мэр Картер Харрисон-младший, приложивших много сил и энергии для уничтожения этого крупного рассадника порока. Однако к 1912 году Прибрежный район и без того утратил свой неофициальный статус криминального центра. Телефонная связь и автомобильное сообщение способствовали распространению организованной преступности по всему городу и за его пределами. Быстрое развитие частной телефонной сети вызвало появление так называемых «квартир по вызову» – целой сети небольших публичных домов, рассредоточенных в пригородах Чикаго, которые могли легко связаться с барами, ресторанами и таксистами, доставлявшими туда клиентов. В результате автомобилизации действия преступников стали намного более быстрыми и анонимными, а с появлением пуленепробиваемых дверей резко расширился радиус операций. Трудно представить Аль Капоне выходящим с автоматом в руках из конного экипажа или трамвая.

Упадок Прибрежного района отражал общую тенденцию, которую отмечает в своей книге Осбери, – снижение уровня терпимости к публичным формам порока. За первые два десятилетия XX века атмосфера в городе не стала более нравственной, однако появились официальные запреты на такие откровенные атрибуты злачного бизнеса, как открытая уличная проституция, красные фонари над входом, демонстрация полуголых красоток в уличных витринах и брошюры циничного содержания. При этом существовало прочное убеждение, что частный бизнес это собственное дело самих предпринимателей, и лишь то, что происходит публично, касается всех членов общества. Это широко распространенное мнение быстро открыло путь незаконной торговле спиртным и появлению огромных доходов от его продажи.

Изменения, вызванные техническим прогрессом, вызвали крупномасштабную реорганизацию преступного мира. Удаление из Прибрежного района большинства злачных заведений привело к резкому ослаблению власти и влияния таких крупных политических фигур, как уже упоминавшиеся Банщик Джон Кафлин и Майк Кенна. В значительной степени это было вызвано тем, что автономный характер системы городского управления в Чикаго не позволял чиновникам выходить за пределы своего округа. Осбери справедливо замечает, что именно в этот период на развалинах старых преступных сообществ стали быстро формироваться новые бандитские группировки, а лидерство от ирландцев перешло к итальянцам. От одного из первых авторитетов нового периода Колоссимо по кличке Большой Джим эстафета перешла к его наследнику и протеже Джонни Торрио. Постепенно из юных карманников, квартирных воров и уличных грабителей формировались новые организованные объединения, строившиеся на принципе этнической вражды и стремившиеся установить власть над определенной территорией. Начиная с Первой мировой войны привычным делом стало широкое использование бандитами огнестрельного оружия, а горячность и безрассудство молодых гангстеров способствовали еще большему усилению кровопролитий.

Свою «Жемчужину прерий» Осбери обоснованно закончил эпизодом ареста Аль Капоне за неуплату налогов в 1931 году; на этом его эпоха подошла к концу, а Великая депрессия положила конец периоду общественного оптимизма. После того как с исторической сцены ушли такие фигуры, как Торрио, Капоне и Моран, Осбери ощутил ограниченность своего сугубо биографического подхода к теме. Для описания новой эпохи требовался другой подход. «Криминальное обозрение Иллинойса», к которому Осбери отсылает читателей, желающих подробнее ознакомиться с событиями 1920-х годов, также построено преимущественно на газетных сообщениях; однако этот сборник затрагивает более широкий круг вопросов, касающихся самих причин, подоплеки событий и взаимосвязи организованной преступности с несовершенством системы правосудия.

Несмотря на расхождение с современными взглядами на проблему, «Жемчужина прерий» представляет ценный вклад в литературу по этому вопросу. Для профессионального историка это произведение интересно тем, что оно наполнено массой полезных подробностей, которые могут послужить основой для новых идей и теорий. В качестве яркого документа своего времени книга в полной мере отражает отношение современников тех событий к городам, подобным Чикаго, как к «ужасному ребенку». Атмосфера насилия, заполнившая «город театров», выразительно передана в многочисленных гангстерских кинотриллерах и детективах, заполонивших в 1930-х годов все американские журналы. В этой книге Осбери подробно рассказывает, как сформировалось преступное «дно» города. «Жемчужина прерий» дает представительный срез большого периода жизни одного из важнейших центров американской истории, написанный живым и выразительным языком.

Перри Р. Дуис.

Глава 1. БАРАЧНЫЙ ПОСЕЛОК.

1.

Большинство крупных американских городов основаны командами искателей приключений и первопроходцев, выбиравшими подходящие для поселения места и действовавшими по более или менее продуманным планам. Однако в случае Чикаго никакого плана не существовало, поскольку то географическое место, где упрямое человечество возвело второй по величине в Западном полушарии мегаполис, ничем особым не привлекало первых колонистов. Местность по обеим берегам реки Чикаго была очень низменная и сырая, состоящая из болот и трясин (именно здесь теперь размещается городской деловой центр, знаменитый район Луп) и всего на десяток сантиметров выше уровня соседнего озера Мичиган, регулярно затапливавшего окрестности на несколько месяцев в году. Русло реки постоянно заносил песок, поэтому передвигаться по мелководью можно было только на каноэ или небольших гребных лодках; к тому же почти все оно, за исключением узкой протоки, заросло диким рисом, а берега покрывали зловонные кусты дикого чеснока, где в обилии водились агрессивные хорьки и скунсы. На языке местных индейцев река и прибрежная растительность назывались «Чикагау», или «Чекагау», откуда и возникло имя самого города, Чикаго. У аборигенов это слово означало дурной запах, вонь. Любопытно, что в этом же смысле его нередко употребляли политики и торговцы скотом.

2.

Фактически на месте современного Чикаго вначале возникло сразу два поселения. Одно из них появилось на пересечении северного и южного притоков реки Чикаго, и называлось Развилка или Волчий Угол. Именно здесь в 1779 году построил хижину беглый негр из Санто-Доминго, которого звали Батист де Сабль. Начало второму поселку, названному Хардскрэббл и расположенному в 6 километрах южнее Развилки, положил некий Чарльз Ли, расчистивший там в 1803 году место для своей фермы. Благодаря соседству с укрепленным фортом Дирборн, возведенным летом – осенью 1803 года на южном берегу реки – недалеко от того места, где теперь находится мост Мичиган-авеню, Развилка застраивалась значительно интенсивнее, чем Хардскрэббл. Во многом расширению поселка способствовала активная предпринимательская деятельность Джона Кинзи, занимавшегося изготовлением серебряных изделий и торговлей с индейцами. Вначале он успешно занимался бизнесом в Детройте и в районе реки Святого Иосифа, а весной 1804 года прибыл в Чикаго, где купил дом де Сабля, а вместе с ним земельный участок, принадлежавший франкоканадцу ле Мэю, который владел им с 1796 года. К моменту появления Кинзи в Развилке поселились три-четыре других торговца. Имя одного из них, Энтони Куильмета, в измененном виде осталось в названии городка на северном берегу озера Мичиган, Уильмет.

Именно Кинзи стал подлинным основателем Чикаго – его всесторонняя активность превратила поселение в один из наиболее оживленных пунктов торговли на всем северо-западе, а он стал первым поселенцем, который начал строить не просто грубо сложенные бревенчатые хижины, а довольно изящные здания. Свою хибару он превратил в просторный и, по тем понятиям, роскошный дом. В исторической повести «Вау-бан, или На заре северо-запада» невестка Кинзи описывает этот дом как «длинное, приземистое строение с огромной верандой перед фасадом, состоявшее из четырех или пяти просторных комнат. Между домом и рекой простиралась зеленая лужайка, затененная мощными ломбардийскими тополями. Позади дома высились два огромных хлопковых дерева. К северу от главной усадьбы был разбит прекрасный и ухоженный фруктовый сад, а вокруг были рассыпаны многочисленные строения – маслобойня, пекарня, дома для гостей и конюшни»[2]. В 1812 году, когда индейцы подожгли форт, убив двадцать шесть солдат, двух женщин, двенадцать детей, а также двенадцать охотников и поселенцев, составлявших местную милицию, и среди них капитана Билли Уэллса[3] – знаменитого борца с индейцами, семья Кинзи бежала из своего поместья. Благодаря авторитету, которым Кинзи пользовался среди индейцев, его дом остался цел, и в 1816 году – после восстановления форта Дирборн – он снова вернулся в Чикаго. Примерно в то же время там появился еще один известный поселенец – Жан Батист Бебьен, которого иногда называли Мужем Индианки и который на протяжении нескольких лет активно занимался челночной торговлей в районе Грин-Бэй и Милуоки. В истории Чикаго Бебьен упоминается как организатор и президент первого в Чикаго кредитного общества, командующий первым окружным подразделением милиции и отец двадцати детей, большей частью метисов. Его брат, Жюль Марк Бебьен, у которого детей было втрое больше, стал первым чикагским паромщиком, хозяином таверны и известным в городе скрипачом.

3.

В 1814 году президент США Джеймс Мэдисон обратился в Конгресс с предложением выделить средства на строительство судоходного канала, соединяющего озеро Мичиган через реки Чикаго и Иллинойс (впадающую дальше в Миссури) с Миссисипи – главной водной североамериканской артерией. Хотя предложение Мэдисона было отклонено, как неосуществимое, однако чертежи проекта остались в архиве Конгресса, и к ним вернулись тринадцать лет спустя в основном благодаря усилиям Натана Поупа, конгрессмена от штата Иллинойс, которому удалось «вытащить» Чикаго из штата Висконсин, когда Иллинойс был признан отдельным членом Конфедерации в 1818 году. Заметный вклад в продвижение этого проекта внес и член палаты представителей Дэниэл Кук, в честь которого позднее был назван одноименный округ. В результате в 1827 году Конгресс санкционировал строительство нового канала, отдав в распоряжение штата Иллинойс дополнительные земли в девятикилометровой зоне по обоим берегам намеченного водного пути. Два года спустя была образована совместная комиссия представителей штатов Иллинойс и Мичиган, которая занялась финансовыми и техническими вопросами строительства канала, выбором маршрута, перенесением городов и строительством новых поселений.

В рамках финансирования проекта в 1833 году Конгресс выделил 25 тысяч долларов на строительство соответствующего порта на реке Чикаго. Сами работы начались лишь в июле того же года; небольшая задержка была вызвана конфликтом между Стефаном А. Дугласом, которого иллинойсские политики окрестили Малым Гигантом, и Джефферсоном Дэвисом, в ту пору молодым армейским офицером. Дуглас настаивал на строительстве порта в устье реки Калумет, в 22 километрах южнее Чикаго, а Дэвис предлагал более логичный и практичный план устройства порта в устье самой реки Чикаго. В конце концов был принят проект Дэвиса, и весной 1834 года по обоим берегам канала, надежно соединившего озеро с рекой, появились две 150-метровые пристани. Сама природа помогла строителям: благодаря временному паводку 11 июля 1834 года в реку Чикаго вошло первое крупное судно, парусная шхуна «Иллинойс», триумфально пришвартовавшись в порту.

Затем работы по строительству канала были отложены до 1836 года. Члены же комиссии в это время вплотную занялись другими неотложными задачами. Еще не высохли чернила на разрешении о строительстве Чикагского порта, как геодезисту Джеймсу Томпсону было поручено немедленно приступить к составлению плана городской застройки и разметке отведенной территории. Эти работы были завершены 4 августа 1830 года, и вскоре после этого началась продажа земельных участков с аукциона – участки величиной 24x30 м продавались по цене от 40 до 70 долларов. Карта Томпсона, первая карта Чикаго, включала территорию размером около 1/5 квадратного километра, ограниченную современными улицами Мэдисон, Десплейнс, Кинзи и Стейт. Сюда же входил поселок Развилка, однако Хардскрэббл еще несколько лет оставался отдельным поселением. Таковы были первоначальные границы Чикаго как города, когда 10 августа 1833 года двадцатью восемью голосами был избран попечительский совет, уполномоченный «бороться с нарушениями общественного порядка, азартными играми и хулиганством; наказывать водителей за превышение скорости и регулировать движение силами полицейских; выдавать лицензии на представления, следить за порядком в общественных местах, на дорогах и улицах города; защищать город от пожаров». Уже 6 ноября 1833 года, когда население Чикаго выросло до ста пятидесяти человек, попечительский совет принял решение раздвинуть границы города до Джексон-стрит на юге, Джефферсон– и Кук-стрит на западе и Огайо-стрит на севере. Восточной границей остался участок Стейт-стрит между рекой Чикаго и Джексон-стрит; севернее русла реки городская граница тянулась в северо-западном направлении до озера Мичиган. В 1835 году власти штата Иллинойс закрепили за городом земли восточнее Стейт-стрит, кроме узкой полоски между Мэдисон-стрит и рекой Чикаго, которую федеральное правительство оставило для нужд военных. Однако и этот участок – после того, как 29 декабря 1836 года армия покинула форт Дирборн, – вошел в состав Чикаго.

4.

В 1831 году, через год после составления Джоном Томпсоном первого плана застройки, Чикаго был выведен из состава округа Пеория, куда он входил с 1825 года, и стал частью нового округа Кук, который в то время включал не только современную территорию, но и земли теперешних округов Уилл, Мак-Генри и Дю-Паж. Округом управлял окружной суд уполномоченных, две трети которого составляли жители Чикаго. На первом заседании суда, состоявшемся 13 апреля 1831 года, был введен первый окружной налог в размере полпроцента от стоимости «земельного участков; пассажирских и грузовых средств перевозки; винокуренных аппаратов; всех лошадей, ослов и крупного рогатого скота старше трех лет; часов всех типов». Кроме того, на своем первом заседании суд постановил приобрести за 65 долларов у одного из уполномоченных, Сэмюэля Миллера, шаланду для организации паромной переправы через реку Чикаго, права на которую купил Марк Бебьен за пятьдесят долларов ежегодной платы. При этом все жители округа Кук «вместе с их средствами передвижения» получали право на бесплатное пользование паромом; остальные платили за перевоз согласно расценкам, которые установил суд. За семь долларов в год получил официальное разрешение на содержание собственной таверны Элия Вентворт. А Сэмюэль Миллер и Рассел Хикок за пять долларов. В то время Хикок жил в полутора километрах к югу от Хардскрэббла, однако не прошло и года, как он перебрался в город, где стал первым городским адвокатом и мировым судьей. Владельцы таверн обязались придерживаться приведенных ниже цен на товары и услуги (в центах):

Таверна Миллера вместе с небольшой торговой лавкой размещалась на восточном берегу реки Чикаго, в районе Развилки, где Сэмюэль с братом поселились в 1829 году. Однако прожил он там всего два-три года и после смерти жены в 1832 году покинул город. После его отъезда дом использовался только для жилья. Вентворт, разместившийся напротив таверны Миллера на западном берегу реки, открыл первую в городе гостиницу, первоначально состоявшую всего из одной комнаты с грубо оштукатуренными стенами. Эту таверну, открытую 8 декабря 1828 года, построили Арчибальд Колдуэлл и сын Джона Кинзи, Джеймс, а лицензию на ее открытие выдали власти округа Пеория. За два года к зданию было пристроено еще несколько комнат, а в 1830 году Колдуэлл, продав свою долю Кинзи-младшему, уехал в Грин-Бэй. Он был убежден, что у Чикаго нет особых перспектив, и первенство на всем северо-западе будет принадлежать Висконсину.

Элия Вентворт, больше известный под кличкой Старый Джиз – из-за своей любимой присказки[4], прибыл в Чикаго поздней осенью 1829 года с женой и тремя детьми, тремя парами быков и двумя крытыми повозками с пожитками. Он направлялся в свой старый дом в Майне, но зима застигла его в Чикаго. Ранние снегопады перекрыли все дороги, а лодку для продолжения пути ему найти не удалось. Как раз к этому времени Колдуэлл перебрался в Грин-Бэй, и Старый Джиз арендовал у Джеймса Кинзи освободившуюся гостиницу за триста долларов в год. Во времена Колдуэлла таверна и гостиница назывались «Развилка», но Старый Джиз изменил название на «Волк» после того, как к нему в мясную лавку забрался опасный хищник, которого он зарубил топором[5]. В 1831 году Старый Джиз перепродал права на таверну Чарльзу Тейлору, который через полгода передал ее Вильяму Уоттлсу. Пока таверна принадлежала Уоттлсу, на дверях еще висела грубая вывеска с изображением волка, однако ее убрали, как только заведение перешло в руки Честера Ингерсолла, который купил таверну в ноябре 1833 года и переименовал ее в «Приют путника». Ингерсолл распоряжался таверной около года, в течение которого она еще раз поменяла название на «Западный театральный салун». По мнению историка А.Т. Андерсена, к 1834 году таверна перестала служить гостиницей, однако Эдвин О. Гейл в книге «Ранние страницы истории Чикаго и его окрестностей» пишет, что дом продолжал выполнять прежние функции, а вывеска с названием «волчьей» таверны по-прежнему висела на входе, когда он посетил город в мае 1835 года.

Самыми известными среди первых гостиниц Чикаго были «Зеленое дерево» и «Соганаш», причем обе располагались в районе Развилки около дороги, мощенной дубовым брусом, которая в дальнейшем получила название Лэйк-стрит. «Зеленое дерево» было построено в 1833 году Джеймсом Кинзи, но открылось в том же году уже под управлением Дэвида Клока. В первые годы эта гостиница представляла собой довольно унылое пристанище. В спальнях, по мнению постояльцев, «всегда было слишком много грязи, особенно для людей, не привыкших к таким антисанитарным условиям». Эдвин О. Гейл так описывает свои впечатления от «Зеленого дерева», где он останавливался в 1835 году:

«Восточную и западную стены здания – выбеленные временем и производившие впечатление доисторических – подпирали невероятно громоздкие скамьи. По всему залу в беспорядке расставлены разнокалиберные деревянные стулья. На северном конце размещалась стойка бара, которая служила не только для выпивки, но и для выдачи посетителям их зонтиков, пальто и свертков. На одном краю стойки красовалась коробка из-под сигар, заполненная скисшими чернилами, а рядом с ней торчали два гусиных пера, засунутые в гильзу 8-го калибра – стальные перья здесь отсутствовали, хотя были изобретены еще в 1830 году... На другом конце бара горело с десяток разнокалиберных сальных свечей, воткнутых в небольшие деревянные чурбаки с просверленными в них отверстиями, которые были прибиты к стене ржавыми гвоздями. Эти оплывшие огарки, источавшие слабый, мерцающий свет, напоминали плакальщиков на похоронах.

Чикаго в 1833 году.

Чтобы не разносить грязь по всему дому, верхняя одежда и кожаные башмаки посетителей, собиравшихся здесь переночевать, размещалась вдоль одной из стен. Под стойкой виднелся большой деревянный ящик для чистки обуви, в котором было две раздолбанные сапожные щетки и несколько кусков застывшего сала, давно почерневшего от употребления. По углам мерцало несколько старинных керосиновых фонарей, изготовленных из оловянных перфорированных пластин. Имелся также непременный трут с огнивом, который использовался не менее полусотни раз на дню для разжигания трубок, когда ржавая кухонная плита отправлялась на летние каникулы. Над ящиком с трутом висели старомодные настенные часы с корпусом из вишневого дерева...

Чрезвычайно примитивные туалетные принадлежности состояли из оловянных тазиков для умывания, грязных полотенец, крошечных зеркал и беззубых расчесок. Позади раковины для умывания стояло несколько плошек с мягким мылом. Хотя новичку такое обилие мыла могло показаться излишним, однако после чистки сапог или смазки вагонных осей дегтем это средство гигиены уходило в больших количествах.

Посреди зала в низком и заполненном песком ящике громоздилась печь, которая использовалась не только для обогрева, но и для кипячения воды... На ужин хозяин созывал всех с помощью большого колокола, и его оглушающий сигнал не вызывал у гостей никаких сомнений по поводу цели приглашения. В столовой размещались два длинных обеденных стола, покрытые засаленными зелеными скатертями. К столу подавали блюда с жареной дикой уткой, курицей в соусе и пирогами с начинкой из мяса диких голубей. Чай и кофе были без молока, но сладкие – с добавлением кленового сахара, который поставляли местные индейцы. Такое «роскошное» завершение банкета заставляло клиентов немного забыть о дешевой и грубой еде, надоедливо жужжащих мухах, комарах и ползающих по столу тараканах...».

Под разными вывесками – включая «Чикаго», «Станция», «Атлантик» и «Дом на Вест-Лэйк-стрит» – эта таверна служила гостиницей вплоть до 1859 года, когда ее превратили в доходный дом. В 1880 году это здание числилось по адресу Милуоки-авеню, дома № 33 – 37 и еще много лет было символом старого Чикаго.

Гостиницу «Соганаш», первое каменное двухэтажное здание в Чикаго, возвел в начале 1831 года Марк Бебьен, пристроив его к своей однокомнатной бревенчатой лачуге, где он проживал с декабря 1826 года. Свое название гостиница получила в честь индейского вождя, который в официальных документах числился как Билли Колдуэлл. За исключением короткого периода осенью 1837 года, когда Гарри Айшервуд и Александр Маккензи отдали таверну под спектакли первого чикагского театра, проведя успешный шестинедельный сезон, «Соганаш» оставалась гостиницей вплоть до пожара 4 марта 1851 года, во время которого она полностью выгорела. Именно на этом месте, углу Лэйк– и Маркет-стрит, позднее был возведен «Республиканский вигвам», в котором Авраам Линкольн был провозглашен президентом 16 мая 1860 года.

Условия в «Соганаш» были немногим лучше, чем в «Зеленом дереве», а в некотором смысле много хуже. Патрик Ширрефф, фермер-шотландец, посетивший Чикаго в 1833 году, писал, что в таверне Бебьена «царили невероятная грязь и беспорядок». Английский путешественник и писатель Чарльз Джозеф Латроб, также побывавший в Чикаго в 1833 году, описывает «Соганаш» как «отвратительный двухэтажный барак», в котором «отчетливо проявлялись самые мерзкие явления американской действительности – разврат и бандитизм. А предлагаемая посетителям еда была столь отвратительна, что мы не смогли к ней притронуться, даже несмотря на сильный голод. Похоже, самого владельца эти проблемы абсолютно не заботили, хотя жирная и насквозь пропахшая дымом фигура управляющего непрерывно мелькала по всему зданию с утра до вечера». Коренастый француз «с красной мордой и тщательно подстриженными баками, одетый в синий фрак с бронзовыми пуговицами», оставался неотъемлемым символом Чикаго на протяжении многих лет. Большую часть времени он объезжал своих лошадей, охотился на уток и другую дичь прямо с парадного крыльца своей таверны или сплетничал с приятелями.

Несмотря на довольно скудные условия и отвратное обслуживание, в первые шесть лет своего существования «Соганаш» снискала себе славу самого роскошного увеселительного заведения на северо-западной границе Штатов и общественного центра Чикаго – это было место ночных танцев, где сам Жюль Марк играл на скрипке, еженедельных встреч по обсуждению проблем городской жизни, публичных балов и других развлечений. Помимо прочего, это было излюбленное горожанами питейное заведение вплоть до лета 1833 года, когда Соломон Линкольн по кличке Степной Сапожник, отказавшись от попытки переодеть загрубевших первопроходцев и охотников в светские европейские костюмы, открыл первый городской салун «Кофейный зал Линкольна» на углу Лэйк– и Ласалль-стрит. Сам Линкольн прослыл известным охотником на волков. Один из старожилов писал в своих воспоминаниях, что «много раз видел, как Линкольн вскакивал на коня, завидев в степи со стороны Бриджпорта серого хищника, и уже через час возвращался с волчьей тушей, перекинутой через седло».

В 1835 году на углу Кинзи– и Раш-стрит группа предпринимателей построила «Лэйк-Хаус», солидный трехэтажный дом из кирпича, с просторным подвальным помещением. «Лэйк-Хаус» стал первой гостиницей в Чикаго, где работал опытный повар-француз, а посетителям предлагалось отпечатанное меню. Однако, несмотря на все эти усовершенствования, особых финансовых успехов это предприятие не принесло. К 1858 году гостиница превратилась в многоквартирный доходный дом.

Два года спустя после завершения строительства «Лэйк-Хаус» Фрэнсис Шерман, начинавший свою карьеру в Чикаго со сдачи жилья внаем и отбывший два срока на посту мэра, построил первый «Шерман-Хаус», который до 1844 года носил название «Городской отель». Это была лучшая гостиница на всем северо-западе вплоть до 1850 года, когда Айра и Джеймс Коучи, с 1834 года державшие в Чикаго собственную таверну, на углу Лэйки Дирборн-стрит открыли «Тремон-Хаус» – уже третье гостиничное заведение с таким названием. Высокая – в пять с половиной этажей – и прекрасно меблированная гостиница вначале была известна под именем хозяев, «Коуч Фолли». Тогда лишь немногие жители Чикаго верили, что их город когда-нибудь достаточно разрастется, чтобы позволить себе такое роскошное здание. Однако в скором времени дерзские надежды братьев-предпринимателей оправдали себя с лихвой. За последующие двадцать лет «Тремон» дважды достраивалась, и, когда в 1871 году случился знаменитый чикагский пожар, в ней уже насчитывалось три сотни номеров, имелась элегантная «Дамская гостиная» – великолепный ресторан «с невероятно разнообразной и изысканной кухней» и даже «шикарный лифт знаменитой фирмы Атвуда». Главным конкурентом этой гостиницы в то время являлась гостиница «Бриггс-Хаус» на углу Уэллс– и Рэндольф-стрит, где размещалась штаб-квартира Авраама Линкольна, когда он впервые баллотировался на пост президента США. Уильям Бриггс, построивший это здание примерно через год после «Тремон-Хаус», хвастливо заявлял, что это самый большой отель к западу от Аллегейни, притока Огайо. В частности, Бриггс и другие владельцы, управлявшие этой гостиницей, чрезвычайно гордились своим рестораном и роскошно оформленными меню, где встречались самые фантастические блюда, особенно десерты.

5.

Известный историк и геолог Уильям Китинг, побывавший в Чикаго в 1823 году в составе изыскательской партии, пишет в своих заметках, что поселок представлял «довольно неприглядное зрелище», а его жители «были невежественными, порочными и неприхотливыми существами, не имевшими понятия об элементарных удобствах». То же самое он вполне мог сказать и десять лет спустя, хотя к тому времени Чикаго уже получил официальный статус города. Почти вся сотня городских строений, которые, по воспоминаниям нью-йоркского адвоката Чарльза Батлера, «имели вид убогих и незамысловатых хибар, мало пригодных для проживания», вытянулась вдоль южного берега реки Чикаго, на участке между озером Мичиган и Развилкой. «По степи на юге были разбросаны жалкие лачуги, – писал историк Чикаго А.Т. Андреас, – а на северном берегу, вокруг старого дома Кинзи и на месте современной Кларк-стрит, виднелось несколько, на вид более крепких, но таких же неказистых и некрашеных домишек. Все вместе... представляло весьма тоскливое зрелище даже для такого занюханного приграничного городка. Над многими крышами не было даже печных труб... Все здания очень приземистые, ни одно из них не насчитывает более двух этажей. Если подъезжать к городу с юга, то сначала появляются дубовые кроны... ровные заливные луга, справа виднеется озеро, а вдоль главного русла реки цепочкой вытянулись стволы деревьев, у подножия которых стелется печной дым из лачуг, размывающий всю картину, и четко выделяется лишь развевающийся над фортом флаг. Одна грунтовая дорога, коричневой полосой выбитая в траве, ведет к воротам форта, а другая – разбитая еще глубже и шире – через степь к Развилке, к процветающей в те дни гостинице «Соганаш».

Большая часть зданий в Чикаго в те дни была сделана из бревен. Остальные же дома, как и те, что возводились в последующие пятнадцать лет, строились по «каркасному принципу» – этот строительный метод впервые появился именно в Чикаго. «По углам будущего строения устанавливали опорные столбы, – писал Уильям Бросс, известный чикагский издатель и историк, – а между ними укладывались одиночные каменные блоки или велась кладка. На этот фундамент горизонтально укладывались брусья или бревна, к которым крепились вертикальные опоры, соединенные, в свою очередь, горизонтальными брусьями. В результате получался опорный каркас с ячейками примерно 1,2 х 1,5 м, который снаружи обшивался досками, а изнутри покрывался дранкой и штукатурился. Оставалось сделать крышу, и дом был готов».

Именно благодаря этой упрощенной строительной технологии Чикаго и получил свое прозвище – Барачный городок, под которым он был известен по всей стране наряду с другим именем – Грязная Дыра в Степи. Надо прямо сказать, что последнее название больше подходило Чикаго в первые годы его истории: клейкая, слизистая грязь, намертво облеплявшая обувь, навсегда оставалась в памяти людей, хоть раз прошедших по его улицам. Тротуаров в те годы практически не было, а вместе с ними и мостовых, поэтому в результате интенсивного движения и частых дождей дороги размывались, превращаясь в настоящие болота, через которые часто было невозможно проехать. Уильям Бросс частенько наблюдал «застрявшие в грязи посреди центральных улиц пустые повозки и телеги». Чарльз Кливер, один из первых чикагских фабрикантов, вспоминает, что на глаза нередко попадались целые караваны, застрявшие в непролазной трясине. «Однажды в огромной грязной луже на Кларк-стрит, – пишет он, – застрял почтовый дилижанс, который не могли вытащить несколько дней, а на его боку повесили доску с предупреждением «Осторожно, дна нет». Обычной картиной были и пешеходы, барахтавшиеся в грязи, а также висевшие тут и там указатели с надписями типа: «Там глубже» или «Самый короткий путь в Китай». Классическим анекдотом времен «непроходимой грязи» является рассказ о местном жителе, который, заметив торчавшие из грязи мужскую голову и плечи, предложил свою помощь. «Нет, спасибо, – ответил тот, – ведь я сижу на лошади».

Лишь в 1849 году на нескольких центральных улицах появилась деревянная мостовая, а кроме того, был проведен эксперимент по спуску сточных вод в озеро, для чего под Лэйк-стрит были уложены канализационные трубы. «Предполагалось, – пишет Уильям Бросс, – что таким способом удастся решить эту санитарную проблему, однако результаты оказались плачевными из-за непереносимой вони». Тогда инженеры предложили городскому совету решить проблему осушения и борьбы с грязью другим путем – поднять уровень всех городских улиц на четыре метра. К осуществлению этого грандиозного плана – который охватывал площадь 500 га, где было необходимо поднять на нужный уровень все здания, – приступили в 1855 году, а закончили к середине 1860-х годов. Но, несмотря на успешную реализацию этого проекта, положение пешеходов в Чикаго по-прежнему оставалось не только затруднительным, но нередко и опасным. «На протяжении десятка лет, – пишет Ллойд Льюис, – тротуары имели странный и даже нелепый вид. С одной стороны улицы пешеходы словно висели над пропастью, оглядываясь на проезжавшие под ними экипажи и всадников; а на противоположной стороне тротуар располагался почти на два метра ниже уровня проезжей части. С обеих сторон дорогу соединяли с тротуарами лестницы – соответственно вниз и вверх. Весь город производил впечатление какого-то гигантского акробатического аттракциона, где все сначала подскакивали вверх, потом бежали и прыгали вниз». В своем рассказе о Великом пожаре 1871 года Элиас Колберт удивлялся, «как подвыпившие мужики умудрялись добраться до дома и не сломать себе шею». Бытовала даже такая шутка: «когда коренной житель Чикаго попадает в Нью-Йорк, он не может спокойно ходить по ровной поверхности и, чтобы ощутить себя в привычной обстановке, периодически забегает в соседние дома, чтобы пробежаться вверх-вниз по лестницам».

Большая часть чикагских зданий в те дни возводилась без особого труда и довольно быстро, за исключением самого высокого городского строения, пятиэтажной гостиницы «Тремон» с площадью фундамента 60 х 20 м, при строительстве которой инженерам пришлось прилично попотеть. По мере того как улицы по соседству заполнялись домами, создавалось впечатление, что сама гостиница постепенно погружается в окружающую ее трясину, а злые языки утверждали, что так оно и есть. В конце концов инженеры пришли к выводу, что фундамент здания невозможно поднять на проектную высоту, поскольку гостиница строилась из кирпича. Однако эту работу взялся выполнить молодой и талантливый инженер Джордж М. Пульман – изобретатель знаменитых спальных вагонов, совершивших революцию в железнодорожных перевозках. С помощью ста двадцати человек, синхронно управлявших пятью тысячами домкратов, ему удалось постепенно поднять здание на 2,5 м, не разбив ни единого оконного стекла и так, что постояльцы даже ничего не заметили.

6.

Уже упоминавшийся Андреас отмечал, что грязное и зловонное захолустье, которое представлял из себя Чикаго в 1830-х годах, тем не менее «имело основные признаки цивилизации», но ему возражал другой историк Иллинойса, Руфус Бленчард, считавший, что правильнее было бы охарактеризовать Чикаго тех дней как «типично приграничный город, предназначенный для традиционной торговли с индейцами – пушниной, мехами, одеялами, посудой, ножами, капканами, киноварью и виски. Обстановка в городе сохранялась довольно спокойная благодаря тому, что местные индейцы вели себя неагрессивно, а когда все же напивались, то их трезвые жены брали их под свой контроль». Роль аборигенов в жизни города в то время была весьма заметна. Так, в 1832 году один из местных индейских вождей – из племени потоватоми – внес 200 долларов (из общей суммы 486 долларов и 20 центов) на строительство первого моста «для проезда экипажей с людьми и груженых повозок» через реку Чикаго – довольно хлипкого бревенчатого сооружения, перекинутого через южный рукав реки, немного севернее современной Рэндольф-стрит. Этот мост – вместе с аналогичной пешеходной переправой к северу от развилки – упоминается в отчете о заседании городского совета, состоявшемся в декабре 1833 года, где говорилось о необходимости безотлагательного ремонта обоих мостов. Тот же чикагский историк полагает, что «бревна растащили на растопку сами горожане, поскольку это был обычный деревянный настил, перекинутый через русло». Тем не менее, эта убогая переправа прослужила вплоть до 1834 года, когда в районе Дирборн-стрит появился первый разводной мост, далекий предшественник современных мостов, ставших гордостью Чикаго.

Решительные шаги по превращению Чикаго в «город для белых людей» были предприняты в 1833 году. В течение лета этого знаменательного года в окрестностях города собралось около восьми тысяч индейцев из племен чиппева, оттова и потоватоми, а 28 сентября их вожди подписали договор с властями США, по которому они отказывались от всех прав на земли к востоку от Миссисипи общей площадью примерно два миллиона гектаров. Взамен американское правительство обязалось выплатить индейцам в течение двадцати пяти лет один миллион долларов – деньгами и товарами – и в течение двух лет переместить их на равные по размерам территории в Канзасе и на севере Миссури. Тут же была произведена предварительная выплата – в основном товарами – в размере 150 тысяч долларов. «Сообщалось, – пишет Элиас Колберт, – что уже в первые два вечера жуликоватые купцы умудрились украсть у индейцев товаров на двадцать тысяч долларов, пока те беззаботно накачивались виски, за которое расплачивались теми же товарами. Письмо путешественника, наблюдавшего эту картину, было опубликовано в газете «Трибюн» в 1869 году. Приведенное им выразительное описание напившихся до бесчувствия краснокожих и фантастической жадности обиравших их белых невольно заставляло усомниться в гуманности человеческой природы».

Следующая компенсационная выплата в размере 30 тысяч долларов товарами была выдана четырем тысячам индейцев в октябре 1834 года. «Сцена была не менее отвратительная, – пишет Колберт, – несколько индейцев погибли в пьяной драке». Любопытно отметить, что как раз во время выдачи товаров 6 октября на углу Джексон– и Маркет-стрит был убит забредший в город медведь, а еще одна группа охотников примерно в том же месте отстрелила до сорока волков!

Наконец, в августе 1835 года индейцы, окончательно распрощавшись с Чикаго и своими родными местами, добровольно отправились на Запад. Однако несколько метисов, оставшихся в городе, заработали себе немалую известность. Одним из них стал Мадор Бебьен, сын Джона Бебьена, вошедший в состав первого чикагского совета уполномоченных.

7.

После устранения опасности со стороны индейцев на северо-запад устремились толпы иммигрантов с Востока, торопившихся занять огромные территории, оставленные индейцами. Чикаго стал настоящими воротами в землю обетованную. Бесчисленные иммигранты запрудили улицы небольшого поселка. Первые переселенцы появились еще весной 1834 года, а к середине лета из Баффало ежедневно прибывало до двухсот пятидесяти тяжелогруженых фургонов, из-за чего Чикаго буквально переполнился жадными до земли поселенцами. «Все гостиницы и доходные дома были заполнены под завязку, – писал Андреас, – и на каждой кровати, как правило, размещалось по три человека, остальные устраивались на полу. У многих эмигрантов не было ничего, кроме крытых повозок, на которых они приехали, и на ночлег они устраивались в наспех сколоченных лагерях. Все окрестности представляли сплошной бродячий табор с пасущимися между телегами стреноженными лошадьми и кострами, в которых жены варили еду для прожорливых пионеров». Местная газета «Демократ» в номере от 11 июня 1834 года приводит некоторые подробности этой иммиграционной волны: «Суда, переполненные переселенцами с Востока, практически непрерывно выплескивают на пристань все новые толпы людей. Одним из таких «ковчегов» является парусная шхуна «Пионер», совершающая регулярные рейсы до Сент-Джозефа. Забитая телегами, крытыми фургонами и семьями с их пожитками, она ежедневно привозит и выплескивает на берег многочисленные людские стада, направляющиеся в глубь страны».

Большая часть этих «прожорливых пионеров» направлялась дальше, в дикие прерии, но многие из них оседали и в самом Чикаго, в результате чего захолустный приграничный поселок быстро превращался в оживленный крупный город, охваченный спекуляцией земельными участками – причем в таких масштабах, которых Америка доселе не видела. Этот спекулятивный бум, разразившийся весной и летом 1833 года, привел к быстрому возведению сразу полутораста зданий и огромному количеству сделок с недвижимостью, большая часть которых формально касалась приобретения площадей под постройку жилья. По мере естественного скачка цен появлялись спекулянты и земельные агенты, открывшие свои конторы и организующие аукционные торги, которые «по масштабу не уступали земельным аукционам в Филадельфии и Нью-Йорке». Как вспоминал Андреас, «спекулятивная лихорадка быстро охватила как горожан, так и прибывавших гостей. К концу 1834 года эта зараза победила окончательно, и самым выгодным бизнесом в Чикаго считалась перепродажа земельных участков».

Земельный ажиотаж достиг своего пика летом 1836 года, когда процесс получил мощной толчок в связи с принятием решения о начале строительства канала между рекой Иллинойс и озером Мичиган. Английский писатель Гарриет Мартино, посетивший город как раз в эту пору, пишет, что «нигде не видел такой бешеной деловой активности, как в Чикаго летом 1836 года. Все улицы были заполнены спекулянтами, которые спешили поспеть с одного аукциона на другой, а по улицам гарцевали на белых лошадях негры в ярко-красной одежде и с такими же флагами, выкрикивая объявления о начале очередных торгов. На всех углах, где бы они ни остановились, их сразу окружали толпы любопытных, которых, казалось, охватила неведомая эпидемия. Жажда спекуляций была повсеместной. Пока мы двигалась по улицам, из распахнутых дверей нас все время окликали организаторы аукционов, предлагавшие участки для ферм и другие земельные лоты, предостерегая при этом, что цены постоянно растут».

Торговля землей достигла невиданных масштабов. Один начинающий адвокат в течение пяти дней ежедневно зарабатывал по пятьсот долларов, просто выписывая документы на собственность; другой всего за два года сумел увеличить свое состояние в десять раз, обеспечив себя до конца жизни. За четыре месяца Земельное управление США продало в частные руки свободные земли общей стоимостью полмиллиона долларов; за десять месяцев через руки одного торговца недвижимостью прошло 1,8 миллиона долларов, а шесть его коллег совершили продажу участков на сумму более миллиона долларов. Территории, выделяемые под застройку Чикаго, тут же исследовались, картографировались и выбрасывались на рынок, где в течение месяца десятки раз переходили из рук в руки. «По мере распределения центральных участков, – писал Андреас, – одержимость спекуляцией землей все больше распространялась на отдаленные районы, и весь Чикаго превратился в огромный аукционный зал, где за месяц продавалось и перепродавалось невероятное количество гектаров земли далеко за пределами городской черты, во всех направлениях Северо-Западного региона. Сюда входили сельскохозяйственные земли, лесные территории, участки под строительство новых городов, мелиоративных сооружений и других нужд. Часто карты территорий под городское строительство в штатах Висконсин и Иллинойс составляли без предварительного осмотра, а просто из общих представлений». Другой чикагский историк, Джозеф Балистер, замечает, что «прерии Иллинойса, леса Висконсина и песчаные холмы Мичигана, где предполагалось расположить новые поселки и города, представляли собой практически неосвоенные и неразведанные земли. Целые районы размечались и населялись людьми исключительно на бумаге». Чикагская газета «Американец» в выпуске от 2 июля 1836 года саркастически писала, что «быстрота, с которой на рынке недвижимости появляются целые города, просто изумляет».

В условиях бешеного ажиотажа на рынке недвижимости цены на земельные участки – особенно в самом Чикаго и его ближайших окрестностях – достигли пугающе высокого уровня, который не удалось превысить за последующие тридцать лет. Так, часть имения Кинзи, выставленная в 1833 года на торги за 5,5 тысячи долларов, три года спустя была продана за 100 тысяч долларов. Начальная цена на земельные участки площадью 16 гектаров, отведенные в 1833 году под городскую застройку, составляла 1 тысячу долларов за гектар, а в 1836 году их суммарная стоимость достигла 200 тысяч долларов. Другой земельный надел, купленный в 1833 году за 20 тысяч, в 1836-м был продан уже за 500 тысяч, но вскоре об этом пожалели. Участок на углу Лэйк– и Стейт-стрит, цена на который (300 долларов) в начале 1834 года казалась чрезмерно высокой, в 1836 году оценивался уже в 60 тысяч долларов. Гордон Хаббард, торговавший в те времена с индейцами и прославившийся среди горожан своей физической выносливостью – однажды он за один день прошел сто с лишним километров, – приобрел в 1830 году два участка на Ласалль-стрит за 66 долларов, а в 1836 году продал их за 80 тысяч долларов. В 1835 году он вместе с компаньонами купил 32 гектара земли в пригороде Чикаго за 5 тысяч долларов, а всего три месяца спустя продал половину за 80 тысяч долларов.

Вильям Огден, молодой адвокат, уроженец Нью-Йорка, бывший одно время членом законодательного собрания штата, прибыл в Чикаго весной 1835 года с целью осмотра земель, приобретенных его клиентом за 100 тысяч долларов. Оказалось, что большая часть этой территории находится глубоко под водой, а оставшиеся земли сильно заболочены. «Вас здорово надули, – писал он покупателю. – Участок этого не стоит, и вряд ли цена достигнет этого уровня в ближайшие несколько десятков лет». Тем не менее, он осмотрел весь участок и составил план местности, а уже через три месяца местные спекулянты, которых он вначале посчитал сумасшедшими, выкупили треть этой территории за те же деньги, которые его клиент заплатил за весь участок. К этому времени сам Огден уже настолько проникся верой в блестящее будущее северо-западной окраины Штатов, что, не мешкая, свернул свой бизнес на Восточном побережье и перебрался в Чикаго, став впоследствии его мэром. На протяжении многих лет он был главным предпринимателем на рынке недвижимости и достиг в этом деле огромных успехов.

8.

В Чикаго еще не схлынул земельный бум, когда 4 марта 1837 года законодательное собрание штата Иллинойс приняло решение о придании Чикаго статуса крупного города и определило его общую площадь около 5 квадратных километров. На первых выборах, прошедших 2 мая того же года, Огден был избран первым чикагским мэром, собрав вдвое больше голосов, чем его соперник Джон Кинзи, сын «отца Чикаго». Перепись, проведенная полгода спустя, показала, что в городе проживало 4170 жителей, имелось пятьсот строений – включая здание суда, тюрьму и пожарную часть, около 400 жилых домов, порядка 80 складских помещений и магазинов, десять пивных и пять церквей. В городе выходило две газеты – «Демократ», который с 26 ноября 1833 года издавал Джон Кэлхаун, и «Американец», основанный Т.О. Дэвисом 8 июня 1835 года. В одном из своих первых номеров «Американец» опубликовал следующее любопытное объявление:

«В субботу 8-го числа моя супруга, Мэри Бамли, безо всякой причины и ничего не сказав покинула мой дом и постель. Полагаю, она сбежала к некоему Хузьеру, который, похоже, знает ее ближе, чем я раньше думал. Готов щедро вознаградить обоих, если они останутся вдвоем навеки. Джекоб Рихтер. Чикаго, 8 августа 1835 года».

К моменту, когда Чикаго получил статус города, большая часть деловых зданий и дома самых влиятельных семейств располагались на Лэйк– и Уотер-стрит, между Стейт– и Франклин-стрит, к северу и югу от реки. Андреас писал, что город лежал в болотистой низине и, на взгляд приезжих, представлял «весьма неуютное место не только для живых горожан, но и для усопших». Сами же жители – свидетели быстрого прогресса своего города уже в первые годы основания – верили, что через какие-нибудь десять – двадцать лет их удивительный Чикаго не только потеснит на индустриальной карте США такие города, как Сент-Луис и Цинциннати, но и станет на равных соперничать с Нью-Йорком и Филадельфией.

Однако паника в мире финансов и депрессия, охватившая страну весной 1837 года, вернула чикагцев из мира мечтаний в мир суровой реальности: 1 мая земельная лихорадка стала быстро угасать, а уже 1 июня наступил полный крах. И участки, за которые всего несколько месяцев назад яростно сражались биржевики, перестали покупать за любую цену, а те, кто успел приобрести землю, настолько разорились, что не могли оплатить даже публичное объявление о покупке. Обанкротился и весь штат Иллинойс, и лишь мэру Чикаго удалось защитить свой город от столь печальной участи. Он посчитал, что молодому городу не пристало начинать с отказа от своих обязательств, и не стал объявлять официальный мораторий на выплату долгов, громко воззвав к гражданской совести своих земляков: «Не дадим опорочить честь нашего юного города!» При поддержке банкиров и предпринимателей Огден провел через городской совет решение о выпуске в качестве средств оплаты подписных облигаций на сумму 5 тысяч долларов с однопроцентным ежемесячным доходом. Благодаря таким незаконно выпущенным денежным векселям, так называемым I.O.U.[6], которые принимались местными банками и магазинами в качестве средств оплаты, деловая жизнь в Чикаго хотя и затихла, но не пресеклась окончательно, а город укрепил свою репутацию.

Чтобы хоть как-то прокормиться, горожане были вынуждены завести сады и огороды, поскольку денег на покупку еды у них не осталось. И уже через год Чикаго превратился в один огромный огород – повсеместно возникли поля, засаженные капустой, картофелем, бобами, луком, горохом и кукурузой. В результате город получил от соседей еще одно прозвище – «город-огород». Но для большинства американцев он по-прежнему оставался «Грязной Дырой в Степи» и «Барачным городком».

Более трех лет Чикаго фактически «пролежал без движения», предпринимательство и промышленность пребывали в полусонном состоянии, напоминая грязные лужи, традиционно украшавшие городские улицы. Все это время через город продолжали двигаться тысячи иммигрантов в направлении неосвоенных северо-западных территорий, но сам Чикаго не привлекал их внимания – за период с 1837-го по 1840 год городское население выросло всего на три сотни человек. Однако уже в 1840 году появились первые признаки оживления. Цены на недвижимость понемногу пошли вверх, открылись несколько новых фабрик и магазинов, с 1840-го по 1845 год количество жителей утроилось. И начиная с середины этого десятилетия с новой силой разгорелась земельная лихорадка. Заметную роль тут сыграл издатель местного «Демократа» и член городского совета Джон Вентворт, который организовал в Чикаго встречу трех тысяч делегатов от восемнадцати американских штатов и зачитал им «Конвенцию по использованию речного и портового хозяйства», в которой убедительно и ярко обрисовал преимущества и перспективы развития региона. В том же году Сайрус Маккормик – при финансовой поддержке Вильяма Огдена – открыл в городе крупнейшую фабрику по производству усовершенствованных зерновых жаток, которые революционизировали не только американское сельское хозяйство, но и методы американского бизнеса в целом. Он стал первым промышленником, дающим гарантию на свою продукцию и продающим товар по фиксированным ценам и в рассрочку. Благодаря усилиям Огдена в 1848 году успешно закончилось строительство судоходного канала и заметно выросла прибыль от железнодорожных перевозок. Первый корабль из озера Мичиган в реку Иллинойс прошел 4 апреля того же года, а 16-го числа канал был торжественно открыт при большом стечении публики. 26 октября газета «Демократ» объявила, что накануне «по новой железнодорожной ветке между станциями Галена и Чикаго-Юнион протяженностью пять миль прошел первый локомотив с двумя вагонами». А уже 20 ноября по десятимильной ветке от города до реки Де-Плейн и назад прошел грузовой состав, доставивший в Чикаго зерно.

Через два года после этих исторических событий железнодорожные рельсы дотянулись до Элджина, что в шестидесяти километрах от Чикаго, а в 1854 году железная дорога соединила Чикаго с Галеной. Первый поезд с востока по южноиллинойсской ветке прибыл в Чикаго 20 февраля 1852 года, где жители встретили его радостными криками, звоном колоколов и выстрелами из пушки. Три месяца спустя был закончен и центральномичиганский участок, а под занавес того же 1852 года железнодорожные пути протянулись с Восточного побережья через Чикаго до города Квинси на реке Миссури. К 1853 году Чикаго стал важным железнодорожным узлом – здесь пересекались десять крупных магистралей и одиннадцать веток регионального значения, вторым по величине в Штатах центром перевозки и переработки мяса и, наконец, крупнейшим в Америке зерновым терминалом, оставив позади даже Нью-Йорк. Имея население 80 тысяч человек, сотни прекрасных многоэтажных зданий, около ста километров подземных коммуникаций, речные причалы общей длиной более шести километров, благоустроенные тротуары и мощеные, залитые светом газовых фонарей улицы, на фоне продолжающейся – не хуже, чем в 1836 году, но на куда более твердой основе – ажиотажной торговли земельными участками – Чикаго навсегда избавился от обидных прозвищ типа «Барачного городка» или «Грязной Дыры в Степи».

Как писал Ллойд Льюис, Чикаго стал настоящим Чикаго.

Глава 2. «ПЕРВЫЙ КЛИНОК...».

1.

Чикагский преступный мир развивался по традиционному американскому сценарию и через какое-то время достиг солидной численности и мощи, уступая разве что Варварскому берегу в Сан-Франциско. Однако в самом начале чикагское «дно» набирало силу довольно медленно, и это несмотря на тот факт, что первым белым жителем, который построил здесь дом, был типичный по современным понятиям уголовный элемент – французский охотник и торговец Пьер Морган, больше известный под кличкой Моль, продававший индейцам спиртные напитки и другие запрещенные товары с благословения и под покровительством своего приятеля и шефа графа Фронтенака, губернатора Новой Франции. Этот представитель первых бутлегеров, процветавший еще в начале 1670-х годов, куда-то исчез за сто лет до появления на сцене Батиста де Сабля, не оставив о себе никаких подробностей. Фигура оборотистого де Сабля представляет уже больший интерес, прежде всего как живого прототипа будущих пивных баронов и алкогольных принцев, которые превратили Чикаго в настоящий бандитский рай.

Как пишет в своих воспоминаниях 1823 года известный геолог Китинг, по стопам де Сабля в конце XVIII – начале XIX века пошла «целая шайка гнусных личностей, которые были намного хуже индейцев, от которых они вели свою родословную». Тем не менее, они уважали закон – даже возможно, что в то время это был приграничный город с самым низким в Америке уровнем преступности и численностью нежелательных для общества элементов. Никаких официальных следов преступной деятельности в Чикаго не зафиксировано вплоть до 1833 года, когда раздались первые раскаты будущего земельного бума и началась интенсивная подготовка к заключению договора с индейцами. Английский путешественник Лэтроб, как раз в это время посетивший Чикаго, писал, что город представлял собой «средоточие грязи, мусора и полнейшей неразберихи... продолжавшейся с утра до вечера и с вечера до утра... с участием толп иммигрантов и спекулянтов землей, которых было, как речного песка... торговцев лошадьми и конокрадов – жуликов всех мастей, белых, черных, коричневых и краснокожих – полукровок, квартеронов и вообще неизвестной породы, продающих свиней, домашнюю птицу и картофель... разношерстных шулеров: уличных разносчиков, продавцов грога, индейских агентов и индейских торговцев всех типов... почти все вокруг либо заключали пари, либо целыми днями резались в азартные игры».

В этой пестрой толпе и был первый чикагский арестованный правонарушитель по имени Харпер, задержанный полицией и помещенный в первую чикагскую тюрьму, выстроенную из плотно пригнанных бревен сразу после того, как поселок получил городской статус. Со слов чикагского историка, этот бедняга Харпер, безработный из Мэриленда, когда-то был уважаемым гражданином и даже с образованием, но, спившись, опустился на дно. Во всяком случае, Харпера арестовали и судили за бродяжничество в начале осени 1833 года и по законам штата Иллинойс приговорили к продаже с аукциона, где в качестве аукциониста выступал констебль Рид. Местная общественность резко возражала против продажи белого человека. Несмотря на большое стечение публики, единственным, кто предложил за осужденного какую-то цену, оказался некий Джордж Уайт, чиновник, проводивший торги. В результате Харпер ушел с молотка всего за четверть доллара. Из зала его вывели закованным в цепи. Как дальше сложилась судьба бродяги, осталось неясным. Джон Дж. Флинн, специалист по истории чикагской полиции, утверждает, что бродягу вечером того же дня отправили на лесозаготовки и «больше его никто не видел». Но интересно отметить, что в первом справочнике города Чикаго, изданном в 1839 году, упоминается некий Ричард Харпер по прозвищу Старый Бродяга.

Хотя имя первого чикагского вора точно не установлено, в полицейском протоколе четко зафиксирована похищенная им сумма – тридцать четыре доллара, вместе с именем пострадавшего – некоего Хэтча из таверны «Волк». Арестовал воришку констебль Рид, а ордер на арест выдал судья Рассел Хикок. После ареста нарушителя доставили в принадлежавшую Риду столярную мастерскую, где оперативно провели расследование. Поскольку окружного прокурора, чтобы вынести официальное обвинение, не оказалось, судья Хэтч назначил прокурором Джона Дина Кейтона, впоследствии также ставшего известным судьей[7], а на место защитника – приятеля Кейтона, Джилса Спринга, который позднее стал известным адвокатом и был избран городским прокурором. Несмотря на доводы Спринга, Кейтон полностью разоблачил злоумышленника, а украденные деньги были обнаружены у обвиняемого в носке. На следующий день правонарушитель предстал перед судом, который состоялся в хорошо знакомой ему таверне «Волк», где «присутствующие с удовольствием выслушали двух начинающих адвокатов». После обмена аргументами и судейского совещания злоумышленник был признан виновным, но осужден условно и выпущен на свободу до следующего правонарушения. Мошенник тут же бесследно исчез, тем самым положив начало более-менее регулярной чикагской судебной традиции на все будущие годы.

2.

Большая часть игорного бизнеса на заре Чикаго была связана со ставками на лошадиных бегах Жюля Марка Бебьена и других подобных состязаниях; а также карточных играх с приятелями в тавернах и частных домах. Но наряду с этим имелись и несколько игр с участием профессионалов, гастролеров из Цинциннати и Сент-Луиса. Об этих шулерах известно немного, однако их активности вполне хватило, чтобы вызвать возмущение благочестивых горожан, которые в те времена составляли большинство населения и начали настоящий крестовый поход против непрошеных визитеров.

Эту борьбу за нравственность и упорядочение или полный запрет азартных игр возглавил преподобный Джереми Портер, первый местный проповедник, основатель первой в Чикаго религиозной общины и первой пресвитерианской церкви. После окончания Принстонской богословской семинарии, в конце 1831 года, он был назначен капелланом в форт Брэди (штат Мичиган). На этой ответственной должности он с заметным успехом проработал примерно год: запретил традиционные танцевальные салуны, которые помогали солдатам и гражданскому населению коротать скучные зимние месяцы, а также заставил всех жителей больше внимания уделять вопросам религии и соблюдать воздержание. Когда же в начале 1833 года гарнизон форта Брэди должен был сменить своих коллег в форте Дирборн, с ними отправился и преподобный Портер. В Чикаго он объявился 13 мая 1833 года и был тепло встречен Джоном Райтом, торговцем, которого Андреас характеризовал как «самого набожного человека во всем поселке».

В воскресенье 19 мая преподобный Портер провел первую службу на новом месте, в помещении столярной мастерской форта Дирборн. После вечерни он записал в дневник: «Самым отвратительным, что мне довелось увидеть по дороге в церковь, была группа индейцев, сидевших на земле около жалкого здания французского драматического театра и игравших в карты; а вокруг них стояло много праздных белых мужчин, наблюдавших за игрой».

К концу июня религиозная община пастора Портера насчитывала 26 человек, а 7 июля он совершил торжественную евхаристию (причастие), которой ранее в Чикаго не видывали. «Многие присутствующие, среди которых большинство были женщины, участвовали в этом возвышенном событии, – писал он в дневнике, – когда в порту стали разгружаться два корабля, явив тем самым настоящее оскорбление для столь святого дня со стороны тех, кто грешит против чистого Божественного света, против душевного сострадания и любви». У священника возникли планы построить настоящую церковь, для чего был приобретен участок на углу улиц Кларк– и Лэйк-стрит, «куда было практически невозможно добраться из-за окружавших трясин и болот». Были также приобретены необходимые стройматериалы, однако началу строительства мешали сквоттеры (англ. squatter, незаконные захватчики государственной земли и недвижимости), уже начавшие строительство своего дома вплотную с выбранным участком со стороны Лэйк-стрит. Они отказывались уходить, но вместо того чтобы подставить, как говорится, другую щеку и разрешить им строиться дальше, взбешенный пастор как-то вечером подогнал к незаконченному зданию упряжку быков, зацепил тяжелыми цепями нижние венцы и оттащил всю конструкцию на 200 метров ниже по Лэйк-стрит.

На освободившемся участке члены общины, прихватив молотки, топоры и пилы, принялись обтесывать, пилить и складывать бревна, так что «шум разносился по всем прериям». Церковь была закончена к началу осени 1833 года, а освящена 4 января 1834 года при температуре – 24 °С. По этому случаю были отменены все скачки и другие соревнования.

Разобравшись со строительством, преподобный Портер обратил свой пристальный взор на игроков в азартные игры, на которых со всех сторон поступали жалобы, главным образом по поводу того, что они завлекают в свои сети молодых людей, обрекая их на разорение. Несколько страстных и убедительных проповедей побудили местные власти совершить внезапный налет на два злачных гнезда и отправить двух карточных игроков на несколько дней в тюрьму, в то время как остальных предупредили о необходимости соблюдать законы. Таким образом, по злу был нанесен удар, но лишь на короткое время: один из горожан в своем письме редактору местной газеты «Демократ» в декабре того же года отмечал, что игорный бизнес набрал еще большую силу. В связи с этим в 1834 году пастор Портер возобновил свою атаку и в октябре провел многолюдное собрание своих сторонников, на котором был избран комитет девяти для разработки мероприятий по искоренению азартных игр и наказанию всех ослушников. На заседании комитет решил не поддерживать никаких дружеских отношений с игроками в карты и объявить беспощадную войну шулерам и мошенникам. «Чего бы это ни стоило, – говорилось в резолюции комитета, – мы твердо намерены искоренить этот порок и жестко преследовать тех, кто занимается этим постыдным промыслом». Летом 1835 года пастор Джереми Портер провел «сезон проповедей».

Однако игроков не особо беспокоили страстные обличения и проклятия преподобного Портера, как и резолюции комитета девяти, тем более что после «сезона проповедей» активность борцов со злом снова вошла в привычное русло, а призыв священника к прихожанам не находил заметного отклика. Профессиональные шулеры прекрасно понимали, что слова, как бы сурово они ни звучали, не смогут им повредить. А вот разгар земельно-строительного бума, отвлечение внимания чиновников на спекулятивные операции с участками, вращение в городе больших денег – все это стимулировало шулеров всех мастей. Игорный бизнес начал заметно набирать обороты, вовлекая все большее количество игроков и способствуя появлению весьма состоятельных «профессионалов». Один из них в справочнике за 1839 год гордо обозначил свой род занятий – «игрок», а другой там же – «занятия спортом».

В начале 1840-х годов, несмотря на прекращение строительной лихорадки и упадок коммерческой деятельности, игорные дома продолжали расти быстрыми темпами. В Чикаго их стало больше, чем в Цинциннати или Сент-Луисе, а сам город превратился в столицу игорного бизнеса к северу от Нового Орлеана. В основном играли в такие незатейливые карточные игры, как брэг, покер или семерка, изредка в фараон, а иногда в шахматы, шашки или трик-трак (игра в кости). Рулетка, кено (вариант современного лото) и чак-лак возникли лишь во второй половине XIX века. С появлением в Чикаго Марка Бебьена одним из самых любимых развлечений горожан стали лошадиные бега и скачки, но первый тотализатор и букмекеры появились только в 1844 году, когда У.Ф. Майрик построил первый в Чикаго ипподром на пустыре между 26-й и 31-й стрит с одной стороны, и Винсенн– и Индиана-авеню – с другой. Первыми, кто занялся серьезным бизнесом на бегах и, похоже, ввел в игорную практику рулетку и сетку для чак-лака, стали Билл Макгру и Литл Дэн Браун.

Преподобный Джереми Портер, первый чикагский реформист.

Многие профессиональные игроки времен Барачного городка 40-х годов XIX века были изгнаны из районов Натчес и Виксбург в ходе кампании против шулеров, развернувшейся в долине Миссисипи; примечательно, что почти все они продолжили свой бизнес на пароходах, ходивших по Миссисипи. Среди них были такие знаменитости, как Джон Сиэрс, Джордж Родес, Уолт Винчестер, Коул Мартин и Кинг Коул Конант (который впоследствии стал владельцем серии игорных домов в Сент-Поле), а также братья Смит – Чарльз, Монтегю и Джордж (последний больше известен под кличкой Однолегочный). Неофициальным лидером «братства картежников» являлся Джон Сиэрс. Этот выходец из южных штатов, возможно с французскими корнями, обладатель бархатистого голоса, был непревзойденным специалистом по игре в покер. Но больше, чем как карточный гений, Сиэрс был известен современникам как любитель поэзии – особенно произведений Бернса и Шекспира, талантливый рассказчик и щеголь с тонким и смелым вкусом. Долгие годы он считался в Чикаго образцом по части умения одеваться. «Это был исключительно привлекательный человек, – вспоминал впоследствии один из его коллег, – необыкновенно общительный, великодушный и с безупречными манерами. Он заслуженно пользовался репутацией порядочного игрока, умер в бедности, его кончина вызвала всеобщее огорчение».

3.

Как и в других пограничных поселениях США того периода, вслед за игроками тут же потянулись проститутки и сутенеры. Уже в 1835 году городской совет принял указ о наложении штрафа в размере двадцати пяти долларов на содержателей притонов, а через три года, в феврале 1838 года, появилось новое постановление, заметно ужесточавшее наказание. В это же время в городскую управу полились жалобы на многочисленные бордели, открывшиеся на Уэллс-стрит, между улицами Джексон и Первой – обшарпанные, вонючие обители греха, положившие начало самому грандиозному кварталу красных фонарей среди когда-либо существовавших в Америке. Эти первые злачные места позднее превратили Уэллс-стрит в такой зловонный рассадник порока, что в 1870 году муниципалитет, из уважения к памяти капитана Билли Уэллса, был вынужден заменил название этой главной городской артерии на менее выразительное – Пятую авеню. Первоначальное название улице вернули лишь в начале XX столетия.

На холмах неподалеку от мест обитания карточных шулеров и проституток – фундамента, на котором покоился весь преступный мир, – селились уличные хулиганы и бандиты, мошенники и грабители, убийцы и насильники, карманные воры и конокрады, которые стекались в Барачный городок во время строительного бума 30-х годов XIX века и последующей депрессии. Имелась и своя бригада фальшивомонетчиков, процветавшая в начале 40-х годов под руководством знаменитого Джима Брауна, носящего кличку Генерал. Чтобы удовлетворить «культурные» запросы этого контингента, открывались все новые и новые салуны, «дома свиданий», пивные и «специализированные гастрономы», где основной доход давала подпольная продажа алкоголя. Эти злачные точки так расплодились, а продажа поддельного виски достигла таких огромных размеров, что уже первые шаги юного Чикаго принесли ему репутацию одного из самых порочных, погрязших в пьянстве городов США. Джон Хокинс, возглавлявший в Вашингтоне общеамериканское движение за трезвость, после знакомства с алкогольной ситуацией в Чикаго заявил, что «за всю свою жизнь не встречал города, который бы так напоминал огромный магазин по продаже спиртного».

К 1840 году все чикагские газеты были переполнены сообщениями и комментариями по поводу случаев грабежей, бандитизма, пьяных драк, уличного хулиганства и мелких стычек. Журналисты и общественность сетовали на то, что винные магазины и пивные были заполнены «бродягами, мошенниками и всякого рода бездельниками». Летом 1839 года местная газета, выходившая в Джексоне (штат Мичиган), с презрением отмечала, что «все население Чикаго, по сути дела, состоит из бездомных псов и спившихся бродяг». В апреле того же года чикагская газета «Американец» предупреждала: «В поджоге городской почты, случившемся прошлой ночью, подозревается один из негодяев, которые стаями шатаются по городу. Советуем ему и его приятелям побыстрее убраться из города, ибо полиция уже напала на их следы».

Одним из таких бродяг, на чьи темные делишки прямо указывает «Американец», был молодой ирландец по имени Джон Стоун, прибывший в США в возрасте тринадцати лет, а в тридцать пять повешенный по приговору суда за свои преступления. В Чикаго Стоун появился в конце 1838 года, успев отбыть тюремное заключение в Канаде – за грабеж и убийство, а также в Нью-Йорке – за конокрадство. Иногда он устраивался на работу лесорубом, однако большую часть времени проводил в пивных и первой в Чикаго бильярдной, открытой в 1836 году на втором этаже таверны Коуча, расположенной в первом доме Тремона на углу Лэйк– и Дирборн-стрит. Весной 1840 года Стоун был арестован за изнасилование и убийство миссис Лукреции Томпсон, фермерши из округа Кук, а в мае в результате проведенного расследования ему было предъявлено обвинение. Вот как излагает решение суда уже упоминавшийся нами Андреас: «Рядом с жертвой был найден клок фланелевой рубахи, принадлежащей обвиняемому, в которой его видели в день исчезновения убитой и которую он впоследствии сжег. В качестве орудия убийства он использовал дубинку, на которой обнаружен клок волос жертвы. Имеется также свидетель, который утверждает, что подозреваемый угрожал покойной ее изнасиловать. В отсутствие каких-либо указаний на других соседей суд считает вину подозреваемого полностью доказанной и выносит ему приговор за убийство первой степени. И хотя Джон Стоун упорно настаивал на своей непричастности к этому преступлению, нет никаких сомнений в справедливости принятого решения».

В пятницу 10 июля 1840 года закованного в кандалы Стоуна посадили в закрытую повозку и в сопровождении двухсот горожан и шестидесяти вооруженных полицейских под командованием полковника Сета Джонсона «в полном обмундировании» препроводили на место казни на берегу озера в трех милях южнее здания суда. Там он был повешен в присутствии большой толпы зевак. Вот как описывает эту казнь газета «Американец» за 17 июля: «Казнь состоялась примерно в четверть четвертого. Приговоренный был в длинной белой рубахе и белом колпаке, как это полагается в таких случаях. Учитывая обстоятельства, держался он достаточно твердо, и в присутствии многочисленных свидетелей (среди которых с прискорбием должны отметить группу женщин, пришедших насладиться волнующим зрелищем) шериф зачитал его утверждение в собственной невиновности, а также признание, что в тюрьме с ним обращались достойно. Он утверждал, что никогда не бывал в доме миссис Томпсон и не видел ее в день убийства. Он также заявил, что она погибла от рук двух других злодеев, но когда его спросили, знает ли он их, то ответил, что предпочитает быть повешенным, нежели назвать их имена. Преподобный Холлэм, Айзек Р. Гевин, шериф, а также господа депутаты, Дэвис и Лоу, подвели приговоренного к помосту. При этом шериф выглядел особенно взволнованным, чуть не плача. После пышной, торжественной и впечатляющей церемонии, проведенной священником епископальной церкви, преподобным Холлэмом, господин Лоу зачитал смертный приговор, лицо приговоренного закрыли колпаком, на голову накинули петлю и отправили в мир иной. После того как стало ясно, что он мертв, его тело поместили в приготовленный гроб и отправили под присмотром докторов Буна и Дайера в судебное управление на предмет вскрытия. Подразумевается, что умер он от удушения, а шейные позвонки в результате падения остались целы».

4.

В Чикаго не было ответственного за правопорядок среди гражданского населения вплоть до осени 1825 года, когда на должность констебля первого участка округа Пеория – одного из самых глухих и опасных мест на северо-западе Иллинойса – был назначен Арчи Клайберн, уроженец Вирджинии и один из основателей местной мясоперерабатывающей промышленности. Разумеется, один человек был попросту не в силах контролировать такую территорию, для которой маловато и нескольких десятков людей; но до тех пор, пока численность белого населения этого участка не превышала сотни жителей, в регулярном патрулировании особой необходимости не было. Как показывают копии полицейских отчетов, Клайберн ни разу никого не арестовал; в его официальные обязанности входило посещение приграничных судов и выдача документов от имени органов правопорядка. Вот одно из брачных удостоверений, выданных в округе Пеория во времена Клайберна:

«ОКРУГ ПЕОРИЯ ШТАТА ИЛЛИНОЙС. С радостью доводит до всеобщего сведения, Что Джон Смит и Пегги Майерс теперь живут вместе. Как заведено в подведомственном мне участке. И данной мне властью объявляю их мужем и женой. Навеки, покуда супругов не разлучит смерть».

В анналах ранней истории Чикаго в списке городских властей, избранных на первых муниципальных выборах 1833 года, нет никаких упоминаний о начальнике полиции. Нет, впрочем, и свидетельств о наличии полицейской службы, как таковой, вплоть до 1835 года. В тот период за правопорядок в поселке отвечал констебль Рид, чиновник из округа Кук, – довольно таинственный персонаж, который бегло упоминается в очерках Андреаса и других историков под именем «прибрежный смотритель», которому доверялись ключи от городской тюрьмы. Методы борьбы с преступностью ограничивались расклейкой на перекрестках огромных плакатов, которые предупреждали горожан, что нарушение закона грозит неизбежными штрафами и что половина этой суммы будет выплачена доносчику. До завершения строительства в 1851 году тюрьмы на углу Полк– и Уэллс-стрит арестованные, у которых не было денег на выплату штрафов, просто заковывались в цепные кандалы с чугунным шаром на конце и в таком виде отбывали трудовую повинность по уборке и ремонту городских улиц.

Первым полицейским в Чикаго стал некий О. Моррисон, о котором практически ничего не известно, за исключением того, что он был впервые избран в 1835 году и повторно на следующий год. В 1836 году – уже на пост верховного констебля – был выбран Джон Шригли, и одновременно было создано полицейское управление, соответствующее новому, городскому, статусу Чикаго. Устав предусматривал также назначение городским советом по одному помощнику констебля от каждого из шести административных районов, на которые был поделен весь город, но название получили только два из них. Когда в 1839 году Сэма Лоу избрали на пост городского маршала – одновременно его называли верховным констеблем и главным городским смотрителем, – в его подчинении находилось всего три помощника. На протяжении следующих пятнадцати лет эта структура оставалась неизменной, и численность чикагской полиции не превышала девяти человек, хотя за то же время население с 4,5 тысячи выросло до более 80 тысячи человек.

Столь небольшой группе людей было заведомо не под силу контролировать порядок на улицах такого большого и неоднородного по составу города, поэтому на протяжении всех 1850-х годов властям поступали многочисленные жалобы по поводу крайне малой эффективности работы городской полиции и некомпетентности ее сотрудников. Комментируя очередное ограбление в выпуске газеты «Американец» от 3 мая 1850 года, корреспондент пишет: «Разумеется, городская служба правопорядка ничего об этом не знала. Вероятнее всего, в это время они отдыхали в более приятной обстановке». А несколько месяцев спустя, уже в августе, было опубликовано письмо налогоплательщика, где говорилось, что следить за правопорядком назначили «самых неподходящих людей», что «полицейских набрали из приезжих вместо того, чтобы пригласить добропорядочных горожан», и что «бывших матросов с неизвестными наклонностями предпочли хорошо известным гражданам». Тем не менее, в том же году работа уличных патрульных получила общественное одобрение, когда те остановили кровавую разборку двух групп вооруженных солдат в «Доме фермера», низкосортной забегаловке на углу Ласалль– и Уотер-стрит. Двух констеблей, следивших за общественным порядком, вышвырнули из пивной на улицу, при этом одному из них «раскроили голову палкой». Но им на помощь поспели трое патрульных, которые пробились к таверне и, «ворвавшись внутрь, сумели разогнать солдат своими дубинками, а затем отволокли истекавших кровью вояк в кутузку».

Несмотря на очевидные недостатки системы, построенной на констеблях и патрульных, городские власти Чикаго не создали ничего лучшего вплоть до 1855 года, когда городской совет принял серию постановлений по созданию полицейского управления. Первым начальником полиции был назначен Сайрус П. Брэдли – знаменитый в Чикаго доброволец-пожарный, а позднее не менее известный частный детектив и член Секретной службы. Были созданы три полицейских участка и оборудованы соответствующие посты, а в штат набрали около восьмидесяти сотрудников. Некоторые историки утверждают, что чикагские полицейские с самого начала носили на груди звезды, но факты говорят о том, что у них не было никаких знаков отличия вплоть до 1857 года, когда мэр Джон Вентворт ввел в практику звезды, сделанные из кожи, и разрешил патрульным носить днем тяжелые трости, а по вечерам полицейские дубинки. Каждый полицейский, кроме того, был снабжен «трещоткой», своего рода погремушкой, которую впоследствии заменили свистком. В 1858 году другой мэр Чикаго, Джон Хейнс, заменил кожаные шерифские звезды на латунные и ввел первую униформу – синюю куртку и темно-синюю фуражку с золотым кантом. Он же увеличил численность полицейских до ста человек.

Первое настоящее крещение чикагская полиция получила во время знаменитого пивного бунта 1855 года, который серьезно потряс весь город. Поводом для волнений послужила попытка властей добиться соблюдения закона о закрытии злачных заведений по воскресеньям и увеличения платы, взимаемой с салунов за лицензии. Но за этим стояли две более глубокие причины: одна из них заключалась в резком усилении движения за сухой закон, развернувшегося по всей стране, особенно зимой 1854/55 года, что побудило законодателей штата Иллинойс составить проект чрезвычайно жесткого закона по ограничению торговли алкоголем, который выносился на всенародное голосование, намеченное на июнь 1855 года. Вторая причина состояла в обострении ксенофобии, которая охватила Соединенные Штаты в конце 1840-х – начале 1850-х годов и верхней точкой которой стало образование партии коренных американцев, или партии «незнаек». Эти настроения были направлены против иностранцев и особенно католиков[8]. В Чикаго оба этих движения – противников сухого закона и националистов – достигли своего пика в начале 1855 года, когда более 60 процентов населения составляли люди, рожденные за океаном, но большинство этих иммигрантов объединились с местными уроженцами на почве враждебного отношения к выходцам из Германии, которые селились преимущественно на северном конце города. Немецкие эмигранты прочно придерживались родного языка, имели национальные школы, выпускали газеты на немецком языке и практически не пытались приспособиться к обычаям и речи той самой страны, где они нашли для себя убежище. Помимо прочего, с точки зрения сторонников сухого закона, в немецких кварталах имелось несколько сотен пивных, а посему они представляли опасность для общества и с этой стороны.

5.

В 1855 году, благодаря активной поддержке «коренных американцев», на выборах мэра победил доктор Леви Д. Бун, известный в городе врач и внучатый племянник Дэниэла Буна. Та же партия уверенно контролировала и городской совет – в результате городская полиция была набрана исключительно из местных уроженцев. Как только Леви Бун заступил на новую должность, он настоятельно рекомендовал городскому совету повысить плату салунов за лицензирование с пятидесяти до трехсот долларов в год, а само разрешение на торговлю выдавать сроком не более чем на три месяца. И вскоре это постановление было принято. Позднее доктор Бун объяснял, что твердо верил в скорое принятие сухого закона и что его предложение поднять стоимость лицензий было вызвано желанием «искоренить низкопробные забегаловки и притоны, оставив лишь высококлассные заведения этого типа, с которыми будет легче договориться по поводу ограничительных мер на торговлю спиртным». Однако немцы, в первую очередь держатели пивных, рассматривали принятый указ как покушение на свои права. «В городе резко усилились волнения, – писал Дж. Флинн, – но главным инициатором была северная окраина Чикаго. На многочисленных митингах произносились страстные речи и принимались воинственные резолюции, в которых заявлялось, что немцы скорее умрут, чем смирятся с таким вопиющим ущемлением их гражданских прав». К ним присоединились выходцы из Ирландии и Скандинавии, которых также не устраивало принятое постановление, и они были готовы вместе с немцами «выступить против зарвавшейся партии фанатиков».

Примерно через неделю после повышения расценок на лицензирование мэр Бун приказал полиции жестко проследить за соблюдением закона о закрытии пивных заведений и винных магазинов по воскресеньям. Тут же были закрыты немецкие пивные и винные салуны, однако бары в южной части Чикаго, принадлежавшие американцам, фактически оставались открытыми, хотя публика заходила туда через боковые и задние двери. Нельзя однозначно утверждать, что это было сделано с согласия самого мэра – скорее всего, это было вызвано естественной симпатией полицейских к своим соплеменникам. Однако немцы восприняли эти действия как откровенное преследование и решительно отказались не только закрывать свои пивные по воскресеньям, но и платить повышенный взнос за лицензирование. Со стороны властей последовали массовые аресты – всего было задержано около двухсот человек. Все арестованные были отпущены под поручительство, а их адвокат добился от окружного прокурора согласия на проведение единого судебного расследования, где истцом выступали городские власти, а ответчиком – все задержанные. Слушания начались 21 апреля 1855 года под председательством мирового судьи Генри Л. Руккера, но еще до начала процесса стало известно об ужасных беспорядках, охвативших город. Как писал Флинн, «отпущенные на свободу владельцы салунов собрали своих приятелей в северной части города, и собравшаяся толпа – около пятисот человек – под звуки флейт и барабанов вначале направилась плотными рядами к зданию полицейского участка. Но затем митингующие развернулись и заняли перекресток Кларк-и Рэндольф-стрит, полностью перекрыв движение по этим важным магистралям. Туда стали стекаться толпы друзей и врагов из всех частей города, и волнение нарастало».

После получаса оглушительного гама и суеты мэр Бун приказал капитану полиции Лютеру Николасу очистить улицы и разогнать толпу. После короткой, но кровопролитной схватки толпа распалась и побежала на север, оставив девятерых человек в руках полиции. Раздалось несколько выстрелов, но ранен никто не был, хотя в «Демократе» сообщалось, что Аллан Пинкертон – который за пять лет до описываемых событий основал свое знаменитое сыскное агентство – едва успел спастись от разъяренного полицейского, который стрелял в сыщика. В южной половине города остаток того дня прошел спокойно, что же касается северных кварталов, там прошли массовые митинги с участием местного немецкоязычного населения, готовившегося к новым схваткам. Для подготовки к борьбе с предстоящими беспорядками мэр собрал все силы полиции на одной из центральных площадей, Паблик-сквер, укрепив их полутора сотнями добровольцев из числа жителей.

Около трех часов пополудни возбужденная тысячная толпа мужчин, вооруженных пистолетами, винтовками, ножами, палками и другим оружием, направилась вниз по Кларк-стрит, разбившись на два потока. Как только первый отряд перешел через понтонный мост, диспетчер – по приказу мэра – развел его и отрезал вторую часть. «Как только бунтовщики поняли, как ловко их обвели вокруг пальца, раздался многоголосый стон, который был слышен даже в здании суда, – пишет Флинн. – Они потребовали, чтобы оператор снова восстановил переправу, угрожая ему смертью и осыпая самыми страшными ругательствами. Эти переговоры продолжались до тех пор, пока мэр, наконец, не завершил свои приготовления и не распорядился открыть мост для движения. Но когда вся толпа перебралась на другую сторону, ее встретили более двух сотен вооруженных полицейских, выстроившихся плотной шеренгой поперек улицы Кларк, между Лэйк– и Рэндольф-стрит».

С криками «Бей полицию!» толпа бросилась в атаку, стреляя из пистолетов и размахивая ножами и палками. Полиция открыла ответный огонь и бросилась на восставших с дубинками. Схватка продолжалась более часа, пока бунтовщики не бросились бежать через мост в северные предместья. Несколько человек оказались серьезно ранены, однако, несмотря на интенсивную стрельбу и яростную рукопашную, убит был всего один человек – немец по имени Питер Мартин, застреленный дружинником-добровольцем после того, как тот выстрелом в руку ранил патрульного Джорджа У. Ханта. Однако «несколько дней спустя, – как писала чикагская «Таймс», – в северной части города прошло несколько таинственных похорон, из-за чего создалось впечатление, что среди восставших были и другие, неучтенные жертвы». По требованию группы владельцев салунов дружинник, убивший Мартина, был арестован, но вскоре отпущен на свободу, поскольку шериф заявил, что выстрел был произведен по его личному приказу. Еще несколько дней Паблик-сквер, где произошла кровавая стычка, охранялась двумя полицейскими бригадами, усиленными артиллерией, но волнения прекратились. На своем первом после этих тревожных событий заседании городской совет выделил патрульному Ханту «кругленькую сумму в 3000 долларов», на проценты от которых этот самый Хант жил целых двадцать пять лет благодаря мудрым финансовым советам доктора Буна.

Полиция арестовала шестьдесят мятежников, участвовавших в схватке у моста на Кларк-стрит, и четырнадцать из них были приговорены к тюремному заключению. Обвинения были выдвинуты и против двух ирландцев, Фаррелла и Холлемана, но по их делу было назначено новое расследование, которое так и не состоялось. Как писал Андреас, «если бы все обвинения в подстрекательстве немцев были свалены на двух ирландцев, это выглядело бы откровенной пародией на справедливость».

6.

Компания как в поддержку, так и против сухого закона, которая завершилась всеобщим референдумом, состоявшимся в первый июньский понедельник 1855 года, была одной из самых волнующих страниц в истории штата Иллинойс. «Сторонники ограничений в торговле спиртным буквально оккупировали весь регион, – писал один из местных историков. – Филиалы их организации были во всех уголках штата и проводили систематические акции при поддержке большинства местных газет. Однако оппозиция проявила свою силу там, где мало кто этого ожидал. У нее появились новые органы печати в Чикаго и Бельвиле; алкогольные дельцы объединились и создали мощный денежный фонд, чтобы максимально воспрепятствовать принятию ограничительных мер. В результате итоги этого тяжелейшего голосования в прах развеяли надежды борцов с «зеленым змием». Закон об ограничительных мерах был отклонен большинством около 15 тысяч голосов, а посему чикагские владельцы салунов, винных лавок и пивных могли временно отдохнуть от серьезных атак на свой бизнес – по крайней мере, до принятия такого закона в масштабе всей страны, что произошло лишь 64 года спустя.

Глава 3. «НАС ОБЛОЖИЛИ СО ВСЕХ СТОРОН!».

1.

В 1857 году, в двадцатую годовщину присвоения городского статуса, Чикаго мог гордиться почти 15 тысячами фирм; дюжиной банков; одиннадцатью железнодорожными терминалами и семнадцатью железнодорожными ветками, по которым ежедневно курсировало более сотни поездов; полутора миллионами тонн грузов, отправляемых и принимаемых ежегодно в местном порту, и двухмиллионным доходом от экспортно-импортных операций; шестьюдесятью гостиницами, из которых не менее десятка не уступали самым классным отелям Восточного побережья; сорока газетами и журналами; полудюжиной театров; огромным числом баров, которых вполне хватило бы на пять обычных городов такого же размера; восемьюдесятью танцевальными залами, где «оркестры играли с ночи до утра, а пары вальсировали без перерыва»; и, наконец, населением в 93 тысячи жителей – это был крупнейший город на всем северо-западе и столица огромного региона, который по своей территории превышал суммарную площадь первых тринадцати штатов, когда-то объединившихся в США. «Первые два десятилетия истории города Чикаго, – писал Андреас, – продемонстрировали самые невероятные темпы развития, когда-либо отмеченные в жизни человеческих общин или объединений за всю историю развития человечества».

Но помимо этих выдающихся достижений, в приходно-расходной книге истории Чикаго имелось множество записей, сделанных черными чернилами. И без того быстрый рост преступности всех видов к концу 1857 года усугубила волна финансовой паники, которая прошла по всей стране и сопровождалась сворачиванием деловой активности и массовой безработицей. Вооруженные грабежи, перестрелки, поножовщина, уличный бандитизм, воровство и просто хулиганство стали привычным явлением. Многие из таких преступлений совершали подростки и люди, бывшие в свое время добропорядочными гражданами, а теперь, «движимые единственным желанием прокормить свои семьи, превратились в грабителей, разбойников и воров». Одну из таких банд в составе 27 головорезов, вооруженных пистолетами, ножами и дубинками, возглавлял восемнадцатилетний парень, который хладнокровно признавался в полицейском участке в сотне ограблений, совершенных его подручными. Местом встреч эта банда выбрала таверну «Лимерик-Хаус» в районе портовых складов на южном побережье озера Мичиган, пользовавшуюся крайне дурной репутацией и хозяином которой был Джерри Шайн, тоже «весьма одиозная личность». Другой шайкой юных воров и карманников руководил бандит по кличке Иоанн Креститель, одевавшийся как священник – во всех черное и с красным платком вокруг шеи, но без рубашки. Его карманы всегда были набиты церковными брошюрами, которые он любил оставлять на месте преступления.

Ежедневные газеты непрерывно сообщали о преступлениях как этих, так и других банд, истерически пугая читателей, что грядут более страшные события. «Люди были буквально парализованы всеобщей паникой, – писал Джон Дж. Флинн, – и просто с наступлением темноты не выходили из дома... Человеческая жизнь и собственность находились в постоянной опасности со стороны криминальных элементов и просто бродяг». Подсчитав, что всего за одну неделю в городе было совершено 53 вооруженных ограбления, «Трибюн» объявила, что «вся власть в Чикаго перешла к преступникам», и призвала горожан назначить Аллана Пинкертона ответственным за очистку города от бандитов. Хотя в целом этот призыв остался без ответа, группа солидных бизнесменов действительно наняла Пинкертона, чтобы положить конец кощунственным набегам бандитов, которые постоянно устраивали зверские погромы на старом католическом кладбище в северной части города, грабя могилы и выкапывая тела для продажи студентам-медикам. Несколько недель кряду кладбище охраняли восемь оперативных сотрудников агентства во главе с Тимоти Вебстером, одним из самых знаменитых сыщиков команды Пинкертона.

Когда-то небольшое гнездо любителей азартных игр, где ранее царствовал знаменитый Джон Сиэрс, к 1857 году превратилось в большую и абсолютно неконтролируемую колонию, состоявшую из многочисленных притонов и ночлежек, основу которой составляли четыре громоздких полуразвалившихся здания. Через винные магазины можно было попасть в дешевые гостиничные номера и грязные пивнушки, в задних комнатах которых селились воры, бандиты, проститутки и жулики всех мастей. Сотни таких притонов появились и в грязных борделях на Уэллс-стрит. Большей частью это были копеечные трущобы исключительно для бомжей, но изредка встречались и более «приличные» номера по цене от пятидесяти центов до доллара, с коврами на полу, кушеткой в гостиной, красными светильниками и такого же цвета шторами на окнах. Самыми шикарными заведениями – которые, конечно, трудно сравнивать с современными апартаментами – считались «Зеленый дом» Джулии Девенпорт на Стейт-стрит и соседняя «Королева прерий», принадлежавшая Элеоноре Херрик, более известной как «мамаша Херрик», которая на протяжении целых тридцати лет была главной фигурой в квартале красных фонарей. «Королева прерий» была известна своим кабаре и эстрадными номерами; танцы продолжались всю ночь без выходных; раз в неделю показывали эротическое шоу; и ежемесячно проводились призовые бои боксеров без перчаток. Победитель получал два доллара и право провести ночь с одной из «воспитанниц» мамаши Херрик.

Танцы и эротическое шоу не слишком волновали полицию, а вот боксерские поединки она в конце концов прикрыла, нагрянув в «Королеву прерий» вечером 3 июня 1857 года и арестовав там местную знаменитость Билли Фэгэна и гастролера из Рочестера (штат Нью-Йорк), Кона Маккарти.

Помимо публичных домов и других злачных заведений в районе Уэллс– и Стейт-стрит, такие же рассадники порока в большом количестве появились на Блу-Айленд-авеню, а также на Мэдисон-, Монро– и Грин-стрит. Весьма дурной славой пользовался и притон на втором этаже кирпичного здания № 109 на Саут-Уотер-стрит, где разместилась большая колония местных проституток, которые завлекали прохожих в свои крошечные комнатушки. Полиция частенько наведывалась в это заведение для усмирения пьяных оргий и драк, однако вечером 19 октября 1857 года они слегка опоздали. Шаловливая жрица любви опрокинула керосиновую лампу, в результате чего вспыхнул пожар, унесший жизни 23 человек и имущества на полмиллиона долларов. Однако из шлюх никто не пострадал.

2.

Но даже самые грязные притоны на Уэллс-стрит выглядели настоящей воскресной школой по сравнению с районом Песков, узкой полоски озерного побережья к северу от реки Чикаго, примерно там, где в наши дни расположена редакция газеты «Трибюн» и офис компании «Ригли» (Wrigley). Первоначально в этом районе располагалось несколько доходных домов и пивных, а основными обитателями квартала были моряки и работники, обслуживавшие канал. Но со временем квартал расширился и к 1857 году уже включал в себя два-три десятка ветхих строений и дюжину одноэтажных лачуг, и практически везде были игорные притоны, салуны и бордели, где сексуальные услуги обходились клиентам от двадцати пяти до пятидесяти центов. Для волонтеров местной пожарной части район Песков служил своего рода спортом и источником развлечения: как только в квартале начинался пожар, они радостно выхватывали свои топоры и разносили в щепки жалкие хибары, с удовольствием окатывая струями ледяной воды визжащих распутниц. Что же касается респектабельных горожан, им Пески представлялись отвратительной клоакой и средоточием самого грязного распутства. «Трибюн» писала в те дни, что «это самое мерзкое и опасное место в Чикаго. Долгие годы там находили укрытие разношерстные криминальные элементы и сотни падших женщин, опустившихся на самое дно общества, вместе со своими вонючими сутенерами. Местные притоны неизменно притягивают большое количество людей, особенно приезжих, которых постоянно обчищают в карты, избивают и грабят. А частые убийства легко объясняются отчаянным положением и безрассудством коренных обитателей этих закоулков. Именно в Песках случаются самые зверские драмы и самые страшные преступления...».

Верховодами этого королевства зла в те далекие дни были Немец Фрэнк, Фредди Вебстер, Энн Вильсон, Майк О'Брайен и его сын (Майк-старший – талантливый грабитель и выдающийся боец, Майк-младший – удачливый карманник и сутенер четырех своих сестричек), а также Джон Хилл и его жена Мэри, которые, по преданию, были чемпионами Чикаго по игре в бэджер. Но, увы, Джон Хилл был очень ревнив, и всякий раз после удачной операции пытался убить супругу за то, что та якобы потворствовала их очередной жертве. Фрэнк держал свору бойцовых псов, игорный зал и салун, в котором барменом работал человек, чьи уши и нос были изуродованы в результате постоянных драк, участником которых он невольно становился. Злачные заведения Фредди Вебстера – кабак и дешевый публичный дом, где любая проститутка стоила не дороже 25 центов, – славились чрезвычайно разнузданными нравами даже среди постоянных обитателей Песков. Одну из его подруг, Маргарет Макгиннесс, никто не видел трезвой на протяжении добрых пяти лет, а одетой – по крайней мере в течение трех лет. Как правило, за ночь она обслуживала от десяти до сорока джентльменов. Скончалась она 8 марта 1857 года, и, как констатировал коронер (следователь по смертным случаям), причиной смерти была «невоздержанность». В среднем за одну неделю в Песках умирали неестественной смертью порядка 17 человек.

Заведение Энн Вильсон, полудолларовый бордель в районе Песков, было знаменито весьма темпераментной молодой проституткой Энни Стаффорд, больше известной под именем Красотка Энни. Несмотря на чудовищную конкуренцию, Красотка Энни всегда побеждала в очных поединках своих конкуренток, а потому стала главной доверенной своей хозяйки мадам Вильсон в войне с мамашей Херрик из «Королевы прерий». Конфликт разгорелся в 1857 году, когда мамаша Херрик переманила одну из самых «сладких птичек» мадам Вильсон, соблазнив ту чистым платьем и бóльшим жалованьем. Мадам и ее ближайшее окружение смогли выиграть несколько второстепенных уличных сражений, но упорная война продолжалась с переменным успехом вплоть до 3 апреля, когда Красотка Энни с тремя «сотрудницами» мадам Вильсон и при поддержке группы сутенеров совершила дерзкое нападение на «Королеву прерий». Разбив парадную дверь дубинками, они в щепки расколотили всю мебель, выгнали на улицу всех клиентов и жестоко избили мамашу Херрик вместе с дюжиной ее проституток. Красотка Энни с триумфом вернулась в свое «гнездо», не только гоня перед собой заблудшую перебежчицу, но с гордостью демонстрируя солидный клок вырванных у мадам волос.

3.

Над этим разгулом преступности и охватившей горожан паникой высилась величественная фигура Джона Вентворта по прозвищу Длинный – сто двадцать килограммов живого веса и без малого два метра роста, – который появился в Чикаго сразу после окончания в 1836 году колледжа в Дартмуте, не имея даже приличной пары обуви. Уже в 21 год он стал редактором местной газеты «Демократ», в 28 – членом конгресса штата Иллинойс, а в знаменитом 1857 году был избран мэром на свой первый срок. Джон Вентворт – одна из самых примечательных фигур ранней истории Чикаго, один из тех мудрых и практичных политиков, о которых президент Линкольн метко сказал: «им известно больше, чем другим людям», человек с оригинальным мышлением и глубоким чувством собственного достоинства, отвергавший любые советы и не терпевший критики. Он не скрывал, что считает себя самой значительной личностью за всю историю Чикаго. Когда один журналист поинтересовался его мнением по поводу новой истории Чикаго, Длинный Джон без тени смущения отбросил все, что не имело отношения лично к нему, и твердо заключил: «Именно так, молодой человек, и выглядит истинная история Чикаго!» А когда принц Уэльский, будущий английский король Эдуард VII, посетил в 1860 году Чикаго, мэр принял его в живой и неформальной обстановке, характерной для американских политиков того периода. Вот как он представил высокого гостя с балкона гостиницы, под которым собралась толпа горожан: «Ребята, это принц Уэльский. Он приехал посмотреть наш город, и я собираюсь ему его показать. Принц, а это наши ребята».

На посту мэра Джон Вентворт прежде всего упорно стремился укрепить деловую репутацию города и восстановить доверие к нему солидных предпринимателей. С этой целью он провел несколько шумных, но в принципе бесполезных акций против городской преступности. Как редактор «Демократа», он начисто отрицал, что преступность заметно активизировалась, и обвинял другие издания в разжигании панических настроений и неверной оценке событий, утверждая, что полиция достойно справляется со своими обязанностями. В своих статьях он непрерывно восхвалял действия властей, утверждая, что Бог спокойно взирает с небес на Чикаго, где все идет своим путем. Летом 1857 года у него произошла полемика с газетой «Трибюн» по поводу подобострастного обращения «ваше высочество, господин мэр», которое промелькнуло в одном из городских изданий (с согласия самого Вентворта). «Газетам не пристало печатать не только брань и оскорбления, – писал Джон Дж. Флинн, – но и любые эпитеты заведомо сомнительного происхождения, тем более на самом ответственном этапе вооруженного конфликта [с преступностью], когда предусмотрительным мужьям и отцам семейств надо сто раз подумать перед тем, как приносить подобные публикации в свой дом»[9].

Длинный Джон был избран мэром в самый разгар насилия, захлестнувшего и сами выборы, состоявшиеся 3 марта 1857 года, в ходе которых один человек погиб и несколько были ранены. Насильственные акции сопровождали и весь его срок на посту мэра. Он первым в Чикаго успешно ввел в практику использование поливальной пожарной установки для разгона демонстрантов и митингующих. В июне того же 1857 года мэр объявил через газету «Демократ», что намерен добиться исполнения ранее принятого указа, которым долгое время пренебрегали, – о запрете размещать на улицах и тротуарах рекламно-информационные щиты, мачты, палатки, торговые прилавки и т. п. Однако большинство нарушителей не обратили на это предупреждение никакого внимания, и вечером 18 июня Длинный Джон приказал отряду полицейских с телегами и повозками убрать с главных городских магистралей все имевшиеся там препятствия. Все собранное было сложено кучей около рыночного павильона на Стейт-стрит под охраной полиции. На следующее утро владельцы конфискованного имущества узнали из того же «Демократа», что могут получить свое имущество, только заплатив штраф.

На протяжении лета 1857 года Вентворт несколько раз предупреждал картежников, что закроет их притоны, однако печальный опыт уличных торговцев тех ничему не научил. И 17 июля полицейские, возглавляемые самим мэром, нагрянули в одно из таких мест на Рэндольф-стрит, принадлежавшее некоему Дэйву Барроу – это был один из самых крупных игорных залов в городе, – и арестовали восемнадцать человек. Мэр проследил, чтобы каждый из них был зарегистрирован и помещен в камеру, после чего объявил, что если бизнесмен, занимающийся предпринимательством с разрешения муниципалитета, попытается вступиться за арестованных нарушителей, то его лицензия тут же будет отозвана. Тем самым Вентворт решительно предостерегал владельцев салунов от помощи картежникам, и всю ночь шулера просидели в кутузке. А когда на следующее утро, заплатив положенный штраф, они вернулись в знакомый салун, то обнаружили там голые стены – полиция вынесла оттуда все, что можно было вынести. Хозяин салуна, Барроу, так и не решился восстановить свой игорный зал, его примеру последовали многие держатели игорных притонов, поскольку Длинный Джон жестко заявил, что в следующий раз не станет никого арестовывать, а просто изымет всю мебель и соответствующее оборудование.

Задолго до избрания Вентворта на пост мэра многие горожане добивались ликвидации игорных притонов в Песках, однако в то время судебное законодательство США не распространялось на подобные территории, заселенные сквоттерами. Как писала газета «Трибюн», «изначальная неопределенность существующих законов обрекает на неудачу любые попытки истцов изгнать с этих земель оккупантов». В апреле 1857 года некто Вильям Б. Огден, выкупив интересы группы таких истцов, поручил своим представителям довести до сведения обитателей Песков, что он предлагает им не просто освободить свои жилища, а «приобрести их за приемлемую цену». Некоторые тут же продали свои дома, однако большинство сквоттеров решительно отказались, заявив, что лучше сто раз умрут, чем согласятся покинуть свои убежища. Об этом доложили мэру, который пообещал предпринять необходимые действия, как только обстановка позволит обойтись без кровопролития. Такая возможность представилась во время поединка между псом Немца Фрэнка и четвероногим питомцем Билла Гэллахера, владельца мясной лавки с Маркет-стрит, где победителю причиталось двести пятьдесят долларов.

В назначенный день, ранним утром 20 апреля, Фрэнк в сопровождении всего мужского населения Песков направился к месту поединка в районе Брайтон-стрит. Чикагская легенда гласит, что якобы Длинный Джон сам подстроил этот бой и широко разрекламировал его, но документально эти сведения не подтверждены. Хотя не приходится сомневаться, что пользу из этого события он извлек немалую. Едва Фрэнк и его «группа поддержки» покинули родные Пески, Длинный Джон перешел через мост в районе Кларк-стрит (отделявший Чикаго от территории, занятой сквоттерами). Его сопровождали: поверенный в делах Вильяма Огдена, порядка тридцати конных полицейских во главе с помощником шерифа, прихвативших с собой длинные цепи с крюками, а также нескольких сотен любопытных горожан. Незаконным обитателям пяти многоэтажных бараков и четырех хибар разрешили покинуть свои убежища, а затем, «накинув на ветхие конструкции крюки с цепями, свалили их наземь». После этого толпа направилась к другим домам, где беззастенчиво расхватывала все, что попадалось на глаза, разбивала мебель, бутылки и вышвыривала жителей на улицу. В самый разгар всеобщего возбуждения в Пески прибыла пожарная команда, тут же растащившая на куски две или три лачуги и мощными водяными струями выбившая из щелей забившихся туда обитателей ночлежек. После того как мэр и толпа зевак покинули «поле боя», в Песках вспыхнули три из оставшихся там развалюх. Вскоре пламя перекинулось на три соседних дома, а через десять минут все шесть строений рухнули. «Учитывая, что все три дома загорелись практически одновременно, – писала «Трибюн», – можно определенно заявить, что их подожгли сами жители». Когда после полудня мужская половина населения возвратилась в Пески после собачьих боев, от их грешной колонии мало что осталось, кроме углей и пепла. 21 апреля 1857 года газета «Трибюн» писала: «Таким образом, это убежище зла и порока, населенное самыми развращенными и опустившимися созданиями, было буквально «смыто» с лица земли, вместе с тем мерзким образом жизни, который там господствовал. Теперь мы вправе надеяться, что в Песках воцарятся нравственность и честное предпринимательство, а также будут приняты решительные меры, дабы подобное тамошним обитателям отребье не нашло прибежище в другом районе города».

4.

Целых четыре года, последовавшие за паникой и экономической депрессией 1857 года, Чикаго оставался практически в «замороженном» состоянии. В 1858 году городское население вообще сократилось на десять тысяч человек, покинувших город в поисках работы. Но, как отметил историк Элиас Колберт, «Чикаго никогда не терял веру и энергию». Напротив, городская жизнь «напоминала деятельность трудолюбивого предпринимателя, который не жалеет свободного времени на то, чтобы внимательно изучить изменение биржевых ставок, и направляет свои усилия туда, где просматривается больше перспектив». Тем временем в Чикаго закончили возведение на центральных городских магистралях многоэтажных зданий; проложили рельсы первой конки по Стейт-стрит, от Лэйк-стрит на юге до северных окраин; построили шестнадцать церквей, новое здание почты и деловой центр; впервые допустили женщин к работе помощниками учителей в общественных школах.

Процветание неожиданно возобновилось с началом Гражданской войны, и десятилетие от первой вспышки этого конфликта до Великого пожара 1871 года стало одним из тех исторических отрезков, которые яркой страницей вошли в чикагскую летопись. В то время как весь окружающий мир изумленно взирал на этот чудесный «городок в степи», его население быстро выросло до 300 тысяч, а площадь превысила 90 квадратных километров; суммарная стоимость недвижимости достигла 300 миллионов долларов; общее число зданий превысило 60 тысяч; одних церквей было 156, а первоклассных гостиниц более 20, включая великолепный «Палмер-Хаус»[10].

По инициативе влиятельных предпринимателей под ложем озера Мичиган проложили трехкилометровый туннель для бесперебойного водопроводного снабжения; повернули вспять течение реки Чикаго; построили 17 зерновых элеваторов суммарным объемом около полумиллиона кубометров; создали гигантские загоны для скота и мощности по мясопереработке, уверенно отодвинув с лидирующих позиций знаменитый Цинциннати; основали Чикагский университет; создали «самый мощный и чувствительный отражающий телескоп в мире»; запустили производство спальных вагонов конструкции Джорджа Пульмана. Но пожалуй, самым знаменитым среди чикагских бизнесменов стал Маршалл Филд, который посрамил критиков, постоянно кивавших на низкий культурный уровень жемчужины прерий, организовав прекрасный симфонический оркестр и ежегодные оперные фестивали.

Однако в приведенном выше перечне достижений опущен один из самых важных факторов успешного развития любого мегаполиса – наличие полицейских сил безопасности и правопорядка, способных действенно бороться с преступностью и обеспечивать надежную защиту жизни и собственности горожан. Начало формированию таких сил положил еще мэр Бун, реорганизовавший в 1855 году старое полицейское управление, но при сменивших его Томасе Дайере и Джоне Хейнсе – как, впрочем, и в первый срок мэрства Длинного Джона Вентворта – работа полиции оставалась на крайне примитивном уровне. Когда же в 1860 году Вентворта второй раз выбрали мэром, он буквально деморализовал работу полицейского управления, вмешиваясь в самые мелкие детали его работы и постоянно отстраняя от работы не только рядовых патрульных, но и старших офицеров. «Несмотря на намеренное снижение численности полицейских, – писал Джон Флинн, – в стремительно растущем городе он поручал им контролировать все новые и новые районы с кишевшими там преступниками... Весь штат полиции в конце правления Вентворта составляли полсотни патрульных, шесть лейтенантов и один капитан, что абсолютно не отвечало реальным требованиям городской жизни».

Эксцентричные методы Джона Вентворта по управлению силами правопорядка вызывали бесчисленные жалобы горожан, и, наконец, в 1861 году законодательное собрание штата Иллинойс приняло закон, по которому управление полицией из рук мэрии переходило в ведение совета уполномоченных по работе полиции. Взбешенный столь откровенным урезанием своих полномочий, 8 марта 1861 года мэр собрал всех полицейских Чикаго в здании городского управления, а на следующий день в два часа пополудни всех уволил. Полицейский совет с максимально возможной быстротой возобновил работу оперативных органов правопорядка, однако почти сутки на улицах Чикаго не было ни одного патрульного. И хотя от работы совета ждали немедленных изменений к лучшему, но, по сути, власть над полицией просто перешла от одного политика к группе других политиков, которые были немногим компетентнее первого. К тому времени город располагал рядом специалистов и профессионалов по борьбе с преступностью – прежде всего, это был капитан Джек Нельсон, известный гроза бандитов, и Саймон О'Доннел, первый в Чикаго регулировщик уличного движения, получивший прозвище «красавчик постовой», обычно работавший на центральной Лэйк-стрит. Однако, за исключением недолгого периода, когда полицию возглавлял Сайрус П. Брэдли, в целом – ни по численности, ни по уровню организованности, ни по дисциплине, ни по авторитету среди преступников и самих горожан, ни по эффективности – городская полиция абсолютно не отвечала поставленным перед ней задачам.

Во многом именно беспомощностью местной полиции объясняется и та репутация, которую Чикаго снискал среди большинства американцев в годы Гражданской войны – «как самый опасный город в Штатах». Причем от этого ярлыка он так и не избавился. В условиях фактического отсутствия сколь-нибудь эффективного противодействия преступным элементам со стороны официальных органов правопорядка рост преступности в Чикаго не отставал от его достижений в других областях. Привлеченные возможностью легкой наживы от земельных спекуляций в стремительно растущем городе, наличием тысяч простодушных ополченцев с армейским жалованьем в карманах, возможностью получить сразу 300 – 350 долларов, записавшись добровольцем, и зная о практическом отсутствии в городе полиции, в Чикаго стекались отбросы общества со всей страны. Город заполонили тысячи искателей приключений и наживы – от уличных бродяг и карманников до элегантных, барственного вида мужчин, под личиной которых скрывались картежные кидалы и шулеры мирового класса. Эта публика заполонила все пригороды, особенно район Лемонт, где сложился целый квартал притонов и ночлежек под названием Копченая Слободка, который добрых сорок лет был гниющей язвой на теле Чикаго, а также район Сисеро, знаменитый тем, что позднее там разместилась штаб-квартира самого Аль Капоне. В начале 60-х годов XIX века «Трибюн» неоднократно обращала внимание общественности и властей на рассадник заразы, созревший в Сисеро, особенно на постоянные перестрелки и поножовщину в районе Голландского парка, общегородского места отдыха, которое в свое время было создано по инициативе и при поддержке Пита Шлаппа. «Более беззаконного, нецивилизованного и бесконтрольного места не существует во всей стране, – утверждала «Трибюн». – Складывается ощущение, что большей частью местное население состоит из буйного, неуправляемого и оскотинившегося хулиганья».

Как правило, приехавшие в Чикаго переселенцы селились в изолированных пригородных «резервациях», где погоду делали уголовные элементы, изгнанные в свое время из Песков. Через год после начала в США Гражданской войны, в центре Чикаго, даунтауне, практически не осталось ни одной улицы без нескольких борделей, пивных, карточных притонов и дешевых ночлежек. Причем все злачные заведения работали днем и ночью без выходных. Южная часть города, ниже Мэдисон-стрит и вдоль набережной реки Чикаго почти полностью находилась под контролем криминальных структур, и для добропорядочных горожан эта территория многие годы была фактически запретной; даже страшный пожар 1871 года не изменил ситуацию. Чикагское издание «Джорнал», подводя итоги создавшегося положения, с горечью констатировало: «Нас обложили со всех сторон бандиты и преступники всех мастей!».

«Ядро разврата и порока», как выразился один из тогдашних журналистов, расположилось в «развлекательном центре» Роджера Планта на углу Уэллс– и Монро-стрит. Первоначально этот грязный притон занимал единственный двухэтажный дом, но постепенно присоединял к себе все новые злачные точки и к середине 1860-х годов раздулся на несколько кварталов, захватив чуть не половину строений на каждой из улиц. Полиции было прекрасно известно о «бараках Роджера», но сам Плант сентиментально окрестил свой омерзительный комплекс «Под ивой», поскольку именно это безвинное дерево росло рядом с его главной конторой. Для привлечения клиентов все окна его заведений подсвечивались ярким синим светом, а сверху золотом было выведено: «Почему бы и нет?» По всей Америке эта фраза надолго стала ключевой при характеристике такого рода бизнеса.

Фредерик Фрэнсис Кук назвал знаменитые «бараки Роджера» «одним из самых известных и самых тошнотворных мест на Американском континенте» и «прибежищем для самых опустившихся слоев преступного мира и тюремных отбросов». Бытовало мнение, что под Уэллс-стрит имелся туннель, соединявший этот квартал с районами вдоль южного притока реки Чикаго. В каждом из бараков, принадлежавших Роджеру Планту, было не менее шестидесяти разнокалиберных комнат, и в каждой из них ежедневно совершалось одно из многочисленных преступлений, которые только известны человечеству. Наряду с традиционной пивной имелось два или три борделя, где клиентов нередко грабили, раздевали и выбрасывали на улицу; кабинеты для тайных свиданий; комнаты, где несколько мужчин вначале все вместе насиловали юных девушек, а затем продавали их в публичный дом; крошечные каморки, которые снимали уличные бродяги и сексуальные извращенцы; и несколько укромных комнатушек для особо «изощренных» занятий сексом. Одним из постояльцев Роджера Планта в военные годы была Мэри Ходжес, магазинная воровка и карманница, которая по нескольку раз в неделю подъезжала с пустой тележкой к торговой лавке и выкатывала ее доверху набитой награбленным. Другой клиенткой была Мэри Бренная, которую «Трибюн» окрестила «закоренелой старой греховодницей», организовавшая воровскую школу для девочек, где отличницами и одновременно учителями были две ее собственные дочери. Дети овладевали мастерством обчищать карманы, умыкать бумажники, воровать товар с прилавка; а добычу они отдавали своей наставнице, которая давала им несколько центов на леденцы. Третьей звездой ансамбля «Под ивой» являлся Джимми Колвелл по кличке Рябой, грабитель и медвежатник, который, как говорят, любил связывать свои жертвы и затыкать им рот пластырем. По слухам, он также причастен к изготовлению первой в Чикаго самодельной бомбы, которую подложили в одну из беговых колясок на ипподроме в Блю-Айленд в конце декабря 1870 года «Подобная находка в цивилизованном обществе, – писала «Трибюн», – выглядит просто невероятной, но, увы, это именно так».

Хозяин «развлекательного комплекса» «Под ивой», Роджер Плант, был миниатюрным англичанином, уроженцем графства Йоркшир. Его рост составлял чуть более 1,5 метра, а вес не превышал 45 килограммов. Несмотря на такой довольно тщедушный вид, он часто побеждал в личных единоборствах, прежде всего за счет необыкновенной ловкости и умелого использования всех видов оружия, особенно зубов. В карманах Роджер всегда держал нож и пистолет, а в руке – дубинку, а когда напивался – что бывало нередко, – то разоружался и, наполнив целое ведро виски с водой, с помощью собутыльников совершал церемониальный полив растущей рядом с офисом ивы. Роджер крепко держал в своих руках неуправляемых клиентов, но сам полностью находился под каблуком могучей супруги, весившей порядка 120 килограммов. Той ничего не стоило отлупить муженька, держа его в одной руке и действуя другой, что она частенько и демонстрировала восторженной публике. Сама миссис Плант отвечала за конкретный сектор развлекательного комплекса «Под ивой» – за уличную проституцию и порядок в борделях. Когда же у нее находилось несколько свободных минут от этой напряженной работы, она целиком посвящала себя деторождению. Точное число беременностей мадам Плант так и не установлено, но, со слов современников, у нее было не менее пятнадцати детей. И большинство из них овладевали мастерством вора-карманника еще в ползунковом возрасте.

Семейство Плант процветало «Под ивой» около десятка лет без особых забот. «В военные годы полиция редко тревожила это заведение, – писал Кук. – Однако где-то в 1866 году, заработав такую приличную сумму, что даже не знали, куда ее потратить, супруги Плант прикрыли свой «культурный центр», купили дом в деревне и стали респектабельными гражданами, занявшись торговлей торфом и цветоводством». Тем не менее, несколько их отпрысков продолжили семейные традиции. Так, о Роджере Планте-младшем широкая общественность впервые услышала, когда тому исполнилось всего пятнадцать лет и он с приятелем грабанул кассу трактира на Монро-стрит. В 1894 году, когда английский журналист Уильям Т. Стид опубликовал «черный список» владельцев злачных заведений в городе Чикаго, этот самый Роджер Плант-младший значился как владелец трех кабаков и двух борделей, а его сестрички, Китти и Дейзи, – хозяйками целого квартала публичных домов на южном конце Кларк-стрит.

Ненамного отставало от притона «Под ивой» и злачное заведение Джона Райна под названием «Концертный зал» на юге Кларк-стрит, которое рекламировалось как «элегантное и высоконравственное место отдыха и развлечений», за которым в реальности скрывались весьма развязные и безнравственные шоу, нередко сопровождавшиеся драками и пьяными оргиями. В ту же компанию можно отнести и «Нью-Йоркский салун» Джорджа Кларка вместе с баром Бена Сэбина, расположенные на Уэллс-стрит; кабаки Тима Рейгана и Энди Ротсонга, знаменитые «разнузданным поведением не только самих хозяев, но и их покровителей»; а также несколько негритянских притонов в переулке Шинбон между Адамс– и Куинси-стрит; квартал уже снесенных в наше время ночлежек на Чикаго-авеню, который больше был известен под названием Чикагский Закуток, где делами заправляла мамаша Кляйн; и, наконец, царство мамаши Конли – колония зловонных притонов между Адамс– и Франклин-стрит, которой заправляла тучная чернокожая дама по имени Бенгальская Тигрица – легенда среди чикагских уголовников. В основном она поставляла заезжим матросам юных девиц, но не брезговала драками, пьянством и азартными играми. Стоило ее разозлить, как все обитатели ее ночлежки пытались забаррикадироваться в своих каморках, ожидая самого худшего. Полиция старалась ее не беспокоить, но, когда им все же приходилось наведываться в ее владения, они прибывали во всеоружии – справиться с ней удавалось не менее чем четырем патрульным.

Салуны Энди Ротсонга и Тима Рейгана, как и пивнушка Бена Сэбина на Уэллс-стрит, были излюбленными местами сбора жуликов-добровольцев, которые брали причитавшиеся за отправку на военную службу подъемные и тут же проматывали их. Как правило, это были уголовники и бандиты всех мастей, которые, пока их не разоблачили, периодически записывались в различные воинские части всякий раз под новыми именами. Многие из них за соответствующие комиссионные пользовались услугами агентов, которые информировали мошенников, какие именно полки нуждаются в пополнении и где наибольшие ставки. Некоторые из этих «жуликов-патриотов», в частности Большой Дэнни О'Брайен; Черный Джек Йаттроу, в мирное время успешно грабивший торговые суда; и знаменитый «борец с полицией» Майк Гэри, успели записаться чуть ли не в дюжину разных полков, получая каждый раз от трехсот до четырехсот долларов. Однако настоящим чемпионом среди этого жулья стал некий Кон Браун, конокрад и во всех отношениях мерзавец, который в пьяном состоянии просто зверел и был неудержим в любой драке, однако, протрезвев, становился необыкновенно вежливым, скромным и великодушным. Однажды, после зверского избиения молодого механика, он полностью оплатил тому медицинскую страховку и, кроме того, дал крупную сумму денег. За первые три года Гражданской войны Кон Браун успел обратиться не менее чем в двадцать военно-добровольческих контор и заработать около восьми тысяч долларов подъемных. В 1864 году, отбывая тюремное наказание, он умудрился за месяц совершить пять побегов (подкупив охранников) и записаться в три различных полка. В 1865 году его перевели в главную тюрьму штата, расположенную в городке Джолье, но и оттуда он совершил менее чем за три года шесть побегов. Однако 26 декабря 1868 года мистер Браун избавил власти штата и тюремное начальство от постоянных забот о себе, погибнув в схватке с Питом Бойлом, которая случилась в одном из салунов Копченой Слободки, когда Кон попытался перерезать сопернику горло.

5.

Аристократами криминального мира Чикаго во время войны были так называемые крупные игроки – бесчинствующие мошенники, которые лучше всех одевались и были самыми выдающимися фигурами в жизни города. Ими восхищались легкомысленные юнцы, подражая им в одежде и манере поведения. Многие из них приехали в Чикаго из Нового Орлеана, Натчеза, Виксбурга и с пароходов реки Миссисипи. Они симпатизировали южанам, хотя в целом их неприязнь к тяготам и опасностям войны была очевидной. По словам Фредерика Фрэнсиса Кука, «мало того что они внедряли проюжные настроения среди глупой городской молодежи, но и создавали впечатление, что Чикаго является очагом недовольства. На самом деле влияние южан распространялось лишь на игорную среду. Среди всех кабаков города «Тремонт-Хаус» был единственным местом, где можно было услышать речи, в которых звучала симпатия к северянам. И хотя среди всех категорий населения (за исключением немцев) южных настроений придерживались многие, но именно игроки задавали местным антивоенным настроениям агрессивный тон и стали движущей силой организации ложи «Рыцари Золотого Круга».

Конечно же в приведенном высказывании Кука влияние игроков преувеличено, поскольку проюжные настроения в Чикаго выражала в основном все-таки газета «Таймс», одна из важнейших газет тайных сторонников южан в стране. Основанная в 1854 году для повышения политической популярности сенатора Стефана А. Дугласа «Таймс» была главным органом фракции Дугласа до 1860 года, пока ее не купил Сайрус Г. Маккормик, владелец предприятия по переработке зерна, которому уже принадлежала чикагская «Геральд». В 1861 году Маккормик продал «Таймс» Уилбуру Ф. Стори из Вермонта, которому с 1853 года принадлежала детройтская «Фри пресс». «Таймс» заняла жесткую антивоенную позицию с тех пор, как Авраам Линкольн подписал манифест об освобождении рабов; вместе с другими приверженцами Дугласа, Стори полагал, что Линкольн обманывал людей, подменяя цели войны. Статьи Стори вызывали столь сильное смятение умов, что 3 июня 1863 года генерал армии Соединенных Штатов Амброз Е. Бернсайд приказал закрыть «Таймс», что привело к таким беспорядкам, каких Чикаго не видел со времен пивного бунта 1855 года. Едва успел отряд солдат войти в офис «Таймс», как начали формироваться две группировки, одна состояла из противников войны – демократов, а другая – из сторонников Союза (штатов), в основном республиканцев; с наступлением ночи на улицы вышли около 20 тысяч разъяренных людей. Возле офиса «Трибюн» расположилась вооруженная охрана, поскольку сторонники южан грозились сжечь его, если не откроют «Таймс». Лидеры обеих фракций встретились, в попытке предотвратить кровопролитие, и, наконец, послали совместную телеграмму президенту Линкольну с просьбой отменить приказ генерала Бернсайда о закрытии газеты. Приказ об отмене вышел 4 июня, и возмущение утихло. 5 июня газета «Таймс» возобновила выпуски, но статьи Стори стали умеренными.

После Гражданской войны «Таймс», под руководством Стори, стала не только одной из самых дорогих газет Чикаго, но также и одним из самых известных своими крестовыми походами против криминального мира американских изданий. Пятнадцать лет «Таймс» вела продолжительную кампанию против коррупции, обнажая всю грязь города, указывая на рост тесных отношений между политиками и криминальным миром, публикуя списки нераскрытых преступлений и постоянно называя поименно людей, которые позволяли использовать свою собственность в криминальных целях. Журналистская философия Стори заключена в его высказывании «газета должна печатать новости и поднимать шумиху». Однажды, однако, он поднял небольшую шумиху, которая вызвала ответный огонь. Лидия Томпсон, популярная на тот период актриса бурлесков, привезла свою труппу «Английские блондинки» в оперу Кросби, и «Таймс» в статье об их выступлениях обвинила молодых девушек в «похотливых дурачествах и в высказывании непристойностей». Что касается мисс Томпсон, то тут «Таймс» заявила, что она немногим лучше проститутки и ее следует выгнать из города. После того как Стори отказался опубликовать опровержения или извинения, мисс Томпсон остановила его перед его собственным домом на Уэбаш-авеню и избила кнутом.

В журналистских кругах методы Стори в управлении своим персоналом считались весьма необычными. Его репортерам никогда не указывалось, что и как писать, а при подготовке статей им разрешалось свободно использовать жаргон. Еще в 1876 году в «Таймс» слово «рэкет» уже использовалось в современном значении – 24 октября того же года газета Стори сообщила: «воры свободно ходят по нашим улицам днем, обдумывая планы рэкета». 3 ноября 1877 года скандальный редактор предвосхитил современных авторов колонок сплетен, вставив в историю о свадьбе словечко «охомутать». Типичный заголовок Стори появился в «Таймс» 10 сентября 1872 года, когда Кристофер Рафферти, известный бандит, был признан виновным в убийстве полицейского Патрика О'Мира:

«ПЕРЕКРЫЛИ ЕМУ ВОЗДУХ. Наконец-то подходящая работа для Джека Кетча. Веревка висельника вручается. Кристоферу Рафферти. Теперь ему не будет ни отсрочки, не прощения, Ни нового рассмотрения дела. И, во имя всего святого, Не отменяйте приговора! Жюри присяжных всего за двадцать минут. Определило вздернуть мерзавца!».

Из всех заголовков «Таймс» самый потрясающий, о котором до сих пор говорят журналисты, был напечатан 27 ноября 1875 года:

«ВОЗНЕСЛИСЬ К ИИСУСУ. Четверо сенегальских мясников. Вчера были вознесены из. Скаффолда на небеса. Двое из них, в Луизиане, умерли со сладкой. Уверенностью благочестивых людей. А двое других, в Миссисипи, Окончили свой век, убеждая людей. Остерегаться своих невесток».

Жулики с юга, а также местные специалисты в области карточного обмана преуспевали во время войны, по сравнению с другими бандитами, несмотря на то что, а может быть – и благодаря тому, что постоянно платили огромную сумму денег полиции за покровительство. Город был полон легкой добычи: офицеров армии и казначеев, солдат, вернувшихся с фронта с накопленными деньгами за несколько месяцев, людей, разбогатевших на военных контрактах, молодых людей, зарабатывающих больше денег, чем когда-либо раньше. А потому шулера содержали сотни игорных домов, от самых роскошных до лачуг, где единственным оборудованием были доска и сальная колода карт. Они располагались по всему городу, но самые большие и роскошные находились на Рэндольф-стрит между Кларк-и Стейт-стрит, в районе более известном, как «квартал Волосатых Бандитов»; и в Игорном Ряду – на Кларк-стрит от Рэндольф– до Монро-стрит, где игорные лавки располагались так тесно, что вытеснили все, кроме салунов и нескольких борделей. «Трибюн» называла Рэндольф– и Дирборн-стрит «воровским углом», а «Таймс» заявляла, что Кларк– и Рэндольф-стрит, как и Дирборн-стрит к югу от Мэдисон-стрит, «наводнены такими отвратительными бродягами, что порядочные люди избегают этих улиц из-за того, что они похожи на выгребную яму».

Самыми известными игроками Игорного Ряда и квартала Волосатых Бандитов были Джордж Трассел, Кэп Хайман, Джон Браун, Эвандер Робинс, Гейб Фостер и Бен Бениш, Джер Данн, который исчез после убийства боксера Джима Элиота; Джеймс Уотсон, по прозвищу Сэр Джеймс, застреленный специалистом по фараону Расселом Белая Сосна; Джон Саттон, которого впоследствии убили в салуне на Кларк-стрит; Дейв Стенли, о котором в «Трибюн» писали, что он головорез, грабитель и человек, имеющий чутье на все, что приносит деньги, профессиональный вор и сутенер и что игорная жилка была лучшей чертой его дьявольского характера; и, наконец, Теодор Кэмерон, чьи два дома были известны своим «птичьим ужином» и вином, бесплатными для проигравших. Кэмерон сделал миллион долларов за восемь лет, но, когда он покинул город в 1876 году, у него оставалось лишь пятьсот. Фрэнк Конелли был хозяином «Сента», лучше всех оборудованного игорного дома восточнее Нью-Йорка.

Посмешищем Игорного Ряда и квартала Волосатых Бандитов были владельцы игорного дома братья Хэнкинс, Эл и Джордж, которые не следили за модой и были очень суеверны даже для игроков. Каждое утро они сжигали старый башмак, чтобы им сопутствовала удача, и клали щепотку соли и перца на места, где сидели игроки, чтобы тем не везло в игре. Когда игра была в разгаре, один или оба брата суетились над столами с шейкером, готовые посыпать соль и перец на любого простака, которому начинало везти. Иногда какой-нибудь игрок возмущался таким вниманием, и тогда его вышвыривали вон, но в общем считалось, что хозяин дома имеет право использовать любые колдовские чары, которые считает эффективными. Может быть, и благодаря своему колдовству Эл и Джордж Хэнкинсы преуспевали в Чикаго более тридцати лет; на протяжении почти что года в 80-х годах XIX века их заведения на Кларк-стрит приносили чистую прибыль по 1400 долларов в день. Но в конце концов они остались ни с чем. К тому моменту, когда спящего на раскладушке Эла задушили, он был болен и беден, а Джордж тоже практически был нищим, когда умер в 1912 году в Гэри, штат Индиана.

Самым крупным из чикагских «больших игроков» времен войны был Джордж Трассел, которого жулик-современник назвал «хитрым янки из Вермонта», но говорили, что он родился в округе Кук. Так или иначе, Трассел впервые появился в Чикаго в конце 1850-х годов в качестве бухгалтера в маклерской конторе. Позже он работал в банке, но его уволили за игру в фараон, и в 1860 году в возрасте двадцати семи лет он стал подставным игроком в небольшом доме, специализировавшемся на игре в фараон. В начале 1861 года он открыл свой собственный игорный дом, а через год имел долю уже в полдюжине таких заведений, совместно со Старым Биллом Леонардом, Отисом Рэндаллом и Джимом Джадом. В конце 1862 года, однако, Трассел ушел из синдиката и ограничил свою деятельность двумя домами – одним на Рэндольф-стрит, а другим – на Дирборн-стрит. В течение следующих четырех лет Трассел был на пике влиятельности: он «щедро кормил услужливую полицию», и, когда не мог предотвратить открытие нового игорного дома, владелец его сразу же становился объектом губительных полицейских рейдов.

Трассел был кумиром молодых чикагских воров, и даже сейчас считают, что он был необыкновенно симпатичным малым, «высоким, прямым как стрела, и мог бы послужить моделью одного из офицеров конницы Ремингтона, сражавшейся с индейцами». Будучи трезвым, Трассел был достаточно мил и молчалив; выпив же, он становился разговорчивым, задиристым и драчливым. Особую неприязнь у него вызывал Кэп Хайман, «невыносимый эгоист, возбужденный, эмоциональный чертик из табакерки» со вспыльчивым характером. Он представлялся английским евреем, потомком богатой южной семьи и сыном восточного купца. Подвыпив, Хайман начинал стрельбу в городе, из-за чего в «Трибюн» появилась статья о том, что «практика палить по людям из-за пустяка становится широко распространенной».

Когда Хайман и Трассел напивались одновременно, они непременно начинали бегать друг за другом с пистолетами, и обитатели квартала Волосатых Бандитов делали ставки, кто же кого из них убьет первым. Несколько раз наши герои палили друг в друга, но, поскольку стрелками они были плохими, их стрельба вредила только зеркалам в баре и уличным вывескам. Полиция не трогала их, пока они не выходили за пределы квартала Волосатых Бандитов, но Хайман постоянно нарушал порядок и за пределами этого квартала, его арестовывали и налагали штраф в несколько долларов, которые он вычитал из платы полиции за покровительство. Один такой случай произошел в 1862 году, когда Хайман, будучи пьяным, открыл стрельбу в вестибюле «Тремонт-Хаус» и не давал никому ни войти в отель, ни выйти из него целый час. Но когда появился капитан полиции Джек Нельсон, Хайман сразу же убрал свой револьвер и сдался.

– Джек слишком быстро стреляет, – объяснял позже бандит.

Для крупного бандита того времени было в порядке вещей иметь в любовницах хозяйку борделя, которые именовались «заведениями», и демонстрировать наличие собственной проститутки, наряженной в драгоценности и дорогую одежду, как очевидное свидетельство своего богатства и успеха. Любовницей Трассела была Мэри Коссгрифф, которую называли Ирландская Молли и Молли Трассел; она всегда утверждала, что была замужем за вором-симпатягой, но ни разу никому не показала свидетельства о браке. Она приехала в Чикаго в 1854 году из Колумбии и была горничной в «Америкэн-Хаус» несколько лет, пока некоему мужчине не удалось совратить ее. Почти сразу же после этого она попала в бордель, в те дни это было закономерным и неизбежным следствием одного-единственного неверно сделанного шага. В начале 1864 года Трассел сделал ее хозяйкой «заведения» на Четвертой авеню, впоследствии – на Таможенной площади.

Больше двух лет Трассел и его Молли были счастливой и верной парой; он брал ее на ежедневные прогулки в своей карете, появлялся с ней в театре и на скачках, расточал на нее деньги и вел себя как внимательный и щедрый любовник. Но летом 1866 года он стал совладельцем знаменитого рысака Декстера, и с того момента его интерес к Молли стал угасать; гангстер стал проводить больше времени с лошадьми и все меньше и меньше времени уделял любовнице. Как и у большинства женщин ее класса, натура Молли состояла наполовину из детской привязанности, а наполовину – из безрассудной ревности. Она нежно любила своего бандита, но была в бешенстве, что он отверг ее, особенно когда ее друзья начали насмехаться над ней из-за того, что она осталась на вторых ролях, уступив первенство лошадям. Они ссорились жестоко и часто. Кульминация их отношений наступила 4 сентября 1866 года. Трассел пообещал взять ее на открытие осеннего сезона в чикагский Драйвинг-парк, а затем – возглавить званый ужин в ее «заведении», но не исполнил ни одного обещания, и в десять часов вечера Молли направилась в квартал Волосатых Бандитов, чтобы найти Трассела там. Он пил в баре в салуне Сенека Райта на Рэндольф-стрит, когда она вошла, наряженная, как потом написала «Трибюн», «в роскошном муаровом платье с легкой шалью; казалось, что она только что пришла с вечеринки». Но под шалью Молли дрожащей рукой сжимала револьвер, и, когда Трассел сердито приказал ей отправляться домой, она ткнула дулом пистолета ему в бок и спустила курок. Молли выстрелила в него, пока он бежал к выходу, и еще раз – когда он пытался скрыться в конюшне. Третьим выстрелом она его убила и бросилась на тело, крича:

– О, мой Джордж! Мой Джордж! Он мертв!

В декабре 1866 года Молли предстала перед судом, ее обвинили в непреднамеренном убийстве и осудили на год в Джолье, но губернатор Ричард Джей Оглесби успел помиловать ее еще до того, как она попала в тюрьму. Молли вернулась в бордель и была широко известна в квартале красных фонарей еще на протяжении пятнадцати лет. Насколько можно судить по имеющимся данным, она не претендовала на имущество Трассела, которое составляло приблизительно семьдесят пять тысяч долларов; отказ от всех прав на имущество и способствовал ее помилованию. Трассел оставил 31 563,58 доллара наличными и почти столько же в виде долговых расписок игроков, которые так и не были никому никогда предъявлены. Кроме двух игорных домов, ему принадлежало несколько земельных участков, два из которых находились на Стейт-стрит возле Монро-стрит. Его долю Декстера продал его судебный исполнитель за десять тысяч долларов. В личную собственность Трассела, за которую на аукционе было выручено восемь тысяч долларов, входили пять золотых часов, проданных за тысячу четыреста сорок пять долларов, две бриллиантовые булавки стоимостью тысяча семьсот долларов, один револьвер, одноствольный пистолет, пять шляп и двенадцать пар «кашемировых панталон».

Любовницей Кэпа Хаймана была не кто иная, как Добрая Энни Стаффорд, когда-то терроризировавшая Пески, которая позже поднялась и теперь, благодаря щедрости своего любовника, стала хозяйкой блестящего заведения на севере Уэллс-стрит, в доме № 155. Она была дамой в теле, и ее показывали приезжим, как самую толстую мадам во всем городе. Видя, как трагически закончился гражданский брак ее подруги Молли Трассел, Добрая Энни начала вести беседы в пользу надежности и святости брака, но Кэп Хайман только смеялся и трепал ее за все несколько подбородков, напоминая, что он не относится к тем мужчинам, которые вступают в брак. Изменил он свое мнение только 23 сентября 1866 года, когда Добрая Энни, вооружившись длинным кожаным кнутом, ворвалась в его игорный дом на Рэндольф-стрит, 81, стащила его с дивана, на котором он дремал, спустила вниз по лестнице и гнала его по улице, хлеща кнутом по ногам на каждом прыжке. Спустя несколько недель Кэп Хайман и Добрая Энни сочетались браком, на их свадьбе были не только сливки криминального общества, но также и делегации из Сент-Луиса, Цинциннати, Нового Орлеана и Луисвилла.

На празднике в честь этого события Кэп Хайман объявил, что они с невестой сняли «Сансайд» – таверну, находившуюся там, где сейчас угол Норт-Кларк-стрит и Монро-авеню; тогда это был еще пригород, и таверну планировалось использовать в качестве хорошей придорожной гостиницы. На церемонию открытия пускали только приглашенных, и само действо было красочным. В числе почетных гостей был капитан Джек Нельсон и другие джентельмены, включая официальных лиц города и всего округа, высшие слои игорного бизнеса, молодые бизнесмены с криминальными наклонностями и репортеры из всех газет. Женскую часть общества составляли в основном хозяйки борделей, находившиеся с Доброй Энни в дружеских отношениях, и около тридцати проституток из ее собственного заведения. Несколько недель перед открытием мадам Стаффорд усердно обучала своих подопечных этикету, и они внимательно слушали ее инструкции, все, кроме одной молодой рыжей проститутки, которая утверждала, что не только вышла из хорошей семьи, но и прочла много книг, а потому прекрасно знает, как ведут себя настоящие леди. И доказала это на вечеринке: когда ей представляли джентльмена, она смотрела ему прямо в глаза и требовательно произносила: «Кто ваш любимый поэт? Мой – Байрон».

Репортеров из газеты привезли в «Сансайд» в огромных санях, запряженных четверкой, и, когда они прибыли, Кэп Хайман пригласил их к себе в офис, предложил им выпить и произнес небольшую речь:

– Я хотел бы, чтобы вы, газетчики, люди прессы, поняли, что это событие будет в высшей степени великосветским. Все присутствующие дамы вполне добродетельны, а миссис Хайман будет следить за тем, чтобы не случилось ничего непредвиденного.

Фредерик Фрэнсис Кук, который находился там как репортер «Таймс», заявил, что празднование началось с танцев, до крайности откровенных.

«Вас официально объявляли, по столам были разложены приемные карточки, и все остальные формальные признаки великосветского мероприятия были тщательно соблюдены. Потрясающее лицемерие».

Но внешние приличия были отброшены сразу же после того, как журналисты отправились обратно в Чикаго, и гости почувствовали себя свободно и принялись показывать себя уже в присущей каждому манере. К концу вечеринки перед самым рассветом жадно пили шампанское ящик за ящиком, Кэп Хайман стрелял по светильникам, Добрая Энни побила нескольких хозяек борделей за то, что они раздавали свои визитки, а шесть предприимчивых проституток принялись за работу в комнатах наверху. И только рыжеволосая продолжала заунывно спрашивать: «Кто ваш любимый поэт?».

Шикарное открытие «Сансайда» получило огромный общественный резонанс, но как «первоклассная придорожная гостиница» он себя не окупал. Спустя шесть месяцев Кэп Хайман и Добрая Энни бросили предприятие и вернулись в Чикаго, он – к своим аферам, а она – к своим проституткам. Где-то через год у Хаймана произошло резкое снижение как умственного, так и физического здоровья, и в 1876 году он умер безумным в Вест-Сайдском пансионе. Рядом с ним находилась Добрая Энни. После смерти Хаймана она управляла несколько лет борделем на Таможенной площади, но с 1880 года о ней ничего не было слышно.

6.

Несколько лет после окончания Гражданской войны один уважаемый, но не очень богатый рабочий по имени Патрик О'Лири жил со своей женой Кэтрин и пятью детьми, – один из которых, Джеймс, прославился позже как Большой Джим О'Лири, богатый и влиятельный игрок, – занимая три задние комнаты каркасного дома на Дековен-стрит, 137, в чикагском Вест-Сайде. Две передние комнаты этого дома занимала семья Патрика Маклафлина, а за домом располагалась двухэтажная лачуга, которую О'Лири использовали как сарай, в котором держали сено, лошадь и телегу, временами – теленка и пять коров, которых миссис О'Лири доила дважды в день, а молоко продавала соседям. Высокий деревянный забор соединял сарай с навесом и другими дворовыми постройками на примыкающей территории, а дорожка к северу от коттеджа О'Лири была забросана старыми ящиками, ненужными вещами и прочим легковоспламеняющимся мусором.

В воскресенье вечером 8 октября 1871 года Деннис Салливан, извозчик, пришел к своим друзьям О'Лири – они были уже в постели. В тот вечер О'Лири легли рано, миссис О'Лири сказала, что это потому, что «она натерла ногу». Салливан и О'Лири поговорили несколько минут о небывалой засухе – с самого июля выпал лишь один дюйм осадков, и весь северо-запад был выжжен и высушен, бушевал огонь в лесах в Мичигане и в Висконсине, и трава в прериях горела в сотне различных мест. Полдевятого Салливан отправился домой и медленно брел по Дековен-стрит по направлению к Джефферсон-стрит. Он остановился посреди квартала, набил трубку и сел на обочину, чтобы не спеша покурить. Но как только извозчик поднял голову, чтобы прикурить, прикрывая спичку ладонью от сильного ветра, как увидел разгорающееся пламя в сарае О'Лири. С криком «Пожар!» Салливан ринулся к сараю, чтобы вытащить теленка, на которого уже перекинулся огонь. Но когда он вернулся обратно, чтобы спасти лошадь и корову, его деревянная нога застряла в щели между двух досок, и он сам едва остался жив.

Это было начало Великого пожара в Чикаго. Через два часа огонь уже бушевал на сотне акров, пожирая сосновые дома, навесы и сараи, как будто это были спички. Причин тому, что пламя так быстро распространилось, было несколько. Но главная из них та, что Чикаго, как писала «Трибюн», «был повсеместно городом сосен, кровельной дранки, фанеры, гипса и шпаклевки»; из шестидесяти тысяч зданий две трети были полностью деревянными с крышами из кровельной дранки, смолы и войлока; все это было высушено зноем и воспламенялось, как фейерверк. Кроме того, в пожарной охране было мало людей и недостаточно оборудования; штат пожарных, менее чем в двести человек, находился в зависимости от семнадцати пожарных машин, восемнадцати других приспособлений и шланга длиной сорок восемь футов. Но по меньшей мере треть общей длины шланга и несколько машин вышли из строя во время предыдущих пожаров, и их так и не починили и не заменили новыми. Более того, сами пожарные были истощены; они совершали по тридцать выездов в неделю, и только за день до этого они боролись с огнем в Вест-Сайде, нанесшим ущерб в 750 тысяч долларов. К тому же, когда наблюдатель с пожарной каланчи на Корт-Хаус заметил пожар на Дековен-стрит, он неправильно установил место и отправил сообщение в отделение пожарной охраны, которое располагалось на расстоянии полутора миль от места возгорания вместо того, которое было совсем рядом. И в завершение картины все время пожара дул, не переставая, ветер с юга-запада, переходящий временами в бурю.

Великий пожар в Чикаго.

За полчаса до полуночи огонь пересек реку Чикаго на юге, охватив крыши домов на Адамс– и Франклин-стрит, и перекинулся почти сразу же на конюшни омнибусной компании Фрэнка Пармали, которые оценивались в 80 тысяч долларов. Пятачок Конли и переулок Костей исчезли в пламени и дыму, из горящих притонов высыпали проститутки, сводники и бандиты, присоединяясь к толпе, которая спасалась бегством по мостам и туннелям. Исчезли Игорный Ряд и квартал Волосатых Бандитов, и, поворачивая на восток, пламя охватило деловой район, разрушив много важных фабрик и все крупные магазины, точки оптовой продажи, отели, театры, офисы газет и общественные здания. Только два строения осталось стоять на площади в 460 акров, очерченных на западе, севере и востоке рекой Чикаго и озером Мичиган, а на юге – линией, идущей диагонально от Конгресс-стрит и Мичиган-авеню до Полк– и Велс-стрит. Рано утром в понедельник 9 октября пламя перелетело через главное русло реки Чикаго в северную часть города и «пронеслось по этой территории с населением в семьдесят пять тысяч со скоростью бегущего человека»; выгорело 1450 акров и из 13 800 зданий огонь пощадил только пятьсот. Среди первых восстановлены были водопроводные станции и насосы на Чикаго-авеню и новое здание Чикагского исторического общества на углу Дирборн– и Онтарио-стрит. Вместе с последним сгорели и бесценные и невосстановимые документы, среди которых оригинал Манифеста об освобождении Линкольна.

7.

Убегая от надвигающегося пламени, по улицам неслась толпа бездомных озверевших людей. Опаленные и обожженные ужасным жаром, они тащили свои пожитки, детей и инвалидов. Спотыкаясь, падая, за толпой с трудом успевали женщины и дети, все толкались, ругались и кричали с такой силой, что их вопли были слышны, несмотря на ужасный рев огня. «Люди просто сошли с ума, – писала чикагская «Пост». – Несмотря на полицию – по правде говоря, полиция была полностью беспомощна, – люди собирались в большие группы в местах, казавшихся им безопасными, и под тяжестью толпы заборы и высокие тротуары на деревянных сваях обрушивались в грязь вместе с людьми, которые калечились при падении. Беженцы спотыкались о разбитую мебель, падали, и их тут же затаптывали. Охваченные безумной паникой, люди хлынули в разных направлениях по узким улочкам, ругаясь, толкаясь, изо всех сил пытаясь пробиться в безопасное место. Спиртное лилось, как вода, все салуны были взломаны и разграблены. Везде была грязь, дым, огонь, жара, грохот падающих стен, треск огня, шипение воды, гул машин, крики, ветер и рев труб.

Животные просто посходили с ума. Лошади, обезумев от жары и шума и раздраженные падающими на них искрами, громко ржали от страха, храпели, брыкались и кусали друг друга или просто неподвижно стояли, поджав хвост, прижав уши, с безумным взглядом, дрожа как от холода. Собаки бегали туда-сюда с душераздирающим воем. Больших коричневых крыс с их глазами-бусинками пламя выгнало из-под тротуаров, и они бежали вдоль улиц, не разбирая дороги. Стаи голубей, которых в городе было так много, кружили бесцельно и слепо и падали прямо в бушующее пламя».

Из горящих притонов выбрались толпы бандитов, воров и проституток, торопясь собрать самый богатый урожай награбленного, который когда-либо им перепадал. Они выходили на охоту как в одиночку, так и толпами, хватая все, что им нравилось, из повозок и телег, врываясь в салуны, магазины, дома, и набивали свои желудки спиртным, а карманы – деньгами и драгоценностями, надевали дорогую одежду и украшали свои руки кольцами и браслетами. «Они разбивали окна голыми руками, – писала чикагская «Пост». – Не обращая внимания на раны, причиняющие боль, обшаривали окровавленными пальцами кассы, жестоко сражаясь с другими за добычу. Женщины с впалыми глазами и бесстыжими лицами, в грязной одежде, превратившейся в лохмотья, и в стоптанных тапочках, ходили туда-сюда, ругались, дрались, воровали; смеясь, они глядели, как падают красивые и великолепные стены и крыши». Вскоре после полуночи пожар добрался до тюрьмы, и оттуда сбежали триста пятьдесят заключенных. Они сразу же ворвались в ювелирные магазины и все разграбили.

Вильям С. Уолкер, журналист из Чикаго, писал, что уже задолго до рассвета понедельника разбой и грабеж достигли уровня, не имевшего аналога в истории города: «Как только спустилась ночь, воры – и любители и профессионалы – отбросили последнюю острожность и принялись грабить открыто, не боясь никакого наказания. Они врывались в магазины, рылись в сейфах, но если код открыть не удавалось, то они переключались на поиски других ценных вещей, которые было удобнее вынести из магазина, и, ссутулившись под тяжестью ноши, шли дальше в поисках другой наживы. Они обещали долю от добычи кучерам, которые им помогали, подгоняя фургоны к дверям магазинов и терпеливо ожидая, пока их нагружали огромным количеством краденых вещей, словно это были честно приобретаемые товары. Грабили не только магазины. Вламывались и в частные дома, которые находились на пути разрушения, и хватали все, что, по их мнению, представляло какую-либо ценность. Сопротивляться было бесполезно. Негодяи были возбуждены выпитым спиртным и нагло демонстрировали полный набор смертельного оружия. Банды грабителей останавливали женщин, детей, а то и мужчин, когда те несли имущество, представляющее хоть какую-нибудь ценность, и вырывали вещи из рук».

Александр Фрир, политик из Нью-Йорка, который был представителем Босса Твида в нью-йоркском законодательном собрании, наблюдал картину грабежей в деловом районе. Все увиденное он описал в статье для нью-йоркской «Уорлд»: «Я видел всю Дирборн-стрит вплоть до квартала Портленд; повсюду по ней слонялись люди. На Лэйк-стрит народу было еще больше. Здесь впервые я увидел сцены жестокости, от которых у меня в жилах стыла кровь. Перед огромным магазином Шэя мужчина нагружал автомобиль шелком, не обращая внимания на работников магазина. Я видел оборванца на мосту Кларк-стрит, которого убили куском мрамора, брошенным из окна, – на руках его были белые детские перчатки, а карманы его были набиты золотыми запонками. На том же мосту я видел ирландскую женщину, которая вела козу одной рукой, а в другой держала кусок шелка. На Лэйк-стрит было много ценного; толпы воров боролись за места в магазинах и выбрасывали товары своим людям на улице. Я шел к Уэбаш-стрит, и эта оживленная улица тоже была наполнена вещами и людьми всех сортов. Толпа топтала ценные картины, книги, домашних животных, музыкальные инструменты, игрушки, зеркала, постельное белье. Вещи вытаскивали из магазинов и поджигали; толпа врывалась в питейные заведения и визжала, беснуясь в пьяном угаре, размахивая бутылками из-под шампанского и бренди. Жестокость и ужас этой сцены шокировали. Юноша, стоящий на пианино, заявлял, что пожар – друг бедняков. Он предлагал всем выпить спиртного, которое он смог достать; и продолжал вопить, пока другой, такой же пьяный, как и он, не бросил в него бутылку и не сбил с ног. В этом хаосе были сотни детей, они кричали и плакали и не могли найти родителей. Я видел одну маленькую девочку с золотыми распущенными волосами, на которой загорелась одежда. Она бежала мимо меня, громко кричала, и кто-то вылил на нее стакан спиртного, которое вспыхнуло, и девочка занялась пламенем».

Власти были не в силах остановить мародерство, но им удалось справиться с всплеском поджогов, которые, кажется, неизбежно сопровождают любой большой пожар. Поджигатели активно трудились с вечера понедельника, когда пламя разгорелось на открытом месте в Линкольн-парке, до вечера среды, когда город начали патрулировать двести дополнительных полицейских, четыреста человек из регулярной полиции, шесть отрядов милиции из Иллинойса и четыре отряда регулярной армии Соединенных Штатов под общим руководством генерала Фила Шеридана, под управление которого попал Чикаго во время военного положения, продлившегося до 22 октября. Семь человек, участвовавших в поджогах, были убиты, а восьмой был забит до смерти толпой разъяренных жителей Четырнадцатой улицы и Четвертой авеню; тело его лежало на улице двадцать четыре часа, служа предупреждением другим, таким же, как он.

8.

Пожар в Чикаго считается самым крупным пожаром XIX века; за двадцать четыре часа он унес жизни двухсот пятидесяти человек[11], опустошил территорию размером три с половиной квадратные мили, оставил без крова 98 500 человек и разрушил 17 450 зданий с частным имуществом стоимостью примерно 200 миллионов долларов. Сотни книг, газет, статей в журналах, стихов, докладов и пьес было написано об этой катастрофе; ни одна коллекция стереофотографий не считалась полной без видов Чикаго до и после пожара, и еще в начале XX века лекции с этими слайдами привлекали любопытные толпы. Катастрофа послужила темой для бесчисленного множества церковных служб, и некоторые священники заявляли, что Бог разрушил город в наказание за его грехи; священник Гренвил Муди из Цинциннати был убежден, что это бедствие постигло Чикаго, потому что не был принят закон о закрытии салунов в воскресенье. По его словам, это была «кара небесная городу, который проявил столь глубокую преданность Золотому Тельцу».

Но ничего из сказанного и написанного не прояснило тайну возникновения пожара. Один из вариантов гласит, что миссис О'Лири пошла в сарай, чтобы подоить одну из своих коров, и корова опрокинула керосиновую лампу, – эта история появилась на свет после того, как среди руин нашли разбитую лампу. Но и О'Лири, и его жена заявили в своих письменных показаниях, что ни один член их семьи не входил в сарай после наступления ночи и весь вечер в их доме не было ни одной зажженной лампы. Другая история гласит, что Патрик Маклафлин или его жена пошли в сарай, чтобы взять молока для блюда из устриц; у них была вечеринка, в честь прибытия кузины миссис Маклафлин из Ирландии. Но и те клялись, что никто не покидал комнаты, кроме одного молодого человека, который ходил за пивом. «Клянусь перед Богом, – уверяла миссис Маклафлин, – что никто не ходил ни за каким молоком». Третья версия возникновения пожара гласила, что несколько мальчишек курили трубки и папиросы на сеновале. Позже Большой Джим О'Лири подтвердил эту версию. Но при этом настаивал на том, что не знал ни одного из этих мальчишек и сам не был в их числе.

Так, по легенде, начался Великий чикагский пожар.

9.

Утром 10 октября 1871 года В.Д. Керфут, известный как торговец недвижимостью и управляющий, пошел к развалинам своего офиса на Вашингтон-стрит между Кларк– и Дирборн-стрит. С помощью своего служащего и его отца он очистил территорию от горячего пепла и воздвиг на его месте постройку шестнадцати футов длиной и двенадцати футов шириной. На верху этой конструкции было написано «Квартал Керфута», а на фасаде висела вывеска:

В.Д. Керфут. ПОТЕРЯЛ ВСЕ, КРОМЕ ЖЕНЫ, ДЕТЕЙ И ЭНЕРГИИ.

Это было первое здание, воздвигнутое в Чикаго после пожара. Но к 18 октября, через десять дней после начала пожара, жизнь продолжалась уже в 5497 временных постройках, а через год сотни тысяч людей воздвигли десять тысяч основательных зданий общей стоимостью 46 миллионов долларов. К концу следующего десятилетия Чикаго был больше и величественнее, чем могли представить себе даже самые оптимистично настроенные сторонники города; численность населения составляла 600 тысяч и стремительно двигалась к миллионной отметке, которую достигла в 1890 году.

10.

Изо всех зданий Чикаго наиболее быстрыми темпами шло восстановление салунов, борделей, игорных домов и других притонов. Не прошло и года после пожара, как ситуация стала даже хуже, чем в 1857 году или в первые годы Гражданской войны. За первые восемь месяцев 1872 года город выдал 2218 лицензий на салуны, что составляет примерно по одной лицензии на сто пятьдесят жителей, и, как писал Джон Дж. Флинн, «концертные залы, бордели, кабаки и игорные дома расцветали» в бесчисленном количестве. «Каждый полный пассажиров поезд, – писал Флинн, – привозил множество людей с подмоченной репутацией. Игроки, шулеры, мошенники, головорезы и просто бандиты приезжали сюда грабить беззащитных людей». Управление полиции наскоро организовало отряды для патрулирования районов, пострадавших от огня, и охраны новых и недостроенных зданий от вандалов и грабителей, но все было напрасно. Жизнь и имущество людей находились под угрозой, и тот, кто оказывался ночью на улице, становился жертвой грабителей, газеты пестрели сообщениями о преступлениях, об арестах и наказаниях преступников. «Таймс» опубликовала список убийств, совершенных в Чикаго за семь лет, с патетическим комментарием: «Начиная с 1865 года в городе совершено около сотни убийств, и ни один убийца не был повешен!» Многие из душегубов, по сведениям полиции, скрывались в районе, известном как Маленький Ад на Кросби– и Ларраби-стрит в Вест-Сайде. Сердцем Маленького Ада, как написано в старом чикагском справочнике – «центром всех значимых событий, из-за которых Маленький Ад вошел в историю», было длинное, невысокое здание, которое называли «Барак». Оно было построено благотворительными организациями в 1871 году для семей, потерявших кров во время пожара. Но порядочные жители вскоре покинули дом, и его заполонили бандиты, которые проводили время в пьянках и драках. «Каждую ночь, – писалось дальше в справочнике, – сюда приезжал патруль на подавление мятежа. Маленький Ад был самым страшным районом на протяжении нескольких лет, и множество кровавых убийств было совершено именно там».

11.

В начале 1872 года «уважаемые люди и множество священников» организовали «комиссию семидесяти» по борьбе с преступностью и развитию реформ. Действия комиссии, пришедшей к выводу, что причина широкого распространения преступности и беззакония кроется в неограниченной продаже спиртного, и предлагавшей в качестве меры борьбы с преступностью закрытие салунов по воскресеньям, были явно неадекватными. В сложившейся ситуации требовались более энергичные и решительные действия. И вот 10 сентября 1872 года газеты опубликовали приглашение на массовую встречу, на которой планировалось разработать способы и средства, которыми можно было бы помочь полиции в борьбе с преступностью. Приглашение это подписали шестьдесят два бизнесмена во главе с президентом Немецкого сберегательного банка Генри С. Гринбаумом. В нем говорилось: «За все время существования Чикаго не было еще такого периода, когда человек чувствовал бы себя таким беззащитным, как сейчас... Каждый день мы сталкиваемся с убийцами на улицах, задевая их локтем, а закон кажется бессильным по отношению к этим злодеям. Полиция слаба, и ее начальники бездействуют; судьи ненадежны и не всегда неподкупны. Едва ли пройдет хоть один день, чтобы из реки не выловили труп с зияющими ранами, как у убитого Дункана, и каждая рана громко призывает к отмщению. Постоянно совершающиеся в нашем обществе хладнокровные убийства не могут больше оставаться без внимания. Нужно обеспечить спокойную жизнь в городе. Народ Чикаго должен добиться того, чтобы убийцы попадали на виселицу».

На массовой встрече, проведенной на кафедре Торговой палаты 12 сентября, присутствовали несколько сотен жителей города, которые поддержали утверждение Генри Гринбаума о том, что убийц не следует приговаривать к тюремному заключению. «Единственный способ защитить общество от таких преступников, – сказал Гринбаум, – это вешать их». Была учреждена «комиссия двадцати пяти», с целью помочь полиции «в незамедлительных арестах, быстрых судах и безошибочном наказании преступников», и спустя две недели комиссия завершила свое формирование, выбрав постоянным председателем Гринбаума, и приняла резолюцию, которая гласила: «К сожалению, город наводнили в огромном количестве профессиональные воры, взломщики, шулера, проститутки и убийцы. Великий город Чикаго оказался заманчивым полем деятельности для таких «джентльменов удачи»; они приезжают сюда, чтобы свободно заниматься своим низменным ремеслом».

Комиссия двадцати пяти при поддержке крупных бизнесменов Чикаго могла бы стать поддержкой полиции, выполняя те функции, ради которых она задумывалась. Но вместо этого комиссия поддалась льстивым речам умеренных реформаторов. В знак протеста банкир Гринбаум сразу же ушел в отставку. Через несколько месяцев вопрос об ужесточении законов перерос в ожесточенный спор по вопросу о закрытии салунов по воскресеньям. Мэр Джозеф Медил, один из владельцев чикагской «Трибюн», уступил давлению и в начале 1873 года приказал, чтобы закон о закрытии салунов по воскресеньям вступил в силу. Но попытка претворить это положение в жизнь потерпела неудачу – к тому времени в Чикаго было три тысячи салунов, а свободных от других дел полицейских, которые могли бы контролировать все эти точки, было немного. Умеренные силы полностью проиграли на выборах осенью 1873 года; а весной 1874 года, несмотря на демонстрацию в городском управлении, совершенную шестью сотнями священников и «молящихся женщин», городской совет издал указ о легализации продажи спиртного по воскресеньям.

12.

На протяжении двух десятилетий после пожара не происходило никаких или почти никаких изменений в печальной картине расцвета преступной деятельности. Агитация со стороны «Таймс» прекратилась, как только ее редактор Стори отошел от активного управления газетой в 1879 году. С момента жалкого провала деятельности комиссий семидесяти и двадцати пяти ни одна группировка реформаторов не сделала ни одной серьезной попытки одолеть коррупцию в политических кругах или приостановить постоянный рост преступности, пока в 1894 году не была организована Гражданская федерация. В этот период Чикаго разрастался быстрее, чем когда-либо, а полицейское управление продолжало быть самой неэффективной организацией среди других в Соединенных Штатах. Полицейским мало платили, их постоянно подвергали критике за взяточничество, им ставили палки в колеса со всех сторон коррумпированные политики и городские чиновники, их запугивали убийцы и другие бандиты, на них оказывали давление короли игорного бизнеса и владельцы салунов. Полицейские были не в состоянии защитить свой город от преступности и не могли противостоять беспорядкам и волнениям, ставшим спутниками железнодорожных и трамвайных забастовок 1877-го и 1885 годов, взрыву бомбы на Сенном рынке в 1886 году и другим волнениям рабочих и радикалов, постоянно будоражившим город. В 1872 году в полиции насчитывалось 450 человек всех чинов. Спустя двадцать лет, когда численность Чикаго составляла уже 1 208 676 человек и город занимал территорию в 182 квадратные мили, на службе в полицейском управлении состояло 1870 человек, из которых только 1168 могли нести патрульную службу. Одновременно на дежурстве находилось не больше половины от общего числа стражей порядка – то есть один полицейский приходился примерно на двести тысяч жителей.

Глава 4. УВЯДШИЕ РОЗОВЫЕ ЛЕПЕСТКИ ОБЩЕСТВА.

1.

Во времена Гражданской войны, в первые три или четыре года непосредственно после злополучного 1871 года, проституция стала самым крупным и прибыльным бизнесом чикагского «дна» и одной из основных социальных проблем города. Существовали две основные причины, почему порок, будучи поставленным на коммерческую основу, сумел так прочно укорениться в столь короткие сроки. Во-первых, полиция не сделала никаких попыток остановить неконтролируемый поток «увядших розовых лепестков общества», по определению чикагской «Джорнал», который устремился в Чикаго в начале Гражданской войны, и не смогли помешать проституткам, девяносто процентов которых остались без крыши над головой после Великого пожара, вернуться снова в бордели и публичные дома. Во-вторых, общественное мнение тех времен расценивало проституцию как нечто неизбежное, и в общем закрывало глаза на порок, пока он держался в рамках приличия. Даже «Пески» вряд ли были бы уничтожены, если бы их порочность не была столь вопиющей и если бы Вильям Б. Огден не был бы заинтересован в их земле. К тому времени, когда в Чикаго осознали степень серьезности угрозы, этот бизнес уже был тесно связан с салунным и приобрел контакты с политиками – в результате чего смог просуществовать практически беспрепятственно и неконтролируемо почти половину столетия.

2.

Число борделей в Чикаго в течение 60-х годов XIX столетия никогда официально не регистрировалось, но, по газетным отчетам и доступным полицейским и судебным протоколам, его можно оценить где-то между двумястами и двумястами пятьюдесятью, это не считая домов свиданий и борделей при салунах. Они предоставляли работу примерно двум тысячам проституток, что следует из того факта, что в 1867 году полиция провела 1670 арестов обитательниц домов терпимости и 542 ареста содержателей этих притонов. Ни содержательниц публичных домов, ни проституток не беспокоили, таким образом, чаще чем раз или два в год, а тех, кто имел знакомых среди политиков или влиятельных владельцев баров, полиция тревожила и того реже. И совсем невероятным кажется то, что за один год полиция арестовала более половины женщин, зарабатывавших на жизнь грехом.

Кроме низкопробных притонов Пятачка Конли, Переулка Костей и Чикагского Пятачка, чикагские бордели времен войны находились в основном на улицах Франклин, Джексон, Уэллс, Кларк, Стейт, Монро, Дирборн, Шерман, Куинси, Ван-Бурен, Адамс, Грисволд, Конгресс, Полк, Мэдисон, Грин, на юге Уотер-стрит, а также на Четвертой, Блю-Айленд и Чикаго-авеню. Уличные проститутки были повсюду, в середине 60-х «Трибюн» было установлено, что только в районе мелкого бизнеса торговали собой две тысячи шлюх. Они содержали угол для жилья и работы на последних этажах магазинов и офисных зданий и выходили на улицы днем и ночью, бесстыдно приставая к каждому проходящему мужчине и крича ругательства вслед равнодушным к их заигрываниям. Если кто-то хотел пожаловаться полиции на дерзость и настойчивость этих гарпий или заявить о том, что пострадал от мошенников, воров-карманников, магазинных воров, которые также кишели в деловой части города, ему надо было идти на площадь Суда, где, согласно написанному Фредериком Фрэнсисом Куком, «можно было найти нескольких слоняющихся полицейских, следящих за тем, чтобы конкурирующие головорезы не поубивали друг друга или группа из какой-либо опасной банды не забила случайного прохожего до смерти, что не было редкостью. В других местах полицейского редко можно было увидеть вне салуна».

Изящно обставленное заведение Лу Харпер на улице Монро, 219 было лучшим публичным домом Чикаго времен войны, а заодно и первым в городе салоном – борделем с высокими ценами, где предоставлялись любые эротические развлечения. Дом мадам Харпер, который она назвала «Особняком», был не для обычного искателя запретных удовольствий; она обслуживала деловых мужчин и обеспеченных молодых людей и пыталась придать своему низкому бизнесу аристократический вид. Ее девочки носили вечерние платья вместо халатов и сорочек, и их представляли посетителям по имени вместо того, чтобы загонять в комнату и выстраивать в линию для выбора. Она осуждала пьянство и излишнюю вульгарность и первая отказалась от красных огней и огромных номеров, по которым обычно и опознавали публичные дома. На двери «Особняка» была маленькая медная табличка с аккуратно выгравированной надписью «Мисс Лу Харпер», а визитная карточка дома гласила просто:

ОСОБНЯК. Улица Монро, 219. Двадцать прекрасных юных леди.

Ни один другой бордель времен Лу Харпер не мог сравниться с «Особняком» в роскоши и великолепии, но помимо него было еще несколько других почти столь же популярных борделей, которые посещали люди того же социального положения. Среди них – «Сенат» Кейт Андерсон, дома, которыми управляли Энни Стаффорд и Молли Трассел, заведение Рози Лавджой на Четвертой авеню, где жила огромная проститутка по имени Нелл и по прозвищу Гора, певшая сентиментальные песни и служившая Лавджой по совместительству еще и вышибалой, и дом Энни Стюарт на Кларк-стрит, 441 – кстати, этот адрес часто упоминается в истории кварталов красных фонарей. Мадам Стюарт открыла свои двери в 1962 году, и шесть лет дело ее процветало. Окончилась ее чикагская карьера 11 июля 1868 года, когда в ее дом заявились констебль Маркус Донахью и мировой судья Г.О. Дрессер. Пока судья общался с одной из девушек, Донахью и мадам Стюарт играли в покер и пили вино. Несколько партий и бутылок спустя она набросилась на гостя с обвинениями в мошенничестве, тот набросился на нее и стал душить, а она выхватила из-под подушки револьвер и застрелила его. Ее арестовали, 15 июля привели на выездную сессию окружного суда, который постановил освободить ее, после того как полицейские засвидетельствовали следы от пальцев Донахью на ее горле. Судья Эраст Смит Уильямс заявил, что «...ее распутный образ жизни – еще не основание для лишения права на самозащиту».

Самым большим и одним из самых крутых борделей Чикаго перед Великим пожаром был знаменитый «Рэмрод-Холл», располагавшийся в одноэтажном деревянном здании на Кинки-стрит рядом с Уэллс-стрит. Его хозяйкой была Кейт Хоукинс. Управляя своими козочками, она часто прибегала к помощи настоящего пастушеского кнута. На службе у мадам Хоукинс редко когда бывало меньше тридцати девушек, а иногда их набиралось десятков пять. Посетилей в «Рэмрод-Холле» часто избивали и грабили, девушки были практически постоянно пьяны и часто дрались между собой, и редкая ночь проходила без того, чтобы туда не приезжала полиция – утихомирить разбушевавшихся проституток или вышвырнуть неугодного клиента. Самое маштабное побоище в истории «Рэмрод-Холла» произошло в ночь 3 марта 1871 года. Началось все с того, что Мэри Вудс, которую в «Таймс» описывали как «весьма доходную часть обстановки заведения», объявила о своем намерении покинуть «Рэмрод-Холл» и выйти замуж. Мадам Хоукинс в ответ пригрозила выпороть ее кнутом и запереть в комнате. Но тут на помощь к Мэри явились ее подруги, и через несколько минут завязалась потасовка с применением кулаков, зубов, ног, пивных бутылок и предметов мебели, в этой битве принимали участие все: и проститутки, и сутенеры, и немногочисленные клиенты. Когда на место происшествия прибыла полиция, «Рэмрод-Холл» был разгромлен, и половина сражавшихся лежали на полу без сознания.

Еще более низкопробными публичными домами, чем «Рэмрод-Холл», считались дом терпимости мадам Дженни Стэндиш на Уэллс-стрит и Белла Джонса на Кларк-стрит, который в 1871 году мог похвастать тем, что там работали «старейшие донны[12] на свете» – Нилли Уэлш и Молли Мур, которым было на тот момент уже за шестьдесят. Одной из работниц мадам Стэндиш была Молли Холбрук, которую инспектор нью-йоркской полиции Томас Бернс описывал как «самую выдающуюся и удачливую воровку Америки». Впервые она появилась в Чикаго году в 1865-м в качестве жены Бака Холбрука, игрока и взломщика сейфов, хозяина игорного дома на Кларк-стрит и дома свиданий на Рэндольф-стрит, которым и заведовала Молли. В начале 1871 года Холбрук попал в тюрьму, за ограбление банка, Молли пошла в бордель мадам Стэндиш. За несколько недель до Великого пожара она в спешке покинула Чикаго, потому что полиция к тому моменту обнаружила, что она организовала среди своих товарок банду карманниц и магазинных воровок, а ворованное складировала в борделе. Бака Холбрука между тем застрелили в тюрьме при попытке к бегству, и Молли вышла замуж за Джимми Хои, вора-карманника. Инспектор Бернс характеризовал этого человека как «беспринципного мерзавца, существовавшего на то, что удавалось наворовать его жене».

Молли Холбрук вернулась в Чикаго в 1873 году и открыла дом свиданий, где ей удалось шантажом вытянуть у одного скотовода с Запада 25 тысяч долларов. За это она попала в тюрьму – правда, ненадолго – и на протяжении следующих десяти лет оказывалась за решеткой еще несколько раз – в Бостоне, Нью-Йорке и других городах. В Нью-Йорке ей светил год заключения, но ее помиловал лично губернатор Гровер Кливленд после того, как она предоставила полиции информацию, с помощью которой удалось обеспечить срок крупной скупщице краденого Марме Мандельбаум.

3.

Переулок Костей, Чикагский Пятачок, притоны Уэллс-стрит и Пятачок Мамаши Конли были стерты пожаром с лица земли, но не прошло и пяти лет с начала возрождения Чикаго, как появилось двадцать других районов, кишащих проститутками, разбойниками, сутенерами и карманниками и заполненных борделями, салунами и всевозможными кабаками. Полиция и клиенты знали их под такими звучными именами, как Черная Дыра, Маленький Шайенн, Гиблые Земли, Миля Сатаны, Полакра Ада, Прибрежный район, Негритянская Дыра, Байлер-авеню и переулок Мертвеца. Все эти районы, за исключением расположенной в Вест-Сайде Черной Дыры, находились на юге города, в квадрате, ограниченном рекой Чикаго, Уэбаш-авеню, Двадцать второй улицей и улицей Ван-Бурен. На севере города тоже было два-три криминальных пятачка, но они никогда не имели такого значения, как вышеперечисленные. В 70-х годах XIX века две знаменитые колонии проституток было и в деловой части города – одна в Брайант-Блок, на углу Рэндольф– и Дирборн-стрит, а вторая – в Кленовом Ряду, на востоке Монро-стрит, в домах № 143 – 149. В «Таймс» Брайант-Блок описывали как «гнездо шлюх», а 5 августа 1877 года там прошла заметка, гласившая: «полиция расценивает сборище женщин, оккупировавшее это здание, как одно из низкопробнейших в городе; постоянно поступают доклады о происходящих там оргиях, из которых складывается впечатление о том, что где-то в наших краях заново возрождены Содом и Гоморра».

Два верхних этажа Кленового Ряда на Монро-стрит были, по описанию «Таймс» от 1877 года, «обиталищем таких выдающихся шлюх, как Джек из Уотерфорда с ее странноватой командой». Джек из Уотерфорда, которую называли еще «шлюхой-миллионершей», была одной из самых деятельных женщин этого сорта, когда-либо живших в Чикаго. Как-то раз она хвасталась, что не пропустила ни одной рабочей ночи в течение десяти лет, расхаживала по улицам в поисках клиентов и в дождь и в жару, обслуживая за ночь от пяти до двадцати мужчин за цену от доллара до десяти. В середине 70-х годов XIX века Джек из Уотерфорда организовала из уличных проституток бригаду, собрала их всех в Кленовом Ряду, а сама стала выступать в роли управляющей. Она следила за тем, чтобы все проститутки содержали себя в чистоте и старались быть как можно привлекательнее, а еще – за тем, чтобы по всей прилежащей территории постоянно рассылались патрули, самые юные и красивые девочки ходили по отелям и железнодорожным станциям и завлекали клиентов. Весь свой заработок девушки отдавали Джек, а та отстегивала полиции, в случае необходимости – оплачивала услуги адвокатов и поручителей, а каждой из проституток выдавала на руки лишь небольшую сумму на пропитание и одежду. Остальное же она помещала в банк, откладывая себе лично небольшой процент. Некоторые из ее работниц за несколько лет накопили достаточные суммы, чтобы открыть собственные бордели. Джек из Уотерфорда всегда заявляла, что как только накопит тридцать тысяч, так уйдет из дела, а поскольку она пропала из виду примерно 1880 году, то можно предположить, что это в конце концов и произошло. Желтая газета под названием «Чикаго стрит газетт» писала о ней в 1877 году: «У Джек из Уотерфорда в банке лежат 22 000 долларов, собранных, так сказать, на улицах Чикаго. Джек (настоящее имя ее – Франсес Уоррен) сделала свои деньги. К ее чести можно сказать, что она ни разу не украла ни цента и никогда в жизни ее не видели пьяной. Это курносая уродливая мелкая тварь весьма преуспела в своем грязном бизнесе. Вероятно, ее с полным правом можно назвать богатейшей уличной шлюхой на свете».

4.

Черная Дыра представляла из себя несколько негритянских салунов, жилых домов и борделей на улицах Вашингтон-стрит и Холстед-стрит, в центре порочного района, ограниченного улицами Санмагон, Холстед, Лэфк и Монро. Именно в этой части города открылся впервые концертный салун в Чикаго после пожара. Его открыл на углу Мэдисон-стрит и Пеория-стрит в 1873 году Джонни Хармон, «свирепого вида парень», по описанию «Трибюн». Хармон нанимал шесть – восемь девушек, которые получали двадцать процентов от проданного ими спиртного; в неделю они зарабатывали таким образом от двенадцати до пятнадцати долларов. Бизнес процветал на протяжении нескольких лет, пока однажды Хармон не повесил над баром вывеску: «Просьба к джентльменам держать руки подальше от официанток и не мешать им выполнять свои обязанности».

Дела тут же пошли на спад, поскольку лапать официанток считалось вообще-то в порядке вещей, и в большинстве концертных салунов того времени это не просто одобрялось – существовали специальные комнаты, где подобное общение с обслуживающим персоналом можно было довести до логического завершения. На Пеория-стрит рядом с заведением Хармона находилась сигарная лавка «Новая эра», которой заправляли знаменитые сестры Уэлч – Мэйми и Ева, предоставлявшие полчаса своего времени в дальней комнате каждому, кто покупал табака на два доллара.

Гордостью Черной Дыры в 70-х и 80-х годах XIX века был «Ноев ковчег» на западе Вашингтон-стрит неподалеку от Холстед-стрит – странного вида ветхий трехэтажный притон, когда-то бывший роскошным особняком, принадлежавшим, как писали в 1877 году в «Таймс», олдермену Джейкобу Бейдлеру, богатому торговцу лесом, главе знатного рода. Там же было написано: «Ноев ковчег» для Вест-Сайда – то же самое, что «Под ивой» для юга города. Ему не хватает только своего Роджера Планта».

«Ноев ковчег», как и заведение Роджера Планта, представлял собой распутство в концентрированном виде – там размещалось два салуна, с полдюжины борделей и зала, раньше бывшая гостиной, теперь разделенная занавесками на множество каморок, в которых могла разместиться только кровать. Их сдавали уличным проституткам, чьи услуги стоили от двадцати пяти до тридцати пяти центов, в зависимости от того, снимал ли клиент обувь, или даже не разувался. Две обитательницы «Ноева ковчега» разработали довольно интересную схему грабежа. Одна из них обслуживала клиента и, улучив момент, когда тот расслаблялся, с силой сжимала его в объятиях; вторая же в это время оглушала его ударом дубины по голове и быстро обшаривала карманы. Затем ошеломленную жертву выпихивали на улицу.

Самым крупным из борделей «Ноева ковчега» был «У Хэм» на втором этаже, где работало с десяток проституток, одетых в белое трико и зеленые блузы, скроенные с поразительной экономией материала. Кому принадлежало это заведение, полиция так толком никогда и не знала; считалось, что его хозяин – Дигги Биггс, владелец еще одного борделя на Холстед-стрит, звездой которого была карлица по имени Джулия Джонсон, выступавшая в эротических шоу вместе с негритянкой в три раза выше и в два раза тяжелее ее. Работала у Дигги Биггса и пианистка Дел Мейсон, весившая триста фунтов, чередовавшая в качестве мест работы бордель на Холстед-стрит и заведение «У Хэм». Муж Дел Мейсон, чернокожий вор и головорез, известный также под именами Джо Делмар и Билл Аллен, стал центральной фигурой одного случая, который Джон Флинн описал как «один из наиболее примечательных инцидентов в истории полицейского управления».

Вечером 30 ноября 1882 года Билл Аллен убил в драке одного негра и тяжело ранил другого и той же ночью убил полицейского Кларенса Райта, который пытался арестовать его в притоне на углу улиц Вашингтон и Клинтон. После этого Аллен скрывался в подвале дома Дигги Биггса на Холстед-стрит, но полиция не знала о его местонахождении до 3 декабря, до тех пока негр не послал Джулию Джонсон купить ему газету. Она же вместо этого направилась в полицию и рассказала, где прячется Аллен, а пятицентовик, который он ей дал на газету, продала за два доллара Майку Макдональду, игроку, который сделал эту монету своим талисманом. К дому Дигги Биггса отправился полицейский Патрик Малвихилл, чтобы арестовать негра, но Аллен увидел патрульного в окно и застрелил его, а затем выбежал на улицу. Тут же было выделено подкрепление, и через полчаса Аллена по всей Черной Дыре искало уже двести пятьдесят полицейских. Меж тем начали циркулировать тревожные слухи, и стала собираться толпа. К обеду, если верить Джону Флинну, «полицейским в их поисках помогало уже десять тысяч человек, вооруженных всевозможным оружием, от карманных пистолетов и вил до карабинов».

Около полчетвертого пополудни Аллен был убит в перестрелке с сержантом Джоном Уилером, который нашел негра спрятавшимся в ящике из-под продуктов на заднем дворе одного дома на западе Кинзи-стрит. Тело Аллена бросили в патрульный фургон и увезли в полицейский участок на Десплэйнс-стрит. Однако пошли слухи, что негра поймали, а не убили, и перед зданием участка фургон встретила толпа, скандировавшая «Линчевать!» и «Веревку!». Капитан Джон Бонфилд и с полдюжины полицейских пугнули собравшихся револьверами, фургон быстро въехал в проход, и тело через окно забросили в здание участка. «Упустив свою добычу, – пишет Флинн, – толпа пришла в возбуждение и грозила разгромить участок. Ни угрозы, ни обещания не помогали, казалось, назревают крупные беспорядки. Начальник участка Дойл забрался на фургон и пытался убедить толпу, что негр действительно мертв, – не помогло. Собравшиеся кричали и свистели, выкрикивая, что полиция прячет преступника, и подбивая друг друга начать бить окна».

Чтобы утихомирить толпу и убедить мятежников в том, что Аллен мертв, начальник участка Дойл велел раздеть негра и положить на матрас перед забранным решетками окном так, чтобы его было хорошо видно из прохода. Народ выстроили в очередь, и «вся толпа, человек за человеком, проходила перед ним. Всю вторую половину дня очередь не иссякала, и офицерам хватало работы поддерживать в ней порядок. Толпа желающих поглазеть, кажется, не только не уменьшалась, а даже, напротив, увеличивалась, и, когда сгустились сумерки, удовлетворены были еще далеко не все. С наступлением темноты в головах трупа зажгли газовый фонарь, и всю ночь любопытные текли вереницей, чтобы взглянуть на мертвого».

Тело Аллена оставалось выставленным на обозрение в течение сорока восьми часов, а затем, после того как дознание было закончено, его предложили жене, Дел Мейсон, чтобы та могла его захоронить. Но она отказалась, заявив, что не даст на похороны и доллара.

5.

Между Гиблыми Землями и Маленьким Шайенном разницы, пожалуй, было мало; оба района находились на Кларк-стрит между Двенадцатой улицей и улицей Ван-Бурен; однако полиция считала, что тот участок, что находился южнее Тейлор-стрит, чуть глубже погряз в пороке, и потому он получил название Гиблые Земли. Весь же отрезок Кларк-стрит описывался одним чикагским детективом как «самое бандитское и порочное место, какое когда-либо существовало на земле», где практически каждый дом являлся или салуном, или танцевальным залом, или борделем. «Вокруг дверей там, – писал детектив далее, – можно увидеть роскошно украшенных женщин, наполовину завернутых в пышные алые пеньюары, никогда не опускающиеся ниже колен, в цветных чулках и модных туфлях. Многие из них носят лифы, настолько укороченные, что они скорее напоминают пояс».

Хозяйкой Гиблых Земель на протяжении многих лет являлась Большая Мод – еще одна гигантская негритянка, которых в Чикаго когда-то было множество. Если верить легенде, она превосходила размерами и свирепостью в драке даже Бенгальскую Тигрицу. Большая Мод содержала кабак под названием «Мрачная тайна» возле Двенадцатой улицы, где за двадцать пять центов можно было получить выпивку, женщину, ночлег и, в девяти случаях из десяти, – перелом черепа. Еще из выдающихся личностей Гиблых Земель можно назвать Черную Сьюзен Уинслоу, управлявшую «одним из самых развратных домов терпимости» в полуразваленном двухэтажном бараке, находившемся на Кларк-стрит, под подъездом к виадуку Двенадцатой улицы. Крыша этого заведения была вровень с тротуаром, а входить туда приходилось по расшатанной лестнице. Зияющие дыры в крыше и стенах затыкали старыми газетами, высота потолков была меньше шести футов, и человеку среднего роста приходилось сгибаться, что делало его менее приспособленным к обороне в случае нападения. За право жить в этом здании Черная Сьюзен платила по сорок долларов в месяц, за исключением времени проведения Всемирной ярмарки в 1893 году, – тогда плата поднялась до ста двадцати пяти. Вместе с мадам Уинслоу жило от двух до пяти девушек, и они пользовались нетрадиционными методами привлечения проходящих по тротуару мужчин. Долгое время они звонили в колокольчик, заводили будильник с регулярными интервалами и стучали по окнам, шипя в это время, как змеи. Но затем они «установили электрическую батарею и присоединили ее к фигуре женщины с металлической рукой, которая стучала по окну, приглашая посетителей зайти».

В полицию поступало множество жалоб от ограбленных в доме Черной Сьюзен жертв, и за шесть лет на ее арест было выдано с десяток ордеров. Но выполнить приказ по приведению притоносодержательницы в полицейский участок было не так-то легко, потому как весила Черная Сьюзен 449 фунтов и во всех направлениях была шире, чем любая дверь или любое окно ее заведения. Как она изначально попала в здание, полиция так и не могла понять. В конце концов эту проблему разрешил знаменитый детектив 90-х годов XIX века Клифтон Р. Вулдридж. На арест негритянки он отправился в патрульном фургоне и подогнал его к черному ходу. Зачитав ордер под усмешки Черной Сьюзен, уверенной в своей недосягаемости для властей, Вулдридж снял с петель двери, выпилил дверной косяк и на пару футов – стену. На нижний брус получившегося проема он положил концы двух дубовых досок в фут шириной и шестнадцать футов – длиной, а противоположные концы их вели в фургон. Одну из лошадей распрягли и привязали к хомуту веревку, вторым концом которой обвязали запястье мадам Уинслоу. Когда лошадь подхлестнули, она понесла, и Черная Сьюзен вылетела из своего кресла. Ее проволокло по прихожей и фута три – по доскам, и тут она начала орать; дело в том, что об обработке досок рубанком Вулдридж не побеспокоился, и на них было полно заноз. Веревку сняли, и негритянка, охая, взошла по доскам в фургон, где всю дорогу до полицейского участка неподвижно лежала на нарах, в то время как одна из ее работниц сидела рядом и вытаскивала занозы. С тех пор проблем у полиции со Сьюзен Уинслоу не было никогда.

Маленький Шайенн получил свое название в честь города Шайенн, штат Вайоминг, имевшего славу самого бандитского города среди так называемых «железнодорожных тупиков», выросших вместе с железной дорогой компании «Юнион Пасифик»[13]. Первый из кабаков Маленького Шайенна к северу от Гиблых Земель, заведение Ларри Гейвина на Тейлор-стрит, и находившаяся рядом «Альгамбра» являлись типичными для всего района. «Альгамбра» принадлежала к самому распространенному в то время типу кабаков – маленькая комната с низким потолком, вонючими опилками на полу, отвратительной выпивкой в баре и несколькими столами, за которыми проститутки самого низкого сорта мрачно ждали кого-нибудь, кто угостил бы их выпивкой или сделал бы непристойное предложение. В 70-х годах XIX века «Альгамброй» управляли три старухи, одна из которых хвасталась, что была когда-то красавицей «Королевы прерий» мамаши Херрик на Стейт-стрит. О заведении Ларри Гейвина «Таймс» писала в 1872 году, что «...если рассматривать все целиком, то это самый большой гадючник, какой только можно найти. На разваливающихся старых стульях, на которые страшно смотреть, сидят женщины, смотреть на которых еще страшнее. Пол засыпан опилками, залитыми напитками из бара». Журналист из «Таймс» взял на пробу образцы выпивки из «Альгамбры» и заведения Гейвина. Анализ показал в виски Гейвина большое содержание «перца и кислот», а в бренди из «Альгамбры» «не было ничего хуже крысиного яда».

«Альгамбра» и винная лавка Ларри Гейвина имели самую скверную репутацию, но вряд ли они были сильно хуже дюжины других заведений Маленького Шайенна, таких, как салун, концертный зал и ресторан морской кухни «Тихоокеанский сад» на улице Ван-Бурен, – основателем этого заведения был известный владелец салуна по имени Джерри Монро, позже его приобрел Джим Фитцсиммонс, и в конце концов в это здание въехала миссия[14], – или пятидесятицентовые бордели, которыми управляли Нелли Сент-Клэр или Конфетка Молли Джоунс. Последнюю прозвали так по той причине, что каждый клиент в ее заведении получал в качестве сувенира по конфетке. Важной персоной Маленького Шайенна был также Лессер Фридберг, скупщик краденого и ростовщик, управлявший двумя заведениями – одним на Кларк-стрит, а вторым – на Стейт-стрит совместно с Эндрюсом Оригиналом и Джорджем Жидом. В 1878 году Фридберг на пять лет попал в тюрьму за соучастие в убийстве полицейского Альберта Рейса, попытавшегося воспрепятствовать разгрузке краденных из магазина товаров. Выйдя из тюрьмы, Фридберг обнаружил, что жена развелась с ним и продала всю его собственность. Он запил, и на протяжении следующих нескольких лет его каждые несколько месяцев арестовывали за бродяжничество. Как гласит старый путеводитель, «в этой истории есть мораль, хотя вы можете ее и не увидеть».

Из всех обитателей Маленького Шайенна самой злобной была, наверное, негритянка по имени Хэтти Бриггс – ростом больше шести футов, весом двести двадцать фунтов, «черная, как корень лакрицы, и такая страшная, что страшнее и представить нельзя». Носила она обычно алый плащ. У нее был бордель и воровской притон на Кларк-стрит неподалеку от Полк-стрит, и еще одним она управляла совместно с Джинджер Хил Пейн на Таможенной площади. Девушка в заведении Хэтти Бриггс стоила около двадцати пяти центов, но редко кто из клиентов уходил, не будучи ограбленным. Хэтти презирала неторопливые и сложные методы ограбления, которые применялись в других заведениях. Она просто хватала свою жертву, два-три раза ударяла беднягу о стену, отбирала деньги и выкидывала его вон. По нескольку раз в неделю к ней заявлялась полиция, но небольшие штрафы, которые накладывал суд, ее волновали мало, и она работала таким образом лет десять, пока полиции не удалось наконец выдворить ее из Чикаго.

Падение Хэтти Бриггс началось в начале 1892 года, когда ее угораздило влюбиться в молодого чернокожего вора и игрока по имени Уильям Смит. Она отсыпала Смиту денег и направила его заниматься салунным бизнесом, и он тут же начал задирать нос и гулять туда-сюда по Маленькому Шайенну в шелковой шляпе, светло-лиловых брюках, белом жилете, желтой рубашке, ярко-синей куртке и лакированных туфлях с белыми гетрами. Рубашка его сверкала золотыми запонками, а руки – кольцами; за ухом он носил золотую зубочистку, а в кармане жилета – четыре карандаша разных цветов. Еще Смит приставил к себе мальчика-адъютанта, который передавал его послания и приказы. Иногда, для того чтобы произвести впечатление на друзей, Смит отправлял сообщения мэру города или начальнику полиции, причем некоторые из этих посланий действительно попадали-таки в городское управление, где вызывали немалое удивление. Хэтти Бриггс поощряла замашки своего любовника. По ее словам, она делала столько денег, что уже не знала, куда их потратить, и планировала скупить все салуны и бордели Чикаго, сделать Смита мэром и отменить полицию.

Проделки этой оригинальной парочки, особенно претензии Смита на политическое влияние, которым он не обладал, сильно раздражали полицию, однако никаких действий против него не предпринималось вплоть до того вечера в апреле 1892 года, когда он воспрепятствовал работе детектива, который пытался арестовать Джинджер Хил Пейн. Был выдан ордер на его арест, и в салун Смита ворвались двадцать разозленных полицейских, которые арестовали его самого и двадцать два человека из числа его головорезов после битвы, в которой основательные повреждения получили и сам Смит, и его заведение. На Смита был наложен штраф в сто долларов, а его лицензия на салун была отозвана. После этого полиция взялась за Хэтти Бриггс. Они начали арестовывать ее по нескольку раз в сутки. Десяти дней такой обработки Хэтти вполне хватило – она наняла фургон и переехала вместе со своими девушками в Лемонт, где и открыла кабак в Копченой Слободке.

6.

«Байлер» – искажение от «бойлер», «котел». Пасифик-авеню получила такое прозвище из-за большого числа локомотивов, которые сновали по ее западной стороне день и ночь. С начала 1970 года до конца 1890-го Байлер-авеню была одной из улиц, имеющих самую плохую репутацию. Застроенная на скорую руку бараками, она дала пристанище самым грязным подонкам общества. По большей части бордели Байлер-авеню принадлежали к самому низкому сорту. Единственным домом терпимости с отдельными кабинетами на всей улице были «Золотые ворота», которые содержала Дженни Уильямс, обретшая свою профессию на Варварском берегу Сан-Франциско.

Более типичным для Байлер-авеню заведением была большая винная лавка Дэна Вебстера, совмещенная с борделем и расположенная в домах № 130 – 132, которую «Таймс» называла в 1876 году «адом в миниатюре» и описывала так: «Это адская дыра. Там собраны самые гнилые, распутные, грязные шлюхи, черные и белые, воняющие разложением и обслуживающие любую похоть».

Чернокожий Вебстер был крайне недоволен публикацией в «Таймс». Он жаловался, что достаточно платит за покровительство, чтобы заслуживать большего уважения. В «Таймс» было сказано, что занимаемое Вебстером здание принадлежит Майклу Хики, суперинтенденту полиции. В результате поднявшейся шумихи Хики попал под полицейский трибунал. Правда, впоследствии он был оправдан, потому что трибунал постановил, что суперинтендент мог и не знать о характере бизнеса, которым занимались в принадлежащем ему здании. Среди владельцев собственности на Байлер-авеню был и Картер Харрисон, пятикратный мэр Чикаго. «Нашему Картеру, – писали в «Таймс» от 5 августа 1877 года, – принадлежит целый квартал [на Харрисон-стрит] между Кларк-стрит и Пасифик-авеню. От угла Кларк-стрит и где-то до середины квартала идет отель. Другую половину квартала занимают четыре-пять обычных домов. В одном расположен большой пивной салун, в другом – ресторан, в третьем – табачная лавка, в четвертом – небольшой отель, и здесь же наш Картер позволил осесть распутницам, которые весьма неплохо себя там чувствуют».

7.

Пол-акра Ада, где в каждом доме находились либо винная лавка, либо бордель, либо концертный салун, либо игорный дом, либо дом свиданий, либо комнаты уличных проституток и куда полицейские заходили разве что по двое, да и то редко, представлял собой квадрат, ограниченный улицами Полк, Стейт, Тейлор и площадью Плимут, ныне это двор Плимут. Центром общественной жизни Пол-акра на протяжении многих лет был театр и танцевальный зал «Аполлон» на площади Плимут, привлекавший в 70-х и 80-х годах много внимания своими балами-маскарадами, где танцоры в полночь снимали не только маски, но заодно и большую часть одежды. «Аполлон» существовал вплоть до 1910 года, но начиная с середины 90-х годов XIX века это было уже всего лишь место для выпивки и танцев, постоянная публика которого состояла разве что из низкопробных проституток и их сутенеров.

Посреди Пол-акра Ада находился переулок Мертвеца – проход длиной тридцать футов от Полк-стрит к Тейлор-стрит на участке между Стейт-стрит и площадью Плимут. Переулок этот всегда был завален мусором, одна же сторона прохода заставлена брошенными старыми экипажами, в которых обслуживали клиентов чернокожие проститутки. Детектив Вулдридж писал: «Этот переулок часто выбирают грабители и разбойники в качестве места, где удобно делить добычу. В участок на Харрисон-стрит ежедневно поступают заявления об ограблениях, нападениях с применением холодного и огнестрельного оружия, происходящих в переулке Мертвеца, и с большой уверенностью можно сказать, что стоит туда попасть чужаку, как он будет ограблен». На протяжении более десяти лет в переулке Мертвеца заправляла банда чернокожих грабителей под предводительством Генри Фостера, больше известного под именем Черный Медведь. Грабил людей он следующим образом: обхватывал выбранную жертву мощным объятием, затаскивал того в переулок, там швырял на землю и избавлял от содержимого карманов. Всю силовую работу выполняли Черный Медведь и другие мужчины, но мозгом банды была тощая маленькая негритянка по имени Минни Шуз – именно она подманивала будущих жертв ко входу в переулок, делила добычу и договаривалась о продаже часов, колец и других предметов добычи. Минни Шуз за шесть лет арестовывали триста раз, и тридцать шесть раз за год она представала перед судом; как-то раз общая сумма залогов в различных заведенных против нее делах составила 20 тысяч долларов. Но она была «хорошим вором», и профессиональные поручители всегда готовы были внести за нее необходимую сумму залога. Наказания ей удавалось избегать либо путем манипуляции законами, либо возврата части награбленного или просто подкупа полицейского. Так было вплоть до начала 1895 года, когда она на год попала-таки в тюрьму за ограбление фермера. Оставшись без Минни Шуз, Черный Медведь увяз в различных проблемах, и 1 июля 1895 года его повесили за убийство одного владельца салуна.

К Пол-акра Ада прилегала Таможенная площадь. Изначально она являлась Четвертой авеню, а теперь это Федерал-стрит. Она находилась на два квартала восточнее площади Плимут и шла на юг от Джексон-стрит между Кларк-стрит и Дирборн-стрит, параллельно им обеим. Во время Гражданской войны в северной части Таможенной площади находилось восемь – десять борделей, среди которых был и бордель Молли Трассел, но после Великого пожара эту часть улицы заняли в основном деловые учреждения, а мадам и их работницы переселились на юг от Харрисон-стрит. Вплоть до начала XX века Таможенная площадь от Харрисон-стрит до Двенадцатой улицы была, наверное, самым известным в Соединенных Штатах кварталом красных фонарей. Во всяком случае, там находились многие из самых низкопробных кабаков Чикаго, впрочем, как и многие из самых элегантных публичных домов. Вот как описывал Таможенную площадь образца 1893 года, во время первой Всемирной ярмарки в Чикаго, детектив Клифтон Вулдридж:

«Здесь в любое время дня и ночи из дверей и окон высовываются женщины, часто полуодетые, выставляя себя на обозрение и выкрикивая непристойности. Почти все окна этих заведений открываются либо соскальзывая в сторону, либо внутрь; через эти окна женщины выставляются напоказ и зазывают прохожих. У многих из этих домов надстроены фасады, чтобы лучше было видно приближение прохожих или полиции.

Во всех этих домах имеются электрические звонки и выставленные по обоим концам улицы – от Полк-стрит до Харрисон-стрит, сторожа, дело которых – высматривать полицию и предупреждать проституток. <...> Здесь нет ничего из ряда вон выдающегося, если из окон и дверей одного и того же здания будут одновременно высовываться пятьдесят или даже сто женщин. Работающие здесь проститутки, возраст которых – от восемнадцати до пятидесяти лет, обслужат человека любой национальности, будь то белый или черный. Можно встретить куртизанку в любой одежде – от одеяния африканских дикарей до бального платья. Одни одеты в трико, на других нет ничего, кроме какого-то подобия москитной сетки, через которую видно все. Третьи одеты, как жокеи, на одеянии четвертых нет рукавов. Подолы платьев столь коротки, что под ними видно всю нижнюю часть туловища, а некоторые вообще одеты только в то, в чем родила их мать. <...> В этих домах можно встретить практически любую из низших стадий развития; многие из этих женщин стоят на более низкой стадии развития, чем дикари.

Вечер на Таможенной площади.

Арендную плату за эти здания требуют просто заоблачную – по 250 – 275 долларов в месяц. Некоторые из домовладелиц снимали по одному, а то и по четыре дома, и сдавали их в субаренду за 15 – 25 долларов в день. Среди наихудших персонажей улицы можно назвать Мэри Гастингс, которая сняла и обставила мебелью четыре таких дома и с каждого получала по 25 долларов ежедневно. Для того чтобы выплачивать такую аренду, женщинам приходилось идти на преступления, и почти каждый, кто попадал туда, обязательно подвергался ограблению».

Деятельность проституток на Таможенной площади стала в конце концов столь несносна, что в 1896 году комитет Гражданской федерации обратился к мэру Джорджу Свифту с требованием ужесточить законы против проституции. Комиссия объявила, что проститутки представляют угрозу для общества, что их оргии видно с улицы и что они сбивают с толку многих молодых людей, которые забрели в квартал из любопытства. Мэр Свифт прошелся по Таможенной площади в сопровождении начальника полиции Дж. Бэйдноха и объявил, что увиденное шокировало его. Он немедленно приказал владельцам борделей закрасить окна и держать их закрытыми.

8.

Мэри Гастингс, вскользь упомянутая детективом Вулдриджем, была не только одним из наихудших персонажей Таможенной площади, но и одним из наихудших во всем городе. В Чикаго она приехала в возрасте двадцати с лишним лет в 1888 году, но к этому времени она была уже ветераном борделей – успела поработать как рядовой проституткой, так и управляющей в публичных домах своего родного города Брюсселя, затем Парижа, Торонто, Британской Колумбии, Денвера, Портленда и Сан-Франциско, где отсидела шесть месяцев в тюрьме за деятельность, оказавшуюся неприемлемой даже для Варварского берега. В Чикаго она открыла бордель в доме № 144 на Таможенной площади, на полпути от Полк-стрит до Харрисон-стрит, а через год с небольшим открыла салун в доме № 136, лицензию на который ей выдали без каких-либо запросов и проволочек. Управление салуном она возложила на Тома Гейнора, своего главного любовника, который в конце концов обманом вытянул из нее все деньги и всю собственность. В 1892 году она обставила мебелью те четыре кабака, о которых писал детектив Вулдридж, сдала их в субаренду и купила в том же году еще один дом на юге Дирборн-стрит неподалеку от Двадцать второй улицы. В течение нескольких лет у нее не было проблем с полицией – ей это стоило двух с половиной долларов в неделю патрульному, а также бесплатного предоставления ему еды, выпивки и девочек. Также она совершала регулярные отчисления политикам округа, инспекторам и капитанам из участка на Харрисон-стрит. Однажды, попытавшись пожаловаться на то, как сильно ее обложили податями, она услышала в ответ от капитана полиции: «А на что ты, черт возьми, еще нужна?».

Пока любовник мадам Гастингс не отобрал у нее всю собственность, она осуществляла контроль над всеми своими заведениями, но сама она жила в доме №144, и находящийся там бордель удостаивался ее особенного внимания. Это был сравнительно небольшой дом, там никогда не работало больше двадцати девушек, а обычно их было восемь – десять. Но, проигрывая другим заведениям в размере, он оставлял их далеко позади по части порочности. Предметом ее гордости было то, что ни один мужчина не может придумать такого извращения, какое она со своими сотрудницами не смогла бы воплотить в жизнь, – это она доказывала делом во время «цирковых ночей», которые проводились два-три раза в месяц. За исключением этих показательных мероприятий, ежедневная работа борделя разнообразием не блистала. Уильям Стид описывал ее таким образом: «День начинался около полудня с того, что цветная служанка разносила девушкам коктейли в постель. Одевшись, они принимали еще по порции выпивки – как правило, это был абсент. За завтраком они пили вино. Затем начинался рабочий день. Девушки парами сидели на окнах, глядя каждая в своем направлении. Если мимо проходил мужчина, они высовывались из окна и принимались заманивать его внутрь. Если появлялся полицейский, занавески задергивали, и никаких следов их деятельности не оставалось. Но не успевал офицер скрыться из виду, как девушки уже снова были на своем посту. Они дежурили по пятнадцать минут, сменяя друг друга, до обеда, который у них приходился на пять часов. После обеда начинался рабочий вечер. <...> Часа в четыре-пять утра, когда они все были уже в той или иной степени пьяны, двери борделя закрывались, и все ложились спать. На следующий день все начиналось снова – все та же круговерть выпивки, приставания к прохожим и разгула похоти».

С самого начала своей чикагской карьеры мадам Гастингс временами покупала девушек у поставщиков живого товара, а иногда и финансировала деятельность этих охотников на людей. В начале 1893 года она сама принялась за этот бизнес с достаточно большим размахом, часто совершая поездки в другие города и возвращаясь оттуда с молодыми девушками в возрасте от тринадцати до семнадцати лет, которых заманивала в Чикаго обещаниями работы. Большая часть этих детей попадала в дом № 128 на Таможенной площади, где их запирали в комнате, отобрав у них одежду. После этого их «учили жизни», что выражалось в изнасилованиях и издевательствах, – как-то раз в доме мадам Гастингс трех девочек заперли на всю ночь в комнате с шестерыми неграми. Таким образом заполученные девушки либо заполняли вакансии в борделях самой Гастингс, либо шли на продажу другим мадам – за каждую давали, в зависимости от возраста и внешних данных, от пятидесяти до трехсот долларов. Полиция, считавшая вовлечение в занятие проституцией еще более грязным делом, чем уличное приставание, знала о деятельности мадам Гастингс, но конкретных улик против нее получить не удавалось вплоть до осени 1895 года, когда она привезла девять девушек из Кливленда в Чикаго. Четверым из них удалось сбежать, выбравшись из окна по связанным вместе простыням. Трое из беглянок достигли полицейского участка на Харрисон-стрит, а четвертая – пропала и больше не появлялась. Оставшихся же пятерых спас прибывший наряд полиции.

Мэри Гастингс и один из ее борделей.

Против Мэри Гастингс было выдвинуто два обвинения, но ее выпустили под залог, который предоставил Том Гейнор. Она тут же бежала в Канаду, залоговая сумма была конфискована по суду. Когда она вернулась в Чикаго, Гейнор получил обратно свои деньги, а дело снова попало в суд. Так повторялось несколько раз. В общем, мадам Гастингс удалось оттянуть судебное разбирательство до лета 1897 года, когда свидетельниц было уже не найти, а потому дело пришлось прекратить. Мадам Гастингс же тем временем переписала всю свою собственность на Тома Гейнора, и, когда она попыталась получить деньги со своего борделя, тот ее просто вышвырнул. В конце концов он сунул ей двести долларов и отправил в Толедо. Насколько показывают архивы, в Чикаго она больше не появлялась.

9.

Позже весь район красных фонарей в Чикаго назывался «Прибрежным», но изначально это название относилось только к одному конкретному ряду борделей, жилых бараков и кабаков на юге Стейт-стрит между Харрисон-стрит и Тейлор-стрит. Прибрежный район был частью Мили Сатаны – то есть Стейт-стрит от улицы Ван-Бурен до Двадцать второй улицы, куда входила также и Негритянская Дыра – южная часть Тейлор-стрит. Большую часть населения Негритянской Дыры составляли, разумеется, негры, но жили там и белые, и было несколько публичных домов, где держали белых женщин для развлечения черных мужчин. Детектив Вулдридж писал так: «Беззаконные салуны этого района представляли собой притоны самых отчаянных воров, грабителей и шулеров. Воровать там учат с детства. Доходит до того, что босоногие мальчишки запрыгивают на подножки трамваев и выхватывают у женщин кошельки».

На Миле Сатаны работали или устраивали сходки большинство самых опасных преступников Чикаго, но вряд ли кто-либо из них имел больше дурной славы, чем Китти Адаме, белая разбойница, терроризировавшая Стейт-стрит на протяжении более десятка лет. Впервые она появилась в Чикаго году примерно в 1880-м в качестве жены карманника Джорджа Шайна, но уже через несколько месяцев бросила его и устроилась работать проституткой в один из борделей для черных в Негритянской Дыре, где и познала, сколько власти дает лезвие, зажатое в руке. С тех пор она всегда носила на груди под одеждой бритву и всегда пускала ее в ход без колебаний. Как-то раз одному из своих чернокожих любовников она отрезала уши, а в другой раз, поссорившись с кучером мусоровозного фургона, она вырезала в боку одной из его лошадей шестидюймовую полосу. Где-то году в 1886-м Китти Адаме осела в одном из домов для уличных проституток Прибрежного района и начала карьеру грабителя. На протяжении нескольких лет она работала в паре с привлекательной красоткой по имени Дженни Кларк, которая снимала на улице мужчин и заманивала их в переулки, где на жертву набрасывалась Китти Адаме, охватывала шею руками и держала ему бритву у горла, пока Дженни шарила по карманам.

По подсчетам полиции Чикаго, Китти Адаме совершила с 1886-го по 1893 год не меньше ста ограблений, пока, наконец, не нашелся мужчина, решившийся на дачу показаний против нее в суде, и она не попала за решетку. Но не успели за ней захлопнуться ворота Джолье, как Дженни Кларк развила бурную деятельность по ее освобождению и подала губернатору Джону Алтгельду петицию о помиловании, мотивируя это тем, что Китти Адаме умирает от туберкулеза. Губернатор отдал приказ о дополнительном расследовании, а Китти, перед тем как предстать перед комиссией по помилованиям, расковыряла десны зубочисткой и так активно кашляла и плевалась кровью, что члены комиссии остались в полной уверенности, что она не проживет и недели, о чем они и сообщили губернатору. В результате разбойница была помилована. Китти сразу же вернулась в Прибрежный район и принялась за старое; время от времени ее арестовывали, но единственное обвинение, которое полиция смогла ей предъявить, – это в нарушении общественного порядка, и она каждый раз отделывалась небольшим штрафом. В августе 1896 года ее арестовали вместе с Дженни Кларк за то, что они отобрали у одного старика пять долларов. Китти Адаме отпустили под залог, а вот Дженни Кларк предстала-таки перед судом. Дело взял на рассмотрение судья Джеймс Гоггин, известный своими эксцентричными решениями; именно в тот раз он вынес свой знаменитый вердикт о том, что любой мужчина, который явился в Прибрежный район, заслужил, чтобы его ограбили, и грабителей наказывать не за что. Дженни Кларк освободили, и в отношении Китти Адаме приговор тоже был отменен. Избавить Чикаго от этой страшной женщины полиция смогла только через два года. В 1898 году ее упрятали в Джолье на неопределенный срок, и там она и умерла, как ни странно – на самом деле от туберкулеза.

10.

Изо всех борделей Чикаго больше всего головной боли полиции доставляли «панельные дома», представлявшие собой скорее разбойничьи ловушки, чем публичные дома. Название свое такие заведения получили из-за отодвигающихся панелей в дверях и внутренних перегородках, через которые вор мог пробраться в комнату и украсть одежду мужчины, находящегося в это время на кровати с проституткой. В таких заведениях в комнатах никогда не бывало мебели, кроме кровати и стула или кресла, стоявших рядом с панелью. Ничего не подозревающий клиент клал свою одежду, естественно, на стул, где ее легко можно было достать из панели. Если же пришедший вместо этого бросал одежду на пол возле кровати, то ее подтягивали по полу палкой с крюком. Получить потом какие-то улики всегда было трудно, потому что жертва никогда не видела, кто ее обворовал, а доказать причастность к краже заманившей его проститутки представлялось проблематичным.

Внутреннее строение панельного дома.

Детективы Нью-Йорка говорят, что эту методику разработал выдающийся нью-йоркский вор и владелец борделя, известный под именем Молл Ходжес, который управлял несколькими панельными домами в Филадельфии и Нью-Йорке. В Чикаго первое заведение такого сорта открыла на углу Кларк-стрит и Адамс-стрит в 1865 году Лиззи Клиффорд, одна из разбойниц Молла Ходжеса в Нью-Йорке. Дом Лиззи Клиффорд сгорел во время Великого пожара, и, кажется, подобного рода ловушек в Чикаго больше не было до середины 80-х годов, когда они стали появляться в больших количествах. К 1890 году их было уже не меньше двух сотен, большая часть из которых находилась на Таможенной площади, Кларк-стрит, Стейт-стрит и площади Плимут. В 1896 году по подсчетам полиции ежегодно в панельных домах воровали в общей сложности по 1 500 000 долларов. Иногда за одну ночь могли украсть десять тысяч в общей сложности, только в один участок на Харрисон-стрит заявлений о «панельном» воровстве поступало от пятидесяти до сотни каждые сутки на протяжении многих лет. В конце 1896 года полиция закрыла пятьдесят два панельных дома, и еще сорок пять – в 1898 году. В последующие годы были арестованы хозяева двадцати восьми подобных притонов, и были выдвинуты обвинения против нескольких домовладельцев, сдававших грабителям помещение. Записей о том, чтобы кто-то из домовладельцев попал в тюрьму, в полицейских анналах нет, но, переместив огонь на них, полиция весьма скоро покончила с панельными домами.

Своим успехом кампания по искоренению панельных домов обязана в первую очередь детективу Клифтону Вулдриджу, незаурядной личности, которую преступный мир наградил кличкой Муха. Вулдридж очень любил прихвастнуть – он гордо именовал себя «величайшим в мире сыщиком, неподкупным американским Шерлоком Холмсом» и в одной из своих книг написал, что «никогда не было полицейского храбрее, честнее или эффективнее». Тем не менее, он действительно был великим полицейским. Чикагской проституции он доставил больше проблем, чем кто-либо другой из должностных лиц. Он был украшением полиции в период с 1880-го по 1910 год, и совершил за это время 19 500 арестов, послал двести преступников на каторгу и три тысячи – в исправительную колонию, спас из борделей сотню девушек, находившихся там в рабстве, вернул украденного на сто тысяч долларов, закрыл сотню панельных домов, вскрыл сотню фальшивых служб знакомств, отверг пять сотен взяток суммами от пятисот до пяти тысяч долларов, сорок четыре раза испытывал покушения на свою жизнь и в половине случаев получал ранения. Роста Вулдридж был маленького, весил 155 фунтов, но в бою превращался в дикую кошку, как это на собственном печальном опыте познали много рослых громил. Он носил с собой два пистолета, но ни разу не убил человека, хотя и всадил много пуль в руки, ноги и прочие части тела угрожающих или убегающих преступников.

В начале 90-х годов XIX века детектив Вулдридж, с небольшой помощью всего остального полицейского управления, разгромил одну из самых необычных преступных группировок, когда-либо работавших в Чикаго, да и, наверное, где-либо еще, – банду чернокожих разбойниц, промышлявших в проститутских кварталах юга города, на счету которых накопилось несколько сотен грабежей, пока одну за одной их не отправили, наконец, в тюрьму. Они работали, как правило, парами, вооружившись револьверами, бритвами, медными кастетами, ножами и обрезками бейсбольных бит. Одним из их любимых приемов было полоснуть жертву, которая недостаточно поспешно поднимала руки вверх, бритвой по костяшкам пальцев. Среди этих дам были Эмма Форд, ее сестра Перл Смит, Флосси Мур, Хетти Вашингтон, Лора Джонсон, Мэри Уайт, более известная как Душительница, которая наворовала, по подсчетам полиции, более 50 тысяч долларов менее чем за три года, и Элла Шервуд, известная своим свирепым нравом наркоманка. Однажды в 1893 году Элла Шервуд заплатила одному владельцу салуна 375 долларов, чтобы тот укрыл ее, пока не уляжется шумиха. Когда он впоследствии отказался вернуть деньги, она перебила бейсбольной битой все окна, а напоследок, развернувшись в дверях, разрядила по зеркалам и бару два револьвера. На протяжении нескольких лет штабом этих женщин был дом № 202 на Таможенной площади, один из нескольких панельных домов Лиззи Дэйвенпорт, самой, наверное, удачливой разбойницы Чикаго. По сведениям полиции, за восемь или десять лет в заведениях, принадлежавших Лиззи, было награблено на сумму 500 тысяч долларов. Вполне обычными для ее дома на Таможенной площади были ночи, когда там совершалось по десять – пятнадцать ограблений. Для защиты своих разбойниц от полиции Лиззи Дэйвенпорт выстроила камеру из трехдюймовых дубовых досок с массивной дверью, где они прятались при угрозе облавы. Вулдридж же вынудил их покинуть убежище, просверлив в досках дыры и вдувая в камеру через эти дыры перец.

По словам Вулдриджа, подтверждаемым также и записями, самыми опасными из разбойниц были Флосси Мур и Эмма Форд, две опытные карманницы, а равно и налетчицы, и панельные воровки. Облик Эммы Форд был примечателен – чуть больше шести футов ростом, весом в двести фунтов, она была обладательницей длинных рук, которыми могла почесать коленку, не наклоняясь, огромная сила сочеталась в ней с кошачьим проворством. Вулдридж писал о ней: «Она никогда не подчинялась аресту, разве что под дулом револьвера. Не было в полиции людей столь сильных, чтобы удержать ее хотя бы вдвоем, поэтому тащили ее все скопом». Так же перемещали ее и охранники и надзиратели тюрем, где она отбывала короткие сроки. В тюрьме округа Кук она чуть не утопила охранника, опустив его голову в поилку; в колонии она как-то раз разбушевалась в прачечной и изуродовала раскаленным утюгом с полдюжины других заключенных; а в Денвере, где они с Перл Смит убили мужчину перед тем, как перебраться в Чикаго, она повалила охранника, прижав его голову к полу, и оборвала ему усы, кидая их ему же в лицо. Каждый раз, выйдя из тюрьмы, Эмма Форд возвращалась к прежнему ремеслу, и в 1903 году она все еще терроризировала Прибрежный район.

Флосси Мур была, по описанию Вулдриджа, «самой выдающейся разбойницей, когда-либо работавшей в Чикаго». И уж точно самой удачливой: она орудовала в Прибрежном и других районах красных фонарей с конца 1889 года по весну 1893-го и награбила за это время более 125 тысяч долларов. Как-то раз она заявила, что стыдно должно быть той разбойнице, которая не может в Чикаго заработать 20 тысяч долларов. За пазухой она всегда носила большую пачку банковских векселей, а еще одна такая же была у нее про запас в чулке. У нее на окладе был свой адвокат, которому она платила по сто двадцать пять долларов в месяц, на балах, которые давали негритянские проститутки и владельцы борделей, она появлялась в халатах стоимостью по пять сотен долларов, а своему любовнику, белому мужчине по имени Гарри Грей и по прозвищу Красавчик, она выплачивала содержание по двадцать пять долларов в день. Ее арестовывали и выпускали под залог по десять раз на дню, за год она представала перед судом по тридцать шесть раз, и общие суммы ее залогов составляли тридцать тысяч долларов. Штрафов она за все время заплатила тысяч на десять, и однажды, когда ее в очередной раз приговорили к выплате ста долларов, она ухмыльнулась судье и заявила: «А чего не двести? А то мне деньги девать некуда...» Несмотря на то, с какой частотой ее арестовывали, Флосси Мур удавалось избегать наказания вплоть до марта 1893 года, когда она угодила в Джолье на пять лет, украв у одного пожилого фермера сорок два доллара. По словам тюремной администрации, это была одна из самых непокорных заключенных, какие когда-либо сидели в Джолье: дважды она пыталась убить надзирательницу и шесть месяцев провела в одиночке. Отбыв срок, она вернулась в Чикаго, но вскоре уехала на восток, и в последний раз о ней слышали в 1900 году в Нью-Йорке.

11.

В более поздние годы так называемые «кабинеты» – публичные дома высокого класса, с хорошей мебелью, красивыми девушками и высокими ценами, где посетителей, как правило, не грабили и не обворовывали, сконцентрировались в нескольких районах; однако же в первые тридцать лет после Великого пожара они были рассеяны по различным кварталам красных фонарей, часто чередуясь с самыми низкопробными кабаками. Самый лучший бордель Чикаго, знаменитый дом Керри Уотсон на Кларк-стрит, 441, находился в глубине Маленького Шайенна, между салуном и домом свиданий Чарли Канникена и «цирком» Китти Плант из клана Роджер, известного своими представлениями с демонстрацией зоофилии. Дом Молли Фитч находился на Вашингтон-стрит, на задворках Черной Дыры; а рядом, на Рэндольф-стрит, был бордель «славной старушки», по характеристике одной желтой газеты, Фрэнки Райт. Дом мадам Райт был известен под названием «Библиотека», потому что там была книжная полка, на которой стояло, кажется, шесть книг, которые никто никогда не открывал. В половине квартала от «Библиотеки» находился «Зеркальный дом» Роз Мэнсон, где все стены и потолки были покрыты зеркалами. Мадам Мэнсон была женой одного игрока с Кларк-стрит и любовницей знаменитого карманника Эдди Джексона.

Заведение Лиззи Аллен находилось на Конгресс-стрит, а дом Иды Моррисон – на Стейт-стрит, посреди панельных домов и кабаков. Неподалеку от них обоих находился Парк-Театр, где танцы в исполнении обнаженных женщин были самой невинной частью представления. Уильям Т. Стид утверждал, что «Парк разражался... представлениями, которым место скорее в Содоме и Гоморре, чем в Чикаго». На площади Плимут, в Пол-акра Ада, находился бордель Доры Клаффин, бок о бок с двумя панельными домами, одним из которых управляла мадам с говорящей фамилией Мошенник. Дом Мэгги Эдвардс находился на Таможенной площади, как и дома Дженни Гудрих, Дженни Костелло, Вайны Филдс – рядом с заведением ужасной Мэри Гастингс и Эммы Ритчи, более известной под именем Француженка Эм, чей бордель был, со своими пятьюдесятью работницами, самым крупным в Чикаго в 1870-х годах. У Француженки Эм работал также и самый знаменитый из музыкантов, которые когда-либо играли в борделях, – скрипач по имени Хромой Джимми, – пока его в начале 1880 года не переманила Керри Уотсон. Балбенефис Хромого Джимми, который проводился в театре и танцевальном зале «Аполлон», был кульминацией общественной активности всего года. В 1893 году прошел последний из этих балов, где в драке был убит полицейский.

В конце 70-х и начале 80-х годов XIX века деяния мадам и работниц элитных публичных домов освещали несколько еженедельных газет (хотя, скорее, это была все та же газета, выходившая под разными названиями). Автором этих хроник был известный светский персонаж по имени Шэнг Эндрюс. Его перу принадлежало также и с полдесятка беллетризованных жизнеописаний чикагских проституток, которые хорошо расходились среди них самих. Вот несколько отрывков из его статей[15]:

«Светская газета Чикаго», 4 августа 1877 года. «На Стейт-стрит, 376 полно молодых крепких сисек. Куда же делась маленькая пьянчужка Мэй Уиллард? Лулу Де Вер, малолетняя куртизанка, перешла от Гудриха в отель Костелло. Француженка Мэри, Стейт-стрит, 678, хватит! Не ищи девушек в респектабельных домах, сама же знаешь, что в твоем кабаке не место для леди!». «Уличная газета Чикаго», 8 сентября 1877 года. «Лулу Ли, маленькая уличная шлюшка, пытается обратиться в религию и очиститься, но мы что-то сомневаемся в успехе этого предприятия. Лиззи Аллен оделась в осеннее пальто с лакированным покрытием, и теперь это красивейшая женщина в Чикаго. Ева Хоукинс опять в запое». «Уличная газета Чикаго», 22 сентября 1877 года. «На Уэллс-стрит, 70 теперь самое уютное местечко на севере города. На севере Ласалль-стрит есть кабачок, именуемый винным залом, который содержит старая сводня и где каждый вечер можно найти кучу мальчиков, проституток, старых кошек, воров и бродяг. Малышка Мэй Уиллард, когда-то бездельничавшая у Костелло, опять в запое». «Светская газета Чикаго», 11 августа 1877 года. «Мисс Кит Томпсон с Кларк-стрит, 483, лучше бы прекратить обслуживать в своей комнате чужих клиентов и покупать для них травку. Лора и Керри содержат дом на Франклин, 109. Сатерлендки (Джет и Ида), содержащие дом на севере Кларк-стрит, не вернули взятые в долг у подруги 20 долларов. На западе Вашингтон-стрит по дешевке дают Стеллу Фостер, самую дешевую проститутку Чикаго, – теперь ее знают даже дети». «Жизнь Чикаго», 23 марта 1878 года. «Молли Фитч обучает Нетти этикету поведения в элитном заведении. Маленькая француженка Керри – на Стейт-стрит, 310. Бланш из заведения Аллен хорошо бы сначала помыть ноги, перед тем как высовывать их в окно. В доме мисс Дженни Уильямс две новенькие. Говорят, они супер». «Жизнь Чикаго», 27 апреля 1878 года. «Сдается элегантный, роскошный дом на Четвертой авеню, 84, первоклассный во всех отношениях, и идеально подходящий для первоклассной вечеринки. Цирк на Уэллс-стрит, 70 собирает толпы народу, представления проходят в любое время дня и ночи». «Светская жизнь», 3 августа 1878 года. «Большая Лотта, обманув Француженку Эм на 60 долларов с лишним, теперь объявилась у Лиз Аллен. Это увечная рахитичная тварь со вздутиями, и ей вообще не место где бы то ни было. Друзья Грейси Хармон говорят, что она и вполовину не так плоха, как ее описывают. Девушка старается изо всех сил». «Уличная газета Чикаго», 29 сентября 1877 года. «У этой леди со Стейт-стрит, 492 наконец-то появились новые чулки. В отеле Гудрих объявились две новые ягодки-блондинки. Лиззи Мозз протрезвела. Куда делась Злая Молли? В особняке Фитч две новые леди, обе брюнетки». «Уличная газета Чикаго», 15 сентября 1877 года. «Ада Хантли теперь счастлива – у нее новая любовница, мисс Свежачок из Питтсбурга. Мисс Джесси Куртис, звезда Стейт-стрит, 519, выглядит прекрасно и в последнее время неплоха. Как мы слышали, она бросила пить. Правильно, Джесси; не пей, и преуспеешь! Маленькая красотка Джози Миллер отремонтировала и открыла вновь Уэллс-стрит, 70; ее благородные манеры наверняка обеспечат ей массу друзей». «Уличная газета Чикаго», 13 октября 1877 года. «Мы рады сообщить, что старуха Фрэнки Уорнер покинула наш город. На Стейт-стрит, 514 две новенькие – Лотти Мэйнард и Сэдди Мейсон.

Маленькая пьянчужка Мэй Уиллард, воровка книг и поглотительница пива, недавно попала в Вест-Сайде под фермера».

«Уличная газета Чикаго», 20 октября 1877 года. «Лотти Мэйнард следует быть поосмотрительнее с чужими любовниками, а то не избежать ей неприятностей. Мэй Уиллард, хватит так усердно обхаживать отель Святого Марка, и так уже все мальчики там – твои; когда будешь регистрировать, забудь про «Нью-Йорк», ведь мы-то все знаем, что ты из Брайдуэлла[16]. Хозяйке дома 414 на Стейт-стрит надо бы кого-нибудь нанять, чтоб загонял ее стадо на ночь, после того как они объедят весь сад, домой. Француженка Эм обустроила для своей подруги Молли Уэстон самую элегантную комнату в Чикаго. Мисс Эм – леди с замечательным вкусом, который так же безупречен, как и ее красота, поэтому мы не сомневаемся, что обстановка там самая уютная и самая роскошная во всей стране. Vive la Ritchie! Знаменитая Евгения де Грут несколько дней назад объявилась в Чикаго и устроилась в особняке Кэролайн Уотсон. Она так же энергична, как и раньше, – все та же веселая ветреная девчонка. Мисс Либби теперь работает на Стейт-стрит, 551. Джесси Куртис все еще на Стейт-стрит, 519. Мэри Маккарти увезли в сумасшедший дом. Малышка Китти из заведения Стайлс заявляет, что она в большом запое. Осторожнее, Кит, а то огненная вода все из тебя вытянет».

12.

Керри Уотсон – нареченная Кэролайн Виктория – была из вполне преуспевающей семьи среднего класса в Баффало, штат Нью-Йорк, где родилась в 1850 году. Легенда о том, как она начинала в Чикаго, достаточно сильно приукрашена. По этой легенде, глядя на то, как ее сестры и их подруги работают продавщицами и служанками за несколько долларов в неделю, она, критически оценив свои возможности, решила, что самое перспективное для нее поле деятельности – проституция. Итак, в 1866 году, шестнадцатилетней девственницей она приехала в Чикаго, переговорила с Лу Харпер и устроилась на работу в «Особняк», чтобы ознакомиться с бизнесом и подготовиться к карьере мадам. Этот период ученичества продлился два года, и научилась она за это время, надо признать, многому. Когда мадам Энни Стюарт в 1868 году после убийства констебля бежала из Чикаго, Керри Уотсон перехватила аренду ее борделя на Кларк-стрит, 441 и немедленно заменила там всю мебель и всех девушек. Позже, с помощью своего сожителя, Ала Смита, хозяина салуна и игорного дома на Кларк-стрит, 91, она сумела выкупить здание, в котором находился бордель. Мадам Стюарт впускала каждого, кто только стучался в дверь, но вот Керри Уотсон с самого начала нацелилась только на тех клиентов, что приезжали в экипажах, и только-только начала набирать постоянную клиентуру, как Великий пожар перечеркнул весь бизнес, который велся в ту пору в Чикаго. По версии самой Уотсон, ее дом сгорел в огне, но на самом деле он стоял почти на два квартала южнее выгоревшей территории и не пострадал вовсе.

Ал Смит исчез из жизни Керри Уотсон примерно в то же время, когда и случился пожар, и в 1872 году она завела нового любовника в лице Сига Коэна, у которого был большой игорный дом на Кларк-стрит, 194. Деловые отношения между Керри Уотсон и Коэном так и остаются загадкой; в статьях Шэнга Эндрюса он часто упоминается как «домовладелец», которому принадлежит дом № 441, но налоги платила Керри Уотсон, и в списке борделей Уильяма Стида ее имя находится в перечне владельцев недвижимости. Но, каковы бы ни были условия, о которых они договорились, условия эти удовлетворяли явно обоих – в 1878 году «Уличная газета Чикаго» отметила, что Коэн учил мадам Уотсон играть в казино и объявлял себя «счастливейшим евреем во всех семнадцати штатах».

В начале 1873 года Керри Уотсон вместе со своим сожителем капитально отремонтировали дом № 441, и, когда все было готово, этот бордель стал самым шикарным заведением такого рода изо всех, когда-либо существовавших в Америке, – трехэтажное здание из бурого песчаника с пятью гостиными, более чем двадцатью спальнями, бильярдной, и, если верить легенде, – с залом для боулинга в подвале. Мебель была обита лучшей дамасской тканью, полы покрывали пышные ковры, стены были увешаны дорогими картинами и гобеленами, весь день играл оркестр из трех музыкантов, вино в гостиные приносили в ведрах из чистого серебра, а подавали – по десять долларов за бутылку – в золотых кубках. Девушки – обычно их было двадцать – тридцать, лишь на время Всемирной ярмарки всегда нанимали еще столько же – встречали клиентов в прозрачных шелковых халатиках и свои старинные задачи выполняли на простынях из чистого льна. Заведением управляли с крайней осторожностью – в доме не было ни красных фонарей у входа, ни красных занавесок на окнах, и уж приставанием к прохожим там точно не занимались. Единственную рекламу этого заведения, по легенде, составлял попугай, выученный говорить: «Керри Уотсон. Заходите, господа!» Этот пернатый сутенер весь день проводил в клетке на крыльце.

Наверное, со временем в легенде о заведении Керри Уотсон и появились какие-то преувеличения, но факт остается фактом – на протяжении, как минимум, двадцати пяти лет бордель на Кларк-стрит, 441 славился по всему миру своими высокими ценами, обольстительностью девушек и роскошью, в которой зарабатывались греховные деньги. Да и сама по себе Керри Уотсон – богатая женщина, которой нравилось демонстрировать свое богатство, – была не менее известна своими шелками и бриллиантами, двумя белоснежными экипажами с ярко-желтыми колесами, четверкой угольно-черных лошадей, чернокожим кучером в алой ливрее, суммами пожертвований на благотворительность и тем, что налога на собственность платила больше, чем некоторые чикагские миллионеры. Уильям Стид писал: «Керри Уотсон – умная женщина, и говорят, что она весьма расточительно одаривает окрестные церкви – католическую церковь, которая находится прямо напротив ее борделя, и синагогу, за которую, по слухам, Керри вообще выплачивает все налоги. Может быть, это и не так на самом деле, но сам факт существования такого слуха свидетельствует о том, что Керри Уотсон может быть для каждого тем, чем он хочет ее видеть». В общем, не стоит удивляться, что «Светская жизнь» Шэнга Эндрюса с энтузиазмом восклицала: «Другой такой Керри Уотсон в мире нет!».

За то множество лет, что Керри Уотсон была бесспорной королевой борделей, основную конкуренцию ей составляли Лиззи Аллен, девушка из Милуоки, чье настоящее имя было Эллен Уильямс, и негритянка Вайна Филдс. Лиззи Аллен приехала в Чикаго в 1858 году, в возрасте восемнадцати лет, и год или два работала в «Королеве прерий» мамаши Херрик. Позже она перебралась в «Сенат», а году в 1865-м – вложила свои сбережения в маленькое, на три девушки, заведение на Уэллс-стрит. Этот дом сгорел во время Великого пожара, но Лиззи Аллен продолжала преуспевать и в 1872 году построила большой двухэтажный дом на Конгресс-стрит, которым управляла на протяжении почти что двадцати лет. Ее заведение никогда так не блистало, как дом Керри Уотсон, но мебель там была красивая, и работавшие там девушки – их было двадцать пять – тридцать, – тщательно отбирались по красоте и молодости. В 1880-м году больше половины проституток Лиззи не достигали и восемнадцати лет.

Никаких записей о сожителях Лиззи Аллен не встречается вплоть до 1878 года, когда она познакомилась с человеком по имени Кристофер Коламбус Крэбб, которого мэр Картер Харрисон-младший описывал как «волокиту внушительной внешности». Работал он на тот момент служащим в лавке Маршалла Филда за четырнадцать долларов в неделю. Позже он перешел в лавку Мендела. В 1887 году Крэбб занялся торговлей недвижимостью, с одной-единственной целью – управлять собственностью Лиззи Аллен, насчитывавшей к тому времени уже с дюжину домов и несколько поместий. Стал он также и финансовым советником Молли Фитч, от которой получил в наследство около 150 тысяч долларов после ее смерти, последовавшей через несколько лет. Около 1888 года Крэбб и Лиззи Аллен построили дом на двадцать четыре комнаты на Лэйк-Вью-авеню, но полиция не дала им открыть в этом доме бордель. В 1990-м году они воздвигли на Дирборн-стрит, 2131 внушительное двойное строение стоимостью 125 тысяч, которое под управлением сестер Эверли затмило по роскоши бордель Керри Уотсон и стало самым знаменитым публичным домом в мире. Лиззи Аллен называла это заведение «Зеркальным домом» и управляла разместившимся там борделем вплоть до начала 1896 года, когда она сдала его Эффи Хэнкинсу и ушла из бизнеса, отдав ему тридцать восемь лет. В марте того же года она перевела все свое имущество на Крэбба и написала завещание, по которому ему отходило все, что у нее было. Когда завещание это утверждалось на сессии суда, оказалось, что стоимость ее недвижимости превышала 300 тысяч долларов, а по подсчетам некоторых газет, вообще доходила до миллиона. 2 сентября 1896 года Лиззи Аллен умерла. Ее похоронили на кладбище Роузхилл, а на надгробном камне ее было написано «Вечный покой»[17].

Вайна Филдс содержала крупнейший бордель своего времени: в нем никогда не работало меньше сорока проституток, а в период Всемирной ярмарки их было по семьдесят – восемьдесят. Все ее работницы были чернокожими, но мужчин в ее заведение пускали только белых. Она стояла во главе своего дома терпимости на Таможенной площади на протяжении почти пятнадцати лет, начиная с середины 1880-х годов, и за все это время в полицию не поступило ни одной жалобы; полицейские ни разу не наведывались к ней, и, по ее словам, она не платила за покровительство ни цента. Девушки ее получали больший процент от заработанного, чем проститутки любой другой мадам Чикаго, и соблюдали строгую дисциплину. Стид писал: «Правила внутреннего распорядка заведения Филдс, распечатанные и висящие в каждой комнате, вынуждают к соблюдению приличий под угрозой таких наказаний, каких не встретишь и в правилах воскресных школ». Среди прочего, им запрещалось приставать к прохожим из окон, пить и появляться в непристойном виде в гостиных и коридорах. Дважды в неделю мадам Филдс проводила разбирательства, и девушек, уличенных в нарушении правил, приговаривали к штрафам, работам по дому, лишали права на гостиные, в крайнем случае – выгоняли. Одной из непокорных проституток, от которой Филдс в срочном порядке поспешила избавиться в 1889 году, была знаменитая разбойница Флосси Мур. Стид писал об этой образцовой мадам так:

«Как это ни странно, она заслуживала уважения всякого, кто ее знал. Одна старая опытная сотрудница полиции с напором утверждала, что «Вайна – хорошая женщина», и мне кажется, что это признают все, кто с ней знаком, и, наверное, она хороша настолько, насколько вообще может быть хороша женщина, занимающаяся столь грязным бизнесом. <...> Дочь, ничего не подозревающую о делах матери, она воспитывает в добродетельной среде монастырской школы, и доходами она делится со своими несчастными сестрами, чьи мужья сидят без работы. Кроме того, всю зиму (1893/94 г.) она кормила голодных оборванных безработных. За день до того, как я явился к ней, ее бесплатным ужином насытился 201 человек».

Глава 5. «ПРОСТАКИ РОЖДАЮТСЯ КАЖДУЮ МИНУТУ».

1.

История авантюризма и азартных игр в Чикаго со времен Великого пожара и до середины 1890-х – это в основном история Майка Касиуса Макдональда, маклера, владельца салуна и игорного дома, выдающегося политика и покровителя игроков. Любой игрок или шулер, который хотел работать за пределами квартала красных фонарей, должен был «повидаться с Майком» и договориться о выплатах полиции, официальным лицам и членам синдиката Макдональда. Как близкий друг и главный консультант Харвея Д. Колвина и позже Картера Харрисона и как лидер одной из демократических партий на протяжении более чем десяти лет, Майк Макдональд был боссом Чикаго и самым могущественным мошенником в истории города. «Он никогда не был должностным лицом, – писал Ричард Генри Младший, хорошо известный в Чикаго журналист, – но управлял городом железной рукой. Он выдвигал людей, которые должны были быть кандидатами на выборах, он избирал их, и когда они занимали пост, то становились его марионетками. У него были салуны и игорные дома, он защищал главарей игроков и мелких жуликов и способствовал обману в любом проявлении». Он мог бы контролировать и проституцию, но брезговал столь отталкивающими видами криминальной деятельности. Как сказал один из его друзей: «Игроку следует быть порядочным, чтобы работать с Майком».

Этот разборчивый принц шулеров начал свою карьеру в 1864 году, когда ему было 15 лет, работая в поезде Ниагарские водопады – Детройт, занимаясь там поисками игроков и продавая фальшивые призовые награды и поддельные ювелирные украшения. Позже он работал на поезде Новый Орлеан – Чикаго. Он был профессиональным игроком еще задолго до того, как завоевал власть. В 1861 году был очень популярен лозунг, гласивший, что «все ирландцы должны сражаться за Союз». Однако для Майка Макдональда «все ирландцы» означало, что все другие ирландцы, но только не он, должны были рисковать своей шеей на войне. Он организовал группу желающих получить премии за добровольное поступление на службу и увеличил свой капитал за счет комиссионных от премий, которые множество людей платили его гангстерам, чтобы быть зачисленными. Во время Гражданской войны он увеличил свое состояние на игре в фараон, а позже в 1867 году они с ловкачом по имени Дэн Оукс открыли игорный дом по адресу Дирборн-стрит, № 89, где и работали, пока здание не было разрушено в 1871 году.

Оукс и Макдональд играли аккуратно, и их бизнес процветал, хотя однажды в 1869 году Макдональд чуть было не попал под суд – он получил 30 тысяч долларов с одного обанкротившегося помощника кассира одной из чикагских компаний и провел три месяца за решеткой, будучи не в состоянии внести залог 60 тысяч долларов. В конце концов его оправдали и освободили, потому что он купил свидетелей, которые клялись, что в его играх нет обмана и что банкрот сам умолял его со слезами на глазах позволить сыграть. Судебные издержки были очень дорогими, и, когда Макдональд открыл снова свой дом на Дирборн-стрит, он оказался уже не в состоянии платить полиции, чтобы она закрывала глаза на его махинации. Из-за этого полиция проводила облавы в его заведении два или три раза в неделю в течение года, а самого Макдональда арестовывали и штрафовали. Он чувствовал, что его преследуют, и от этого в нем развилось чувство ненависти к полиции, жившее в нем всю жизнь. Когда же наш игрок обрел политическую власть, ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем унижать полицейских. Эта жестокая неприязнь породила знаменитую шутку, которая много лет завершала различные шоу и все еще иногда звучит в той или иной форме по радио или в водевиле. Ее придумал Майк Макдональд. Суть ее в следующем.

Человек приходит к нему в отель с документом.

– Мы собираем деньги, Майк, – говорит он, – не могли бы вы дать два доллара?

– Зачем? – спрашивает Макдональд.

– На похороны полицейского.

– С удовольствием, – говорит Майк. – Вот вам десять долларов, и похороните пятерых.

2.

Удача сопутствовала Макдональду после пожара 1871 года. В начале года он открыл игорный дом на Стейт-стрит совместно с Ником Гири, знаменитым вором, убитым в конце концов полицией в Филадельфии; спустя несколько месяцев Майк проявил интерес к салуну и игорному дому Джона Даулинга в Вест-Сайде – не прошло и года, как он уже получил с них в качестве прибыли 100 тысяч долларов. Наполнив карманы деньгами и обеспечив себе постоянно растущий капитал, Макдональд заинтересовался политикой. Вскоре он стал лидером владельцев салунов и других «либералов», которые боролись против Закона о воскресном закрытии, и помог в организации «Народной партии», вкладывая большую сумму денег в фонд кампании. Осенью 1873 года ему удалось преподнести должность мэра своему другу Харвею Д. Колвину, который был известен в кругу игроков как большой мот. В частной жизни Колвин был генеральным агентом компании «Юнайтед стейтс экспресс».

Предшественник Колвина, Джозеф Меилл, попытался пресечь азартные игры и закрыл несколько игорных домов, выдворив шулеров из города. Но с помощью Колвина в муниципалитете и Майка Макдональда с его властью над политиками мошенники вернулись, и Чикаго снова стал раем для жуликов. «Из всех свободных городов Соединенных Штатов, – писал один игрок того времени, – только Чикаго на тот момент был клоакой. Мэр проявлял абсолютное безразличие к воплощению законов в жизнь, и его личный пример не внушал рядовому гражданину уважения к власти. Игорные дома открыли свои двери на главных улицах, их владельцы вели бесчестный бизнес практически открыто, как будто они занимались законным делом».

В 1870-х годах, за исключением трех лет, когда мэром был Монро Хиз, в городе насчитывалось по меньшей мере тридцать первоклассных игорных домов, которые были открыты на улицах Кларк, Дирборн, Стейт и Рэндольф в деловом районе и на улицах Холстед и Мэдисон в Вест-Сайде. До пожара этими заведениями управляли братья Хэнкинс, Джонни Даулинг, Джордж Хольт, Теодор Кэмерон и Старина Мен Дун. В начале 1880-х годов количество домов такого сорта увеличилось с появлением знаменитых кабаков, принадлежащих Гарри Романи, Джонни Вэлпоулу, Эдду Вагнеру, Кету Ганну. Самыми известными игорными домами владели Пат Шейди, который считался лучшим игроком в покер своего времени; Билли Фаган, в чьем «Доме Давида» была комната, надпись на которой гласила «Предназначается для молитв и проповедей»; Гарри Варнелл, который держал двери своего заведения открытыми двадцать четыре часа в сутки и у которого работало пятнадцать крупье, двадцать пять человек, сдающих карты для игры в фараон, и от сорока до пятидесяти подставных. Вдобавок к игорному бизнесу Гарри Варнелл и братья Хэнкинс объединились с Майком Макдональдом в 1885 году в букмекерский синдикат, который контролировал скачки в Чикаго и Индиане. За сезон они получали восемьсот тысяч долларов.

3.

Сразу же после избрания Харвея Колвина Майк Макдональд начал сотрудничество с Гарри Лоуренсом и Моррисом Мартином, которые управляли игорным бизнесом на Стейт-стрит, и это трио открыло кабак, который они назвали «Лавкой». Он располагался в четырехэтажном кирпичном здании, позже ставшем клубом «Гамильтон», на северо-западном углу улиц Кларк и Монро. Макдональд и компания заняли весь дом, кроме маленького магазинчика на углу. Салун располагался на первом этаже, самый большой игровой зал в Чикаго – на втором, а на третьем и четвертом – пансион. По словам Ричарда Генри Младшего, «на втором этаже процветали все карточные игры в мире. Самые искусные подтасовщики, которые когда-либо сдавали карты или подкладывали крапленую, сидели там за столами». Пока оборудовали игорный дом, Гарри Лоуренс переживал за грандиозные планы Макдональда и постоянно выражал беспокойство по поводу большого количества рулеток и столов для игры в фараон, которые устанавливали в игорном зале.

– Слишком много, Майк. У нас никогда не будет столько игроков, – протестовал он.

Именно тогда Макдональд придумал один из самых ярких афоризмов.

– Не переживай. Простаки рождаются каждую минуту, – сказал он.

Три равноправных партнера открыли «Лавку» в конце 1873 года, но Лоуренс и Мартин вышли из дела спустя несколько лет, и Макдональд остался единственным владельцем. Двадцать лет «Лавка» был игорным центром Чикаго. Это было место встреч крупных городских чиновников, политиков и боссов криминального мира. В то время, особенно когда Колвин находился в администрации, а Картер Харрисон – четыре срока подряд – на посту мэра, это место практически подменяло собой городскую управу. Из своего офиса на втором этаже Майк Макдональд управлял городом. Здесь он проводил встречи с официальными лицами, собирал и раздавал дань, которую ему платили другие игроки, шайки мошенников (шулеров) и карточные жулики (банко)[18]. Дважды в год, к удовольствию газет и политиков-реформаторов, Макдональд позволял совершать там облавы. В сопровождении репортеров полиция врывалась в «Лавку», разбивала вдребезги несколько старых рулеток и столов, которые были специально поставлены для этой цели, и арестовывала нескольких работников, сдающих карты, и крупье, на которых налагались небольшие штрафы.

Если же случайно какой-нибудь офицер полиции, повинуясь долгу, совершал облаву на «Лавку» без уведомления Макдональда и не получив его разрешения, он подвергался наказанию, и хорошо, если его не увольняли. Одним из тех, кто прочувствовал на себе недовольство Макдональда, был Саймон О'Доннелл, честный и умный офицер и, вероятно, самый известный полицейский в Чикаго. Он был назначен суперинтендентом полиции в то время, когда Картер Харрисон был избран мэром первый раз в 1879 году. О'Доннелл получил много жалоб на надувательство и мошенничество в «Лавке» и осенью 1880 года совершил незапланированный рейд в это заведение. Уволить его сразу не позволила его популярность; но его незамедлительно понизили в звании до капитана, и долгое время он получал самые запущенные дела в отделе. Вместо него суперинтендентом полиции мэр Харрисон назначил Уильяма Макгаригла, который был человеком Макдональда до мозга костей. В 1886 году с помощью Макгаригла Макдональд заключил сделку с департаментом городского управления и с палатой комиссаров округа. Он дал им взятку, чтобы Американская компания по защите камня и кирпича, которая принадлежала Макдональду, получила заказ на покраску Дома правосудия секретной защитной жидкостью, изобретенной Гарри С. Холландом, одним из людей Макдональда. Работа была завершена в декабре 1886 года, и Майк выставил счет на 128 250 долларов. Не имея денег в своем бюджете, департамент округа дал Макдональду чек, по которому он получил 60 тысяч долларов. Но когда журналисты вскрыли факт подкупа и объявили общественности, что защитная жидкость представляла собой не что иное, как мел с водой, депортамент отказался от дальнейших выплат. Несколько взяточников оказались за решеткой, Макгаригл был осужден, но бежал в Канаду. После этого его не видели в Чикаго более двадцати двух лет. А Макдональду даже не было предъявлено обвинения.

Попытка Макдональда захватить должность шерифа в округе Кук привела к ссоре с Картером Харрисоном, который предупреждал Майка, что Макгаригл недостаточно силен, чтобы управлять округом вне Чикаго. Чтобы показать, что он может быть хозяином, когда это необходимо, мэр Харрисон в декабре 1882 года, спустя месяц после выборов, приказал полиции совершить облавы во всех игорных домах в городе. Отряды полицейских одновременно вломились в более чем двадцать кабаков, среди которых была и «Лавка», и те, которыми управляли Гарри Романи, Пэт Хэфрос, Джонни Вэлпоул и Джим Белкнап, который считался среди игроков единственным честным во всем Чикаго. Несколько рулеток и столов в ходе облав сломали, полиция вывезла два фургона оборудования. Приближенного человека Майка Макдональда не тронули, но полиция арестовала сто двадцать пять других владельцев и работников, включая брата жены Макдональда и его однорукого специалиста по игре в кости, Ника Хогана, про которого полицейские говорили: «Если бы у него было две руки, он заграбастал бы деньги всего мира». Майк Макдональд выступал защитником мошенников, когда им предъявили обвинение в полицейском участке. Он настолько хорошо знал законы, что добился освобождения своих подзащитных. Позже Майк договорился с Харрисоном, и «Лавка» была открыта через несколько часов после рейда. Другие игорные дома, однако, оставались закрытыми еще несколько дней.

4.

Пансион на верхних этажах «Лавки» был исключительным бизнесом жены Макдональда, миссис Мэри Нунэн Макдональд, чья ненависть к полиции, особенно в первые годы ее замужества, была почти так же сильна, как и у ее мужа. У полицейских, которые совершали инсценированные рейды в «Лавку», был строгий приказ не подниматься на второй этаж, но одно время, когда на посту мэра был Монро Хит, а в то время Макдональд имел меньше влияния, чем тогда, когда в муниципалитете были Колвин или Харрисон, у жены Макдональда были проблемы с полицейскими, которые настаивали на обыске комнат ее постояльцев. 23 ноября 1878 года, когда несколько полицейских ворвались в ее кухню и начали шарить в шкафах, она пришла в ярость и выстрелила в них из револьвера, ранив полицейского Флоренца Донахью в руку. Ее арестовали, но благодаря влиянию Макдональда и сообразительности А.С. Труда, юриста по криминальным делам, который часто представлял интересы людей Майка, ее оправдали на основании того, что она защищала свой дом от вторжения. Мэр Хит аннулировал лицензию Макдональда на содержание салуна, но через неделю она была снова восстановлена.

Большая часть жильцов пансиона миссис Макдональд были крупье, работавшие в «Лавке», кроме них, там также жили жулики и карточные мошенники, вершившие свои дела под руководством Макдональда или в независимых бандах под его защитой. Распределение их добычи было следующим: сорок процентов отходило самим мошенникам, двадцать – полиции, а оставшиеся сорок – Макдональду и его синдикату. Из последней части Макдональд обеспечивал выплату залогов, нанимал свидетелей и адвокатов, договаривался с судьями, когда это было необходимо, «ссуживал» деньги городским чиновникам и политикам и разбирался с теми, кто грозил сорвать налаженный бизнес. Любой мошенник мог вести свою игру в Чикаго только на этой основе, а случайный проныра, который пытался работать, не договорившись с Макдональдом, выдворялся из города полицией или оказывался в тюрьме на несколько недель, чтобы поостудить свой пыл. В результате системы, выстроенной Макдональдом, Чикаго наводнили сотни отпетых мошенников со всей Америки, среди которых были такие мошенники и игроки в банко, как Том и Джон Уоллэсы, Джордж У. Пост, Лоу Ладлум, Ред Адамс, Малыш Снитцер, Джонни Мартин, Снаппер Джонни Мэллой, Кид Миллер, Датчи Лемон, Босс Руз, Голландец Билл, Черноглазый Джонни, Билл Аппетит, Дью Майер, Чарли Гондорф, известный как «король подслушивания», и его брат Фредерик; Джим Макнелли, Чарли Друкер, Джонни Нортон и Ред Джимми Фицджеральд, который выиграл семь тысяч долларов в 1882 году у дипломата Чарльза Франсиска Адамса, Голодный Джо Льюис, который выманил у Оскара Уайльда в том же году несколько тысяч долларов; Джим Арлингтон, которого убил Мартин Белая Сосна перед «Лавкой» в 1875 году после крупной ссоры из-за нескольких долларов, выигранных у простака; Том О'Брайен, вероятно, самый искусный изо всех американских мошенников, который был королем банко, уехав в Париж в 1895 году, он убил Рида Вэдделла, изобретателя трюка с золотым кирпичом. Во время Всемирной ярмарки в 1893 году, с помощью Джорджа Поста, Лоу Ладлума, Реда Адамса, Фрэнка Смитта и Питта Конлиша, О'Брайен за пять месяцев заработал 500 тысяч долларов.

Самым активным жуликом Макдональда, в начале становления последнего, был Джон Тернер, больше известный как Хэнк Дэвис, игрок в фараон, фальшивомонетчик, вор, жулик высшей категории и руководитель банды, в которую входили Билли Браш, Росс Солсбери и Джим Фей. Если для совершения преступления была нужна женщина, Дэвис использовал жену Солсбери, которая имела образование леди, была дочерью священника из Нью-Йорка и выпускницей Колледжа Среднего Запада. Но была она еще и проституткой и жила в публичном доме на Ниагарском водопаде, когда Солсбери женился на ней. Во время деловой поездки в Пенсильванию в 1874 году Солсбери схватили и посадили в тюрьму, а его жена сразу же после этого стала жить с Дэвисом. Она сопровождала его в путешествии на юг осенью 1875 года, а когда они вернулись в Чикаго, Дэвис начал кутить. 25 ноября, будучи пьяным, он пришел к своему старому другу Чарльзу Д. Уайленду, владельцу салуна «Святой Эльмо» и ресторана на юге Дирборн-стрит, и пригласил его с женой на обед. Кабатчик ответил, что они с миссис Уайленд считают общество миссис Солсбери компрометирующим. В ответ на это Дэвис вытащил револьвер и трижды выстрелил в Уайленда. Застреленный не прожил и часа. Когда Дэвису впоследствии заявляли, что его повесят, он отвечал: «Меня его слова вывели из себя. И я могу винить в этом только спиртное». Его, однако, не повесили, а вместо этого посадили на двадцать один год в Джолье.

5.

Когда четвертый срок пребывания Картера Харрисона на посту мэра в 1887 году подошел к концу и его сменил Джон А. Рош, господство Майка Макдональда в криминальном мире закончилось. Мэр Рош объявил игрокам и жуликам, что пора завязывать, и с помощью регулярных рейдов и арестов вскоре доказал, что его слова не расходятся с делом. Большая часть мошенников покинула город, многие игорные дома закрылись, те же, кто остался, включая вездесущих братьев Хэнкинс, которые продолжали свой игорный бизнес под прикрытием и очень аккуратно, довольствовались в течение двух лет самым малым. Макдональд, который всегда был оппортунистом, сразу же наладил связи с мошенниками и игроками в банко, уничтожил общак, передал пансион своей жены некоей миссис Росс, которая вела там до пожара бизнес «единственного научного астролога на Западе», и передал «Лавку» Парсону Дэвису, известному игроку. А накопленные с 1873 года два миллиона Майк повернул в легальный бизнес, таким образом его значение как политика-демократа не уменьшилось, а возросло. Он купил чикагскую «Глоб» и владел ею два года, хотя и не очень успешно; стал казначеем компании, которая построила первую в Чикаго наземную железную дорогу, линию Лэйк-стрит; приобрел каменоломню недалеко от Лемонта и продавал камень и гравий городу и округу с большой выгодой.

Макдональд построил шикарный дом на Эшленд-авеню, возле дома своего друга Картера Харрисона, где поселил свою жену и двух детей. Но миссис Макдональд побыла хозяйкой этого особняка всего несколько месяцев и вдруг пропала.

Макдональд заявил прессе, что она сбежала с Билли Арлингтоном, певцом, приехавшим в Чикаго в составе труппы «Эмерсон». Отправившись в погоню, делец вернул ее из Сан-Франциско, где, по его словам, он нашел ее в «Палас-отеле» вместе с Арлингтоном. Очевидно, после этого Макдональд и его жена помирились, но в 1889 году она снова сбежала, на этот раз, как заявил Майк, со священником Джозефом Мойсантом, помощником пастора католического храма Девы Марии, у которого она исповедовалась у алтаря в доме Макдональда. Прожив шесть лет в Париже, священник ушел в монастырь, а миссис Макдональд вернулась домой в Чикаго, где открыла пансион.

Между тем Макдональд отрекся от католической веры и добился развода. В 1889 году, когда ему было около шестидесяти шести лет, он женился на Доре Фелдман – двадцатитрехлетней еврейке и бывшей жене Сэма Барклея, профессионального игрока в бейсбол. Будучи ребенком, она дружила с детьми Макдональда. Макдональд построил особняк для своей невесты на бульваре Дрексель, и они жили там до 21 декабря 1907 года, когда она застрелила молодого художника Уэбстера Герина. Полиции она рассказала, что Герин был ее любовником несколько лет, открыто расписывая, как она любила художника и испытывала неприязнь к Майку Макдональду. Король игроков не смог оправится от шока после убийства и признаний своей жены и через несколько месяцев, проведенных в больнице, умер – 9 августа 1907 года. На смертном одре он опять принял католическую веру и признал Мэри Нунэн Макдональд своей единственной женой перед Богом. Но не оставил ей ничего из своего состояния. После его похорон первая миссис Макдональд впервые рассказала журналистам, что она никогда не сбегала ни с певцом, ни с отцом Мойсантом, а оба раза убегала от невыносимой жестокости Макдональда и что он преследовал ее всю жизнь до самой смерти. Дора же Макдональд, которой Майк оставил треть своего состояния и дополнительно сорок тысяч долларов на защиту в суде, была осуждена, а в начале 1908 года вышла на свободу.

6.

Что касается карточных и других азартных игр, то они в Чикаго были под запретом все то время, пока Джон А. Рош был мэром. Запрет стал менее строгим, когда ему на смену пришел Де Витт С. Креги, и еще менее – когда Хемстед Вошберн стал мэром в 1891 году, и, наконец, лопнул как мыльный пузырь, когда Картер Харрисон-старший был избран на пятый срок весной 1893 года благодаря деньгам, собранным на его кампанию людьми Майка Макдональда. После выборов Картер Харрисон, как записал Уильям Стид, «принял меры по возмещению поддержавшим его патриотам средств, затраченных на помощь в сражении». Был создан синдикат под руководством Макдональда, целью которого стало собирать с каждого игрока и мошенника определенную часть прибыли, которая колебалась от сорока до шестидесяти процентов, в обмен на что мошенники получали гарантию, что полиция не будет мешать им. «Эту сумму, – писал Стид, – которая во время ярмарки составляла в некоторых районах целое состояние, делили между собой.

Многие успевали запустить туда руку до того, как остаток ее достигал Харрисона. Но сколь много денег ни расхищалось бы по дороге, итоговая сумма была все же достаточной, чтобы мэр позволил работать игорным домам. Каждый в Чикаго знал, что игорные дома открыты... Они все существовали и находились под защитой администрации. Одним из самых знаменитых был салун городского старейшины Джона Пауэрса».

Во время своей избирательной кампании Харрисон обещал, что город будет широко открыт для народа во время Всемирной ярмарки, – и сдержал свое слово. До того как 9 октября 1893 года его убил один раздраженный претендент на государственную должность, Чикаго был самым широко открытым городом, который Америка когда-либо видела или увидит. Единственным исключением был, пожалуй, Нью-Йорк, который на протяжении десяти лет во времена Босса Твида считался самым коррумпированным. Каждый в Чикаго, кто хоть немного мог думать, знал, что все отделы городского правительства погрязли во взятках и воровстве, но никто не собирался бороться с этим. Чикаго варился в соку собственной коррупции до тех пор, пока не появился англичанин Уильям Т. Стид, приехавший на Всемирную ярмарку и оставшийся в городе, чтобы положить начало реформаторскому движению.

Осенью 1893 года Стид произнес несколько речей и в начале 1894 года опубликовал книгу под названием «Если бы Христос явился в Чикаго!». Его выступления и книга произвели сенсацию; толпы людей слушали его, когда он выступал, семьдесят тысяч экземпляров его книги были проданы еще до того, как книга была издана, и в два раза больше – после издания. Он говорил и писал о целых домах, отданных под бордели, и о выдающихся гражданах, которые обогащались за счет заведений с дурной репутацией; о политиках и владельцах салунов, которые покупают результаты выборов при помощи виски; о людях, укрывающихся от налогов столь виртуозно, что в Чикаго имущество, облагаемое налогом, в 1873 году уменьшилось, хотя население возросло на миллион; о полицейских, собирающих от пятнадцати до ста долларов в неделю с борделей и притонов, налагающих дань на преступников. Он опубликовал черный список арендаторов, владельцев и налогоплательщиков, которые используют собственность в криминальных целях. Он подробно описал сотрудничество мэра Харрисона с игроками и функционирование других игорных организаций и синдикатов мошенников, находящихся под покровительством чиновников. Он рассказал, что пятьдесят тысяч бездомных бродяжничают на улицах Чикаго без работы, им негде переночевать, кроме полицейских участков и коридоров городского управления, и нечего есть, кроме того, что они могут схватить с прилавков бесплатных обедов в салунах. Он детально расписал систему взяток в муниципалитете и процитировал одного юриста, заявившего: «В муниципалитете шестьдесят восемь членов, шестьдесят шесть из них можно купить; я это знаю, потому что я сам покупал их».

Он цитировал чикагскую «Рекорд» от 19 февраля 1894 года:

«Сколько стоит добиться привилегий через муниципалитет? Цены разные, потому что разные привилегии стоят по-разному. Самую большую сумму за голоса членов совета платили несколько лет назад, когда под угрозой общественного возмущения был принят акт, по которому одна железнодорожная корпорация получала ценные привилегии. Четыре члена муниципалитета получили по двадцать пять тысяч каждый, а остальные, проголосовавшие за этот акт, получили по восемь тысяч каждый. Чиновник, который принимал окончательное решение по данному делу, получил самую крупную сумму, которую когда-либо давали в Чикаго за услугу подобного рода. Он получил сто тысяч долларов деньгами и два дома в придачу. Дома эти были позже проданы за сто одиннадцать тысяч долларов. Самые мелкие чиновники, принимавшие участие в голосовании, предполагали получить по пять тысяч долларов каждый. Одного из них, однако, обманули, и он получил только три тысячи пятьсот долларов. Когда он понял, что его надули на тысячу пятьсот долларов, он вознегодовал и перешел на сторону оппозиции и поспособствовал конечному поражению обманщиков.

Пять тысяч долларов за голос – вот самая высокая цена в муниципалитете за последние четыре года. За период с 1891 года по 1892 год было принято с дюжину актов, за которые чиновники хорошо получили, но были и такие случаи, когда цена падала до трехсот долларов. Несмотря на это, поговаривали, что эти два года в криминальных кругах были самыми успешными.

Когда было необходимо получить разрешение мэра, то цена становилась на двадцать пять процентов больше обычного»[19].

Первым и основным результатом разоблачений Стида в Чикаго стало учреждение Гражданской федерации Чикаго – первой организации реформаторов, созданной с целью поддержки интересов значительного числа жителей. Английский журналист предложил идею создания этой организации на массовом митинге в ноябре 1893 года, а к середине февраля следующего года федерация была официально зарегистрирована и завершила свое образование выбором в президенты Лимана Джей Кейджа – знаменитого банкира, ставшего позже секретарем Государственного казначейства. Федерация начала работать незамедлительно, организовав систему выплат по безработице массе людей, которые лишились работы из-за кризиса и паники 1893 года. В течение нескольких лет эта организация успешно провела кампанию по очистке улиц и по борьбе со взятками, организовала первую чикагскую гражданскую законодательную службу и поспособствовала отставке десятка старейшин-взяточников. Летом 1894 года федерация объявила войну азартным играм.

Какое-то время после убийства Картера Харрисона синдикат под руководством Майка Макдональда еще продолжал собирать деньги с игорных домов и мошенников, но никто не знал, кто забирает долю бывшего мэра. По всей вероятности, это был Макдональд. Если так, то это был последний случай, когда ему перепал кусок, потому что, когда после выборов пост мэра занял Джон П. Хопкинс, Майк Макдональд выпал из обоймы, и уже никогда впоследствии он не имел политического влияния и покончил с игорным бизнесом. Через несколько недель после того, как мэр Хопкинс въехал в городское управление, преподобный О.П. Гиффорд из Гражданской федерации попросил его закрыть игорные дома. Мэр ответил, что в таком большом городе, как Чикаго, невозможно подавить игорный бизнес, но можно найти средства, чтобы его регулировать. На следующий день все игорные дома в Чикаго были закрыты полицией, хотя мэр и заявлял, что ничего об этом не знает. В газетах появились статьи о закрытии игорных домов, но общее мнение было выражено в заголовках газеты «Интер оушн»: «Это обман! Игорные дома закрыты временно! Это просто уловка! Все это делается, чтобы перераспределить воровские доходы! Игорные дома снова откроются, как только вытеснят тех, кого хотели!».

Владельцы игорных домов ожидали открытия своих заведений через несколько дней, но, когда прошло две недели, а разрешения на открытие так и не поступило, они написали петицию, требуя рассмотрения вопроса на специальных выборах. По этому поводу мэр заявил журналистам: «Ни один игорный делец из тех, что тратят деньги на борьбу со мной, не откроет свой игорный дом, пока я на посту мэра. Я, может, и не властен полностью закрыть игорный бизнес, но я могу запретить этим конкретным людям открывать свои притоны». 14 февраля 1894 года начальник полиции Майкл Бренан заявил, что закрыл два игорных дома, которые пытались работать. «Я думаю, что если какой-нибудь игорный дом откроется, – заявил начальник полиции, – то полиция будет знать, что делать». Очевидно, владельцы игорных домов в конце концов поняли, чего от них хотят. В тот же день, когда начальник полиции Бренан сделал заявление, все игорные дома в Чикаго начали функционировать открыто.

Весной и летом 1894 года Гражданская федерация через особую комиссию во главе с преподобным У.К. Кларком регулярно подавала мэру список игорных домов и просила принять меры. Но мэр или давал уклончивые ответы, или решительно отрицал существование каких-либо игорных домов в Чикаго. Наконец, он заявил, что разрешил открыть несколько игорных домов по просьбе коммерсантов. «Удивительно, – говорил он, – сколько уважаемых коммерсантов хотят, чтобы игорный бизнес продолжался. У меня были представители известных компаний оптовой торговли, и они жаловались, что не знают, как развлечь приезжающих к ним партнеров из провинции, потому что не могут повести их в казино». Для Гражданской федерации этого было недостаточно, чтобы разрешить воротилам игорного бизнеса нарушать закон, и комиссия во главе с преподобным мистером Кларком решила принять меры прямого действия.

Сорок оперативников из детективного агентства Мэтта Пинкертона были наняты и приведены к присяге в качестве особых констеблей. Во главе с самим Пинкертоном они совершили в сентябре 1894 года рейды на «Дом Давида» Билли Фагана и на кабаки Джона Кондона и Гарри Варнелла. Оперативники забрали все игорное оборудование, но по иску о возвращении личной собственности были вынуждены вернуть все обратно. У Варнелла констебли выломали двери, пробрались через баррикады из столов и стульев, но в самый миг победы их арестовали. В «Доме Давида» все прошло успешно. Рулетки и столы Билли Фагана были вывезены и сожжены в печах городского управления, когда судья Теодор Брентано отказался выполнять приказ, выданный судебным следователем. Этот всплеск гражданского негодования напугал владельцев игорных домов. Несколько месяцев, насколько могли установить агенты федерации, в Чикаго нигде не крутилась ни одна рулетка, не сдавалась ни одна колода. Несколько крупных домов начали открываться в Чикаго в начале 1895 года, но работали они тайно и их постоянно тревожила полиция; без Майка Макдональда они не могли собраться вместе и обеспечить себе защиту. Бизнес оставался неорганизованным, пока в начале XX века не появились Большой Джим О'Лири и Мон Теннес. И направление азартного бизнеса к тому времени поменялось: отныне деньги крутились не над рулеткой и карточным столом, а в букмекерских конторах.

7.

Большой Джим О'Лири умер в 1926 году миллионером. А впервые в игорных кругах Чикаго он появился в роли подручного в букмекерском синдикате, который составили Майк Макдональд, Гарри Варнелл и братья Хэнкинс. Позже он работал на Сильвера Билли Рили, который был, вероятно, первым в Чикаго, кто открыл заведение, где делали ставки только на скачки. Для игрока О'Лири был необычайно правильным. Он считал выпивку и игру в карты аморальным занятием и не разрешал ругаться и курить в своих букмекерских конторах. В конце 1890-х годов Джим О'Лири заинтересовался игорным домом Джона Кондона, и в 1900 году они со Слепым Джоном[20] открыли казино на Хот-Спрингс в Арканзасе, с которого имели по двести пятьдесят тысяч долларов чистой прибыли за сезон. Спустя год Кондон и О'Лири стали членами синдиката, открывавшего в Лонг-Бич, в штате Индиана, в двадцати трех милях от городского управления Чикаго, игорный комплекс, который должен был затмить славу известных домов Ричарда Канфилда в Нью-Йорке и Саратоге. Но большая часть этого проекта – укрепления, забор из колючей проволоки, наблюдательные посты для вооруженных часовых, сигнализация, клетки для злых собак и сеть туннелей – так никогда и не была реализована. Этот комплекс два раза торжественно открывался в 1901 году, но не собрал ожидаемого количества клиентов и вскоре был закрыт.

Несмотря на неудачу предприятия в Индиане, Большой Джим О'Лири открыл игорный дом на юге Холстед-стрит недалеко от скотного двора, и начал разворачивать сеть бильярдных и букмекерских контор. Он сформировал синдикат, в который вошли Джон Кондон, Бад Уайт, Гарри Перри и Соушл Смит – и конечно же сам О'Лири. Этот синдикат контролировал игорный бизнес в Южном округе больше десяти лет, в него вошло от четырехсот до шестисот букмекерских контор. В период с 1904-го по 1907 год синдикат управлял плавающими букмекерскими конторами на пароходе «Город в движении» – это был первый игорный корабль в истории Америки. Каждый день с тысячью игроков, делающих ставки на скачках, «Город в движении» отчаливал от центральной пристани Иллинойса на юге Чикаго и плавал туда и обратно по озеру Мичиган, пока не заканчивались скачки. Но однажды полиция положила этому конец, арестовав всех пассажиров, когда они сходили на берег, и заглушив радиосообщения, посредством которых на борт передавались результаты скачек. Последнее плавание произошло в мае 1907 года, когда на борту «Города в движении» было сорок два игрока, восемнадцать детективов и семь журналистов из газет.

Дом О'Лири на юге Холстед-стрит был одним из самых оборудованных игорных кабаков, какие когда-либо открывались в Чикаго. Здесь были не только все условия для игры в карты – для большего удобства игроков здесь были устроены еще боулинг, бильярд, турецкие бани и ресторан. Но центральное место отводилось, конечно, огромной комнате, где делали ставки, главному источнику дохода. Там стояли шикарные стулья и кушетки, слуги разносили напитки и таблицы с шансами и результатами всех скачек в Соединенных Штатах и Канаде. В этой комнате и за ее стенами Большой Джим О'Лири делал ставки не только на скачки, но и на все остальное – футбол, бейсбол, бокс, борьбу, выборы и даже на урожай и погоду; однажды он заключил пари, что в мае будет восемнадцать дождливых дней, и выиграл десять тысяч долларов. В 1911 году, когда он заговорил об уходе и пытался продать свой дом на Холстед-стрит округу Кук, чтобы в нем устроили станцию скорой помощи, то заявил журналистам, что не потратил и доллара на охрану.

– У меня могла быть любая защита, – говорил он, – но позвольте сказать вам кое-что. Охрана, которую вы покупаете за деньги, бесполезна. Человек, продающий себя, не стоит и десяти центов честного человека. Полиция продается, но она мне не нужна.

Большой Джим всегда хвастался, что его заведение с массивными дубовыми дверями, окованными железом, со свинцовыми пластинами в наружных стенах и внутренними стенами из дуба, покрытыми цинком, представляло собой «огне-, взрывоустойчивое здание». Этот дом выдержал несколько попыток поджога, взрывные устройства, разрывавшиеся возле него во время войны между владельцами игорных домов в 1907 году, не причинили ему вреда, но вот полиции с помощью топоров и кувалд, которыми они выламывали входную дверь, часто удавалось войти. Во время одного из таких рейдов полиция арестовала нескольких клиентов и букмекеров О'Лири, но обычно Большой Джим бывал готов к таким визитам. Однажды, когда отряд полицейских ворвался в дом, они увидели, что в комнате, где обычно делались ставки, нет ничего, кроме простого кухонного стола, за которым сидел старик, увлеченно читая молитвенник. В другой раз О'Лири заполнил внутренние стены красным перцем, и когда полицейские ударили топорами по цинку, то просто ослепли, впоследствии некоторым из них понадобилось лечение. В глаза трех из полицейских попало столько перца, что они не могли работать целую неделю.

Пока О'Лири и его синдикат укреплялись в южной части, другие группы устанавливали контроль над игорным бизнесом в других районах города. В западной части города руководили городской старейшина Джонни Роджерс, Патси Кинг и Джонни Газола. В районе Луп главными были Том Макгинис, Пэт и Джон О'Мэлли, а если верить «Криминальному обозрению Иллинойса» – городской старейшина Гинки Майк Кенна и Банщик Джон Кафлин. На севере правил Мон Теннес, владелец салуна и скаковых лошадей и, очевидно, торговец недвижимостью. Несколько лет помощником Тенниса был Раскаленная Плита Джимми Квин, получивший такое прозвище из-за своей любимой фразы: «Этот и раскаленную плиту украдет!» К 1910 году Джимми Раскаленная Плита в какой-то степени отошел от игорного бизнеса и, по сведениям Чикагской комиссии по гражданским делам, начал работать с Майком Кенной и Барни Гроганом вест-сайдским политиком, который продавал свое покровительство по цене от двадцати пяти долларов в месяц за игру в покер и до ста долларов за продажу ликера в борделях.

8.

Теннес контролировал игорный бизнес в северной части с 1901 года, но широкую известность он получил в 1904 году, когда внезапно появился на сцене как владелец нескольких букмекерских контор и образовал альянс с западной группировкой, которой руководил Джонни Роджерс. В течение следующего года Теннес стал самым влиятельным человеком в игорном бизнесе на скачках, обладая монополией на новости со скачек – он снял телеграфную службу Пэйна в Цинциннати за триста долларов в день и транслировал новости владельцам букмекерских контор, каждый из которых платил ему от пятидесяти до ста долларов. К тому же они отдавали ему половину всей прибыли, из чего Теннес и оплачивал половину расходов. Таким образом Теннес стал своего рода диктатором всех игорных объединений в Чикаго, ведь они не могли функционировать без телеграфной связи, а ее мог обеспечить только он. Напуганные угрозой своего исчезновения, синдикаты деловой и южной частей города объявили войну, которая началась в июне 1907 года с нападения на Теннеса, когда тот гулял со своей женой. До начала октября взорвалось еще восемь бомб, три на территории собственности Теннеса, одна в доме О'Лири на Саут Халстед-стрит, одна в доме Джона Кондона и еще одна в подвале салуна Джона О'Мэлли. После взрыва шестой бомбы начальник полиции Джордж М. Шиппи заявил: «Такое впечатление, что в Чикаго идет война между владельцами игорных домов. Однако я настаиваю на том, что в Чикаго не существует игорного бизнеса, как такового».

Война продолжалась со случайными нападениями и взрывами до лета 1908 года, когда Теннес заключил мир с О'Лири и с главными членами синдиката деловой части города. Создали новую организацию, в которой Теннес был самой важной фигурой, и к 1909 году он стал абсолютным хозяином бизнеса вокруг скачек. Спустя два года, благодаря связям с полицией, которых ни у кого не было со времен Майка Макдональда, он уже мог диктовать свои правила другим группировкам этого бизнеса, контролировать рулетки, игроков в кости и карты, которые пооткрывали свои дома в Чикаго сразу же, как только Картера Харрисона-младшего выбрали мэром на пятый срок в 1911 году. К июню того же года только в деловом районе работало двадцать пять кабаков, а в августе их число выросло до пятидесяти; в отелях в центре города открыто играли в кости и в покер. Они платили Теннесу за покровительство следующие суммы:

Места, где делали ставки, – от сорока до пятидесяти процентов от выигрыша. Рулетки – сорок процентов от выигрыша. Игра фараон – пятьдесят процентов от выигрыша. Кости – шестьдесят процентов от выигрыша. Покер и другие игры – пятьдесят процентов от выручки.

Тем временем, в 1910 году, Теннес основал Бюро общих новостей в противовес телеграфной службе Пэйна и успешно вывел последнего из дела после ожесточенной борьбы, за которой последовали очень долгие, но бесполезные расследования, проводившиеся Комиссией по торговым отношениям между штатами и генеральной прокуратурой трех штатов.

Примерно в это же время Теннес взял игроков из деловой части города под свое крыло и стал главным дельцом тотализаторов скачек на всей территории Соединенных Штатов и Канады. В ряде городов он подкупил полицию и стал навязывать свои правила оружием и динамитом – в результате он получал прибыли по семь миллионов долларов в год. В Чикаго только одни букмекерские конторы платили по 3600 долларов в неделю за услуги его информационного бюро.

В течение следующих десяти или двенадцати лет Теннес постоянно фигурировал в ряде разбирательств в антиигорных кампаниях и однажды даже попал под суд. Но обвинение было отклонено из-за отсутствия доказательств. Не было ни одного обстоятельства, которое могло бы свергнуть Теннеса с трона, пока в 1923 году мэром Чикаго не стал Уильям И. Дивер. Начальником полиции мэр Дивер назначил капитана Моргана Коллинза, и менее чем через год Коллинз выдворил игорный бизнес из деловой части и закрыл двести букмекерских контор, которые приносили Теннесу прибыль в размере 364 тысяч долларов в год. К 1 января 1924 года игорный бизнес в Чикаго практически перестал существовать. В середине того же года Теннес объявил об уходе из бизнеса.

Теннес отошел от букмекерского бизнеса, но продолжал управлять Бюро общих новостей до 1927 года, т. е. до тех пор, пока не продал половину бизнеса Мо Анненбергу, издателю газет и журналов в Нью-Йорке и Филадельфии, владельцу издания «Скачки». В 1929 году Теннес продал сорок процентов дела Джеку Линчу, владельцу «Клуба спортсменов», а оставшиеся десять процентов отдал племянникам. Серия статей о карьере Анненберга, написанная Джоном Дж. Флином, появилась в «Кольерс уикли» в январе 1940 года.

9.

В последнее десятилетие XIX и в первые шесть лет XX века игра полиси в Чикаго находилась под контролем игрока негритянского происхождения Машмаута Джонсона, который обладал политическим влиянием, потому что он мог предоставить голоса чернокожего населения; помимо полиси, он управлял также игрой в покер, кости и фараон в Плохих Землях и Маленьком Шайенне, где игроков было не так много, чтобы заинтересовать большие синдикаты. В этот период Джонсон был босом игорного бизнеса и в китайском квартале, имея с каждого стола в кабаке по три доллара в неделю за покровительство. Его единственным конкурентом был Боб Мот, владелец салуна на юге Стейт-стрит, в доме № 2700. Мот поднялся на политический олимп после смерти Джонсона в 1907 году.

Машмаут Джонсон – его настоящее имя Джон Ви – приехал в Чикаго из Сент-Луиса в середине 1870-х годов и около шести лет работал официантом в ресторане в «Палмер-Хаус». В 1882 году стал работать администратором в игорном доме Энди Скотта на юге Кларк-стрит – в доме № 205, а через несколько лет Скотт ввел его в дело. Позже совместно с Джорджем Витингом и Элом Брайантом Машмаут Джонсон открыл дом на юге Кларк-стрит, 311, который около десяти лет считался самым известным дешевым заведением подобного сорта в Чикаго. Там обслуживали игроков всех рас, предлагали все игры, а ставки были настолько низкими, насколько это вообще возможно за столами и за рулеткой. Джонсон продал свою долю в этом заведении в 1890 году и открыл салун и игорный дом на Стейт-стрит, который ни разу не закрывался в течение семнадцати лет. Единственным большим заведением, в котором он имел свою долю, был клуб «Фронтенак» на Двадцать второй улице, который открыли 1 мая 1906 года Джонсон, Том Макгинис и Билл Льюис. Сюда впускали только белых, и игрок должен был показать при входе хотя бы десять долларов наличными. Прибыль клуба «Фронтенак» в первый год его работы составляла в среднем двести долларов в день и расходилась в трех направлениях ежедневно в шесть утра.

Как и другие владельцы игорных домов, Машмаут Джонсон сам никогда не играл в карты или в кости на деньги и никогда не делал ставок на скачках. Он накопил двести пятьдесят тысяч долларов, но за год до своей смерти сказал своим друзьям, что накопил не больше пятнадцати тысяч благодаря салуну. Машмаут объявил, что он потерял много денег в игорном бизнесе. «Я потратил больше ста тысяч на штрафы, – сказал он, – а также огромную сумму на полицию. Я должен был платить по четыре доллара за каждого, которого я брал в игру».

10.

Кабак Машмаута Джонсона на Стейт-стрит располагался в центре Питейного Ряда – так называли западную часть улицы от Ван-Бурен до Харрисон, где на протяжении более тридцати лет в каждом здании находился салун, винная комната с девочками, игорный дом, а то и все три заведения одновременно. Большинство этих мест представляли собой не что иное, как воровские притоны, место встреч воров, карманников, взломщиков и низшей прослойки мошенников; игра здесь была сплошным обманом. Кроме Машмаута Джонсона были и другие известные владельцы кабаков, среди них:

Том Макгинис – он приехал в Чикаго в 1883 году из Сент-Луиса и несколько лет продавал картофель с повозки. В 1888 году он появился на Стейт-стрит и открыл салун под названием «Кафе «Берлин». Полиция закрыла это заведение в 1899 году, но Макгинис открыл этот же кабак под названием «Лось» уже через неделю. В 1903 году он продал собственность, заявив, что накопил всего 300 тысяч долларов и собирается в Аризону выращивать крупный рогатый скот. Но вместо этого он переехал в деловую часть города и стал членом синдиката, который контролировал там игорный бизнес. Участвовал он и в нескольких игорных аферах на юге вместе с Джимом О'Лири;

Эл Коннолли, который много лет был членом демократического комитета от Первого округа, открыл свое заведение в Питейном Ряду в 1891 году и во время Всемирной ярмарки получил известность организатора сомнительных дел и поручителя мелких воришек и карманников;

Джонни Рафферти, который обосновался в Питейном Ряду в 1893 году. После ухода Майка Макдональда он стал руководить бандами мошенников. Рафферти получил большую газетную известность в 1900 году из-за фразы, которую он постоянно повторял: «Люблю я хорошего вора». В 1903 году, когда чикагская «Джорнал» назвала его гангстером, Рафферти с возмущением предложил это доказать, ведь он «никогда не выбивал никому глаз, не избивал полицейского, не останавливал поезда и не занимался подобными делишками»;

Сайм Такхорн, который владел заведением в Питейном Ряду, считавшимся постоянным местом сборищ мелких воров и гангстеров. Продав свой кабак в 1901 году, он открыл кафе «Олимпис» на углу Уэбаш-авеню и Двора Хаббард – любимое место встреч сутенеров. Его снесли в 1910 году, чтобы освободить место для отеля и театра «Блэкстоун», и Такхорн открыл кафе «Скидо» на Куинси-стрит. Владелец этой собственности пытался изгнать Такхорна, когда узнал о характере «Скидо», но Такхорн отказывался покидать место, пока здание не начали сносить;

Энди Крег, который был поручителем, политиком, владельцем кабака, скупщиком краденого, карманником, пособником, вором и братом Джима Торонто, известного гангстера и вора 1880-х годов. В 1891 году Энди Крег отбывал срок в тюрьме за кражу со взломом. В 1897 году, после четырехлетней карьеры карманника, он открыл салун на Кастом-Хаус-Плейс и стал покровителем воров. Позже, в 1898 году, он перебрался в Питейный Ряд и открыл там салун «Тиволи», в котором, как он хвастался, были зеркала стоимостью восемь тысяч долларов; стал он и подручным городских старейшин Кенны и Кафлина. Несколько лет он занимался внесением залогов за людей О'Лири. Как у политика, у него было достаточно власти, чтобы заставить полицию убрать свою фотографию и данные из Галереи Роге. В 1903 году комиссия членов городского управления, которая расследовала дела о взятках в полицейском департаменте, приказала аннулировать лицензию Крега на владение салуном из за многочисленных нарушений закона, и в 1904 году Крег продал «Тиволи» Ховарду Макферсону, торговцу сигарами. «Нет смысла заниматься бизнесом, – сказал Крег, – когда за тобой охотится множество реформаторов. Рано или поздно они тебя достанут». Но реформаторам потребовалось очень много времени, чтобы достать Энди Крега. Спустя двадцать пять лет после продажи «Тиволи» он был все еще активен в криминальном мире как агент Аль Капоне по управлению борделями и публичными домами;

Боб Дункан, который был больше известен по кличке Король Карманников. У него было два заведения в Питейном Ряду, одно – концертный салун, где девушки танцевали канкан, а другое – кабак, где в дальней комнате играли в кости и фараон. Этот салун был известен по всем Соединенным Штатам как место, где собираются карманники и проститутки. Одним из знаменитых бродяг, сделавшим заведение Дункана центром чикагского воровского мира, был Сливерс Вайоминг, который бросил бродяжничать в 1896 году и женился на одной вдове в Миннесоте. Она умерла спустя несколько лет, оставив ему десять тысяч долларов, и Сливерс со своми несколькими друзьями продолжали веселиться шесть месяцев, за время которых десятеро из них умерли от белой горячки, а сам Сливерс потерял ухо и три пальца в драках. Члены больше чем двадцати банд карманников проводили свое свободное время, обтирая барные стойки у Дункана или сидя за столами, особенно в 1900 году, когда он приобрел огромное влияние как организатор темных дел и поручитель. Среди карманников были такие известные рыцари ловких пальцев, как Эдди Джексон, Дэн Келли, Педди Горман, Бак Трой, Билл Райан, Педди Мастерсон, Джим Берри и Пет Кеннеди. Самым профессиональным из них был Эдди Джексон, который обчистил первый карман в 1887 году в возрасте четырнадцати лет. Джексон всегда работал с группой из трех или четырех человек, а иногда нанимал полицейского, чтобы заморочить голову своим жертвам. В 1890-х и в начале 1900-х Джексон работал только в деловом районе, и ему удавалось красть по сто пятьдесят долларов в неделю. Большую часть из украденных денег он платил Черному Хортону, известному адвокату и политику негритянского происхождения. Работая со своей бандой, Джексон связывался с Хортоном каждый час. Если вор не выходил на связь, то адвокат спешил в полицейский участок, чтобы забрать его оттуда под залог. В течение сорока лет, которые Эдди Джексон был активным карманником, его арестовывали по крайней мере раз двести. Заплатил он всего несколько штрафов, поскольку обычно избегал наказания, возвращая часть украденных денег. В тюрьму он попал лишь дважды – на десять дней в 1893 году и на год в 1897 году. Умер в 1932 году нищим в больнице округа Кук.

Ничего не осталось от Энди Крега, Боба Дункана, Машмаута Джонсона и других князей Питейного Ряда, за исключением скудных полицейских данных, газетных статей и сбивчивых воспоминаний современников. Но вот твердолобый владелец салунов «Одинокая звезда» и «Пальмовый сад», который был самым жестоким обитателем Питейного Ряда, стал легендой. Он увековечен в американском языке, и его имя, вполне вероятно, используют в речи каждый час на территории Соединенных Штатов. Это был очень маленький человек, всего пять футов и пять дюймов ростом и весом около ста сорока фунтов – не кто иной, как Микки Финн, чье имя использовалось как синоним к словосочетанию «напиток, валящий с ног».

Полиция Чикаго никогда не знала много о происхождении Микки Финна. Иногда он говорил, что родился в Ирландии, а иногда называл своей родиной Пеорию. Впервые он появился в Чикаго во время Всемирной ярмарки в 1893 году, занимался в ту пору обкрадыванием пьяных в Гиблых Землях и Маленьком Шайенне на юге Кларк-стрит. Несколько месяцев в 1894 году Микки Финн работал в баре в кабаке Джима Торонто на Кастом-Хаус-Плейс, но оказался слишком жесток даже для такого известного притона гангстеров и головорезов. Он постоянно дрался, и, наконец, его уволили, после того как он штопором выбил клиенту глаз (позже, спустя несколько лет, он повторил этот подвиг в «Одинокой звезде», когда клиент отказался платить шестьдесят центов за напиток).

Год или два после кабака Джима Торонто Микки Финн был карманником в квартале красных фонарей и скупщиком краденого у мелких воришек и взломщиков. В 1896 году он открыл салуны «Одинокая звезда» и «Пальмовый сад» в южной части Питейного Ряда, возле Харрисон-стрит; полицейский инспектор Левин однажды сказал, что это были «притоны для цветных и белых самой низкой прослойки». Финн был владельцем «Одинокой звезды» семь или восемь лет и все это время оставался скупщиком краденого. Он основал школу для начинающих молодых карманников и проводил практические занятия на случайных посетителях своего заведения, поощряя своих учеников обкрадывать людей, которых они находили на улице и приводили в кабак, чтобы выпить. Кроме Микки Финна, в так называемой школе работала его симпатичная жена Кейт Роуз и его бармен по кличке Пэтси. Кейт Роуз управляла «девичьим домом», где девушки должны были использовать все уловки, чтобы заставить клиентов пить и развлекать их любыми способами, лишь бы клиенты платили.

Салуны «Одинокая звезда» и «Пальмовый сад» (садом там была дальняя комната, украшенная маленьким пальмовым деревом в горшке) были воровским логовом с самого начала, хотя около года Финн и его подручные ограничивали свою деятельность карманными кражами и обиранием пьяных прохожих. Но в 1898 году Микки Финн встретил негритянского врача-вудуиста по имени Холл, который продавал любовные снадобья обитателям борделей, а также кокаин и морфий для употребляющих наркотики. От него Финн получил большую коричневую бутылку с «какой-то белой смесью», состав которой полиция так никогда и не узнала, но, вероятно, это был хлоралгидрат.

Используя «белую смесь» как основу, Микки Финн изобрел два «дурманящих напитка», которыми очень гордился. Один назывался «Особый от Микки Финна» и включал в себя спирт, воду, настоянную на табаке, и порцию микстуры доктора Холла. Другой – «Номер два» – состоял из пива с «белой смесью», закрепленных табачной настойкой. У барной стойки Финн сделал вывеску, которая гласила: «Попробуй специальный напиток от Микки Финна», а проституткам давали указания убеждать клиентов пить это варево – девушки получали процент. Микки Финну нравилось, когда клиенты сами заказывали напитки, от которых у них мутился рассудок. Если какой-нибудь простак продолжал настаивать на пиве, то ему давали «Номер два», который по своим сногсшибательным свойствам не уступал «Особому». Одна из девиц заведения Финна Мэри «Золотой зуб», давая показания в 1903 году комиссии городского управления по расследованию дел о взятках, говорила:

– Когда человек пьет эту смесь, он становится разговорчивым, ходит шатаясь, а затем впадает в глубокий сон, и ты не можешь разбудить его, пока снадобье не перестанет действовать.

Если в «Одинокой звезде» на тот момент, когда клиент становился жертвой одного из напитков Микки Финна и крепко засыпал, находились случайные посетители, то потерявшего сознание никто не трогал до тех пор, пока они не уходили или сами не попадали под действие дурмана. Затем бармен и проститутки перетаскивали недвижимое тело в одну из двух маленьких комнат в «Пальмовом саду», которые Финн называл своими «операционными». Грабили жертву Микки Финн и Кейт Роуз, но сначала Финн всегда надевал шляпу и чистый белый фартук. Жертву полностью раздевали и тщательно искали кошелек; забирали у него все, что представляло какую-нибудь ценность. Если на нем была дорогая одежда, Финн забирал и ее, надев взамен тряпье. Обычно Финн выставлял свои жертвы в аллею за «Одинокой звездой», но иногда он оставлял их лежать на полу «операционной комнаты» всю ночь и выкидывал на улицу на следующий день. Мало кто мог вспомнить, что с ним произошло, когда он просыпался; большинство оставались одурманенными несколько дней, и немногие могли вспомнить, где и когда их обокрали. Другая девица, Неряха Флайф, говорила, что Финн был «очень жесток» к своим жертвам и бил их по голове, как только они приходили в сознание. Мэри Золотой Зуб намекала даже на убийства:

– Я видела, как Финн взял золотые часы и тридцать долларов у Билли Миллера, проводника. Финн напоил его, и он лежал без сознания двенадцать часов. Когда он очнулся, то потребовал свои деньги, но Финн уже ушел... После этого Миллера нашли на железнодорожных путях с отрезанной головой.

Мэри Золотой Зуб рассказала городской комиссии по взяточничеству, что видела много человек, помимо Миллера, которых спаивали и обкрадывали в «Одинокой звезде», потому и бросила работу осенью 1903 года, что Финн становился все более жестоким.

– Я боялась, что меня убьют за двести долларов, которые я накопила, и не хотела больше быть свидетельницей таких ужасных вещей, которые я здесь видела. Я боялась, что меня однажды арестуют, когда один из одурманенных клиентов умрет. Когда я видела, как его жена заливала ликер в горло жертве, я не могла этого вынести, хотя я и сама не ангел. Когда Финн с женой одурманивали и раздевали клиентов, это было ужасное зрелище. Финн считал, что большинство людей прячет деньги в поясе. Однажды он обобрал человека, который прятал деньги именно таким образом, и никогда не гнушался потрошить карманы уже мертвых.

Мэри Золотой Зуб также рассказала, что Микки Финн часто говорил ей, что его не арестуют, потому что он платит полиции и у него были связи с городскими старейшинами Майком Кенной и Джоном Кафлином, но никто так и не потребовал от комиссии подтвердить или опровергнуть хвастовство Финна. Полиция провела обыск в «Одинокой звезде» после показаний Мэри Золотой Зуб и Неряхи Флайф, но ничего не нашла, кроме нескольких бутылок жидкой мази и микстуры от кашля. Полицейские заявили, что из-за отсутствия прямых улик невозможно даже арестовать Финна. Единственное, что предприняла комиссия, – забрала у Микки Финна лицензию на владение салуном, и 16 декабря 1903 года двери «Одинокой звезды» закрылись. Спустя несколько месяцев Микки Финн покинул Чикаго, но вернулся летом 1904 года и несколько лет управлял баром в кабаке на юге Дирборн-стрит. Он продал формулу своего «Особого» полдюжине амбициозных владельцев кабаков, и этот напиток получил известность в криминальном мире как «микки финн». Затем так стали называть все напитки подобного рода.

Глава 6. КОШМАР С ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕЙ УЛИЦЫ.

1.

К середине 90-х годов XIX века предметом всеобщего внимания в Чикаго стала необычная карьера молодого доктора по имени Герман У. Маджет, более известного как Генри X. Холмс. Добрый и женоподобный по внешности и в поведении, с мягкими голубыми глазами и приятным музыкальным голосом, он был неотразим в глазах женщин. Но, несмотря на это, Маджет был фальшивомонетчиком, двоеженцем, мошенником, конокрадом и убийцей; у него был фантастический «замок» с опускающимися дверьми, потайными лестницами, звуконепроницаемыми комнатами, камерами пыток, отделанными листовым железом и асбестом, крематорием, бочками с кислотой и гашеной известью и приспособлениями, с помощью которых он расчленял тела нескольких своих жертв и готовил их к продаже в медицинские школы. Этого хозяйственного мясника в итоге повесили за убийство одного своего подельника, хотя было достаточно улик, чтобы его повесить и за дюжину других убийств. Неизвестно число людей, которые приняли смерть от его рук, хотя по подсчетам полиции и газет это число колебалось от тридцати до нескольких сотен. Однажды он назвал себя «честным продавцом человеческих останков», но нью-йоркская «Уорлд» назвала его «преступником века», а чикагская «Джорнал» описала его так: «Хладнокровие, расчет и наглость этого человека не имели себе равных. Склонность к убийству была у него врожденной. Иногда он убивал, будучи влеком непонятной жадностью; но чаще, по собственному признанию, – для того, чтобы утолить нечеловеческую жажду крови. Ни одно его преступление не было результатом взрыва ярости – «горячей крови», как говорят законы. Все было совершено умышленно, грамотно спланировано и четко расписано. Для него убийство было искусством; и он наслаждался той славой, которую снискал ему его кошмарный талант. Почти уже с петлей на шее он сделал так называемое признание, в котором со зловещим спокойствием в подробностях рассказал, как убил двадцать семь человек, и показал, каким пыткам он подвергал своих жертв. На его тонких и бескровных губах можно было видеть дьявольскую усмешку, когда в темноте своей камеры он рассказывал эти ужасные истории. Но он был большой лгун, и несколько человек, об убийстве которых он тоже поведал, имели возможность опровергнуть рассказанное самолично. К рассказу его побудили извращенные амбиции, требовавшие, чтобы его воспринимали как «самого ужасного монстра», когда-либо существовавшего в облике человека, а также нелепое желание получить на образование своего маленького сына 5000 долларов, которые ему предложила газета за «исповедь».

Маджет, он же Холмс, родился в 1860 году в Гилмантоне, Нью-Гемпшир, где его отец, уважаемый и состоятельный гражданин, был начальником почтового отделения на протяжении почти четверти века. Он рос непослушным мальчиком, постоянно попадал в какие-то передряги и в подростковом возрасте отличался жестокостью к животным и маленьким детям. Его единственной положительной чертой было желание учиться; он считался самым умным учеником в местных школах. В 1878 году, в возрасте восемнадцати лет, молодой Маджет сбежал с семнадцатилетней дочкой преуспевающего фермера из Лаудона, Нью-Гемпшир, и в том же году начал изучать медицину в маленьком колледже в Берлингтоне, Вермонт, оплачивая учебу за счет наследства, которое получила его жена. В 1879 году он перевелся в медицинскую школу при университете в Мичигане, в Энн-Арбор, и, продолжая учебу там, он совершил свое первое серьезное преступление – с помощью другого студента, который, говорят, стал позже известным врачом в Нью-Йорке. Соучастник преступления застраховал свою жизнь на 12 500 долларов и вскоре после этого исчез, а Маджет в это время выкрал труп из вивисекционного зала медицинской школы и, выдав его за тело пропавшего студента, получил страховку. Спустя несколько месяцев после этого успешного предприятия Маджет завершил медицинское образование и покинул Энн-Арбор, бросив жену с маленьким сыном. Миссис Маджет вернулась в Гилмантон и никогда больше не видела своего мужа.

Герман У. Маджет, он же Холмс.

Даже детективы Пинкертона, у которых были улики, из-за которых Маджет мог бы отправиться на виселицу, не знали многого о его жизни в течение шести лет, после того как он уехал из Мичигана, хотя и нападали на его след в нескольких городах и штатах. Примерно год он занимался законным бизнесом в Сент-Поле и заслужил такое уважение и расположение соседей, что получил себе в управление один обанкротившийся магазин. Наш гений незамедлительно заполнил прилавки товаром, взятым на реализацию, быстро все продал по низким ценам и исчез вместе с выручкой. Из Сент-Пола он перебрался в Нью-Йорк и какое-то время преподавал в округе Клинтон, проживая в доме фермера возле деревни Мурс-Фокс. Там он соблазнил жену фермера и исчез однажды ночью, оставив хозяину неоплаченный счет за комнату и беременную хозяйку. В 1885 году он открыл офис в Уилмете – северном пригороде Чикаго, выдавая себя за изобретателя и используя имя Холмс. Не обременяя себя заботами о разводе, он женился на Миртл Белкнап, дочери состоятельного жителя Уилмета, но та ушла от него после того, как он дважды попытался отравить ее отца, чтобы получить таким образом его собственность. Когда Белкнап пригрозил рассказать все полиции, Холмс поспешно покинул Уилмет и уехал в Сент-Луис, где он отсидел три месяца в тюрьме из-за попытки провести аферу с землей. Именно в Сент-Луисе Холмс встретил двух человек, которые и привели его впоследствии к виселице, – это были Марион Хеджспет, знаменитый грабитель поездов, который ждал приговора в исправительном доме, и Бенджамин Ф. Питцель, мелкий мошенник, открывший для себя, что нечестным образом тоже нелегко зарабатывать деньги на пропитание своей жене и пятерым детям.

В начале 1889 года Холмс появился в Чикаго, имея при себе «А.В.С. Copier» – машину для копирования документов. Пожалуй, это был единственный непротивозаконный механизм изо всех, с которыми он имел дело. Холмс работал в офисе в Монон-Блок на юге Дирборн-стрит, но его постигла неудача, и он снова исчез, оставив своим кредиторам фальшивых банкнот на общую сумму девять тысяч долларов. Спустя несколько месяцев он появился на юге Чикаго в качестве фармацевта в аптеке, принадлежащей вдове по имени Холден, на углу Уоллес и Шестьдесят третьей улицы, неподалеку от того места, где он впоследствии творил свои черные дела. В начале 1890 года миссис Холден пропала, и Холмс сказал соседям, что она продала ему бизнес и уехала; никому так и не пришло в голову выяснить, что же случилось на самом деле. В результате ее так и не смогли найти, даже тогда, когда полиция начала расследовать преступления Холмса.

2.

В 1892 году на юго-западном углу Уоллес-стрит и Шестьдесят третьей улицы, прямо напротив аптеки, Холмс построил внушительных размеров трехэтажное здание с подвалом, зубчатыми стенами и деревянными окнами, покрытыми листовым железом, которое получило широкую известность как «замок Холмса». Оно занимало площадь пятьдесят футов на сто шестьдесят, и в нем насчитывалось от восьмидесяти до девяноста комнат. Холмс сам разработал его план и скрупулезно следил за каждой деталью конструкции и, насколько полиции удалось выяснить, не платил ни цента за материал, который шел на строительство. Он очень часто также менял и рабочих, увольняя их со скандалом и отказываясь выплачивать заработанные деньги; в результате никто не знал всех ужасных секретов «замка», вплоть до ареста Холмса в 1895 году.

Детективы, которые посвятили несколько недель изучению «замка» и составлению его плана, не нашли ничего необычного на первом и третьем этажах; на третьем этаже находились маленькие комнаты, в которых никто никогда не жил, а на первом этаже находились большие комнаты, использовавшиеся для каких-нибудь деловых целей. Три или четыре комнаты Холмс использовал под аптеку, ресторан и ювелирный магазин. А вот второй этаж представлял собой настоящий лабиринт с узкими, извилистыми проходами, ведущими к потайным лестницам, с хорошо скрытыми дверьми и комнатами, тупиками и ловушками, в общем, все было устроено так, чтобы там можно было легко скрыться от погони. Апартаменты самого Холмса, в которых были спальня, ванная и два маленьких кабинета, которые он использовал как офисы, располагались на втором этаже и выходили окнами на Шестьдесят третью улицу. В полу его ванной под тяжелым половиком полиция обнаружила почти незаметную потайную дверь, за которой шли ступеньки, ведущие в маленькую комнату площадью восемь квадратных футов. В его кабинете было две двери: из одной был выход на улицу, а из другой был спуск, ведущий в подвал.

Помимо тех комнат, которые занимал Холмс, на втором этаже было еще тридцать пять комнат. С полдюжины их, кажется, были обыкновенными спальнями, некоторые признаки указывали на то, что там проживали женщины, которые работали на монстра-хозяина или с которыми он занимался любовью, ожидая возможности их убить. В некоторых комнатах не было окон, и туда вообще не проникал воздух, если плотно закрыть двери. Одна из комнат представляла собой огромный сейф, не меньшего размера, чем в банках, и в него вела газовая труба. Другая комната была отделана листовым железом, покрытым асбестом, на котором остались следы от огня. Одни комнаты были звуконепроницаемыми, у других же были очень низкие потолки и люки в полу, из которых лестницы вели в маленькие комнаты, находящиеся под ними. Во всех комнатах на втором этаже, так же как и в огромном сейфе, были газовые трубы с вроде бы закрывавшимися створками. Но на самом деле эти створки были бутафорскими, а поток газа регулировался задвижками, которые находились в уборной в спальне Холмса. Явно одним из его любимых способов убийства было запереть жертву в одной из комнат, а затем включить газ; полиция полагала, что в той комнате, которая была отделана асбестом, он мог вызывать огонь, что в сочетании с подачей газа из трубы превращало комнату в пылающую печь, из которой не было выхода. Еще в уборной Холмса был электрический звонок, который звенел, когда открывалась дверь на втором этаже.

Подвал в «замке», глубиной семь футов, занимал пространство подо всем домом и захватывал территорию тротуара на Шестьдесят третьей улице. Это была мрачная лаборатория маньяка, где он сжигал или расчленял тела своих жертв или отделял мясо от костей и подготавливал скелет для сборки. В углу огромной подземной комнаты под мусоропроводом, который шел со второго этажа, располагался стол для вскрытия тел и чемоданчик со сверкающими хирургическими ножами, по которым было видно, что их часто использовали. Под столом лежала коробка с несколькими скелетами, принадлежавшими женщинам. В одну из стен был встроен крематорий с тяжелой железной решеткой для поддержания огня и решетчатым поддоном на роликах, чтобы можно было легко поместить в огонь тело. «Любопытной особенностью этой реторты, – писала нью-йоркская «Уорлд», – было то, что оттуда шел железный огневой ход, который вел в бак, другого входа в который не было. На дне этого бака была обнаружена жидкость, которая выделяла сильный запах». Под полом подвала полиция нашла зарытый огромный чан с разъедающей кислотой и два чана с негашеной известью, в любом из которых тело могло разложиться за несколько часов. Большое количество гашеной извести нашли в маленькой комнате, встроенной в стену, и в ней был отпечаток босой женской ступни. В разных местах подвала стояли странные конструкции, о назначении которых так никогда и не узнали, хотя были предположения, что одно из них, по форме напоминавшее средневековое пыточное устройство, называлась «определитель эластичности», с помощью которого Холмс проводил опыты. У него была теория, что человеческое тело, при правильных манипуляциях, можно растянуть в два раза больше, чем оно есть на самом деле; он утверждал, что применение этого процесса произвело бы расу гигантов. С другой необъяснимой загадкой столкнулись рабочие, которые рыли туннель через стены подвала к Шестьдесят третьей улице. Нью-йоркская «Уорлд» писала: «...Они натолкнулись на стену, за которой была пустота. Как только стену сломали, оттуда пошел ужасный запах и испарения, как будто там находился склеп. Сразу же послали за слесарем-сантехником. Рабочие обступили его, как только он приступил к работе, и первое, что он сделал, – это чиркнул спичкой. Сразу же раздался взрыв, от мощности которого содрогнулось здание, и в подвал ворвалось пламя. Единственным, кто не пострадал, был сам слесарь, а остальных рабочих отправили в больницу. Затем полиция тщательно исследовала сама это место. Полицейские обнаружили, что в кирпичной стене был спрятан бак, в котором находилось вещество, чьи испарения, как говорили химики, могли убить человека менее чем за минуту. Ряд очевидных фактов указывал, что это вещество активно использовали. <...> В центре бака была обнаружена маленькая коробка. Когда ее открыл начальник пожарной команды Джеймс Кенион, на него пахнули испарения с ужасным запахом. Все выбежали вон, кроме Кениона, которого пары лишили сил. Его вынесли на воздух, но еще два часа он вел себя как умственно отсталый».

С полдюжины человеческих костей, несколько украшений, которые, как оказалось, принадлежали одной из любовниц маньяка, были найдены детективами в большой печи в центре подвала; там же были обнаружены в куче пепла и клочки белья, испачканного кровью. «В яме посреди пола, – писала «Уорлд», – нашли еще больше костей. Их исследовали врачи, которые вынесли заключение, что среди этих костей были и кости детей в возрасте от шести до восьми лет. Всего было семнадцать ребер, часть позвоночника, ключица и тазовая кость. Спрашивается, неужели возможно, что, используя одновременно и реторту, и бак со смертоносной жидкостью, и два чана с гашеной известью, Холмс убивал людей с такой скоростью, что был вынужден еще и сжигать некоторых из своих жертв?».

Когда Холмс построил «замок», то сказал соседям, что собирается открыть на втором и на третьем этажах пансион во время Всемирной ярмарки, которая открылась весной 1893 года, через несколько недель после завершения строительства дома. Нью-йоркская «Уорлд» заявляла, что причин полагать, что маньяк собитался найти себе жертвы среди посетителей ярмарки в Чикаго, было достаточно. «Сотни людей, – писала «Уорлд», – которые приехали в Чикаго на ярмарку, пропали без вести. Список пропавших по окончании ярмарки был очень длинным, и в большинстве случаев полиция подозревала, что эти люди убиты. Нашли ли посетители ярмарки, оказавшиеся в Чикаго первый раз, дорогу в «замок» Холмса, прочитав обманное объявление, данное им самим, чтобы никогда уже не вернуться обратно? Построил ли он дом так близко к ярмарке для того, чтобы искать себе жертв именно там; и после того, как грабил их, избавлялся ли он от тел, бросая их в чаны с гашеной известью и в мистический бак со смертоносной жидкостью или сжигал их в искусно сделанных печах, которые находились в подвале?» На эти вопросы так и не нашлось ответов, хотя детективы выяснили, что Холмс давал объявление о сдаче внаем комнат своего «замка». Более пятидесяти человек, объявленных пропавшими без вести, доходили до «замка», но здесь их след обрывался, и у детективов не было достаточно улик, чтобы доказать причастность Холмса к их исчезновению.

3.

Полиция полагает, что первыми в «замке» были убиты миссис Джулия Коннер, жена И.Л. Коннера, из Девенпорта, штат Айова, и ее восьмилетняя дочь Перл. Семья Коннер приехала в Чикаго в 1890 году, вскоре после исчезновения миссис Холден, и Холмс нанял обоих Коннеров на работу в аптеку: мистера Коннера клерком, а его жену, очень симпатичную женщину, бухгалтером. Миссис Коннер вскоре стала любовницей хозяина, а Коннер бросил работу и уехал из Чикаго, после того как Холмс сообщил ему об измене жены. Миссис Коннер и ее маленькая дочь оставались с Холмсом на протяжении почти что двух лет, она была второй женщиной, после его жены, которая смогла прожить с этим человеком так долго. Шесть месяцев из этого времени она управляла аптекой самостоятельно, пока Холмс уезжал в Техас, где входил в банду мошенников, убийц и конокрадов, которые орудовали в штате и в Аризоне – а скорее всего, и возглавлял их. Банду разогнали техасские рейнджеры, но Холмсу удалось сбежать в Чикаго до того, как был выдан ордер на его арест.

Будучи в Техасе, он завязал отношения с девушкой по имени Минни Уильямс, которой вместе с сестрой принадлежало собственности в Форт-Уорте на пятьдесят тысяч долларов. В конце лета 1892 года Минни Уильямс приехала в Чикаго и поселилась в «замке» – Холмс представил ее соседям как своего секретаря. На самом деле она была его любовницей, и ее страсть к чудовищу была очевидна каждому, кто видел их вместе. Через два часа после своего прибытия она поссорилась с миссис Коннер из-за Холмса, а через десять дней миссис Коннер и ее дочь исчезли. После ареста Холмс рассказал детективам, что миссис Коннер умерла, пока он готовился к преступной операции, а маленькая девочка «ушла». Но позже он признался, что убил и женщину, и ее ребенка, потому что Минни Уильямс сильно ревновала. «Но мне все равно надо было избавиться от нее, – сказал он, – я от нее устал».

Минни Уильямс жила в «замке» около года и, вероятно, знала о его делах столько, сколько никто другой. По мнению полиции, невозможно, чтобы она не была в курсе многих убийств. Помимо того что она стала причиной убийства миссис Коннер с дочерью, Минни Уильямс была также замешана в убийстве Эмили Ван Тассель, девушки из Чикаго, которая работала у Холмса в 1893 году и исчезла через месяц, и Эмелин Сигранд, девятнадцатилетней блондинки, которая, по слухам, была самой красивой из всех любовниц монстра. Мисс Сигранд, девушка из хорошей семьи и с замечательным характером, была стенографисткой в институте Кили в Двите, Иллинойс, когда осенью 1892 года туда приехал друг Холмса Бен Питцель, чтобы пройти курс лечения от алкоголизма. Вернувшись в Чикаго, Питцель рассказал Холмсу о красоте девушки, и Холмс предложил ей высокую зарплату в случае согласия работать у него в Чикаго. Она согласилась, переехала в «замок» и больше уже никогда не покинула это место. Холмс рассказал, что он закрыл ее в звукоизолированной комнате и принудил вступить в интимную связь с ним, а после этого убил, потому что Минни Уильямс не хотела делить его с другой женщиной. Мисс Сигранд была обручена с Робертом Е. Фелпсом, состоятельным человеком намного старше нее, которого не видели после того, как он явился в «замок». Холмс рассказал полиции, что Фелпс умер во время «эксперимента».

«Замок» Холмса.

В начале лета 1893 года Ненни Уильямс приехала в «замок» из Техаса, чтобы навестить свою сестру. Холмс изнасиловал ее, и после этого ему не составило труда убедить ее отдать ему свою часть собственности в Форт-Уорте. Ненни Уильямс исчезла в июле 1893 года, и те, кто встречал ее в Чикаго, думали, что она вернулась в Техас. Осенью 1893 года Бен Питцель взял на себя заботу о «замке», когда Холмс и Минни Уильямс отправились в Денвер, где монстр, назвавшись Говардом, женился на мисс Джорджиане Йоук из Ричмонда, штат Индиана, с которой он познакомился в Индианаполисе несколько лет назад. Живя в Денвере несколько недель с двумя женщинами одновременно, так, что ни одна не догадывалась о существовании другой, Холмс отправил мисс Йоук домой в Индиану, сказав ей, что скоро присоединится к ней, и вернулся в Чикаго с Минни Уильямс. Вместе с мисс Йоук за два года он совершил несколько путешествий, но никогда не был с ней больше двух недель. Похоже, что он ее действительно любил. В любом случае, давая показания на суде, она сказала, что он был очень добр к ней и никогда не покушался на ее жизнь.

В начале декабря 1893 года Минни Уильямс переписала все свое имущество в Техасе на имя Холмса, и вскоре после этого она исчезла; в последний раз ее видели живой 15 декабря. Когда после ареста монстра допрашивали детективы, он сначала настаивал на том, что Минни Уильямс сама убила свою сестру в порыве ревности и сбежала в Европу с молодым человеком; но позже он признался, что убил обеих сестер Уильямс и что их скелеты, как и скелет Эмили Ван Тассель и Эмелин Сигранд, находятся в коробке, которую нашли в подвале в «замке».

4.

Возможности, предоставляемые «замком», Холмс использовал и во многих мошеннических операциях; в некоторых из них ему помогали миссис Коннер и Минни Уильямс. В своем ресторане он кормил неплохо, но вот все украшения, которые продавались у него в ювелирном магазине, и лекарства в аптеке были поддельными; золотые изделия были латунными, бриллианты – стеклом, и, какие бы лекарства ни просил покупатель, – получал он всегда порошкообразный мел, выкрашенный в разные цвета и имеющий разные запахи. Больше года Холмс продавал в своей аптеке воду из озера Мичиган по пять центов за маленький пузырек, убеждая жителей Инглвуда, что это лучшая минеральная вода в мире и что добывал он ее из артезианской скважины, якобы находившейся у него в подвале. Вероятно, самым тщательно продуманным мошенничеством был его знаменитый газогенератор, с помощью которого он обманул много людей, выдав его за важное изобретение, позволяющее получать газ из воды. В подвале «замка» Холмс построил странного вида приспособление из труб и баков с печью под ними, и, когда все было готово, он известил об этом газовую компанию, которая прислала эксперта для проведения эксперимента. Как писала чикагская «Уорлд», «эксперт увидел приспособление, подобного которому никогда до этого не встречал; с одной стороны лился поток воды, а с другой шла струя газа. Холмс убедил его, что это производство практически не требует никаких капиталовложений, и эксперт дал такие положительные рекомендации, что Холмсу удалось продать это изобретение в Канаду за 2000 долларов. Когда машина была продана, выяснилось, что Холмс просто подключился к трубе газовой компании и таким образом получил, естественно, практически неограниченный источник газа для своего детища».

5.

В тюрьме в Сент-Луисе Холмс рассказал грабителю поездов Мариону Хеджспету, что разработал несложную схему обмана страховых компаний, но ему не хватает хитрого юриста, чтобы тот помог разработать детали. Хеджспет предложил своего адвоката, Джепта Д. Хау из Сент-Луиса, и Холмс пообещал заплатить бандиту пятьсот долларов, если план сработает. И вроде бы Холмс не реализовывал свою идею несколько лет, но на самом деле в это время он попытался провести аферу со страховой компанией без помощника. В отель на побережье в Род-Айленд, где зарегистрировался под именем Х.Х. Холмс, он привез труп, а затем сжег его и обезглавил, оставив голову на пляже. Сбрив бороду и несколько изменив внешность, он вернулся в отель, зарегистрировался под другим именем и стал наводить справки о своем друге Холмсе. Когда на пляже нашли тело, он опознал в погибшем Холмса и предъявил страховку на двадцать тысяч долларов. Но страховая компания заподозрила обман и отказалась платить. Холмс вернулся в Чикаго, не предприняв никаких попыток настоять на своем.

В начале лета 1894 года Холмс, Бен Питцель и Джепт Д. Хау собрались вместе и придумали следующий план: Питцель должен был застраховать свою жизнь и исчезнуть, Холмсу нужно было достать тело, выдать его за Питцеля и получить страховку. Как только план был готов, Питцель застраховал свою жизнь на десять тысяч долларов в чикагском офисе «Фиделити мьючл лайф ассошиэйшн» и в августе уехал в Филадельфию, где открыл контору на Кэллоухил-стрит, 1316, зарегистрировав ее на имя Б.Ф. Перри, и выдавал себя за адвоката. 3 сентября 1894 года тело Питцеля с обожженным, как после пожара, лицом было найдено на полу его офиса. Возле него валялась бутылка с бензином, и первая версия полицейских заключалась в том, что Питцель, которого они знали как Перри, умер из-за случайного взрыва. Но вскрытие показало, что смерть наступила из-за отравления хлороформом. Полиция также выяснила, что Перри приехал в Филадельфию из Сент-Луиса, и полицию этого города попросили навести справки о родственниках. Спустя три недели после того, как было обнаружено тело, в Филадельфии появился Джепт Д. Хау и заявил, что это было тело Бена Питцеля и что миссис Питцель уполномочила его получить страховку. Позже Холмс приехал в Филадельфию с дочерью Питцеля, Эллис, и также подтвердил, что погибший – Питцель. Ему выплатили страховку без вопросов. Из десяти тысяч долларов Хау получил две с половиной тысячи, а остальное осталось Холмсу. Холмс дал миссис Питцель пятьсот долларов, но через несколько дней забрал их, под предлогом того, что их следовало вложить в дело.

По иронии судьбы это дело не было обманом по отношению к страховой компании. Жизнь Питцеля была застрахована, и Питцель был действительно мертв; Холмс убил его за три дня до того, как нашли тело. Но ни Хау, ни миссис Питцель не знали этого; они думали, что Питцель жив, Холмс подложил чужое тело, чтобы получить страховку, и что Питцель вернется к семье через несколько месяцев. Хау решил, что дело окончено, и, вернувшись в Сент-Луис, рассказал Мариону Хеджспету об этой схеме и о том, как хорошо она работает. Но когда Хеджспету не удалось получить свои пятьсот долларов, которые ему обещал выплатить Холмс, он рассказал начальнику тюрьмы о разговоре, который у них состоялся в бытность Холмса в тюрьме. Начальник тюрьмы сообщил об этом страховой компании, и сыскное агентство Пинкертона занялось расследованием. Это дело поручили детективу П. Гейеру из агентства Пинкертона в Филадельфии, и он выяснил, что тело, найденное на Кэллоухил-стрит, принадлежало действительно Питцелю и что Питцеля убили. Подозрение Гейера пало на Холмса, частично из-за его послужного списка, а частично из-за того, что он опознал тело и, как выяснилось, призжал к Питцелю несколько раз, когда тот жил под именем Б.Ф. Перри. По всем полицейским участкам в Соединенных Штатах разошелся приказ арестовать Холмса, и к техасским властям поступила просьба заново выдать ордер на арест Холмса за конокрадство, чтобы имелись законные основания для задержания преступника.

Но Холмс был неуловим. Получив страховку и отдав часть ее Джепту Хау, он вернулся в Сент-Луис, где нашел миссис Питцель больной и напуганной. Он убедил ее взять младшего и старшего ребенка и уехать к родителям в Галву, штат Иллинойс, пообещав присоединиться к ней в Детройте через две недели с Эллис, Нелли и Говардом. Холмс добавил, что ее муж будет тоже в Детройте. Сам же он приехал в Детройт за несколько дней до назначенного времени и оставил троих детей в пансионе. Затем он поехал в Ричмонд, Индиана, вернулся в Детройт с Джорджианой Йоук и поселил ее в другом пансионе. Когда приехала миссис Питцель, он поселил ее в третий пансион. Холмс перемещался по стране, чувствуя, что за ним следят детективы Пинкертона. «В эти путешествия, – писала чикагская «Джорнал», – Холмс возил с собой троих: миссис Питцель, мисс Йоук и детей, все они жили друг от друга на расстоянии четырех кварталов во всех городах и путешествовали вместе, и никто не догадывался о существовании попутчиков». Такое удивительное путешествие продолжалось два месяца, но 17 ноября 1894 года Холмс появился в Бостоне, где его арестовали и отправили в Филадельфию. Через неделю после ареста Холмса мисс Йоук была у родителей в Индиане, а миссис Питцель нашли в Берлингтоне, Вермонт, где Холмс оставил ее в доме ждать, пока приедет ее семья. Холмс прожил в доме несколько дней, но в припадке гнева убежал, когда она застала его копающим яму на заднем дворе. Полиция была уверена, что он рыл могилу, но по неизвестным причинам решил не убивать женщину. Миссис Питцель арестовали и доставили в Филадельфию, но вскоре выпустили, так и не выдвинув обвинения.

Холмс наотрез отказался отвечать, что случилось с тремя детьми Питцелей – Нелли, Говардом и Эллис. Детектив Гейер решил найти их и поставить точку в деле этого чудовища. В Чикаго он выяснил, что почта Холмса отправлялась каждый день в Гилмантон, Нью-Гемпшир; из Гилмантона в Детройт, из Детройта в Торонто, из Торонто в Цинциннати, из Цинциннати в Индианаполис и т. д. Больше восьми месяцев Гейер шел по следу Холмса через Средний Запад и Канаду, останавливаясь в каждом городе, исследуя каждый дом, в котором останавливался Холмс. В Детройте дом, в котором Холмс жил с детьми, был еще не занят, и в подвале была вырыта большая яма. В Торонто Гейер искал восемь дней, прежде чем нашел дом номер шестнадцать на Винсент-стрит, который снимал мужчина с двумя девочками. Холмс брал лопату у соседей якобы вырыть яму для хранения картофеля, Гейер взял ту же лопату и копал в том же месте. Не так глубоко пришлось прокопать, прежде чем он нашел в земле тела Нелли и Эллис Питцель. Наверху в спальне был большая вентиляционная шахта с резиновой трубкой, которая шла из газовой трубы. Было очевидно, что Холмс заставил девочек войти в эту шахту, возможно, когда они играли в прятки, и отравил их газом.

За те несколько дней, что они прожили в Торонто, девочки рассказали соседям, что у них есть маленький брат в Индианаполисе, с этими данными Гейер поехал в Индиану и тщательно изучил девятьсот домов. Наконец, в пригороде Ирвингтона он нашел дом, который снимал Холмс и в котором он прожил неделю. Расследованию Гейера помогло то, что в этом доме после монстра никто не жил, и печка, которую использовал Холмс, стояла в кухне нетронутой. В печи детектив обнаружил обуглившееся тело Говарда Питцеля. Холмс рассказал много разных версий, когда ему предъявили улики, добытые детективом Гейером: он настаивал на том, что Питцель совершил самоубийство, и заявил, что троих детей убил загадочный молодой человек, который уехал в Европу с Минни Уильямс. Но в своей знаменитой «исповеди», которую он написал, ожидая приговора, Холмс заявил, что ему было очень больно слышать, что Гейер нашел тела Эллис и Нелли Питцель в Торонто. «Я снова увидел, – писал он, – эти два маленьких личика, как они смотрели, когда я уходил, и этот невинный, испуганный детский поцелуй и слышал искренние слова прощания».

6.

Вердикт, вынесенный судом, признал Холмса виновным в убийстве Бена Питцеля. Судебный процесс, который начался 28 октября 1895 года, был одним из самых сенсационных процессов века, и пресса освещала его так, что даже газеты нашего времени не смогли бы сделать это лучше. У них был первоклассный материал для работы. Кроме загадок «замка», которые были описаны очень подробно в показаниях свидетелей, Холмс устроил несколько впечатляющих сцен в зале суда, потерял самообладание и разрыдался, когда Джорджиана Йоук появилась как свидетель обвинения; он отказался от адвокатов и попытался защищать себя сам. Но талант и изворотливость, которые он проявил, опрашивая свидетелей и оспаривая правильность закона, ни к чему не привели; процесс завершился через шесть дней, и суд вынес приговор о признании Холмса виновным в убийстве. После процесса присяжные заявили, что приняли решение за одну минуту и оставались в комнате для присяжных два с половиной часа только для соблюдения формальностей.

Дело Холмса было подано на апелляцию в Верховный суд Пенсильвании, который подтвердил вердикт, и 30 апреля 1896 года губернатор отказался вмешиваться в это дело. 7 мая 1896 года, за девять дней до своего тридцатишестилетия, Холмс был повешен в тюрьме Мояменсингода.

«Можно утверждать, – писала чикагская «Джорнал» в день приведения приговора в исполнение, – что у всех вырвется вздох облегчения, после того как Герман Маджет, или Генри X. Холмс, человек или чудовище, будет уничтожен, – это будет равносильно избавлению от чумы».

7.

В Чикаго никогда больше не появлялось убийцы такого размаха, как Холмс, но убийства, совершенные Германом Билликом, начавшим свою деятельность через десять лет после того, как повесили Холмса, вызвали к себе не меньший интерес, чем в свое время преступления чудовища из «замка». Биллик, симпатичный и крепкий цыган со сверлящими черными глазами, так же как и Холмс, пользовался успехом у женщин. За двадцать пять центов он предсказывал будущее и продавал амулеты и зелья. Он мог гипнотизировать людей и обладал мистическими способностями, которые унаследовал от матери. Эта образованная леди, по его словам, была ведьмой. Однако, убивая шесть человек, членов одной семьи: отца, мать и четырех дочерей в возрасте от двенадцати до двадцати двух лет, Биллик полагался не на чары и сверхъестественные силы, а на мышьяк.

Биллик, чье настоящее имя было Вадзисек, приехал в Чикаго осенью 1904 года из Кливленда, где его мать была предсказательницей на протяжении нескольких лет. Он поселился с семьей, состоящей из его жены, двух сыновей и дочери, в маленьком доме на западе Девятнадцатой улицы, на котором вывесил табличку «Великий Биллик. Предсказатель». По соседству с ним находился скромный дом Мартина Взрала, где тот жил с женой Розой и семью детьми. Взрал продавал молоко и был одним из преуспевающих граждан цыганского квартала; у него было на счете в банке больше двух тысяч долларов, свой дом, и его бизнес регулярно приносил чистой прибыли от семидесяти пяти до ста долларов в неделю.

Спустя какое-то время было установлено, что Биллик выбрал семью Взрал себе в жертвы еще до того, как поселился по соседству. Несколько дней после прибытия он не сделал ни одной попытки сблизиться с семьей, и таинственность, которой он окружил себя, была главной темой для разговора в окрестных кварталах. Но однажды он пришел к Взралам за молоком, и, когда Взрал наполнил банку и стал отдавать ее Биллику, тот уставился на него, пробормотал что-то неразборчиво и сказал: «У тебя есть враг. Я вижу его. Он пытается уничтожить тебя».

Биллик оставил продавца молока в беспокойстве на несколько дней, а затем опять пришел к Взралам и сказал Мартину Взралу, что его враг – другой молочник, живущий через улицу. Предсказатель предложил использовать свой сверхъестественный дар в интересах Взрала и в полночь, пока девять Взралов сидели в страхе, Биллик варил дурно пахнущее зелье на кухонной плите, а затем с церемониями бросил эту смесь на крыльцо врага. «Теперь, – сказал Биллик, – ты будешь процветать. Он не сможет навредить тебе». И так как Взрал был очень трудолюбивым, он действительно процветал, его бизнес продолжал расти. Биллик и его способности получили признание; его считали спасителем семьи Взрал. Он отказался взять плату за свои услуги, но согласился взять в долг двадцать долларов.

Взралы были добропорядочными католиками, но при этом очень суеверными, и у них не было причин сомневаться в способностях Биллика; более того, они сами видели, как с помощью колдовства он предотвратил большую опасность. Завороженные, они слушали его рассказы о сверхъестественных чудесах, которые он творил, и о его матери – ведьме. Через несколько недель Биллик полностью подчинил себе всю семью; казалось, Взралы существовали только для того, чтобы угождать предсказателю. Он проводил столько же времени в доме Взралов, сколько в своем собственном, и спал с миссис Взрал и ее дочерьми практически на глазах у их отца и мужа. Миссис Взрал была так увлечена Билликом, что иногда она не покидала дома целыми днями, боясь, что он может прийти в ее отсутствие.

Каждый раз, приходя к Взралам, он занимал у них деньги; к началу 1905 года он полностью опустошил банковский счет Мартина Взрала и забирал уже большую часть денег от продажи молока.

Чтобы получать больше денег, три дочери Взрала нанялись на работу прислугой, и отдавали все заработанные деньги жадному шарлатану. Он купил новую одежду, приобрел хорошую лошадь с коляской и совершил путешествия в Нью-Йорк, Саратогу и Калифорнию, за все это заплатил Взрал. По его совету миссис Взрал застраховала жизни своего мужа и четырех дочерей на суммы от ста пяти до двух тысяч долларов. Единственными незастрахованными остались старшая дочь Эмма, сын Джерри и младенец. И только они в результате спаслись.

В начале марта 1905 года у Мартина Взрала начала спадать пелена с глаз; он жаловался на нехватку денег и сожалел о состоянии бизнеса и однажды даже отказался в очередной раз одолжить Биллику денег. Чтобы исправить такое отношение к себе, тот дал миссис Взрал белый порошок, который якобы будет оберегать, и сказал ей класть порошок в еду мужа. Через несколько дней Взрал пожаловался на боли в желудке, как большинство людей, которых малыми дозами травили мышьяком. Биллик сказал, что это просто расстройство желудка, и принялся лечить Взрала белым порошком и жидкостью, которую вливал в рот больного из бутылки виски. Взрал умер 27 марта 1905 года. Миссис Взрал получила страховку в две тысячи долларов и отдала все деньги Биллику, кроме ста долларов, которые тот позволил ей потратить на похороны.

Через несколько недель после смерти Мартина Взрала Эмма и Мэри Взрал пошли к Биллику на Риверсайд, где тот предсказывал судьбу, сидя в шатре. Он показал Эмме аккуратно помеченную карту и сказал: «Это карта смерти. Мэри скоро умрет». Он был прав. Мэри умерла от «расстройства желудка» 22 июля 1905 года. Ее жизнь была застрахована на восемьсот долларов, из которых Биллик взял семьсот. Вскоре после смерти Мэри Взрал ее брат Джерри принялся протестовать против постоянного присутствия Биллика, и мать пообещала ему уладить это, чтобы мальчик больше не видел предсказателя. Через пару дней Джерри Взрал заболел, его сестра Эмма настояла на том, чтобы позвали врача, и мальчик выздоровел. Полиция позже решила, что Биллик не намеревался убивать мальчика, но дал ему небольшую дозу мышьяка, чтобы напугать.

Следующей была восемнадцатилетняя Тилли, чья жизнь была застрахована на шестьсот двадцать долларов. Она умерла 22 декабря 1905 года от «расстройства желудка». Несколько месяцев после этого Биллик отдыхал от своей «работы» до августа 1906 года, когда четырнадцатилетняя Роза, чья жизнь была застрахована на триста долларов, умерла от того же недуга. Спустя три месяца умерла Элла. Ей было двенадцать лет, и она была застрахована на сто пять долларов. За обычными вычетами на похороны Биллик получал от миссис Взрал все деньги. Получив все страховки и не имея ничего от молочного бизнеса, который забрали кредиторы, Биллик убедил миссис Взрал продать дом. Она получила две тысячи девятьсот долларов, Биллик забрал деньги и совершил путешествия в Баффало и на Ниагарские водопады. Он сказал миссис Взрал, что ему надо посетить Кливленд и встретиться со своей матерью, чтобы перенять ее искусство. Когда Биллик вернулся в Чикаго, он нашел остатки семьи Взрал без денег и почти без еды, в ожидании того, что их выгонят из дома, который им уже не принадлежал. В ночь своего прибытия Биллик пошел навестить миссис Взрал. Он покинул ее в четыре утра, и через час она умерла от отравления.

8.

В течение двух лет, пока Биллик грабил семью Взрал, соседи видели, что у Взралов не просто наступила черная полоса, но никто не подозревал преднамеренных убийств, пока одна хозяйка не услышала, как ее служанка сказала другой девушке, что «нужно кому-нибудь изучить причины смертей в семье Взрал». Хозяйка расспросила девушку и выяснила, что та знала Мэри Взрал и что Мэри говорила, что боится Биллика, но не может противостоять ему. Той же ночью женщина пересказала этот разговор мужу, на мужа это произвело такое впечатление, что он рассказал все полицейскому. Полицейский включил это в свой ежедневный рапорт, который дошел до инспектора Джорджа М. Шиппи из полицейского участка в Гайд-парке, который поручил своим подчиненным расследовать это дело.

Через несколько дней расследования тело Мэри Взрал было эксгумировано, и эксперты, которые исследовали ее останки, нашли у нее в желудке пять крупинок мышьяка. Биллика немедленно арестовали, в начале лета 1907 года он предстал перед судом, и его признали виновным в убийстве. В июле того же года ему вынесли смертный приговор, но губернатор отложил приведение приговора в исполнение, и апелляции в различные суды, включая Верховный суд Соединенных Штатов, затянули исполнение приговора почти на два года. В тюрьме округа Кук, говорят, он был, как никто другой, популярен у охранников и заключенных.

9.

Во всей истории Биллика особое удивление вызывает борьба, развернувшаяся за спасение жизни шарлатана. Эту кампанию возглавили католический священник, преподобный П.Дж. О'Кэллэген из «Павлианских отцов» и монашка сестра Роза из ордена Святых Сердец. Они развернули сбор пожертвований и в итоге собрали нужную сумму денег на судебные издержки Биллика. Кульминация сражения наступила в июне 1908 года перед апелляцией в Верховный суд. 7 июня отец О'Кэллэген провел богослужение в честь Биллика в окружной тюрьме, на котором можно было наблюдать странную сцену: четыреста заключенных, стоя на коленях, молили Бога спасти шарлатана от виселицы. Еще одно богослужение прошло в тюрьме через два дня, на которой молитвы возносили отец О'Кэллэген, Джерри Взрал, жена Биллика и их десятилетняя дочь, а многие заключенные рыдали и стонали. Сокамерник Биллика, известный грабитель по имени Милуоски, цеплялся за Биллика, целовал его постоянно и рыдал во время продолжительных молитв. После службы заключенные дарили цветы отцу О'Кэллэгену, тюремному надзирателю и сестре Розе.

10 июня петиция, которую подписали двадцать тысяч человек, поступила в Государственную комиссию по помилованиям; в этот день в Вест-Сайде было проведено пять массовых митингов в честь Биллика, на которых женщины плакали и выли, не желая, чтобы Биллика повесили. На всех митингах главным оратором был отец О'Кэллэген. Также выступал Джерри Взрал, заявив со слезами на глазах, что он лжесвидетельствовал на суде против Биллика. Комментируя митинги, инспектор Шиппи, чье отношение было, пожалуй, наименее окрашенным эмоционально, сказал: «Биллик – хладнокровный убийца наихудшего сорта, и он просто обманывает тех, кто выступает в его защиту».

Однако же в итоге Биллика не повесили. В январе 1909 года по рекомендации Комиссии по помилованиям губернатор Чарльз С. Денин заменил смертный приговор на пожизненное заключение. 1 февраля его перевели в государственную исправительную колонию в Джолье. Впоследствии губернатор Эдвард Ф. Дюн помиловал убийцу, и 4 января 1917 года тот вышел на свободу.

Глава 7. «ГОРОДОМ ПРАВИТ УЖАС».

1.

В промежутке между 1890-м и 1910 годами территория Чикаго увеличилась почти до двухсот квадратных миль, а численность населения достигла 2 185 283 человек, прирост за двадцать лет составил больше миллиона. Чикаго обогнал Филадельфию, став вторым после Нью-Йорка как по численности населения, так и по финансовому обороту; ежедневно там проводилось банковских взаиморасчетов на сорок миллионов долларов, а налогооблагаемой собственности там было на два миллиарда пять миллионов долларов. «Чикаго, – писалось в одной из журнальных статей в 1910 году, – выделялся масштабами своих финансовых учреждений, великолепными парками и общественными спортивными площадками, университетами, эффективной общественной системой школьного образования; что же касается других учреждений образовательного и художественного характера, повышающих культурный уровень, то с их помощью Чикаго получил просвещенное, культурное и прогрессивное население».

Но Чикаго выделялся также и другим: масштабами преступлений и социальными проблемами, политической коррупцией, беспомощностью полицейского управления; несовершенством законодательства о строительстве, что привело к ужасным последствиям 30 декабря 1903 года, когда шестьсот два человека погибли в огне при пожаре в «Ирокезском театре»; и многоязычным населением. Нерегистрируемым и практически неуправляемым стал наплыв иммигрантов, который из маленькой струйки в 1890-м перерос в бурный поток в первые десять лет XX века. Бандиты и законопослушные граждане из Европы тысячами хлынули в Чикаго, принося с собой свои традиции и ненависть, свою вражду и кровную месть, свои особенные способы отмщения и ответных действий, расселяясь этническими группами и сопротивляясь даже слабым попыткам американизировать их. К 1890 году из всех американских городов в Чикаго проживало самое большое количество поляков, шведов, норвежцев, датчан, цыган, хорватов, словаков, литовцев и греков; по количеству проживающих в городе цыган Чикаго считался вторым во всем мире, по количеству шведов и норвежцев – третьим, по количеству поляков – четвертым и пятым – по количеству немцев.

2.

Как и в предыдущие периоды роста населения города, криминальный мир опережал по темпам развития муниципальные структуры. Нельзя было не заметить, что город поделили между собой всемогущие игорные синдикаты, что процветает порочное содружество борделей и политиков, что идет возрастание влияния хозяев салунов, широко распространяется коррупция в полицейском управлении, что в итальянском и сицилийском кварталах появились вымогатели и убийцы из «Черной руки» и что наблюдается рост числа детских и молодежных банд, предшественников противозаконных организаций эпохи сухого закона. Преступность достигла невероятных размеров; в полицию поступали буквально тысячи сообщений о нападениях и ограблениях и сотни сообщений об убийствах. Шесть месяцев в 1906 году был период, когда ограбления со взломом совершались каждые три часа, простое ограбление каждые шесть часов и по убийству каждый день.

Газеты начали привлекать внимание чикагских «прогрессивных и просвещенных граждан» к сложившейся ситуации в начале лета 1903 года. Осенью того же года несколько гражданских организаций провозгласили, что будут бороться против господства криминального мира, и в декабре массовый митинг граждан учредил, как когда-то, комиссию двадцати пяти, целью которой было «искоренить преступность в Чикаго». Гражданская ассоциация выдвинула сто пятьдесят обвинений против Машмаута Джонсона и прочих за азартные игры, но никто так и не оказался в тюрьме. Карикатурист Клэр Бригс тщательно вырисовывал «доспехи», которые следовало надевать, если по необходимости люди покидали укрытие своих домов ночью, а мэр Картер Харрисон-младший всерьез предложил, чтобы этим отважным людям «разрешили носить пистолеты под одеждой». Мэр пообещал провести чистку, и «Америкэн» с сарказмом посоветовала ему начать ее с того, чтобы поменьше использовать право на помилование, которым наделили его по уставу города; газета выявила, что за шесть недель с 1 октября по 15 ноября 1903 года мэр помиловал сто десять человек, которые отбывали срок в Брайдуэлл за грабеж и другие преступления. «Воры и преступники, – писала «Америкэн», – хлынули на улицы вновь промышлять своими револьверами и дубинками, еще не начав даже отбывать срок». Были опубликованы данные, из которых следовало, что у многих освобожденных был «длинный послужной список» и что в большинстве случаев члены городского управления ходатайствовали о помиловании.

7 декабря 1903 года Государственная комиссия по помилованиям внесла очередную лепту в пополнение преступного мира, освободив Джимми Денлэпа, который на протяжении почти что сорока лет был одним из самых известных взломщиков и грабителей банков. В 1900 году он был приговорен к сроку в двадцать лет и препровожден в Джолье. Почти в то же время, как писали газеты, возвращается в Чикаго Майк Берк, чикагский вор, укравший в общей сложности полмиллиона долларов за время своей долгой и блестящей карьеры вора-карманника и мошенника. «Америкэн» предложила отпраздновать возвращение этих выдающихся граждан и официально предоставить им полную свободу действий на том основании, что они бы и так ее получили. На празднике предлагались следующие развлечения:

«Банкет за счет Государственной комиссии по помилованиям. Ленч в клубе мошенников за счет Уильяма Пинкертона. Прием на открытом воздухе за счет Объединенной ассоциации выдающихся граждан. После приема пышное шествие, включающее в себя: Оркестр грабителей банков; Государственная комиссия по помилованиям и Джеймс Денлэп на помосте, как символ прогресса; Оркестр бандитов с флейтами и барабанами; Майк Берк в карете, увешанной часами, деньгами, кольцами, бриллиантами и кошельками, которые он украл; Духовой оркестр мошенников; Местное 326-е отделение ограбленных граждан; Известные грабители и мошенники в омнибусах; Убийцы – верхом; Авторы дешевых романов – пешком».

В конце осени 1903 года Комитет членов государственного управления на какое-то время прекратил брать взятки и назначил комиссию, чтобы проверить заявления о взяточничестве в полицейском управлении и выяснить причину широко расходящихся слухов о смычке правоохранительных органов с владельцами салунов и преступным миром.

Комиссия заседала несколько недель и выслушала миллионы показаний свидетелей. В результате было отозвано несколько лицензий на содержание салунов и наказано несколько полицейских. Но в целом полиция была реабилитирована, и крупные чиновники хвастались, что скоро они выдворят из Чикаго всех известных преступников; в газетных статьях они заявляли, что чикагская полиция – самая лучшая в Соединенных Штатах. Однако 19 марта 1904 года газеты опубликовали доклад капитана Александра Пайпера, бывшего офицера армии Соединенных Штатов, а позже – представителя комиссара полиции Нью-Йорка, который прибыл в Чикаго с группой детективов из Нью-Йорка и провел тщательное внутреннее расследование по приказу городского клуба. Доклад капитана Пайпера гласил, что в Чикаго есть много честных, умных и способных полицейских, но в целом работа полиции неэффективна и неудовлетворительна, десять процентов личного состава или слишком стары, или слишком толсты для активной службы, а еще с сотню непригодны по причине порочности и плохих привычек. Более того, многие полицейские сами боятся воров, у других не хватает ума, чтобы справиться с мошенниками, многие увиливают от своих обязанностей, по причине отсутствия достаточной физической подготовки, бездельничают, пьют в салунах во время дежурств и водят дружбу с хозяевами салунов. В расследованиях капитана Пайпера приводятся наблюдения, что он обнаружил только одного полицейского, чья форма была аккуратной, и из всех пьющих полицейских только один заплатил за свою выпивку. В своем докладе Пайпер заявил, что полиции требуется тысяча мужчин в возрасте от двадцати одного до двадцати пяти лет немедленно и еще тысяча – в течение двух лет.

3.

В последние два месяца 1905 года и в первые два 1906 года преступность достигла своего пика; простые граждане, в особенности женщины, никогда не были в большей опасности, чем в этот период, каждому грозило быть ограбленным или убитым. Особенно эта ситуация была острой на севере города, где по непонятным причинам количество полицейских сократили наполовину менее чем за десять лет, хотя район продолжал интенсивно расти. Не опасаясь, что их действия могут пресечь, банды хулиганов и головорезов бродили по улицам от заката до рассвета. Они грабили любого пешехода, который им попадался, и все эти преступления отличались жестокостью; иногда разбойники раздевали своих жертв, привязывали их к фонарным столбам и резали тело ножами и бритвами. Они вламывались в магазины и дома, устраивали оргии и пьянки на лужайках и даже на крыльце домов и преследовали любую женщину, которая им попадалась. Если им удавалось поймать ее, они тащили ее в переулок и насиловали. Если она сопротивлялась, ее избивали, иногда даже до смерти.

За двадцать четыре часа, которые истекли в десять часов вечера 6 января 1906 года, список преступлений в Чикаго включал четыре убийства, семь самоубийств и десять смертей вследствие взрыва бомб и других насильственных действий. С 26 июля 1905 года по 13 января 1906 года было совершено пятьдесят четыре убийства. Двадцать жертв были женщинами, которых грабили до или после смерти. Последним в этой серии было жестокое убийство миссис Фрэнк С. Холлистер, жены хозяина типографии, уважаемой женщины с севера города, которая вышла из дома днем 12 января, чтобы петь на похоронах. Ее нашли на следующий день в куче мусора на Белден-авеню. Ее изнасиловали и задушили медной проволокой; тело ее было избито до состояния мешка с внутренностями.

Убийство миссис Холлистер ввергло весь север города в панику, какой жители не испытывали со времен пожара. Многие семьи бросили свои дома и укрылись в отелях в центре города; сотни других договорились покинуть город вместе. Женщины боялись выйти из дома даже днем; после того как наступал вечер, они прятались за закрытыми на замок дверьми и забаррикадированными окнами. Во многих домах горел свет всю ночь, и мужчины не спали до рассвета. Каждый чужак, который звонил в дверь или проходил мимо по переулку, подпадал под подозрение, и компании по коммунальным услугам перестали посылать своих инспекторов и сотрудников для снятия показаний счетчиков, так как были случаи, когда напуганные хозяева пристреливали их. Чикагская «Трибюн» объявила, что «городом правит ужас, ни один город в мирное время не занимал такое высокое место по количеству совершаемых преступлений, как Чикаго». Доклад большого жюри округа Кук гласил, что «наше общее мнение таково, что подобное беззаконие не может больше продолжаться с молчаливого согласия чиновников». Миссис В.С.Л. Кьох, член комитета по образованию, написала в «Трибюн»: «Преследовать женщину и бить ее по голове куском газовой трубы, кажется, стало любимым развлечением мужчин Чикаго. Мужчина лежит в засаде, ожидая свою добычу, как охотник в Восточной Индии ожидает приближения тигрицы. Признаком высокого класса считается схватить добычу поближе к дому, словно это показывает такое же мастерство, какое проявляет охотник, подстерегая тигрицу возле ее жилища».

Во всем городе священники молились, чтобы Бог защитил чикагских женщин и детей, и их собрание приняло резолюцию, настаивающую на том, чтобы полиция покончила с активной деятельностью криминального мира. Были назначены комиссии, чтобы доводить резолюции до чиновников. Массовые митинги проводились как на севере, так и на западе; на одном из таких митингов выступающий заявил, что «ситуация достигла точки, когда никто не чувствует себя в безопасности, особенно наши жены и дети». В Гарфилд-парке на западе на собрании ста пятидесяти представителей пятидесяти церквей и шести гражданских организаций была образована лига «Закон и порядок»; учреждались комиссии, которые должны были изучить всю ситуацию. Полицейская комиссия городского управления проголосовала за то, чтобы добавить пятьсот человек в штат полицейских, но ничего не делала, чтобы очистить их ряды от некомпетентных сотрудников. Лига «За ужесточение законов» организовала массовый митинг граждан, и в своей сенсационной речи священник В.Х. Бернс заявил: «Чикаго стал еще хуже, чем был в 1879 году. В те дни я видел, как двух человек повесили на фонарных столбах, и это послужило многим хорошим примером». Другой митинг, который прошел в отеле «Аудиториум», учредил комиссию, чтобы обсудить насущный вопрос с мэром Эдвардом Ф. Дюном и начальником полиции Джоном М. Коллинзом. «Клуб северного побережья» тоже учредил подобную комиссию. Город был практически наводнен комиссиями, которые принимали резолюции и издавали постановления.

В двух районах северной части города рост полицейской активности привел к выдворению самых отъявленных бандитов и некоторому обузданию волны преступности. Так, в Шеридан-парке и в Буена-парке массовые митинги способствовали назначению «комитетов бдительности», которые начали работать, не поднимая вокруг себя много шума. В обоих районах были организованы патрули, улицы патрулировались днем и ночью частными детективами, одетыми в форму и хорошо вооруженными. Женщин, которым было необходимо выйти из дома, просили сообщать в штаб патрульной службы, чтобы им предоставили вооруженную охрану. В результате в Шеридан-парке и в Буена-парке не напали ни на одну женщину, не ограбили ни одного пешехода. Человек с оружием внушал преступникам уважение.

4.

Самые отъявленные преступники и головорезы, терроризировавшие Чикаго в XX веке, происходили из двух районов – 38-го полицейского участка на севере и 22-го на западе. 38-й был ограничен на юге Дивижн-стрит, на севере и востоке – рекой Чикаго. В нем насчитывалось тридцать две тысячи жителей и четыреста салунов, почти по одному на каждые восемьдесят человек, и, наверное, еще половина от этого числа мест, где спиртным торговали незаконно. Самые ужасные из этих притонов находились в районе, получившем название «Маленький Ад», – это была сеть борделей, низкопробных гостиниц и винных лавок между Ласалль-стрит и рекой. Одно из заведений Маленького Ада обслуживало только дегенератов мужского пола. Другое населяли сплошь одни наркоманы, здесь открыто продавали кокаин, морфий. Там можно было взять напрокат в любое время ножи и пистолеты, можно было найти человека, который готов совершить любое преступление за несколько центов. За пятьдесят один день 1906 года полиция 38-го участка арестовала девятьсот человек, больше ста из них были замешаны в таких преступлениях, как убийство, изнасилование, грабеж и другое. Можно было бы арестовать и больше, если бы местность постоянно патрулировали.

Но 38-й округ, несмотря на многочисленность преступников в Маленьком Аду, был раем по сравнению с двадцать вторым, который иногда называли районом Максвелл-стрит, но куда чаще – Кровавой Максвелл. Около двух миль в длину и одной мили в ширину, Кровавая Максвелл была ограничена на севере – Харрисон-стрит, на западе – Вуд-стрит, на юге – Шестнадцатой улицей и на востоке – южным рукавом реки Чикаго. В него входили «темные речные районы»: негритянский, итальянский и цыганский кварталы, равно как и большие поселения русских, литовцев, греков, поляков, ирландцев и немцев численностью более двухсот тысяч человек и с самым большим количеством салунов. Полицейский участок был расположен на Максвелл-стрит на расстоянии трех кварталов на запад от Холстед-стрит, и «на его территории, – писала чикагская «Трибюн», – есть такие углы, салуны и дома, которые видели становление, деятельность и часто – смерть самых отъявленных преступников, которые когда-либо существовали». В двух кварталах от участка был угол Сангамон-стрит и Четырнадцатой улицы, известный на протяжении более чем двадцати пяти лет как Угол Мертвеца. Здесь было убито полицейских и преступников больше, чем в любом другом месте Чикаго.

В южной части Кровавой Максвелл, на Джонсон-стрит, располагалась школа Уолш, которая стала сценой самой известной борьбы, когда-либо описанной в летописях истории Америки, – войны между враждующими бандами школьников, которая началась в 1881 году и продолжалась почти тридцать лет, в течение которых несколько человек были убиты, застрелены или сильно покалечены обломками кирпичей и дубинками. Банды называли себя «ирландцы» и «цыгане», члены этих банд разделялись не по национальности, а по месту проживания: мальчишки, которые жили на востоке от Джонсон-стрит, были «ирландцами», а те, которые жили на западе от нее, были «цыганами». Несколько лет мальчики носили ножи и пистолеты в школу, и бывали случаи, когда они резали друг друга или стреляли друг в друга прямо в классах и сражались не на жизнь, а на смерть на улицах и на игровых площадках. Последняя перестрелка произошла в декабре 1905 года, когда двадцать пять «ирландцев» под предводительством известных по кличке Близнецы Майка и Джорджа Макгинисов, которые были еще и главарями небольших банд, выступили против такой же банды «цыган» под руководством Джо Фишера. До приезда полиции было сделано сорок или пятьдесят выстрелов, но никого не ранили. Возраст молодых бандитов колебался от десяти до пятнадцати лет, и многие были настолько малы, что держали пистолет двумя руками при стрельбе. Несколько лет после перестрелки 1905 года каждого мальчика, который ходил в школу Уолш, обыскивали, перед тем как разрешить им войти в здание.

11 февраля 1906 года чикагская «Трибюн» описала Кровавую Максвелл как «самый ужасный округ во всем мире». Там также говорилось:

«Более того. Это самый многонациональный район во всем мире. Такого многообразия людей разных национальностей и образов жизни не найти ни в одном другом районе. Он разделен на дюжины секций, где проживают не только европейцы, но и выходцы из Азии. <...> Это центр преступности всей страны. Самые отъявленные убийцы, разбойники и воры рождались здесь и вырастали в таких количествах, что превысили по численности любой другой район на поверхности земли. Упиваясь свободой, которую они получили из-за недостаточного контроля полиции, воодушевленные криминальными традициями, которые появились в районе до них, они жили больше как животные, а не люди, сотни и тысячи мальчиков и мужчин день за днем и год за годом вели преступный образ жизни.

Множество убийств, сотни перестрелок и вооруженных стычек, тысячи изнасилований, грабежей – таков ежегодный криминальный список этого злачного места, которое находилось в миле от сердца Чикаго. Убийцы, грабители, разбойники, карманники и другие преступники воспитывались здесь в ужасных условиях. Из Максвелл вышли многие самые ужасные преступники, если не сказать самые ужасные, которых Чикаго когда-либо видел. Из Максвелл вышли самые ловкие грабители, взломщики, воры любой масти; из Максвелл вышли самые жестокие банды. В общем, можно сказать, что ни в одном округе не было такого количества профессиональных преступников, сколько их насчитывалось здесь».

Территория, которая позже стала известна как Кровавая Максвелл, была «криминогенным районом», кишевшим бандитами, головорезами, ворами и другими преступники уже в середине 50-х годов XIX века. Этот район был главной колыбелью чикагской преступности почти три четверти века, хотя был короткий период в 80-х годах, когда полиция под руководством капитана Саймона О'Доннела, работавшего в полицейском участке на Двенадцатой улице, привела район, как писал Джон Дж. Флинн в своей летописи о чикагской полиции, «в состояние, близкое к приличному», заставив преступный мир покориться дубинкам. Но капитана О'Доннела вскоре перевели в другое место, и Кровавая Максвелл сразу же вернулась в прежнее состояние. Шесть лет после пожара 1871 года основное население района составляли ирландцы, и бандиты унаследовали все воинственные черты этой нации; жизнь в Кровавой Максвелл была сплошной непрерывной битвой. Характерной чертой местных жителей было самостоятельное решение всех проблем; ирландские бандиты старой закалки не прибегали к помощи, за исключением тех случаев, когда их атаковала полиция или другая банда, намного превосходящая по численности. Они начали собираться в банды, чтобы суметь противостоять угрозе переполнения района в 70-х и 80-х годах XIX века немцами и евреями; бандиты немецкой и еврейской национальности в ответ объединялись для самообороны, так же как это делали другие. За несколько лет расовые и национальные черты переплелись, но иногда корни вносили небольшие различия. Существовали банды, в которых были люди из дюжины стран. Но до конца 90-х годов XIX века превосходство оставалось за ирландцами.

Самой опасной из всех банд Кровавой Максвелл в последние пятнадцать лет XIX века была банда с Джонсон-стрит, лидером которой был Бафф Хиггинс, его помощниками были Кровавый Гери и Джонни Мортелл; банда с Генри-стрит, которая однажды, под руководством ужасного Криса Мерри, впоследствии повешенного за то, что запинал свою жену, которая была инвалидом, до смерти, однажды устроила двухчасовую перестрелку с отрядом полицейских; группировка Мортелла – Макгроу во главе с Биллом Мортеллом, который получил долгий тюремный срок, и Джеком Макгроу, который завязал и стал вести мирную жизнь преуспевающего каменщика; и банда Макгенов, которой руководили Джимми Макген, у которого была только одна нога, что не мешало ему быть крайне проворным, и его пять сыновей. Макген и его бандитское потомство были удачливыми ворами на протяжении многих лет. В 1903 году, когда семейка попала под обозрение чикагской «Джорнал», один из сыновей был в исправительной колонии, другой в исправительном доме, третий в тюрьме округа Кук, четвертый тоже где-то сидел, а пятого отец убил в пьяной драке.

Не менее важной, хотя и в другой области, была необычная банда воров, широко известная как банда Вейсс, или банда Байт, которая появилась в 1866 году, когда шесть сыновей и две дочери вдовы Маргарет Вейсс с Максвелл-стрит, переженившись, породнились с семьей Ренич, состоящей из десяти дочерей и двух сыновей. Дети от этих браков вновь переженились друг с другом, и к концу 90-х годов XIX века все родственники образовали клан более ста человек, каждый из которых, по данным полиции, был преступником и приблизительно двадцать из которых попали в тюрьму. Много лет главным штабом банды был отдельный дом на Купер-стрит в Лэйк-Вью, из которого полиция многократно вывозила краденые вещи. Номинально лидерами группировки в 90-х годах были Джордж и Мэри Миллер, но мозгами этой банды была сестра миссис Ренич, Ева Гуслер, больше известная как Ева Корова, которая была самой профессиональной карманницей и магазинной воровкой, которая когда-либо жила в Чикаго. Ева Корова планировала и разрабатывала все криминальные дела, в которых участвовала банда, а также обучала воровать детей, едва они начинали ходить. Один из необычных способов использования детей в магазинных кражах открыли в 1903 году, когда полиция арестовала Мэри Бостон и ее пятилетнюю племянницу в магазине. На миссис Бостон было очень широкое длинное платье с большими карманами, пришитыми изнутри, и она медленно двигалась по магазину, а маленькая девочка передвигалась вместе с ней под юбкой. Когда женщина видела вещь, которую она хотела украсть, она незаметно скидывала ее с прилавка, а ребенок поднимал ее и клал в один из карманов.

Криминалисты, которые допрашивали Криса Мерри, когда тот оказался за решеткой, описали его как «самый отборный цветок на поле преступности». Но «это, – писала чикагская «Трибюн», – был сарказм. Мерри был одним из самых ужасных преступников, когда-либо проживавших в Чикаго». Список преступлений, совершенных Мерри, был превзойден многими, но сомнительно, чтобы в Кровавой Максвелл или любом другом районе города жил более свирепый и мощный боец. У него были все данные – и темперамент и телосложение, – для этого популярного занятия; немногие обладали достаточным мужеством, чтобы выдержать натиск такого здоровяка с длинными руками, огромными кулаками и большим круглым лицом с маленьким носом и поросячьими глазками. Обычно Мерри был мрачен и угрюм, его посещали страшные припадки гнева по малейшему поводу, а то и безо всякого повода. В таких случаях, – как писала «Трибюн», – он становился сорвавшимся с привязи демоном и вел себя скорее как безумный зверь, чем как человек». Он рычал и ворчал, он дрался зубами, кулаками, ногами и любым оружием, которое только попадалось под руку, и всегда уродовал каждого, кто осмеливался встать у него на пути. Полиция, как правило, его не трогала, но, когда его уже никак нельзя было не арестовать, на это задание высылали отряд из шести – восьми человек.

Официально Мерри был розничным торговцем, но фургон, который он водил по Кровавой Максвелл, был не более чем контейнером для складирования краденого и средством для бегства. Банда Генри-стрит, воодушевленная своими успехами и страхом, который она вызвала в окрестностях, стала самой удачливой преступной группировкой района; Мерри и его люди часто проходили по улицам Максвелл и Холстед средь бела дня, открыто хватая все, что им понравится, из магазинов и с выносных прилавков, и бросали добычу в фургон торговца. Больше всего почему-то банду привлекал «шелк» – под этим словом подразумевалось все, что можно было найти в портновской лавке, – пуговицы, нитки, лоскуты, отделочные материалы, даже швейные машины и утюги. Мерри также приписывают внедрение, по крайней мере на Максвелл-стрит, способа грабить, известного под названием «с ноги», каким позже с таким успехом пользовался Джон Диллинджер и многие другие известные преступники. Фургон Мерри с полдюжиной гангстеров подъезжал к предварительно выбранному магазину, один человек оставался в фургоне с вожжами в руках, двое – на тротуаре с револьверами, отпугивая прохожих и высматривая полицию, а Мерри выбивал ногой дверь магазина, откуда вслед за этим быстро вытаскивалось все, что попадалось под руку. После этого грабители скрывались от преследования в фургоне, точно так же, как позже это делал Диллинджер в автомобиле.

Типичным порождением Кровавой Максвелл был Бафф Хиггинс. Ни единого дня в своей жизни он не работал, а жил только на средства, которые добывались кражами и грабежами, а все свободное от этих занятий время проводил в салунах и борделях. Он жил чуть раньше, чем Мерри, и никогда не имел такой репутации бойца, как Крис-троглодит, но полиция в свое время считала его самым опасным преступником района. Среди старожилов Максвелл-стрит до сих пор бытуют легенды о его деяниях, но несколько хорошо знавших его человек в 1906 году заявили журналисту из «Трибюн», что «в душе он был сущим трусом и преуспел на поприще негодяя только благодаря своей готовности применить револьвер, когда дела шли плохо». Он всегда носил с собой два ствола и стрелял превосходно.

Хиггинс родился в Ирландии в 1871 году; в Соединенные Штаты его привезли родители, когда ему было два года. В 1874 году семья его переехала в Чикаго и поселилась на Джонсон-стрит, в районе Максвелл. Бафф несколько лет ходил в школу Уолш и в начале 80-х годов XIX века стал одним из вожаков «ирландцев» и водил этих малолетних головорезов в походы против «цыган». В возрасте тринадцати лет он бросил школу и сколотил банду мальчишек, которые били стекла, грабили лотки с фруктами, забрасывали камнями уличных торговцев и доставали коммерсантов. К пятнадцати годам Бафф Хиггинс был уже законченным вором и завсегдатаем салунов и борделей, а к восемнадцати стал признанным вожаком банды Джонсон-стрит. Королем гангстеров Джонсон-стрит пробыл около пяти лет, совершив бесчисленное количество ограблений, убив, как минимум, двоих и ранив еще с полдюжины человек, в том числе двух или трех полицейских. Его часто арестовывали, но торговцы и прочие его жертвы отказывались свидетельствовать против него из страха мести со стороны его товарищей по банде. Так что серьезных проблем у него не возникало вплоть до утра 3 сентября 1893 года, когда он вломился в дом Питера Маккуи на Джонсон-стрит, 153. С ним были Кровавый Гери и Джонни Мортелл, «выдающаяся личность», приговоренная в 1880 году к пожизненному заключению за убийство полицейского, но помилованная два года спустя Государственной комиссией по помилованиям.

Обшарив весь остальной дом и плотно набив мешок, эта троица вошла в спальню Маккуи. И в тот момент, когда Хиггинс запихивал в мешок пару брюк, Маккуи вдруг проснулся и резко выскочил из постели. Хиггинс не раздумывая выстрелил в него, после ожесточенной схватки с отрядом полиции грабители были арестованы. Гери и Мортелл попали за решетку, а Хиггинса признали виновным в убийстве первой степени. 23 марта, в возрасте двадцати двух лет, он был повешен в тюрьме округа Кук.

Повешение Баффа Хиггинса.

Со смертью своих вожаков банды Джонсон-стрит, Генри-стрит и Мортелла – Макгроу пропали со сцены как организованные преступные группировки, но десятки других группировок продолжали поддерживать славу Максвелл как бандитского района, как будто он вновь находился под пятой Криса Мерри и Баффа Хиггинса. Самыми главными из этих шаек были банда Дейли, штаб которой находился на Максвелл-стрит и которая распалась только в 1905 году, когда полиция арестовала Тома и Джека Дейли и отправила их в Джолье за разбой; «банда сорока двух» с Тейлор-стрит, изначально – группа мальчишек-друзей, из которой выросла знаменитая банда карманников, автомобильных воров и грабителей, проникающих через разбитые окна; и «Долинная банда» с Пятнадцатой улицы, организованная в середине 90-х годов XIX века чуть южнее гетто и просуществовавшая около сорока лет.

Самыми значительными из вожаков «Долинной банды» были Большой Гейни Миллер и Джимми Фарли, опытные карманники и взломщики, пик расцвета которых пришелся на начало XX века. Они отправились в тюрьму в 1905 году, а вместе с ними и двое других членов банды – Тутси Билл Хьюджес и Куни Лис, о которых полиция отзывалась как о самых ловких ворах, когда-либо орудовавших в районе Максвелл-стрит. После ареста Миллера и Фарли банду на протяжении нескольких лет возглавлял Ред Болтон, карьера которого тоже окончилась в тюрьме, куда он попал на пожизненный срок за убийство. Болтона сменил Пэдди Райан, известный скорее как Пэдди Медведь, краснорожее ходячее недоразумение – ростом чуть выше пяти футов, а весом больше двухсот фунтов, – владелец салуна с сомнительной репутацией на юге Холстед-стрит, один из самых страшных людей за всю историю Кровавой Максвелл. В 1920 году его убил Уолтер Куинлен, по прозвищу Коротышка, который позволил себе узурпировать жену гангстера, попавшего за решетку, и был за это жестоко избит. Коротышка несколько лет отсидел в тюрьме, а выйдя на свободу, открыл салун на углу Семнадцатой улицы и Лумис-стрит, который быстро превратился в место встреч гангстеров и убийц. За один обыск полиция конфисковала в салуне Коротышки дюжину автоматических пистолетов, десять пуленепробиваемых жилетов и два пулемета. В конце концов Коротышку убил Пэдди Лис, сын Пэдди Медведя.

Самыми удачливыми из главарей «Долинной банды» были Терри Драгган и Фрэнки Лэйк, знаменитые пивные бароны эпохи сухого закона. Под их руководством банда сконцентрировалась на бутлегерстве и производстве спиртного и приобрела контроль над рядом пивоварен. Их вожаки делали миллионы, и даже самые низшие чины банды, как они сами хвастались, «ходили в шелковых рубашках и ездили на «роллс-ройсах». В 1924 году, за отказ отвечать на вопросы, заданные им судьей Джеймсом Уилкертоном из окружного суда Соединенных Штатов, Драгган и Лэйк были приговорены к году тюремного заключения. Несколько месяцев спустя журналист одной газеты приехал в тюрьму округа, чтобы пообщаться с Драгганом, но ему заявили:

– Мистера Драггана сегодня нет.

– Тогда я хотел бы поговорить с Фрэнки Лэйком, – сказал несколько удивленный журналист.

– У мистера Лэйка сегодня встреча в деловом центре, – ответил тюремщик. – После обеда они подъедут.

Ошеломленный журналист вернулся в свою газету, и последовавшее за этим расследование показало, что и Драгган и Лэйк получили в тюрьме неслыханные привилегии. Как они сами позже признались, стоило им это в общей сумме двадцать тысяч долларов. Официально сидя в камерах и испытывая такое же обращение, как и остальные заключенные, на самом деле они проводили больше времени в городских ресторанах и у себя дома, чем в тюрьме; им позволялось уходить и приходить, когда вздумается, и тюремная камера стала для них офисом, где они принимали своих гангстеров и откуда распространяли свои приказы. По результатам этого расследования шериф Питер Хоффман и тюремный надзиратель Уэсли Вестбрук сами были приговорены к трем месяцам заключения каждый «за неуважение к суду».

5.

Кровавая Максвелл и 38-й полицейский участок были, конечно, самыми преступными районами Чикаго, но все же это лишь два района из множества. Преступные группировки создавались во всех трущобных районах города – «рыночные» на Маркет-стрит и Чикаго-авеню, «гаражные бандиты» – на Монтиселло-авеню возле реки Чикаго, банда Бриско на Сороковой улице, банда Файнберга на Двадцать третьей улице, банда Формби на Фуллертон-стрит, банда Брейди на Милуоки-авеню, банда Трилби на Кэррол-авеню и Элизабет-стрит, существовали банды Кинзи, Моргана, Остина, банда Грин-стрит и сотни других. Чикагская «Трибюн» произвела тщательное изучение обстановки в начале 1906 года и пришла к заключению, до странности похожему на выведенное газетами и агентствами по ужесточению законов двадцать лет спустя, во время расцвета правления Аль Капоне. Вердикт «Трибюн» гласил: «Чикаго переполнен бандами до таких пределов, что безопасность жизни, собственности и покоя граждан превратилась в пустое, отвлеченное понятие, не имеющее ничего общего с реальностью. Реальность же такова, что и жизнь, и собственность, и покой могут быть гарантированы только тогда, когда они находятся под охраной сильной руки или сильной руки с пистолетом. Чикаго наводнили банды хулиганов, для которых закон – лишь повод посмеяться и которые уважают лишь револьверы и кулаки полицейских; они бродят повсюду с наступлением темноты, а во многих районах – и при свете дня, и представляют собой угрозу для имущества и самой жизни честных горожан на каждом шагу. Чикаго терроризируют преступники, из-за которых само название Чикаго стало символом беззакония по всей стране».

Самой ужасной деталью из опубликованных «Трибюн» был возраст, в котором мальчишки из трущобных районов вовлекались в деятельность, которая вела их к уголовной карьере. В частности, в «Трибюн» писали: «Уже обычным явлением стали аресты шестилетних детей за серьезные правонарушения. Мальчиков, которым сидеть бы дома и учить азбуку, часто ловят с ножами и дешевыми револьверами в руках. На участке с Максвелл-стрит мальчишек, которым нет еще шестнадцати лет, арестовывают по шестьдесят человек в день, по большей части за воровство или кражу со взломом, но некоторых – и за разбойные нападения». За весь беззаконный период начала XX века редко когда полиции попадался головорез старше двадцати пяти лет – по большей части возраст задержанных составлял от семнадцати до двадцати двух лет, в среднем лет по двадцать. Одну из самых злостных группировок того периода, банду Формби, возглавляли трое мальчишек – Дэвид Келли, Билл Далфер и Джимми Формби, которым было шестнадцать, семнадцать и восемнадцать лет соответственно. Формби и Далфер были убийцами: Формби убил летом 1904 года трамвайного кондуктора, а Далфер убил двоих во время ограбления салуна. Позже он хвастался, что застрелил обоих одновременно. «Мне даже не пришлось целиться, – говорил он. – У меня было по пушке в каждой руке, и я нажал на спусковой крючок. Они упали – вот и все». Когда Формби арестовали, он просил, чтобы его обвинили в убийстве, а не в грабеже. «Я убийца, – утверждал он, – а не грабитель!».

6.

В начале XX века гангстеры Чикаго выглядели крайне живописно; самую большую известность среди них имели Густав Маркс, Харви Ван Дайн и Питер Нейдермайер. Они называли себя «автоматическое трио», но полиции и читателям газет они были больше известны как «гаражные бандиты». За период с 8 июля по 27 ноября 1903 года эти мальчишки – Маркс, Нейдермайер и Ван Дайн – убили восемь человек, в том числе пятерых детективов, ранили еще пятерых и совершили восемь ограблений, доход от которых составил менее двух тысяч четырехсот долларов. В их банде был еще один член, Эмиль Рески, неотесанный парень из тех, что никогда не спят в постели и не пользуются ножом и вилкой. Рески был у «автоматического трио» на побегушках; он никого не убил, и из добычи ему перепадало немного. «Мне никогда много не доставалось, – говорил он после ареста. – Мне покупали поесть и давали иногда немного мелочи».

Маркс, Ван Дайн и Нейдермайер росли и развивались по знакомой модели. Как и Рески, они родились и выросли в трущобном районе на северо-западе города, возле дворов Северо-западной железной дороги, где, по описанию «Трибюн», «улицы не чистят и не ремонтируют, дома стоят вплотную и салун на углу, где виски дешево, а пиво – еще дешевле, служит самым грандиозным, самым популярным и вообще единственным местом отдыха и развлечения для мужской части населения». Отец Маркса был достаточно преуспевающим фермером, а родители Ван Дайна и Нейдермайера были рабочими, бедными, но уважаемыми. Мальчики закончили начальную школу, после чего им, видимо, было разрешено самим выбирать свой путь. Вместо того чтобы пытаться найти работу или продолжить обучение, они вышли на улицу и вступили в «Развлекательно-спортивный клуб Монтиселло», который представлял собой банду молодых воров и хулиганов, штаб которых находился на чердаке заброшенного дома на Монтиселло-авеню возле северного рукава реки Чикаго. Рески тоже вступил в клуб, но где-то через год бросил его и устроился на работу в пивоварню.

Ввиду своей образованности и наличия лидерских качеств, Маркс, Ван Дайн и Нейдермайер вскоре стали заправлять бандой Монтиселло; они возглавляли молодых хулиганов во время бесчисленных воровских вылазок, набегов на фруктовые и овощные лавки, магазины готового платья и оставленные без присмотра фургоны, воруя практически все, что только можно было вынести. Среди прочих мальчишек они снискали славу героев, после того как вломились в один новый дом, расположенный по соседству, и украли оттуда большое количество свинцовых труб и латунных украшений, продав их впоследствии более чем за сто долларов. Их арестовали, но достаточных улик против них не нашлось, поэтому их вскоре выпустили. По мере взросления они стали совершать все более серьезные преступления: грабить прохожих на улице, взламывать магазины, шарить по карманам и выхватывать бумажники из рук. Жили они по-прежнему дома, а появившиеся у них деньги объясняли тем, что «работают на одного человека». Родители их явно ни о чем не подозревали, хотя после того, как дети их были арестована, и миссис Ван Дайн и миссис Нейдермайер утверждали, что много раз просили детей встать на путь истинный. Миссис Маркс же во всем винила «дешевые романы, виски, сигареты и дурную компанию».

Летом 1903 года «автоматическое трио» решило, что пора становиться крупными бандитами. Они купили с дюжину пистолетов и около трехсот комплектов боеприпасов и приготовили себе укрытие – землянку в песчаных дюнах в Индиане в двух милях от станции Мельники Пенсильванской железной дороги. Они предложили Рески присоединиться к ним, и по его словам, «зарплату я получал небольшую, поэтому легко бросил работу, и мне выдали оружие».

Первое преступление из той серии, которую совершила эта четверка, представлявшая собой на протяжении своей недолгой карьеры сборище крупнейших преступников Чикаго, было совершено 8 июля 1903 года – это было ограбление узловой станции Клиборн Северо-западной железной дороги. Их добычей стали семьдесят долларов, причем в ходе налета Нейдермайер застрелил станционного смотрителя – правда, тот выжил. 9 июля они ограбили салун Эрнста Спайрса на Эшленд-авеню, 1820. При этом ограблении был убит мальчик по имени Отто Баудер, который испугался и попытался спрятаться за баром.

«Добыли мы там два доллара тридцать пять центов, – рассказывал Ван Дайн. – Дешево постреляли».

10 и 12 июля они ограбили салуны на Эдисон-стрит и Шеффилд-авеню. Всего с обоих заведений собрали при этом двадцать пять долларов.

20 июля бандиты ограбили салун Питера Горски на Милуоки-авеню, 2611. Ван Дайн подстрелил Горски, тот упал на пол и притворялся мертвым, пока парни не убрались, прихватив с собой двадцать долларов из кассы. Несколько дней спустя Горски опознал одного из грабителей в мужчине, арестованном возле складов Северозападной железной дороги за бродяжничество. Когда Ван Дайну сообщили о том, что его в тот раз опознали, он ответил на это словами: «Что лишний раз доказывает, какими же вы, джентльмены, бываете остолопами».

2 августа «автоматическое трио» ограбило салун Бенджамина Лагросса на Норт-авеню, 2120. Ван Дайн убил хозяина бара Лагросса и клиента по имени Адольф Джонсон. «У меня в руках было два ствола, – рассказывал Ван Дайн, – и я накрыл Лагросса и Джонсона. Джонсону я попал в живот, а Лагросса пуля догнала в дверях, там он и упал. А я пошел домой. Спал чудесно. Мы там взяли восемь долларов. Убили двоих – по четыре доллара, выходит, за каждого».

30 августа бандитам удалось украсть 2250 долларов из гаражей Железнодорожной компании Чикаго-Сити на Стейт-стрит и Шестьдесят первой улице. При этом были убиты Джеймс Джонсон, моторист, и Френсис Стюарт, служащий. Ван Дайн заявил, что, совершив ограбление, они выбежали из гаражей через мойку, потом через пустырь, а оттуда отправились в Джейсон-парк, расположенный в нескольких кварталах оттуда, где они несколько часов просто сидели и разговаривали. На рассвете они забрались в кусты и поделили деньги. Доля Рески составила пять долларов и обещание кормить его вплоть до следующего ограбления.

Насколько известно чикагской полиции, этот перечень преступлений Маркса, Ван Дайна, Нейдермайера и Рески полон, хотя Нейдермайер и совершил признание в том, что в Неваде они ограбили дилижанс и игорный дом, убив при этом одного человека, и поезд на Центральной Иллинойсской железной дороге под Падукой, Кентукки. Но властям Невады и Кентукки об этих преступлениях ничего не было известно. Еще Нейдермайер утверждал, что в Неваде он украл много динамита и привез в Чикаго, чтобы «кое-что поднять на воздух». Но куда он спрятал взрывчатку, вспомнить так и не смог, в общем, факт ее существования остался под большим сомнением.

7.

Большую часть тех трех месяцев, что прошли после налета на гараж, юные головорезы посвятили проматыванию награбленного, в основном деньги у них уходили на женщин и спиртное. Детективы же тем временем обыскали весь Чикаго и, наконец, прослышали про троих юнцов, которые швыряются большими суммами денег. Копнув поглубже, сыщики установили, что репутация этих ребят оставляет желать лучшего, что семьи их бедны, что они никогда не работали и что единственный способ, которым они могли добыть деньги, – это украсть их. В середине ноября помощник начальника полиции Герман Шуэттлер приказал вызвать Маркса, Ван Дайна и Нейдермайера на допрос, и вот вечером 21 ноября детективы Джон Куинн и Уильям Блэйк застали Маркса за выпивкой в салуне на углу улиц Эдисон и Роско. Как только Куинн положил руку Марксу на плечо и сказал: «Начальник хочет с тобой пообщаться», бандит тут же выхватил два револьвера и открыл огонь. Куинн был убит первым же выстрелом, но Блейк попал Марксу в ногу, после чего Маркс бросил оружие на пол и сдался. Но когда его заперли в участке на Шеффилд-авеню, он принялся бурно протестовать.

«Вы мне ничего не сделаете! – кричал он. – Я всего лишь пристрелил копа! Каждый имеет право пристрелить копа!».

Нейдермайер и Ван Дайн ошивались поблизости от участка в течение нескольких дней после ареста Маркса, вынашивая планы взорвать здание участка и спасти своего дружка. Но они резко пересмотрели свои планы, когда 25 ноября узнали из газет, что Маркс во всем сознался; тогда они сняли комнату напротив участка, и следующие два дня Ван Дайн провел, сидя у окна с ружьем в руках. Он прочел, что полицейские хотят перевести Маркса в штаб полиции, и все ждал, когда Маркс покажется в дверях. Бандит решил застрелить бывшего товарища за то, что тот стал «грязным стукачом».

Вечером 25 ноября Ван Дайн оставил свой пост и, вместе с Рески и Нейдермайером, отправился отсидеться в землянке, заблаговременно вырытой в песчаных дюнах Индианы. Когда его позже спросили, как им удалось выбраться из Чикаго, Ван Дайн с ухмылкой сказал: «Ну, мы прошли через центр города и сели на трамвай до Восточного Чикаго. А дальше пешком». Пока трое бандитов торопились в Индиану, Маркс рассказал полиции и об убежище, поэтому утром 27 ноября десять детективов и полицейских в форме, вооружась ружьями и револьверами, отправились в Восточный Чикаго, пересекли границу штата Индиана и рассыпались по песчаным дюнам, где к ним присоединились несколько отрядов местных фермеров, которые из газет узнали о том, что бандиты прячутся где-то в окрестностях станции Мельники. К девяти утра землянку уже нашли и окружили, и завязалась перестрелка, в которой были ранены все трое бандитов, а также детектив Джозеф Дрисколл и детектив сержант Мэттью Зиммер. Ранение Дрисколла оказалась смертельным – он скончался через четыре дня.

После того как прозвучало с полсотни выстрелов, Рески, Ван Дайн и Нейдермайер выбежали из землянки и, с пистолетом в каждой руке, бросились через дюны в ближайший лесок. Полицейские и фермеры последовали за ними, но, как позже рассказывал Рески, «близко подбегать боялись». Рески был ранен в живот, отстал в лесу от своих товарищей и по рельсам вышел на железнодорожную станцию в Этне, Индиана, где скорчился на скамейке и в таком виде дождался прибытия полиции. Ван Дайн и Нейдермайер отправились в деревню Восточный Толлстон, где обнаружили на запасном пути поезд с гравием, стоявший с разведенными парами в ожидании, пока машинист допьет кофе. Парни залезли в кабину и наставили револьверы на кочегара, а Нейдермайер застрелил тормозного кондуктора, Л.Дж. Сову, который взобрался на тендер и схватил его за руку. «Он хотел отобрать у меня оружие, – рассказывал позже Нейдермайер, – а я злюсь, когда со мной так обращаются».

Бандиты заставили кочегара отцепить локомотив и проехали две мили до поворота на Восточный Ливерпуль, где дальнейшее продвижение оказалось невозможным из-за непереведенной стрелки. Они попытались перевести стрелку вручную, но безуспешно, поэтому им пришлось бросить машину и бежать через участок прерии к кукурузному полю, где они столкнулись с отрядом фермеров, вооруженных дробовиками, и сдались без единого выстрела. Их обезоружили и сдали полиции.

Рески, Нейдермайер и Ван Дайн прибыли обратно в Чикаго на специальном поезде. Помощник начальника полиции Шуттлер планировал вывезти их в изолированный полицейский участок, где детективы могли бы их спокойно допросить, но мэр Картер Харрисон приказал ему доставить арестованных в офис начальника полиции Фрэнсиса О'Нейла. На железнодорожной станции Арчер-авеню бандитов встретили два фургона с полицейскими, которые препроводили их в городское управление, где их уже ждало несколько тысяч зевак. В офисе О'Нейла, переполненном полицейскими, журналистами газет и городскими чиновниками, бандитов ожидал прием, приличествующий более героям или заезжим знаменитостям, а не отпетым головорезам. Их формально представили мэру Харрисону, начальник полиции лично вымыл лицо Ван Дайна, чтобы того можно было сфотографировать, и бандиты гордо улыбались, слушая возбужденную болтовню о своей храбрости и исключительно меткой стрельбе, что особенно касалось Ван Дайна. «Это хороший стрелок, – сказал один из детективов. – Зиммер спрятался за деревом, и то он в него дважды попал».

«Я мог бы убить дюжину человек, – сказал Ван Дайн, – если бы в этом было хоть какое-то удовольствие».

После того как восхищение улеглось, трое парней начали рассказывать о своих преступлениях, хвастливо и с большой гордостью – такое отношение сохранилось у них и на судебных заседаниях, которые начались в январе 1904 года. Особенно Ван Дайн, казалось, воспринимает суд как некое представление, где он – главный герой; он использовал каждую возможность прихвастнуть и на свидетельской скамье бахвалился тем, какой он плохой парень и отчаянный стрелок. На третий день суда он нарисовал, к радости журналистов и зрителей в суде, три могилы, на надгробных камнях которых было написано:

«Здесь покоится пресловутый Гас Маркс, отпетый бандит. Умер 1 марта 1904 года. Здесь покоится знаменитый стрелок Питер Нейдермайер, 23 года. Умер 1 марта 1904 года. Здесь покоится кровавый мошенник Харви Ван Дайн, 21 год. Умер со всеми потрохами 1 марта 1904 года».

Пророчество Ван Дайна сбылось во всем, кроме даты. Суд вынес решение о виновности 12 марта 1904 года, и 22 апреля Ван Дайн, Маркс и Нейдермайер были повешены в окружной тюрьме. Рески судили отдельно, он тоже был признан виновным, но его приговорили к пожизненному заключению. Его перевели в Джолье в тот же день, когда его товарищи взошли на эшафот.

8.

В середине 80-х годов XX века чикагскую преступность стали повсеместно отождествлять с мафиозной организацией «Черная рука». Она орудовала в основном в итальянских и сицилийских поселениях на Оук-стрит и западной части Тейлор-стрит, а также на Гранд-авеню и Вентворт-авеню, где наводила на жителей ужас на протяжении более тридцати лет. За этот период произошло около четырехсот убийств, которые полиция и различные организации, созданные с целью борьбы с преступностью, приписывали «Черной руке». Центром деятельности группировки стало пересечение Милтон-стрит и Оук-стрит, сердце Маленькой Италии, где было совершено столько убийств, что место это прозвали «Углом смерти». Этот перекресток стал излюбленным лобным местом профессионального убийцы по имени Дробовик, которого считают ответственным, как минимум, за треть из тридцати восьми оставшихся нераскрытыми убийств итальянцев и сицилийцев, произошедших между 1 января и 26 марта 1911 года. Четверых Дробовик убил в марте 1911 года на протяжении семидесяти двух часов.

В первые два десятилетия XX века в Чикаго орудовало, наверное, шестьдесят – восемьдесят шаек под названием «Черная рука», но все они были независимы друг от друга; не было даже двух банд, которые имели бы какие-либо взаимоотношения. Несмотря на размах деятельности «Черной руки», ни одно из широких расследований, которые предпринимали полицейские управления Чикаго и других муниципальных подразделений Америки, не раскрыло сети «Черной руки» международного, национального или даже городского масштаба. Как написал в «Криминальном обозрении Иллинойса» выдающийся криминалист Джон Ландеско, «Черная рука» – это лишь способ деятельности». Такой способ выбирали для себя и индивидуальные преступники, и небольшие банды, и организованные группировки; в Италии и на Сицилии эти методики передавались из поколения в поколение бандами Мафии и Каморры. Этот способ получил название «Черная рука» из-за того, что, как правило, на письмах, с которых начиналось шантажирование, стояла печать в виде руки, сделанная черными чернилами. Иногда там же находились изображения черепа с костями, крестов и кинжалов.

Схема работы «Черной руки» была простой и прямой. Сначала выбиралась жертва, как правило, это был человек, демонстрирующий признаки преуспевания – например, если становилось известно, что кто-то приобретает собственность, то этот человек тут же становился мишенью для вымогателей. Бывало, что две банды выбирали одну и ту же жертву, тогда им приходилось выяснять между собой право на приоритет. Затем жертве посылали письмо с подписью типа «Черная рука», «Тайная рука» или «Секретная рука» – слово «рука» должно было присутствовать в любом случае. Если письму не придавалось значения, то дом, офис или магазин жертвы взрывали. Если тот и дальше упорствовал, его убивали. По большей части письма «Черной руки» представляли собой просто инструкции, предписывающие положить определенную сумму денег, обычно в пределах от тысячи до пяти тысяч долларов, в определенное место в определенное время, однако некоторые письма были оформлены высоким слогом, в лучших традициях латинского этикета. Вот наиболее типичные из таких писем:

«Глубокоуважаемый мистер Сильвани! Надеюсь, Вас не слишком затруднит моя просьба: вышлите мне, пожалуйста, 2000 долларов, если, конечно, Вам дорога Ваша жизнь. Нижайше прошу Вас положить их на Ваше крыльцо в течение четырех дней. Если Вы этого не сделаете, то через неделю от Вашей семьи даже праха не останется. С наилучшими пожеланиями и заверениями в дружеских чувствах». «У тебя есть бабки. Мне надо 1000 долларов. Положи в конверт десять банкнот по 100 долларов и засунь конверт под доску на северо-восточном углу Шестьдесят девятой улицы и Эвклид-авеню сегодня в одиннадцать часов вечера. Будут деньги – будешь жить. Не будет денег – умрешь. Заложишь меня в полицию – убью, когда выйду. Останешься при своих деньгах, зато в могиле».

Автор письма к Сильвани – Джозеф Гените, в чьем доме на Рейсин-авеню полиция обнаружила большой запас динамита и с дюжину револьверов и обрезов. В полиции считали, хотя, впрочем, доказать этого так и не смогли, что Гените продавал бандам «Черной руки» взрывчатку и сдавал напрокат оружие профессиональным убийцам.

9.

Размах террора, творимого в Чикаго бандами «Черной руки», показывает статья в «Дейли ньюс» от 25 мая 1915 года, гласившая, что за первые девяносто три дня этого года в итальянских кварталах было взорвано пятьдесят пять бомб, и причиной всех взрывов стала деятельность шантажистов. «По оценке опытного детектива из итальянского квартала, на каждого, кто отказывается подчиняться шантажистам, приходится по десять человек, безропотно выплачивающих дань, да и то этот первый сопротивляется только до тех пор, пока его не угостят бомбой... Обеспеченные итальянцы выплачивают шантажистам из «Черной руки» за год не менее полумиллиона долларов», – писала «Дейли ньюс». 17 марта 1911 года чикагская «Трибюн» опубликовала список из двадцати пяти нераскрытых убийств «Черной руки», произошедших только за 1910 год; а 2 июня 1915 года «Рекорд геральд» заявила, что за 1911 год от «Черной руки» в Чикаго погибло сорок человек, за 1912 год – тридцать три человека, за 1914 – сорок два. За первые же пять месяцев 1915 года было убито шесть человек и взорвано двенадцать бомб.

Попытки полиции одолеть банды «Черной руки» натолкнулись на препятствия почти совершенно непреодолимого характера. Было произведено бесчисленное количество арестов; во время одной из облав в пяти салунах в окрестностях Оук-стрит и Милтон-стрит в январе 1910 года детективы арестовали сто девяносто четырех сицилийцев, большинство из которых были известными преступниками. Но через двенадцать часов всех их пришлось отпустить, поскольку не удалось получить доказательств их связи с конкретными преступлениями. До судов доходило много дел, как об убийствах, так и о вымогательствах, но обвинительных приговоров выносилось немного, да и те, кто попадал по результатам этих приговоров в тюрьму, вскоре выходили оттуда по протекции владельцев салунов и продажных политиков. Когда кто-нибудь из членов «Черной руки» попадал под арест, на свидетелей и членов семьи жертвы обрушивался поток с угрозами убить в случае, если те предоставят полиции какую-либо информацию. Судьи, присяжные заседатели, сотрудники прокурорской службы тоже подвергались угрозам, так же как и члены их семей. Как-то раз один из свидетелей рассказывал о плане шантажа, вынашиваемом бандой «Черной руки» – в этот момент в зал суда вошел человек и помахал свидетелю красным платком. После этого свидетель отказался от дальнейшей дачи показаний, и обвинение пришлось отозвать. «Рекорд геральд» приводила в своей передовице от 20 марта 1911 года такой пример трудностей, вставших перед полицией при расследовании дел «Черной руки»: «Здесь в Чикаго было совершено убийство, над которым начали работу как местные, так и итальянские детективы. Они смогли установить, кто убийца, но, несмотря на все сети и капканы, охота за преступником неделями шла безрезультатно. Наконец детективу-итальянцу удалось засечь, как убийца выходил из дома брата убитого. Когда полиция потребовала от брата объяснить ситуацию, тот сказал, что убийца был ранен, и он с семьей выходил убийцу, чтобы потом убить его самому и лично отомстить за смерть брата. В качестве сюжета для мелодрамы это ошеломительно; но что могут из такого урока извлечь реальные полицейские в реальной жизни? Как они могли догадаться, что убийцу надо искать в доме родного брата убитого?».

В 1907 году при поддержке итальянской торговой палаты, итальянских газет и нескольких братских орденов итальянцев и сицилийцев было организовано общество «Белая рука» – организация итальянских бизнесменов и профессиональных работников, целью которой стало сотрудничество с полицией в деле искоренения «Черной руки». Это общество продолжало свою деятельность в течение нескольких лет, хотя каждый, кто входил в него, подвергался угрозам смерти. Общество нанимало детективов в помощь полиции для расследования дел «Черной руки», посылало в Италию и на Сицилию агентов для расследования прошлого знаменитых гангстеров, старалось обеспечивать максимум защиты свидетелям и семьям жертв. Усилиями «Белой руки» несколько убийц и вымогателей действительно попали за решетку, но вскорости они выходили по амнистии и снова брались за свое преступное ремесло. В 1912 году президент общества «Белая рука» доктор Джозеф Дамиани заявил «Рекорд геральд», что члены его организации «настолько разочарованы в системе отправления правосудия, что отказываются продолжать финансирование судебных издержек по делам арестованных по их жалобам». После 1912 года об этом обществе больше никто ничего не слышал.

В конце 1910 года федеральное правительство взялось за преследование вымогателей, обвиняя их в использовании почтовой службы Соединенных Штатов не по назначению, и за несколько лет с полдюжины гангстеров «Черной руки» были приговорены к крупным штрафам и посланы в федеральные тюрьмы. Местные политики оказались не в силах помочь им, и большинству приговоренных пришлось полностью отбывать свой срок. По большей части благодаря именно вмешательству федерального правительства «Черная рука» постепенно исчезла со сцены. Нет, то есть взрывы, убийства и вымогательства, разумеется, не прекратились, но требования о выплате денег и угрозы убийства стали передаваться другими путями, не по почте. Деятельность «Черной руки» почти полностью улеглась с введением сухого закона, поскольку большинство банд вымогателей переключились на бутлегерство и производство спиртных напитков, как на более благодарное поле применения своих талантов. Некоторые перешли к чистому бандитизму, как, например, банда Сэма Кардинелли, которая на протяжении нескольких лет считалась самым опасным сборищем головорезов в Чикаго, которых побаивались даже пивные бароны со всеми своими боевиками. Главным наемным убийцей Кардинелли был Николас Виана, более известный как «мальчик из хора», которому было всего восемнадцать лет. На счету банды было пара десятков убийств и более сотни налетов к тому моменту, как Кардинелли, Виану и Фрэнка Кампионе повесили, а остальных членов банды приговорили к пожизненному заключению.

10.

Кажется, бомба, как инструмент запугивания и разрушения, впервые появилась в Чикаго благодаря «Черной руке», но из восьмисот с лишним адских машин, сработавших в первые три десятилетия XX века, делом «черных рук» было не более трети, а может, даже и менее. Остальное взрывали владельцы игорных домов, в попытках разрушить заведение конкурента или привлечь к нему внимание полиции, рэкетиры, требующие дани от деловых учреждений, политики, стремящиеся запугать избирателей и оппозицию, и террористы из профсоюзов, в качестве формы прямого действия. Бомбы активно использовались и в межрасовых столкновениях – тридцать бомб из ста двадцати двух, взорванных в Чикаго начиная с 21 января 1918 года, были направлены против негров, и целью этих взрывов явно было остановить расселение чернокожих семейств в жилых кварталах. Расовые волнения июля 1919 года, тех «пяти дней, когда волю получила дикая ненависть», как их описывало жюри следователей, были лишь частью «бомбовой войны» против негров и логическим следствием тех чувств, которые вызвали взрывы.

Большая часть взрывов в Чикаго во время Первой мировой войны и в 20-х годах XX века, были делом рук банд профессиональных подрывников и громил. Методы одной из таких банд были вскрыты в 1921 году, когда полиция, проведя расследование взрыва четырех прачечных, работники которых бастовали, арестовала Эндрю Керра, члена Международного профессионального союза работников прачечных. Из показаний Керра следовало, что боссом подрывников Чикаго был Джим Суини, чья банда, располагавшая штабом на углу улиц Харрисон и Холстед, бралась за любую работу, предполагавшую, что кого-то надо взорвать, застрелить или избить. Главными помощниками Суини Керр назвал Супа Бартлетта, специалиста по взрывчатке, и Кона Шеа, знаменитого профсоюзного агитатора, про которого Керр рассказал, что тот работает с бомбами с шестнадцати лет. Сам же Керр был приставлен к банде подрывников в качестве представителя профсоюза рабочих; он сопровождал подрывников и громил во всех их предприятиях, контролируя, чтобы они честно выполняли свою работу и не пытались обмануть профсоюз. За это ему платили по пятнадцать долларов за каждую неделю, что продолжалась забастовка. Керр сообщил, что один раз профсоюзные чиновники представили Суини список из имен двадцати пяти человек, которых надо было избить, и адресов нескольких прачечных, которые надо было взорвать. Эта банда была окончательно разгромлена в конце 1921 года, когда Суини и Бартлетт были отправлены в Джолье на неопределенный срок.

На пьедестале лучшего бомбиста Чикаго Суини сменил Джозеф Санджермен, производитель парикмахерского оборудования и лидер профсоюза парикмахеров. «Он стал духом-вдохновителем всех подрывников, – писали о нем в «Уголовном обозрении Иллинойса», – исполнителем всех заказов по взрывам. Его задачей на посту чиновника профсоюза парикмахеров в первую очередь был найм подрывников, которые должны были запугивать владельцев парикмахерских, если те отказывались выполнять требования профсоюза. Отладив весь механизм и убедившись, что его люди могут эффективно выполнять свои задачи и избегать наказания, Санджермен взялся за прием заказов и в других отраслях бизнеса». Его арестовали в 1925 году. На допросе он сообщил полицейским, что у него на постоянном окладе находилась группа подрывников, пять мужчин и женщина, и что за взрывы и избиения он брал от пятидесяти до семисот долларов. Его главным бомбистом был Джордж Матрисциано, он же Мартини, по словам полиции – самый опытный специалист такого рода в Чикаго. Он мастерил бомбы, изготовлявшиеся, как правило, из черного пороха, и носил в карманах по две динамитные шашки на всякий случай, равно как и автоматический пистолет. В отчете «Криминального обозрения» говорится, что Матрисциано воспринимал свою деятельность как мелодраматическую: он гордился своими способностями и нежно лелеял вырезку из газеты, в которой его называли «террористом». Против Матрисциано было выдвинуто несколько обвинений, но он не успел попасть за решетку, погибнув, как указано в «Криминальном обозрении», «под пулями чиновников профсоюза парикмахеров».

11.

В политической борьбе взрывы были впервые использованы в Чикаго во время борьбы за управление Девятнадцатым округом между олдерменом Джоном Пауэрсом и Энтони Д'Андреа, которая началась в 1916 году и закончилась году в 1921-м, когда наемный убийца застрелил Д'Андреа из обреза. Пауэрс управлял округом начиная с 1888 года; это был владелец салунов, покровитель игорных домов и преступной деятельности и один из самых продажных олдерменов 1890-х годов. Д'Андреа тоже не представлял собой блистательный образчик высокой морали; это был профсоюзный чиновник, заметная фигура советов нескольких итальянских братств и бывший заключенный, в целом – достаточно отталкивающая личность. О его карьере «Трибюн» писала: «Энтони Андреа – это все тот же Антонио Д'Андреа, священник-расстрига, знаток языков и бывший владелец борделей, освобожденный из тюрьмы в 1903 году, где отсидел тринадцать месяцев за подделку документов. Имя Д'Андреа связывают также и с бандой итальянских фальшивомонетчиков и банковских воров, какое-то время орудовавшей по всей стране».

Первый шаг в политику Д'Андреа совершил в 1914 году, баллотировавшись на пост комиссара округа, впрочем безрезультатно. Через два года он выступил противником Джеймса Боулера, младшего олдермена из Девятнадцатого округа, одного из ставленников Пауэрса, на первичных выборах в феврале 1916 года. В том же месяце начались убийства: Фрэнк Ломбарди, подручный партийного босса, активный противник Д'Андреа, был убит в салуне на Тейлор-стрит. Защита отстояла Д'Андреа, но в октябре 1919 года он снова попал под суд, после того как побыл кандидатом от демократов в представители на Конституционном съезде. Защита вновь отстояла его, но суд аннулировал результаты целого тура голосования, когда Ассоциация граждан представила пятьдесят шесть избирателей, чьи имена числились в списках проголосовавших, но которые в один голос клялись, что не голосовали. Д'Андреа же между тем был избран президентом Сицилийского союза, одной из самых влиятельных организаций диаспоры в Соединенных Штатах, и получил контроль над четырьмя профсоюзами.

Первая бомба в войне Пауэрса и Д'Андреа разорвалась 28 сентября 1920 года на парадном крыльце дома олдермена Пауэрса на площади Макаллистер. В начале 1921 года Д'Андреа объявил себя беспартийным кандидатом, противостоящим Пауэрсу, и 7 февраля в зале на Блю-Айленд-авеню, где проходил съезд сторонников Д'Андреа, взорвалась вторая бомба. За следующие две недели их взорвалось еще две – одна у штаба Д'Андреа, а вторая – у дома одного из помощников Д'Андреа. Помимо этого произошло множество драк и несколько перестрелок. Олдермен Боулер выступил с заявлением о том, что партия Д'Андреа ввезла в город бригаду убийц, чтобы запугать Девятнадцатый округ. За этим заявлением следовал такой текст: «Условия в Девятнадцатом округе ужасны. По улицам расхаживают убийцы. Я получал угрозы быть взорванным или похищенным. Возле дома олдермена Пауэрса они дежурят днем и ночью. Наших людей ловят на улицах, запугивают и избивают. Для нагнетания атмосферы ужаса специально привезены убийцы из Нью-Йорка и Баффало. Владельцам залов под угрозой смерти или разрушения зданий запрещают сдавать нам помещения. Это хуже Средневековья».

Д'Андреа проиграл Пауэрсу почти четыреста тридцать пять голосов на выборах 22 февраля 1921 года, но победа Пауэрса не положила конец взрывам и убийствам. В начале марта 1921 года были убиты двое основных сторонников Пауэрса. Д'Андреа отрицал свою причастность к убийствам, но несколько членов его организации были арестованы по подозрению в нем. Через неделю после этого двойного убийства Д'Андреа объявил о своем решении уйти из политики Девятнадцатого округа. Однако война продолжалась, произошло еще несколько взрывов, и, наконец, она достигла кульминации со смертью Д'Андреа 11 мая. Двое ближайших друзей Д'Андреа, Эндрю Орландо и Джозеф Синакола, поклялись отомстить за его смерть. Они были схожим образом убиты, Орландо в июле, а Синакола в августе.

12.

Другая серия взрывов с политической подоплекой привлекла международное внимание в первую кампанию 1928 года, когда фракция республиканской партии сенатора Чарльза Динена противостояла партии мэра, Большого Билла Томпсона и прокурора штата Роберта Кроуи. Машина Кроуи – Томпсона была самой мощной, какую когда-либо видел Чикаго; в союзе с губернатором Леном Смоллом они контролировали практически весь рынок труда в городе, округе и штате. В начале кампании было взорвано несколько бомб, по большей части взрывы были направлены против сторонников Томпсона и Кроуи; и 21 марта несколько наемных боевиков убили Бриллиантового Джо Эспозито, владельца кафе и рэкетира, который, по сведениям полиции, стоял за знаменитой шайкой бутлегеров Генна. Бриллиантовый Джо был также близким другом сенатора Динена и одним из самых влиятельных помощников последнего.

На следующее утро после похорон Эспозито взорвались бомбы у домов сенатора Динена и судьи Джона Свенсона, кандидата от Динена на должность прокурора штата. И тогда Кроуи совершил одну из самых страшных ошибок во всей истории политиков Чикаго. Он издал официальное заявление, гласившее, что он «доволен тем, что взрывы устроили сами лидеры сил Динена... с целью дискредитировать мэра Томпсона и меня». Мэр вскоре выступил с похожим заявлением. Кроуи получил чудовищную реакцию на свои слова. По словам «Трибюн», «бессердечная, циничная тональность заявления вызвала общественное негодование». Газеты, ранее поддерживавшие прокурора штата, отвернулись от него, прошло несколько массовых митингов с требованием снять его кандидатуру, и Чикагская комиссия по борьбе с преступностью, доселе настроенная к Кроуи дружелюбно, опубликовала открытое письмо, где рекомендовалось голосовать против него. Комиссия в этом письме называла Кроуи «неэффективным и недостойным такого доверия» и заявляла, что «его связи грозят разрушить целостность общества».

На выборах партия Динена одержала решительную победу. «Криминальное обозрение Иллинойса» писало об этом так: «Это была поистине революция – восстание духа людей, нашедшее свое выражение в голосовании. По всему миру славили рождение «Добродетельного Чикаго».

Глава 8. РУМЯНЫЕ СЕСТРИЧКИ И ИХ ВРЕМЕНА.

1.

В апреле 1897 года Картер Харрисон-младший впервые был избран мэром Чикаго. Через несколько месяцев после своей инаугурации мэр Харрисон приказал полицейским очистить Кларк-стрит и сделать ее пригодной для проживания порядочных людей, приводя в качестве причины своего решения множество жалоб от горожан, которым приходилось пользоваться открытой 25 ноября 1895 года новой травмайной линией для поездок на работу и с работы. Керри Уотсон тут же продала свой особняк и уехала, вместе со своим попугаем и всеми своими вагончиками, в принадлежавший ей комфортабельный дом в пригороде, а несколько мадам с Кларк-стрит перевели своих девочек и все остальное, что им принадлежало, в Вест-Сайд. Некоторые же перебрались на юг, в основном – на Харбор-авеню, на набережную и на Тридцать первую улицу от Коттедж-Гров-авеню до железнодорожных путей Рок-Айленда, где границей много лет служил кабак под названием «Клуб «Мышьяк».

В основном же, однако, содержатели борделей с Кларк-стрит постепенно перебирались в район вокруг Южной Дирборн и Двадцать второй улицы, где квартал красных фонарей начал формироваться с конца 80-х годов XIX века, когда полиция выгнала с юга Стейт-стрит нескольких проституток, расположившихся вплотную к деловому сектору. Но перемещение с Кларк-стрит оказалось довольно протяженным процессом; через шесть лет после приказа мэра в «Рекорд геральд» публиковались жалобы, что проход между Полк-стрит и Двенадцатой улицей все еще был отдан по большей части под дешевые бордели, кабаки и низкопробные салуны, где порция виски стоила пять центов. Во многих из этих винных лавок висели огромные вывески, гласящие, что именно здесь было изобретено пятицентовое виски, и нередко между конкурентами случались драки за эту сомнительную честь.

Вскоре после своего избрания четвертый раз подряд в 1903 году мэр Харрисон предпринял еще одну атаку на Кларк-стрит и в то же самое время принялся закрывать бордели на Таможенной площади и на площади Плимут[21], откуда мадам предпочитали перебираться в район Двадцать второй улицы. Однако власти не предпринимали никаких действий против Маленького Ада в северной части города, или давнего гнезда порока в Вест-Сайде; дурная слава расположенных там «Джунглей» – дюжины соединенных между собой хижин на Монро-стрит и Пеории, – затмила даже известность Черной Дыры. Этими притонами владели шесть человек, четверо из которых были владельцами салунов; там содержалось от шестидесяти до ста женщин, которых прозвали «порхающими» за их специфическую походку, причиной которой было постоянное употребление энкаина – дешевого заменителя кокаина. Ни одной из этих проституток не позволялось покидать притон без сопровождения сутенера. Они голышом высовывались из окон и дверей «Джунгей», стоили от двадцати пяти до пятидесяти центов, обслуживали без разбору белых и негров и обворовывали всякого, кто хоть на минуту терял бдительность.

Едва ли менее порочным, чем «Джунгли», был пятидесятицентовый бордель на юге Пеория-стрит, в доме № 75, где заправляла Бесси Лэйн. Принадлежал же кабак Леоне Гэррити, которая жила в хорошем доме на северном побережье, в пригороде Гленко. Там она представилась миссис Лемюэль Шлоттер, женой странствующего коммерсанта, и на протяжении нескольких лет безуспешно пыталась пробиться в высшее общество Гленко. 20 июня 1907 года мадам Гэррити арестовали за привлечение в бордель шестнадцатилетней девицы по имени Флоринс; дело довели до суда, и мадам была признана виновной. Приговор составил от года до пятнадцати лет тюрьмы. Бесси Лэйн тоже была признана виновной, но ее суд решил пощадить, обосновав это тем, что основная тяжесть вины лежала на Леоне Гэррити.

«Да, вот такая это женщина, – сказал после процесса один из судей. – Она подавала себя как дама из высшего общества, а уровень жизни ей обеспечивали деньги, предоставляемые ее агентшей».

Одной из основных улик, фигурировавших на суде, была бухгалтерская книга мадам Гэррити, в которой было записано количество мужчин, ежедневно посещавших ее заведение, количество обслуженных каждой из девушек и заработок самих проституток. По этой книге выходило, что за четыре дня шесть постоянно работавших девушек обслужили триста девяносто четырех мужчин и получили за это 98,5 доллара, и столько же ушло в карман мадам. Две из шести девушек обслужили за пять дней двести шесть мужчин, из них сто тридцать – Флоринс, причем в один из дней она обслужила целых сорок пять человек. Получила же Флоринс за эти пять дней 32,5 доллара.

2.

К середине 1904 года в южной части Чикаго откровенный порок, за исключением рассеянных публичных домов на Мичиган-авеню, сконцентрировался в районе Тридцать первой улицы, в Южном Чикаго, и в районе, границами которого служили Кларк-стрит, Уэбаш-авеню, Восемнадцатая и Двадцать вторая улицы. Эту территорию, которая включала в себя, кроме четырех перечисленных улиц, еще и Стейт– и Дирборн-стрит, Арчер– и Армур-авеню, именовали просто Прибрежным районом. Это было самое большое, самое примечательное и самое отвратительное из всех чикагских гнезд порока; в нем были объединены наихудшие черты Гиблых Земель и Маленького Шайенна, и нет такого слова даже, чтобы достойно охарактеризовать это место. Там были салуны, винные лавки и невероятно развратные танцевальные залы. По улицам, аллеям и кабакам там шныряли проститутки, разбойники, грабители, дегенераты, отравители, воры, карманники, просто бродяги и, конечно, сотни сутенеров, организованных в Ассоциацию поддержки сводников. Там были самые грязные и отвратительные кабаки и публичные дома; серия двадцатипятицентовых борделей, населенных негритянками и известная как «Клоповник», была не лучше сараев для скота в Новом Орлеане или Сан-Франциско. Там проводились пип-шоу, в основном рассчитанные на мальчиков, и обеспечивались развлечения для холостяцких вечеринок; в 1908 году известная исполнительница пип-шоу, Веселая Вдова Киддо, послужила причиной небольшого скандала, сплясав голышом на вечеринке в честь одного лейтенанта полиции. Там были банды сутенеров, содержавшие кабаки для «слома», и школы, где девочек обучали различным извращениям после того, как их «сломают» профессиональные насильники. Там находились аптеки, где собирались наркоманы и в открытую кололи друг другу кокаин и морфин, который здесь же и покупали. В одной из таких аптек предоставлялись и иглы для инъекций. Там жили король и королева кокаина, Юджин Хастьон и его жена Лотти – у них на квартире на Дирборн-стрит хранился запас кокаина фунтов в тридцать и вполовину меньший – морфина, и еженощно они рассылали продавцов по борделям. Лотти Хастьон была выпускницей колледжа, говорила на пяти языках, а в свободное время сочиняла музыку, рисовала портреты и прекрасно вышивала.

3.

Витриной Прибрежного района, ярким символом откровенного порока, находящегося под покровительством властей, был бордель на юге Дирборн-стрит, расположенный в домах № 2131 – 2133, – трехэтажный, пятидесятикомнатный двойной особняк стоимостью 125 тысяч долларов, который построили в 1890 году Лиззи Аллен и Кристофер Коламбус Крэбб. Там находился всемирно известный клуб «Эверли», которым заправляли замечательные сестры Ада и Минна Эверли, пустившиеся в бизнес проституции безо всякого опыта и связей в преступном мире. Они никогда не работали проститутками, однако в результате превратились в самых успешных мадам, каких только упоминают записи. Когда они отошли от дел, им было по тридцать с небольшим, а позади были двенадцать лет, на протяжении которых двери клуба «Эверли» никогда не закрывались, разве что для того, чтобы дать проституткам поспать, – и накопили сестрицы за это время миллион долларов наличными, около двухсот тысяч ювелирными изделиями, на двадцать пять тысяч – расписок от клиентов и на сто пятьдесят тысяч – книг, картин, статуй и других предметов искусства. Их мебели хватило бы, чтобы обставить небольшую гостиницу, среди прочего у них было сорок – пятьдесят медных кроватей, выложенных мрамором и снабженных специальными матрацами и пружинами, и двадцать плевательниц с золотыми пластинами, которые стоили каждая по шестьсот пятьдесят долларов. Греховные деньги обеспечили им неплохую старость.

Сестры Эверли родились в небольшой кентуккийской деревушке неподалеку от Луисвилла, Ада – в 1876 году, а Минна – два с небольшим года спустя. Они были дочерьми адвоката и получили полное школьное образование, чего в те дни было достаточно для леди на юге. В Чикаго об их происхождении знали лишь несколько самых близких друзей, но Минна, возглавлявшая их совместное предприятие и распоряжавшаяся финансами, всегда подписывала банковские документы как «Минна Лестер» – возможно, это и была их настоящая фамилия. Друзьям они говорили, что назвались Эверли в честь бабушки, которая всегда подписывала письма «Everly Yours» – «Всегда Ваша». В 1897 году две сестры вышли замуж в своем родном городе, причем за двух братьев, но не прошло и года, как они бросили своих мужей – по их словам, оба брата были грубы и пытались подавить их. Больше ни та, ни другая замуж так и не вышли. На самом деле, если верить некоторым пожилым жителям Чикаго, которые еще застали расцвет клуба «Эверли», ни у той, ни у другой и любовников не было, и этим они отличались, пожалуй, от девяноста девяти процентов других мадам.

Бросив мужей, наши сестры присоединились к театральной труппе и около года путешествовали по Среднему Западу, играя эпизодические роли в мелодрамах варьете «Ист Линн». На двоих у них было около тридцати пяти тысяч долларов, большую часть из которых составляли деньги, полученные к свадьбе, и позже Минна Эверли рассказывала, что они «искали себе городок, куда бы эти деньги вложить». В начале 1898 года они играли в Омахе и обнаружили, что в этом городе, бывшем в ту пору одним из самых открытых городов страны, ожидается открытие Трансмиссисипской выставки и, соответственно, прибытие множества народа. И везде, где бы наши девушки ни были, они слышали об огромных деньгах, которые получают хорошо управляемые бордели, и в итоге они решили, что проституция – это именно то дело, которое позволяет получить максимальную прибыль при минимальном риске.

Весной 1898 года сестры Эверли взяли в аренду бордель в Омахе, произвели там косметический ремонт, наняли новых девушек, подняли цены и руководили им на протяжении всей выставки, получая приличную прибыль, но, как только выставка закончилась, их бизнес пошел на спад – местные гуляки никак не желали платить по десять долларов за девушку и по двадцать – за бутылку вина. Сестры сделали вывод, что только город с большим количеством светских людей может поддержать бордель высокого класса, и несколько месяцев провели в поисках такого места, объехав Вашингтон, Нью-Йорк, Новый Орлеан и Сан-Франциско, но так и не нашли ничего подходящего. Зимой 1899 года они приехали в Чикаго, прослышав, что мадам Эффи Ханкинс, которая арендовала дом на Дирборн-стрит вскоре после смерти Лиззи Аллен в 1896 году, была озабочена тем, чтобы продать дело и попытать счастья в Нью-Йорке. Сестры Эверли выкупили у нее бизнес вместе с имуществом и девушками, за пятьдесят пять тысяч долларов, выплатив двадцать тысяч сразу и договорившись выплатить остальное в течение шести месяцев, и тут же выбросили имущество и уволили девушек. Затем они собрали плотников и мастеров, и те провели полный ремонт здания, от подвала до чердака. Потом они наняли новых проституток, большинство из которых никогда до этого не работали в Чикаго, и 1 февраля 1900 года этот бордель открылся заново – теперь уже как «клуб «Эверли»».

4.

Под управлением двух талантливых сестер клуб «Эверли» стал самым выдающимся, самым роскошным и в то же время – неизменно прибыльным борделем в Соединенных Штатах, а может, и во всем мире. Гости из Европы, дивясь его безвкусной роскоши, утверждали, что он превосходил все, что можно было найти в Париже; а знаменитый Зал красного дерева в Вашингтоне, известный дом Керри Уотсон на Кларк-стрит и лучшие бордели Нью-Йорка, Сан-Франциско и Нового Орлеана были по сравнению с ним просто убогими гостиницами, годными лишь для любовных игр шимпанзе. В чикагской «Трибюн» писали: «Ни один публичный дом в мире не был столь богато обставлен, не рекламировался столь активно и не был столь популярен у богачей, не особенно отягощенных моралью». Даже в докладе Чикагской комиссии по нравам, совершенно справедливой в суждениях и строго придерживавшейся фактов, было написано, что клуб «Эверли» – это, пожалуй, «самый знаменитый и самый роскошный публичный дом в этой стране».

За двенадцать лет своей активной деятельности сестры Эверли потратили около двухсот тысяч долларов на меблировку своего блестящего замка греха, и мужчины, даже с детства привыкшие к роскоши, бывали поражены его великолепием. Менее же состоятельных посетителей просто шокировали занавески и портьеры из золоченого шелка, огромные диваны и стулья с обивкой из дамасского шелка, толстые и дорогие ковры, золотые плевательницы, мозаичные кровати, столы из красного дерева, покрытые мраморными плитами, картины и гобелены, статуи, шкатулки из переливающихся морских раковин, клетки со сладкоголосыми канарейками, серебряные столовые приборы, золоченые ванны специально для клиентов, китайское стекло и хрусталь, золотые подносы и ведра для шампанского, скатерти из ирландских тканей с испанской вышивкой, полдюжины пианино, одно из которых было густо позолочено и сделано на заказ общей стоимостью в пятнадцать тысяч долларов, украшенные курильницы и тысяча других роскошных мелочей.

В клубе «Эверли» было два входа, каждый из которых приводил в просторный холл, благоухающий духами и украшенный пальмами в кадках и прочей зеленью, сквозь которую проглядывали статуи греческих богинь. Из холла лестницы из красного дерева вели наверх, в апартаменты куртизанок; каждая комната была обставлена по вкусу ее жительницы, хотя во всех украшениях доминировали два цвета – красный и зеленый. На первом этаже находились музыкальные комнаты, библиотека, картинная галерея, в которой было, по свидетельствам знатоков, несколько действительно хороших картин; огромная танцевальная зала, освещаемая множеством свечей в хрустальных подсвечниках, пол которой был выложен паркетом в виде мозаики из редких видов древесины; столовая со стеновыми панелями из ореха и столом из красного дерева, достаточно большим, чтобы там могло разместиться пятьдесят человек, и пульмановский буфет – стилизация вагона-ресторана из красного дерева. На этом же этаже находилось и несколько хорошо звукоизолированных кабинетов. Эти кабинеты носили следующие названия: Золотой, Мавританский, Серебряный, Медный, Красный, Розовый, Зеленый, Синий, Восточный, Китайский, Египетский и Японский – и украшены были каждый в соответствующем стиле: в Золотой комнате вся мебель была позолочена, в Медной – стены были покрыты панелями из сверкающей латуни, в Синей комнате все было оформлено в университетском стиле, простыни и подушки из синей кожи были украшены изображениями гибсоновских девушек, в Мавританской – был неизбежный турецкий уголок, с пышными кушетками и шторами; в Японской – на помосте стоял резной стул из тика, покрытый желтым шелковым балдахином. В «Трибюн» Японскую комнату однажды назвали «представлением шлюхи о том, как выглядит изнутри японский замок». И в каждой комнате были две вещи, которые обсуждались более всего: золотая плевательница и фонтанчик, который время от времени выплескивал в воздух струйку духов.

Посетителей клуба «Эверли» встречала в холле изящная мадам Минна, затянутая в шелковый халатик и буквально сверкающая драгоценными камнями – она постоянно носила ошейник из бриллиантов, с полдюжины бриллиантовых браслетов, по кольцу на каждом пальце и корсаж, усыпанный бриллиантами, изумрудами и рубинами. Девушки не выстраивались в шеренгу на выбор, как в большинстве борделей; вместо этого проститутки, надев на себя халатики и как можно больше драгоценностей, элегантно прохаживались из комнаты в комнату, между тем как их формально представляли джентльменам. Подбирали их очень тщательно. В 1910 году Ада Эверли рассказывала: «Я лично провожу собеседование с каждой кандидаткой. У нее обязательно должен быть опыт работы. Нам не нужны любительницы. Неопытные девушки и молодые вдовы весьма склонны к тому, чтобы принять предложение замужества и бежать. Чтобы попасть к нам, девушке надо иметь красивое лицо и фигуру, быть здоровой и четко понимать, что значит «вести себя как леди». Наркоманок и пьяниц мы не берем».

Проблем с набором подходящего персонала у сестер не было; обычно девушки еще подолгу стояли в очереди, чтобы попасть к ним, и те, кто в итоге попадали, представляли собой сливки профессионального сообщества. В клубе «Эверли» работа была легче, а оплата – выше, чем где-либо: тамошние проститутки полностью получали свою половину денег, в отличие от других борделей, там их часть не урезали, да и опыт работы в знаменитом публичном доме весьма ценился в их профессиональной среде, считаясь чем-то вроде знака качества. Девушки, обучавшиеся у Эверли, оказывались востребованными во всех борделях страны. Однако же немногие из них получили известность на каком-либо еще поприще, кроме профессионального. Одной из этих немногих была, например, Белль Шрайбер, ставшая одной из белокожих любовниц негритянского боксера Джека Джонсона. Именно из-за нее Джонсон попал под суд за сутенерство в 1912 году, когда федеральное правительство обвинило его в том, что он привез ее из Питтсбурга в Чикаго с аморальными целями в 1910 году, долгое время спустя после того, как она покинула клуб «Эверли».

5.

Расходы клуба «Эверли» были огромны – от пятидесяти до семидесяти пяти тысяч долларов ежегодно, и среди них были такие статьи, как шесть тысяч долларов за аренду, от двадцати до тридцати тысяч – за слуг, музыку и развлечения: клуб нанимал на работу от пятнадцати до двадцати пяти поваров и служанок, трех музыкантов и «профессора» для игры на пианино, часто специально приглашались танцовщицы на представления – и от десяти до пятнадцати тысяч в год за «крышу»; за это сестрам ни разу не досаждали, и название их заведения никогда не появлялось ни в одном из списков публичных домов, имевшихся у полиции. Но и доходы их были огромны. Меньше чем по тысяче долларов за ночь их предприятие не приносило; а иногда за одну ночь набегало и по пять тысяч. В среднем же их еженощный доход составлял две – две с половиной тысячи долларов, три-пять сотен из которых составляли чистую прибыль и шли в накопления сестричек.

Прейскурант, установленный сестрами Эверли, насчитывал три позиции: десять, двадцать пять и пятьдесят долларов, в зависимости от того, каких услуг желал посетитель и сколь долго та или иная проститутка оставалась в его безраздельной собственности. Но сумма в десять долларов едва превышала входную плату, и если мужчина оставлял за время посещения клуба менее пятидесяти долларов, то его просили больше не приходить. По комнатам разносили вино по цене двадцать долларов за бутылку, но ни пиво, ни крепкие напитки не продавались ни за какую цену. Попасть на представление стоило от двадцати пяти до пятидесяти долларов, в зависимости по большей части от степени развратности шоу и от уровня танцовщиц, и никогда эти представления не устраивались менее чем для пяти зрителей. Ужины, которыми славился клуб, – говорят, там работал один из лучших поваров во всех Соединенных Штатах – стоили от пятидесяти долларов с человека; в стоимость их входило вино, но не девушки. На таких вечеринках гости указывали одной из мадам, сколько денег они хотели бы подарить той или иной из проституток, которые их развлекали, и эти суммы вписывались в счет как «дополнительные расходы». Самую дорогую из подобных вечеринок дал, говорят, в 1910 году сын президента железнодорожной компании, который заплатил за ужин для полудюжины друзей сумму в две тысячи долларов – это не считая найма проституток. Разумеется, каждое блюдо не имело себе равных.

Сначала клуб «Эверли» был рассчитан исключительно на богачей, но через год с небольшим он был открыт для всех желающих. По мере того как постепенно составлялся круг постоянных клиентов, клуб становился все более и более закрытым, и последние четыре или пять лет существования клуба туда не пускали ни одного мужчину, если он не был знаком сестрам или кому-нибудь из девушек и не имел рекомендательного письма или не был рекомендован по телефону. Посетителям, живущим не в Чикаго, приходилось доказывать свою личность и финансовую состоятельность. Гостям со стороны, забредшим поглазеть на местные диковинки, указывали на дверь, исключение делалось только для миссионеров, к которым сестры относились дружелюбно и которым часто приносили значительные пожертвования. Им разрешалось днем приходить в бордель, распространять свои трактаты, молиться за души проституток и пытаться обратить их. Однако записей о том, что хоть раз это удалось, не осталось. Время от времени какая-нибудь из проституток покидала клуб, чтобы выйти замуж, но ни одна не ушла оттуда просто в поисках лучшей жизни, что для девушек из их сословия означало пойти работать на фабрику или в магазин за шесть – десять долларов в неделю. В клубе «Эверли» пользующаяся популярностью девушка запросто могла заработать за это время сотню.

Люси Пейдж Гастон, известная своими подвигами на ниве борьбы с курением, была в числе тех, кто пользовался вышеописанной привилегией. Она регулярно появлялась в клубе по нескольку раз в месяц с антитабачной литературой, которую девушки единодушно брали и клятвенно обещали прочесть. Однажды мисс Гастон ворвалась в кухню, где Минна Эверли совещалась с поваром, и закричала:

– Минна, ваши девушки направляются прямиком в ад! Вы должны их остановить!

– Но как? – поинтересовалась мадам.

– Заставьте их бросить курить!

Был и еще один популярный в клубе «Эверли» миссионер – это был мужчина, известный своими успехами в работе в населением Прибрежного района, который однажды, после долгих молитв и размышлений, решил испробовать-таки тот самый грех, против которого он с таким жаром агитировал. Одна из проституток согласилась сделать ему скидку до двадцати пяти долларов, и они взошли вверх по лестнице в ее будуар, где он протянул ей пятидесятидолларовую бумажку.

– Сейчас принесу сдачу, – сказала девушка и вышла. Вернувшись, она обнаружила, что он возбужденно расхаживает взад-вперед по комнате.

– Я передумал, – выпалил он. – Давайте вместо этого лучше сядем и поговорим часок-другой.

– Давайте, – согласилась проститутка. – Только сдачи вы тогда не получите.

6.

Между содержательницами борделей в Прибрежном районе существовала жесткая конкуренция за внимание молодых богачей, и, когда проходил слух, что такой лакомый кусочек ошивается неподалеку, хозяйки больших публичных домов наперегонки отряжали сводников, чтобы те заманили его в их заведение. Сестры Эверли, не пускавшие сутенеров и сводников в свой дом, запрещали своим девушкам иметь дело с этими «вшами рода человеческого» и не принимали участия в подобного рода охотах, но плейбои сами каким-то образом проникали в клуб – причиной тому была его неотразимая привлекательность. За это сестер ненавидел весь Прибрежный район, и конкурентки постоянно пытались устроить сестрам проблемы и вынудить их покинуть Чикаго.

Однажды их попытались связать со смертью Натаниэля Форда Мура, двадцатишестилетнего сына Джеймса Гобарта Мура, президента Рок-Айлендской железной дороги, одного из самых важных капиталистов страны. Если бы эта попытка удалась, сестры угодили бы в тюрьму, а то и на виселицу. Юный Мур, чья карьера плейбоя началась в тот момент, когда он увидел у себя под тарелкой с завтраком чек на сто тысяч долларов в свой двадцать первый день рождения, приехал в клуб «Эверли» вечером 8 января 1910 года. Но он был уже в таком состоянии, что Минна Эверли запретила продавать ему вино и из-за этого поссорилась с одной из своих проституток, которая вылетела из клуба с криком, что еще отомстит. Мур в час ночи 9 января уехал из борделя на такси. Вскоре после рассвета 10 января у Минны Эверли раздался телефонный звонок, и та самая проститутка, что в такой ярости вылетела из дома в ту ночь, сообщила ей, что Мур умер в борделе, принадлежащем Вик Шоу и находящемся на юге Дирборн-стрит, в доме № 2104, и что мадам Шоу со своими сутенерами хотят подбросить тело в камин клуба «Эверли». Минна Эверли в сопровождении друга бросилась вниз по улице и ворвалась в заведение Вик Шоу; после бурного выяснения отношений мадам Шоу в конце концов признала, что примерно через полчаса после восхода солнца Мур был найден мертвым в постели. По настоянию Минны Эверли вызвали полицию, и тело молодого человека увезли к нему домой, на Лэйк-Шор-Драйв. Позже Минна Эверли заявляла государственному обвинителю, что Мур умер от передозировки морфина, подмешанного ему в шампанское, но решение следствия гласило, что причиной смерти послужил сердечный приступ. Вскрытие следов отравления не обнаружило.

Позже, в 1905 году был разработан еще один, еще более фантастический план против сестер. Юноша из одной из известнейших в Чикаго семей случайно застрелился у себя дома. Сразу же после этого по Прибрежному району был пущен слух о том, что его подстрелили во время ссоры в клубе «Эверли» и что газеты не дали ходу этой новости только потому, что отец юноши был для них важным рекламодателем. Никаких оснований эта сплетня под собой вообще не имела. Расследования, проводимые полицией, журналистами и частными детективами, пришли к единодушному выводу, что юноша действительно застрелился сам, в результате несчастного случая, и что произошло это у него дома. Более того, в ходе расследований было установлено, что молодой человек никогда не появлялся не только в клубе «Эверли», но и вообще в том районе, репутация его была безукоризненной. Однако грязная сплетня продолжала свое существование, и недруги сестер ухватились за этот шанс. Они обратились за помощью к Пони Муру, игроку и вору негритянского происхождения, владельцу публичного дома на Двадцать первой улице. Мур предложил одной из проституток Эверли двадцать тысяч долларов за свидетельство в суде о том, что она якобы видела, как юношу застрелила Минна Эверли. Куртизанка уже согласилась, но Минна услышала ее разговор с Муром по телефону, и с помощью одного дружественно настроенного лейтенанта полиции коварный план был раскрыт.

Лицензия Пони Мура на его салун была отозвана через несколько дней после провала плана, направленного против сестер. Сам Мур воспринял это с большим удивлением, потому что он считал себя «мэром Задницы» и хвастался, что весь район находится под его контролем. По правде говоря, он и как владелец кабака-то имел мало значения, но некоторые личные особенности время от времени привлекали к нему общественное внимание, а любое упоминание своего имени в газетах он рассматривал как показатель авторитетности. Среди прочих газетных вырезок о себе, которые он вставлял в рамочки и вешал за баром, была и описывающая его огромную бриллиантовую запонку, которую он носил на груди на серебряной булавке с маленьким замочком. Самым большим стремлением Пони Мура было походить на белого человека, и с этой целью он интенсивно отбеливал кожу, которая в результате стала серой с коричневыми пятнами. Немало усилий предпринимал он и для того, чтобы выпрямить волосы, но добился лишь того, что они, оставаясь курчавыми, приобрели зеленоватый оттенок, тогда он сбрил их вовсе. В середине 90-х годов XIX века Мур побывал на нескольких известных водных курортах на востоке и везде привлекал достаточно много внимания тем, что каждый час переодевался, и тем, сколько у него было ярких и причудливых бриллиантов.

7.

К краху же клуб «Эверли» привели в конечном итоге не враги, а сами сестры. Они поставили своей целью сделать свое заведение самым известным публичным домом в Соединенных Штатах, и чересчур в этом преуспели. Их провал был закономерным следствием их высокомерия, тех способов, которыми они рекламировали себя, и их постоянного презрения к общественному мнению. Минна заявила, что собирается писать мемуары, и пригласила в качестве консультанта одного чикагского литератора. Сестры Эверли пользовались любой возможностью, чтобы пробиться на страницы печатных изданий, особенно в последние годы своего правления Прибрежным районом. А поскольку они всегда прикармливали журналистов – в их заведении активно действующий журналист не знал отказа ни в вине, ни в женщинах, – то их имена часто появлялись в газетах. Каждый день сестры выезжали на прогулку – сперва в красивой коляске, влекомой упряжкой черных лошадей, которыми управлял кучер в ливрее, а позже – в автомобиле, огромной открытой машине, выкрашенной в ярко-желтый цвет, к капоту которой был прикреплен большой букет искусственных цветов. Их всегда сопровождала одна из их проституток, каждый день – новая, одетая в шелка и увешанная драгоценностями, а когда сестры заходили в банк, куда ежедневно откладывали деньги, куртизанка оставалась в машине, чтобы все мужчины могли лицезреть, какая красота продается в клубе «Эверли».

Начиная с 1906 года девяносто процентов церковных проповедей, которые читались в Чикаго против проституции, были направлены против сестер Эверли, но сестры не видели в этих нападках предвестия беды, считая их, напротив, лишь хорошей рекламой. Летом 1911 года, чтобы привлечь к своему заведению еще больше внимания, Минна Эверли написала и опубликовала роскошно иллюстрированную брошюру, в которой заявлялось, что в Чикаго есть только две достопримечательности, с которыми гостю города просто нельзя не ознакомиться, – это скотобаза и клуб «Эверли». В брошюре было написано так: «Два здания клуба, с их двумя парадными входами, построены таким образом, чтобы казаться единым целым. Внутри здания работает система парового отопления, а летом – электрические вентиляторы, так что ни жара, ни холод не докучают посетителям. Члены клуба «Эверли» – действительно избранные люди, окруженные всеми прелестями жизни».

В буклете не было ничего особенно предосудительного, и распространено было не больше пятисот экземпляров, но, к несчастью для сестер, один из них попал в руки мэра – Картера Харрисона. Взбешенный мэр приказал полиции 24 октября 1911 года закрыть заведение, мотивируя это «его дурной славой, наглой рекламой и стремлением к оздоровлению нравов всего района».

Приказ мэра был моментально передан Джону Макуини – генеральному суперинтенденту полиции, но Макуини в течение двенадцати часов ничего не предпринимал. Газеты же тем временем опубликовали известия о том, что клуб «Эверли» обречен, и за эту ночь в борделе побывало рекордное количество народу. Множество людей устремилось в клуб, чтобы попрощаться, выпить последнюю бутылку вина с любимыми проститутками. Посреди гулянки Минна заявила журналистам, что полиция уже предупредила ее, что через несколько часов клуб может быть закрыт, но отметила, что действия мэра ее нисколько не волнуют. В чикагской «Америкэн» она заявила следующее: «Всему отпущен свой срок. Естественно, если мэр прикажет нам закрыться, мы так и сделаем. Что касается меня – я всегда уважаю распоряжения властей. И сожалеть об этом я тоже не собираюсь. Я никогда не была сутягой, и, что бы ни совершила полиция этого города, – моего расположения это не изменит. Я закрою лавочку и уйду с улыбкой на лице. И всех нас это тоже волнует мало».

Она говорила это с улыбкой, помахивая сверкающей бриллиантами рукой в направлении комнат, из которых доносились звуки музыки и взрывы хохота.

«Если кораблю суждено утонуть, мы весело пойдем на дно, прихватив с собой что-нибудь выпить».

В 2.45 ночи 25 октября, когда стало ясно, что политики и салуновладельцы не в силах убедить мэра Харрисона отменить свое решение, двери клуба «Эверли» были закрыты и на крыльце занял свой пост полицейский с четким приказом никого не впускать. В течение двадцати четырех часов все проститутки разъехались, приняв одно из сотен приглашений на работу, которые обрушились на них по телефону и телеграфу со всей страны; а в течение недели сестры поместили мебель под охрану и покинули район. Через шесть месяцев, которые сестры провели, путешествуя по Европе, они вернулись в Чикаго и купили дом на бульваре Вашингтон, безо всякого намерения вернуться в прежний бизнес. Однако их быстро опознали, и им пришлось продать свой дом человеку, который, что, кстати, любопытно, сделал свое состояние, создавая мелодрамы, описывающие жизнь в борделе. А сестры, богатые и обеспеченные дамы, отправились в Нью-Йорк.

8.

Дом на Дирборн-стрит больше никогда не открывался в качестве борделя. В январе 1913 года его снял Эд Вейсс, известная в Прибрежном районе личность, собираясь открыть там обычный публичный дом и платить полиции за покровительство по двадцать пять тысяч в год. Но этот план провалился, и от аренды пришлось отказаться. Несколько лет в этом доме было негритянское общежитие, но большую часть из двадцати лет, последовавших за закрытием клуба «Эверли», оно пустовало. Весной 1933 года его снесли.

9.

Следующими за клубом «Эверли» по роскоши публичными домами Прибрежного района были заведения Вик Шоу, Зои Миллард и Джорджи Спенсер – все они были активистами общества мадам под названием «Дружелюбные друзья», в которое сестер Эверли не приглашали. Мадам Шоу была выдающейся личностью в среде чикагских сутенеров на протяжении около сорока лет; после чистки Прибрежного района она открыла роскошную квартиру с девочками по вызову на юге Мичиган-авеню, и еще в 1938 году, уже в возрасте семидесяти лет, она продолжала вести бизнес под прикрытием в северной части города, неподалеку от делового района. Мадам Миллард готова была обвинять сестер Эверли во всем, что случалось в их районе; она часто заявляла, что они «чертовски задирают нос», и однажды сильно избила одну из собственных проституток за то, что та посмела защищать сестер. Мадам Спенсер, чей бордель находился на юге Дирборн-стрит, в том же квартале, что и клуб «Эверли», была главным смутьяном в районе. Она всегда была чем-то взбешена, и ее гнев по поводу того, что полиция начала закрывать бордели, был страшен. Однажды, «благоухая духами и сверкая бриллиантами», она ворвалась в офис капитана полиции Макса Нутбаара, стукнула ему по столу своим увешанным драгоценными камнями кулаком, и крикнула:

– Послушайте, полицейский! Я богата. Мне принадлежит гостиница стоимостью в сорок пять тысяч долларов. Квартира моя стоит сорок тысяч, а вот эти драгоценные камни – еще пятнадцать тысяч! Так что поглядим, как это вы посмеете мешать моему бизнесу!

Капитан Нутбаар вежливо выслушал ее, но мешать ее бизнесу не перестал, и преуспел в этом настолько, что ей пришлось убраться из Прибрежного района и уехать, вместе со всем своим состоянием, в Калифорнию.

Несмотря на все усилия мадам Шоу, Спенсер и Миллард и всех их присных, сестры Эверли всегда утверждали, что единственным конкурентом их был Эд Вейсс, который содержал, вместе со своей женой, бордель в доме № 2135 на юге Дирборн-стрит, по соседству с клубом. Вейсс впервые появился в Прибрежном районе как совладелец кабака Фреда Баксбаума, находившегося на углу Стейт-стрит и Двадцать второй улицы, – одного из крутейших заведений в городе, расположенного на первом этаже известного борделя «Отель «Мальборо». Позже, в 1904 году Вейсс женился на Эйми Лесли, которая была «членом» клуба «Эверли», и сообща эта парочка купила бордель мадам Джулии Хартрауфт; им удалось совершить эту сделку лишь потому, что бордель только что ограбили бандиты, которые привязали мадам к креслу, а девушек – к постелям и унесли девяносто долларов наличными и драгоценностей на три тысячи. В частности, украдено было кольцо с опалом, которое мадам Хартрауфт купила за день до этого, и мадам утверждала, что именно опал стал причиной постигшего ее несчастья. Вейсс перестроил и переоснастил бордель, и, когда он открыл его вновь, его жена стала мадам, а он сам – генеральным менеджером и главным сутенером. Причиной их успеха была в какой-то степени роскошная обстановки борделя и красивые проститутки, но частично была в нем и заслуга Вейсса, который поставил себе на службу большинство таксистов Прибрежного района. Когда поддатый клиент плюхался на сиденье и требовал доставить его в клуб «Эверли» или какой-нибудь другой бордель, то зачастую оказывался вместо этого у Эда Вейсса. Мало кто замечал разницу.

С другой стороны от клуба «Эверли» находился другой бордель, под названием «Сафо» – им владел и управлял брат Вейсса, Луи. Это было заведение высокого класса, но оно никогда не имело такого успеха, как публичный дом Эда. Рядом с домом Джорджи Спенсер располагался дешевый бордель, которым управлял Майк Монахэн, входивший в свое время в известную разбойничью банду «Короткий и длинный». Между заведением Монахэна и углом Двадцать первой улицы находились «Казино», которым управлял муж Вик Шоу – Рой Джонс, и бордели Эммы Жюваль, узурпировавшей титул Француженка Эм, который долгое время принадлежал Эмме Ритчи с Таможенной площади; Гарри Касика, который позже стал менеджером нескольких публичных домов, принадлежащих Аль Капоне; Мориса Ван Бивера, элегантного сутенера и сводника, каждый день совершавшего прогулки в великолепной коляске, которой управлял кучер в высокой шелковой шляпе и красно-коричневой ливрее, украшенной золотыми пуговицами.

На западе Дирборн-стрит, между Двадцать первой улицей и Каллертоном, находились заведения Вик Шоу и Зои Миллард, а помимо них – «Французский дом», «Старый девяносто второй» и заведение Француза Чарли. С другой стороны улицы напротив клуба «Эверли» располагались заведения мадам Лео, мадам Франсе и «Калифорния», которой управляли Блаббер Боб Грей и его жена, Тереза Маккэфи, – крутейший «дом с апартаментами» во всем районе. Там было тридцать – сорок девушек из Калифорнии, и все они были одеты только в туфли и короткие сорочки. Они стояли голыми в дверях и высовывались из окон, когда поблизости не было полицейских, а на тротуаре перед входом стояли два сутенера, приглашавшие всех проходящих мимо зайти внутрь. Когда появлялись клиенты, девушек выстраивали в большой комнате, где не было никакой мебели, за исключением стоявших вдоль стен скамеек, а мадам Маккэфи или чернокожий управляющий ходили по комнате, покрикивая: «Выбирайте себе, парни, подругу! Не стойте как вкопанные!» Вообще-то девушки стоили по доллару, но если клиент, вывернув карманы, доказывал, что доллара у него нет, то можно было договориться и за пятьдесят центов. «Калифорния» была самым развращенным заведением Прибрежного района, пока однажды, 29 августа 1909 года, туда не нагрянули агенты Федеральной иммиграционной службы в поисках иностранок, привезенных в США с аморальными целями. В «Калифорнии» таковых нашли шесть. Блаббер Боб Грей попытался сбежать, когда агенты вошли в заведение, но он был грузным мужчиной, весил триста фунтов и попросту застрял в окне – вытащить его сумели только втроем. Он достаточно легко отделался и через год снова открыл свой бордель и приобрел влияние в Прибрежном районе.

Несколько известных мадам, как мужского, так и женского пола, разместили в то время свои заведения на Армур-авеню. Фрэнки Райт, «эта славная старушка» 70-х, расположилась между Восемнадцатой и Девятнадцатой улицами, продолжая называть свое заведение «Библиотекой» и лелеять свои книги с неразрезанными страницами. Большому Джиму Колоссимо принадлежало два борделя – «Виктория» на углу Армур– и Арчер-авеню, которыми управлял Сэм Хэйр, и «Саратога» на Двадцать второй улице, которой управлял молодой гангстер из Нью-Йорка по имени Джонни Торрио, которого Колоссимо вывез с собой в 1908 году в качестве телохранителя. «Виктория» получила свое название в честь жены Колоссимо, Виктории Мореско, которая и открыла его в конце 80-х годов XIX века.

На углу Армур-авеню и Девятнадцатой улицы, напротив Клоповника, находился еще один замечательный салун под названием «Ведро крови»; а между Каллертон и Двадцать второй улицей находились заведения Фрэнка Даго, Евы Лоури, еще один кабак Ван Бивера и дом Черного Мая, поставлявшего белым светлокожих негритянок, где проводились самые зверские представления, какие когда-либо видели Соединенные Штаты. Салун и танцевальный зал «Серебряный доллар», принадлежавший Джеки Адлеру и Гарри Хопкинсу, тоже находился в том же доме на Армур-авеню, как и салун-бордель Джорджа Литла, «Империал», и знаменитый «Дом всех народов», где было два входа – двудолларовый и пятидолларовый.

Однако работали и там и там одни и те же девушки. Находились на Армур-авеню и два японских и два китайских борделя, куда пускали только белых. Считалось, что проститутки с Востока не в силах выносить суровый чикагский климат, а потому зимой они работали в длинном шерстяном белье. Неподалеку от Двадцать первой улицы находился дом терпимости под названием «Почему бы и нет?» – возможно, в память Роджера Планта из «Под ивой». Хозяина этого кабака, Джона Питта, в 1907 году арестовали и оштрафовали на четыреста долларов по жалобе одной девушки, которую он, по ее словам, насильно удерживал в борделе в течение года и заставлял вести аморальный образ жизни.

– Из дома меня за это время выпускали всего несколько раз, – заявляла она в полиции, – и даже тогда не одну. За мной постоянно следили. Мне было всего семнадцать лет, когда меня заманил туда человек, которого я считала порядочным. Питт не отдавал мне ни копейки из того, что я зарабатывала, утверждая, что он все кладет в банк на мое имя.

По части методов ведения дела публичные дома Прибрежного района не особенно отличались от ранних борделей на Кларк-стрит и Таможенной площади. В нескольких из заведений высшего класса, особенно в клубе «Эверли», мужчина мог считать себя в безопасности, пока тратил там достаточно денег, но в большинстве борделей посетителя все равно грабили при первой же возможности. В рамках подготовки жертву сначала опаивали, подмешивая в вино или пиво морфин. Этот способ использовали очень часто, потому что принято было считать, что, если отраву подать таким образом, ее не обнаружит вскрытие. Крепкие напитки в борделях были запрещены, их можно было получить лишь в нескольких местах, но везде продавалось вино, и везде, кроме клуба «Эверли», – пиво. Последнее продавалось в невероятных количествах. В 1910 году, по приблизительным подсчетам, всего в борделях было продано более семи миллионов бутылок. Этот напиток мадам покупали цента по четыре за бутылку, а продавали по цене от двадцати пяти центов до доллара. Так называемое «шампанское», которое подавали в борделях, стоило от двенадцати до шестнадцати долларов за дюжину, а продавалось по три – пять долларов за бутылку.

Несколько владельцев больших домов терпимости, особенно Эд Вейсс, Вик Шоу и Джорджи Спенсер, содержали небольшие, от трех до пяти музыкантов, оркестры для развлечения своих гостей; только в клубе «Эверли» оркестров было два. А уж «профессор» – музыкант, игравший на пианино или банджо, имелся в каждом заведении района.

10.

Расследование, предпринятое Чикагской комиссией по нравам в 1910 году, установило, что средний возраст проститутки составлял двадцать три с половиной года и что срок профессиональной деятельности девушки в заведениях высшего ранга редко превышал пять лет. После этого девушка перемещалась в более низкопробные заведения, затем – на улицу или в задние комнаты салунов, а в конце – в такие заведения, как «Джунгли» или «Клоповник». Вследствие такой текучки, которую воротилы бизнеса цинично называли «рынком», им постоянно требовались свежие кадры, и поставка новых девушек, призванная удовлетворять постоянный спрос и наполнять бордели свежими и привлекательными девочками, стала прибыльным бизнесом многочисленных банд сутенеров, которые орудовали не только в Чикаго, но и в других городах Америки. Факт существования какой-то всеобщей организации сутенеров никогда не был установлен, но часто было видно, что банды из разных городов пользуются одними и теми же методами и ведут совместную деятельность и что девушек часто перевозят по всем Соединенным Штатам. За исключением некоторых выдающихся личностей, покровительство властей, которое покупали владельцы борделей, редко распространялось на сутенеров-рабовладельцев; даже политиков приводила в ужас подобная деятельность. Но, несмотря на усилия полицейских всей страны, контролировать этот бизнес не удавалось до тех пор, пока за дело не взялось федеральное правительство, пользуясь для борьбы сначала законами об иммиграции, а затем – Актом Манна от 1910 года.

Одну из первых в Прибрежном районе банд сутенеров, имевших сношения с другими городами, организовали около 1903 года Большой Джим Колоссимо и Морис Ван Бивер. Эта банда имела связи с себе подобными в Нью-Йорке, Сент-Луисе и Милуоки, работала с большим успехом лет шесть и перевезла за это время в Чикаго около двухсот девушек, продавая их владельцам борделей по цене от десяти до ста пятидесяти долларов. Большинство из девиц были профессиональными проститутками, но попадались среди них и просто молоденькие девочки. Есть официальная запись о том, что одну из них привезли в Чикаго из Милуоки всего две недели спустя после ее пятнадцатилетия и продали Биллу Конрою, хозяину двух борделей на углу Армур-авеню и Дирборн-стрит, позже перешедших к Морису Ван Биверу, за десять долларов и процент от ее заработка на ближайшие полгода. Около полугода девочка находилась в заточении, но весной 1907 года, благодаря помощи прохожего, тронутого ее красотой и очевидной запуганностью, ей удалось бежать через окно из публичного дома на Дирборн-стрит и прийти в полицейский участок. Там она рассказала следующее: «Я жила в Милуоки. Некоторое время назад я встретила там молодого человека приятной внешности из Чикаго. Он меня заинтересовал и показался мне честным. Он пообещал мне работу в Чикаго за восемь долларов в неделю, и вот я приехала. О Чикаго я ничего не знала. Он отвез меня прямо в дом на Армур-авеню, и сразу же, переступив порог, я поняла, что что-то не так. У меня отняли верхнюю одежду, и мне ничего не оставалось, кроме как подчиняться приказам. Меня какое-то время продержали в доме 2115 на Армур-авеню, а потом перевезли в дом 2117 по Дирборн-стрит. Там я и оставалась, пока не поняла, что еще немного – и сойду с ума. Я дождалась удобного случая и сбежала через окно».

Работорговца, продавшего девушку, так и не нашли, а Конроя арестовали и судили за сводничество. Мать девушки поклялась, что ей не было шестнадцати, но адвокаты Конроя, которых наняла банда сутенеров, представили суду множество свидетелей, по большей части – уважаемых торговцев, с которыми Конрой имел дело, и все они как один свидетельствовали, что девушка имела скверный характер, как описала «Рекорд геральд» – «...настолько скверный, что сей безупречный предприниматель просто оказал ей милость, позволив пожить в своем заведении». Девочку отослали вместе с матерью домой, в Милуоки, а Конроя оправдали.

Деятельность банды Колоссимо и Ван Бивера была приостановлена, по крайней мере на несколько лет, в 1909 году, когда федеральные агенты раскрыли факт того, что работорговцы привезли в Чикаго из Сент-Луиса двенадцать девушек и распределили их по борделям Прибрежного района. Ван Бивера и его жену Джулию признали виновными в сутенерстве и приговорили каждого к году тюрьмы и выплате тысячи долларов штрафа. Осуждены были и остальные члены банды, среди них – Майк и Молли Харт, Дик и Джулия Тайлер и Джо Бово, сопровождавший девушек из Сент-Луиса. Некоторых из проституток нашли в двух борделях Большого Джима Колоссимо, но, как гласил доклад комиссии, Колоссимо был «вне досягаемости». Его управляющие, Джонни Торрио и Сэм Хэйр, были арестованы, но их не смогли осудить, потому что Джо Бово отказался давать против них показания. Именно тогда в газетах и в чикагском суде впервые появилось имя Джонни Торрио, организатора первой бутлегерской группировки во времена запрета, бывшего на протяжении нескольких лет самой крупной личностью в криминальных кругах Соединенных Штатов.

Некоторые из банд торговцев живым товаром работали только с иностранками, которых им предоставляли банды из Нью-Йорка и других городов Атлантического побережья. Одна из таких банд, возглавляемая Француженкой Эм Дюваль и ее мужем, имела свой собственный бордель на Армур-авеню, а лагерь для девушек, где те содержались в ожидании покупателей, устроила в пригороде Блю-Айленда. На окнах некоторых комнат там были железные решетки, и ни одной из девушек не выдавалась верхняя одежда, пока не приходил срок переводить ее в бордель покупателя. Француженка Эм и ее товарищи успели сделать около двухсот тысяч долларов до того, как их банду разгромили инспекторы Федерального иммиграционного бюро в 1908 году.

Была и еще одна банда со связями на востоке и за границей. Полиция называла эту банду самой организованной. Она управлялась из отеля «Девью» на бульваре Вашингтона – на последнем этаже его находились пересылочные комнаты и комната для «слома». Банда эта состояла почти полностью из русских евреев и специализировалась на продаже русских евреек, которых американские бордели всегда покупали дорого. Раз в неделю работорговцы проводили встречи, чтобы обсудить текущие дела, в какие бордели девушек продавать и почем, и договориться о встречах новых поставок с востока. Иногда, когда собирались большие партии женщин, проводились аукционы, где проституток раздевали и осматривали владельцы борделей. За одну неделю в конце осени 1906 года двадцать пять женщин были проданы подобным образом за цену от двадцати пяти до ста долларов за каждую. Но цена покупки не отражала полностью прибыль от ее продажи, потому что в большинстве случаев банде отходила еще и доля от прибыли проститутки.

Самыми опасными из банд торговцев живым товаром были те, что искали себе жертв среди низкооплачиваемых категорий прислуги, фабричных девушек, официанток и продавщиц, тысячи которых пытались выжить на зарплату от четырех до семи долларов в неделю. Им не хватало удовольствий и развлечений, а зачастую – и еды, и многие из этих девушек становились легкой добычей для привлекательных женщин среднего возраста или красиво одетых молодых людей с хорошо подвешенным языком, работавших на сутенеров. Женщины предлагали девушкам хорошую работу, молодые люди – заводили роман, водили девушек в театр, на танцы, в винные комнаты. Заканчивалось все всегда одинаково – девушку заманивали в дом, где ее «ломали», и затем – продавали в бордель. О размахе этой деятельности говорил хотя бы тот факт, что за период в девять месяцев в 1907 – 1908 годах полиция арестовала за вовлечение в проституцию сто пятьдесят семь женщин и спасла из публичных домов триста двадцать девять девушек. Одну из них, попавшую в «Дом всех народов», продал собственный брат, «профессор» из Прибрежного района.

Несколько банд сутенеров-работорговцев держали пересылочные комнаты на юге Уэбаш-авеню неподалеку от Двадцать второй улицы. Одну из них, в доме № 2226, нашли весной 1907 года, когда семнадцатилетняя девушка в отчаянии отбивалась там шляпной булавкой от пяти мужчин; ее привела в дом Эмма Мосел, хорошо известная в Прибрежном районе сутенерша и столь же хорошо известная на западе Девятнадцатой улицы честная трудолюбивая мать пятерых детей. В другое место передержки белых рабынь, находившееся в доме № 2252 на юге Уэбаш-авеню, полиция нагрянула в 1907 году в результате разоблачений, сделанных одной восемнадцатилетней продавщицей. 3 марта 1907 года двадцатилетний мужчина по имени Гарри Болдинг пригласил ее на танцы в танцевальный зал «Прима» на Тридцать второй улице. Там ее опоили и в таком состоянии привезли на Уэбаш-авеню, где держали взаперти три дня, на протяжении которых ее по очереди насиловали Болдинг и еще трое. Запугав девушку таким образом, ее продали за пятьдесят долларов Рою Джонсу и Гарри Касику в их бордель на Дирборн-стрит.

Во второй половине мая девушка написала письмо матери и выбросила его в окно борделя; его поднял прохожий и бросил в почтовый ящик. Мать обратилась в полицию, констебли пришли с обыском. Рой Джонс и Касик были арестованы прямо в борделе, девушка обрела свободу, а в пересылочных комнатах на Уэбаш-авеню полиция взяла под стражу Болдинга и еще двоих, одному из которых было двадцать, а второму – восемнадцать. Билл Макнамара, старший, признался, что его нанял Джонс, чтобы насиловать девушек, которых будут приводить, и добавил: «Знаю, что того, кто согласился на такое, надо расстрелять». Все были признаны виновными, но понесли не особенно серьезное наказание. Болдинга приговорили к трем сотням долларов штрафа и году тюрьмы, а остальных – только оштрафовали на суммы от ста до двухсот долларов.

11.

В первые двенадцать лет XX века в Чикаго было от семи до восьми тысяч легально существующих салунов – количество их то уменьшалось, то увеличивалось в зависимости от стоимости лицензий на торговлю спиртным и покровительства властей. Кроме того, было еще немало мест, где спиртным торговали незаконно. Как минимум, две трети из них имели, кроме бара, еще и винную комнату, и было подсчитано, что в таких местах собиралось в среднем по тридцать тысяч профессионалок или полупрофессионалок каждую ночь. Обширное исследование, проведенное «Рекорд геральд» в 1907 году, привело к обнаружению того факта, что практически каждое заведение подобного рода в городе открыто нарушало закон, в большинстве случаев – с попустительства полиции и властей. Вот типичные описания заведений Вест-Сайда:

«Холстед-стрит, 119, принадлежит Бобу Миллеру: салун открыт после 1.00; мужчины и женщины пьют в дальней комнате; правила не соблюдаются; посетители находятся в крайней стадии алкогольного опьянения; многие спят на полу. Холстед-стрит, 135, принадлежит Майку Фьюеру: условия отвратительные; посетители пьяны до отупения, женщины пристают в открытую, присутствуют пьяные девицы восемнадцати – девятнадцати лет, в так называемых водевилях женщины извиваются совершенно непристойным образом. Холстед-стрит, 225, принадлежит Вилли Мерфи: по прибытии посетителя бармен зовет из дальней комнаты женщин; в дальней комнате мужчины и женщины валяются в различных стадиях опьянения».

Количество танцевальных залов в Чикаго колебалось от ста пятидесяти до трехсот[22], как минумум, сотня из них битком набивалась каждый день. Многие из оставшихся открывались только на периодически проводимые балы-маскарады, где не бывало полиции или других контролирующих лиц. Туда пускали молодых мальчиков и девочек, им подавали напитки, и во многих местах были верхние комнаты, куда можно было увести пьяную девочку, чтобы соблазнить или изнасиловать. Журналисты, побывавшие в танцевальном зале Гербера на Блю-Айленд-авеню на балу-маскараде, проводимом в январе 1905 года «развлекательным клубом», видели там, как мальчики в панталонах по колено пьют в баре, а девочки двенадцати – четырнадцати лет пьют и танцуют со всеми вновь прибывшими. А заведение Гербера было ничуть не хуже десятков других. Следователи Чикагской комиссии по нравам, побывавшие на множестве подобных балов в 1910 году, практически везде обнаруживали проституток. «Эти девушки и женщины, – гласит отчет комиссии, – открыто договаривались о встречах в близлежащих отелях или домах свиданий после танцев. Иногда их сопровождали сутенеры, ищущие себе тем временем новых жертв. Молодые люди приходят на эти танцы исключительно с целью «снять» себе девушку и предаться с ней развлечениям в отеле или в комнатах».

Пожалуй, самую плохую репутацию из всех танцевальных залов имели: «Прима», расположенная на Тридцать пятой улице; заведение Шумахера на Эшлэнд-авеню; «Дана» на западе Чикаго-авеню; клубный дом «Алма» на углу улиц Мэдисон и Полина; «Танцевальная академия Веллингтона» на севере Кларк-стрит, которая была в 1904 году на несколько месяцев закрыта после истории с самоубийством одной семнадцатилетней девушки; танцевальный зал Фрайберга на Двадцать второй улице между Уэбаш-авеню и Стейт-стрит, которым управляли Айк Блум и его свояк Солли Фрайдман; «Капитолий» на Двадцать второй улице и «Омаха» на Армур-авеню – оба последних принадлежали Эду Вейссу. Хуже всех было заведение Фрайберга, представлявшее собой типичный образец: на улицу выходил бар, а в задней части длинного танцевального зала, по которому были расставлены столики, на возвышении находился оркестр и была сцена, на которой выступали певицы и танцовщицы со своими вульгарными песнями и вызывающими телодвижениями. За исключением клуба «Эверли», заведение Фрайберга было, пожалуй, самым известным в Чикаго. «Рекорд геральд» писала о нем в 1905 году, что оно «несравнимо даже с другими кабаками Прибрежного района южной части города, которые все как один являются местом пьяных оргий». А пять лет спустя в докладе Чикагской комиссии по нравам зал Фрайберга описывали как «самое примечательное место в Чикаго». Доклад гласил: «Все постоянные посетительницы этого места – профессиональные проститутки, тренированные и обученные сначала заставить мужчину оставить в кабаке побольше денег на радость управляющим, а потом – утащить его с собой в отель или к себе на квартиру. Один из законов этого места – девушка должна заставить мужчину потратить хотя бы сорок центов за каждый заказ. Входная плата для мужчин – двадцать пять центов, да еще десять центов стоят услуги гардероба. Девушки ведут себя агрессивно, приглашения не дожидаются, садятся на столы, и, как уже было сказано, заказывают выпить не меньше чем на сорок центов. Коктейли, которые приносят проституткам, – подделка. Если, к примеру, девушка заказывает стакан имбирного эля «В», то ей приносят подкрашенную воду, имитирующую заказанный напиток. Стоит такой стакан, наверное, меньше цента, но попавшаяся на удочку жертва платит за него центов двадцать пять – пятьдесят. Бизнес ведется систематически – проститутки должны быть уже по местам к девяти часам вечера. Если они задерживаются, управляющий сам зовет их вниз».

Девушки, работавшие у Фрайберга, оценивали свои услуги в пять долларов и, как правило, вели своих клиентов в отель «Мальборо», что над кабаком Фреда Баксбаума на Двадцать второй улице, долю в котором имел и Айк Блум. Комната стоила обычно пять долларов, из которых половина доставалась девушке. В среднем проститутка Айка Блума зарабатывала в неделю около сорока долларов, но следователь комиссии по нравам обнаружил одну из них, которая редко зарабатывала меньше сотни. Причем эта исключительная проститутка не работала с сутенерами, не пила и отказывалась «подмазывать» полицейских. «Когда-то я тратила на полицию кучу денег, – говорила она, – но со временем поумнела. Когда меня угрожали арестовать, я говорила «Ну давайте же, берите меня!» – но никто меня не арестовал. Нет, как их звали, я не знаю, но показать могу в любой момент. Они там все взяточники. Здесь во всей округе нет ни одного полицейского, который не держит при себе девочек, я сама это знаю. Но мы, девушки опытные, уже поумнели, и из меня полиция и медяка больше не вытянет. Я зарабатываю, пожалуй, побольше, чем остальные девчонки, но на подобную ерунду не трачусь. Поэтому-то они никогда денег и не накопят».

Организации реформаторов периодически пытались закрыть зал Фрайберга, но за исключением непродолжительного периода осенью 1903 года, когда лицензия Блума на торговлю спиртным была отозвана комиссией олдерменов по борьбе со взяточничеством, и эпизода в 1905 году, когда по приказу мэра Эдуарда Ф. Дунна двери кабака были закрыты на целый месяц, это увеселительное заведение работало без перерыва на протяжении тринадцати лет. В очередной раз лицензия Блума была отозвана, а зал закрыт 24 августа 1914 года, после того как мэр Картер Харрисон получил от городского женского клуба петицию, которую подписали 18 816 граждан, имеющих право голоса. В собравшейся в последнюю ночь толпе были две девушки, которые, по собственным словам, проводили в клубе каждый вечер на протяжении последних десяти лет. Позже кабак был снова открыт, когда Большой Билл Томпсон объявил город «открытым», и на протяжении нескольких лет работал под названиями «Вена» и «Полуночные шалости». Во время сухого закона Блум не был важной персоной, хотя время от времени его имя всплывало в связи с каким-нибудь борделем или кабаре. Умер он в 1930 году после долгой болезни, приведшей к ампутации обеих ног.

12.

Многочисленные задачи, которые ставила конкурентная борьба, – получение покровительства, обеспечение любовных услуг для полицейских и политиков и сбор дани с владельцев борделей и других заведений – выполняли так называемые «вице-короли». Главными правителями Вест-Сайда были Джим Кросс, глава кольца, контролировавшего Джунгли, Майк де Пайк Хайтлер, попавший в 1916 году в исправительный дом Левенуорт за торговлю женщинами, и Майк Фьюэр, которому принадлежали, помимо его собственного кабака на Холстед-стрит, два концертных салуна – «Синяя лента» и «Глоб». На южной стороне, в Прибрежном районе, самыми значительными личностями были Айк Блум, Большой Джим Колоссимо, Рой Джонс, Морис Ван Бивер, Блаббер Боб Грей, Эд Вейсс, Гарри Хопкинс и Джейк Адлер из «Серебряного доллара», Гарри Касик, Фрэнк Льюис по прозвищу Даго, Джордж Литл, которому принадлежал и салун «Вот здесь!» в Вест-Сайде, и Джон Джордан, более известный под именами Попс и Неприкасаемый, муж Джорджи Спенсер и владелец салуна на углу Двадцатой улицы и Уэбаш-авеню. Именно они, поодиночке или в составе временных и очень непостоянных союзов друг с другом, находились все это время у руля. Самым влиятельным из них на протяжении долгого времени был Айк Блум, чья фотография в красивой рамочке несколько лет висела на почетном месте в казарме полицейского участка на Двадцать второй улице. Убрал ее в 1914 году капитан Макс Нутбаар – честный полицейский, которого привело в ярость предложение Блума «договориться». Минна Эверли сказала однажды: «Хозяева кабаков явно боялись Айка Блума больше, чем капитана полиции с Двадцать второй улицы или какого-либо другого инспектора, который взялся бы за этот район».

Однако истинными хозяевами Прибрежного района были известные олдермены – Джон Кафлин по прозвищу Банщик, и Майк Кенна, в чей округ, Первый, и входил весь район. В письмах, которые огласил в 1914 году государственный обвинитель, Минна Эверли заявляла, что все приказы в отношении поборов за покровительство и другие распоряжения касательно Прибрежного района исходили от Кафлина и Кенны и проходили через Айка Блума и Солли Фрайдмана. По ее словам, владельцев борделей вынуждали страховаться в компании, принадлежавшей Джону Банщику; все спиртное их обязывали покупать у Фрайберга, где половина бизнеса принадлежала, по слухам, Кафлину; а для закупки продуктов им предлагалось на выбор аж четыре бакалейные лавки. К концу их сорокалетнего правления Прибрежным районом и Первым округом Кафлин и Кенна подвергались обвинениям во взяточничестве со страниц практически всех чикагских газет и всех реформаторских организаций, которые только действовали с 1894 года. Но до суда ни одно обвинение так и не дошло, возможно, по той причине, что олдермены в основном соблюдали совет, который Кафлину дал Уильям Мейсон, бывший некоторое время представителем штата Иллинойс, а впоследствии – сенатором Соединенных Штатов. Мейсон наказывал Джону Банщику держаться за «мелюзгу» и не трогать «крупняк». Того, что платила «мелюзга», Кафлину хватило для того, чтобы купить шестьдесят скаковых лошадей и поместье в Колорадо, где он разместил свой частный зоопарк.

Джон Банщик был наиболее заметным членом союза Кафлин – Кенна, но большую часть мозговой работы выполнял второй. Кафлин впервые был избран олдерменом в 1892 году, но влияния у него было немного, пока Кенна не был тоже избран членом городского совета в 1897 году. Именно Кенна установил стандартную цену в пятьдесят центов за голос и выдвинул идею создания Демократического клуба Первого округа, членом которого автоматически становился каждый, кто имел право голоса, сразу же, как получал идентификационную карту. С помощью этой организации эта пара политических негодяев и управляла Первым округом с 1897 года вплоть до смерти Кафлина в 1938 году[23].

Ежегодный бал в клубе Первого округа, с помощью которого Кафлин и Кенна прибавляли к фонду своей предвыборной кампании от двадцати пяти до пятидесяти тысяч долларов, проводился в Чикагском Колизее во время рождественских каникул. В отчете «Криминального обозрения Иллинойса» этот бал описывали как «ежегодную оргию преступного мира, проводимую олдерменом Майком Кенной и олдерменом Джоном Кафлином, хозяевами Первого округа, с целью сохранения власти над проститутками и преступниками Прибрежного района, необходимой им для политических целей и пополнения политических фондов». Каждая проститутка, каждый сутенер, каждый карманник, взломщик и грабитель должны были купить хотя бы один билет, а владельцы борделей, салунов и других подобного рода заведений обязаны были покупать целые пачки. Самые влиятельные мадам покупали ложи, где восседали в окружении своих куртизанок, попивая шампанское и общаясь с городскими чиновниками и выдающимися политиками. На танцевальной площадке толпились отбросы городского общества, все в масках, большинство – пьяные, а женщины были по большей части одеты в костюмы, которые газеты деликатно именовали «укороченными». Как писала в 1903 году «Рекорд геральд», «подонки изо всех кабаков Прибрежного района, вымогатели и бандиты рука об руку прохаживались с полицейскими, призванными охранять бриллианты бездельничающей публики».

Каждый год реформисты пытались сорвать бал, который Джон Банщик именовал «Большой гонкой», но на протяжении десятилетия бал проходил ежегодно. В 1908 году ректор, церковный староста и весь приход Благодатной епископальной церкви потребовали вмешательства Верховного суда, но суд счел, что происходящее – вне его юрисдикции. 13 декабря, за два дня до предполагаемого бала, в Колизее был произведен взрыв, все двухэтажное складское здание было уничтожено, а стекла в окнах вылетели в радиусе двух кварталов. Полиция заявила, что взрыв был произведен «фанатиками-реформистами». Бал же состоялся, как и планировалось, и Джон Банщик заявил журналистам, что это была «лучшая гонка изо всех, что мы когда-либо проводили». Но бывший там преподобный Мельбурн П. Бойнтон из баптистской церкви с Лексингтон-авеню назвал бал «невыразимо низким, вульгарным и аморальным». Большинство ему поверило. Бал 1908 года оказался последним. Когда Кафлин заявил, что планирует бал в 1909 году, ответом ему был такой шквал протестов, что мэр Фред Бассе отказался продлить его лицензию на торговлю спиртным. 13 декабря того же года Кафлин и Кенна дали в Колизее концерт оркестра Тони Фишера, но не пришло и трех тысяч человек, а на самом событии присутствовали двести полицейских, следивших за тем, чтобы не продавали спиртного. Поэтому, должно быть, это было самое скучное событие, которое когда-либо видел Прибрежный район. Ни в 1910 году, ни когда-либо позже попыток провести бал больше не повторялось.

13.

Олдермена Кафлина прозвали Джоном Банщиком, потому что когда-то он работал в турецких банях банщиком; Кенну называли Прыщом, или, иногда, Малышом за небольшой рост. У Кенны не было никаких иллюзий по поводу политики; это был проницательный, прямой человек, всегда говоривший то, что думал, и никогда не отступавший от своего слова. Он никогда не оставлял сомнений по поводу своих мнений или планов. Джон Банщик же во многих отношениях был напыщенным болваном; он пытался скрывать свои политические цели за красивыми бессмысленными речами о демократии и правах рабочего человека. Он был помпезен, готов был на самую абсурдную выходку, лишь бы увидеть свое имя в газетах, и имел пристрастие к использованию громких слов, не придавая при этом никакого значения их смыслу. Однажды он заявил Картеру Харрисону, что тот точно будет переизбран на пост мэра по причине «честности, которая превращает любое ваше действие в карикатуру».

Что касается внешнего вида, Джон Банщик сам выглядел как карикатура. Как правило, он облачал свое грузное тело в длинный зеленый фрак и жилет из толстого плюша, под который в холода надевал два комплекта теплого нижнего белья – один из шерсти, а второй – хлопчатобумажный. В официальной обстановке он иногда одевался и в обычный костюм, но чаще являлся в диковинном наряде – шелковая шляпа, розовые перчатки, желтые ботинки, бутылочно-зеленого цвета куртка с «ласточкиным хвостом», лиловые штаны и жилет цвета сливок, сверкающий бриллиантовыми запонками и усыпанный розами и гвоздиками. Именно в таком наряде он и вел бал Первого округа. В 1899 году Джон Банщик написал стихотворение под названием «Дорогая ночь любви». Несмотря на сомнительную литературную ценность, эти стихи были положены на некоторое подобие музыки, и получившуюся песню исполнила в Чикагской опере, с некоторым трудом правда, Мэй де Coca, известная певица тех лет. Хор вторил ей:

О полночь любви, зачем мне встретилась ты? О полночь любви, как милы мне твои черты! Словно ангелы, чисты, мы скажем тебе опять: Мы голубки твои, о полночь любви.

Еще долго после этого газеты печатали стихотворные излияния типа «Ода банному водопроводу» или «Зачем озеро Мичиган вырыли таким широким?», автором которых являлся, предположительно, Джон Банщик. На самом же деле их писал Джон Келли из «Рекорд геральд», позже ставший журналистом «Трибюн», и именно его усилиями много лет еще обществу было над чем посмеяться.

Глава 9. ВОЙНА ПРОТИВ ПРИБРЕЖНОГО РАЙОНА.

1.

Самой драматической из всех кампаний против порочного района в первом десятилетии XX века было вторжение в Прибрежный район знаменитого английского евангелиста Цыгана Смита в ходе серии встреч возрожденцев осенью 1909 года. 15 октября Смит объявил о своем намерении повести в район красных фонарей «армию христиан» и принялся всерьез готовиться к этому мероприятию, несмотря на то что многие религиозные лидеры воспротивились этому, рассудив, что результат может быть плачевен. Генеральный суперинтендент полиции Лерой Т. Стюард в конце концов согласился выделить в сопровождение конную полицию, но, по его словам, лишь для того, чтобы предотвратить вспышку мятежа; он оценил план Смита как «вредоносный по природе своей» и способный принести Прибрежному району лишь еще большую известность. На это евангелист ответил, что он и рад будет, если известность района возрастет, ибо зло должно быть обнажено, чтобы быть повергнутым. Он оповестил все газеты и пригласил журналистов.

Вечером 18 октября Цыган Смит завершил проводимое им богослужение в арсенале Седьмого полка на углу Вентворт-авеню и Тридцать четвертой улицы, возбужденной молитвой о «божественной помощи против легионов зла». Затем, не сказав более ни слова, он медленно вышел по проходу на Вентворт-авеню. За ним двинулся и весь приход – мужчины, женщины и дети, многие из которых были в длинных черных балахонах, с незажженными факелами в руках. Перед Арсеналом вокруг евангелиста сомкнулся отряд конной полиции, и три духовых оркестра выстроились в шеренгу. Но сначала не было ни музыки, ни света, кроме мерцания уличных фонарей. Квартал за кварталом Смит и его сторонники шли вперед молча, тишину нарушали лишь гулкие удары барабана, тяжелая поступь шагов и случайные смешки со стороны толпы зевак, прилепившейся к процессии по краям. «Крестоносцы» не пытались как-то упорядочить свой марш: где-то они заполняли всю мостовую от тротуара до тротуара, а где-то – шли всего лишь по двое или по трое. По оценкам газет, их количество колебалось от трех до двенадцати тысяч, но все журналисты сходились в том, что толпа, собравшаяся поглазеть, превосходила количество участников мероприятия в несколько раз. В общем, когда Цыган Смит в конце концов добрался до Прибрежного района, за ним шло в целом не меньше двадцати тысяч человек.

Ступив на Двадцать вторую улицу, евангелист воздел обе руки к небу и начал петь, факелы вспыхнули, а оркестры заиграли «Пойду я, куда Он поведет меня». Медленным шагом, в такт гимнам, игравшимся в темпе похоронных маршей, участники похода прошлись туда-сюда по району, не пропустив ни одной улицы, по нескольку раз проходя мимо каждого борделя и кабака. На ходу они пели и молились Богу, а проститутки, ничего не понимая, смотрели на них из верхних окон публичных домов. Перед клубом «Эверли», «Домом всех народов» и другими особо выдающимися заведениями евангелист, а за ним и все остальные, становился на колени и возносил молитву, произносил двадцать первый псалом и пел «Где ты сейчас, мой блудный сын?». Через час подобных блужданий участники похода подняли свои голоса в песне «Ближе к Тебе, о Господи!» и покинули район, вернувшись вслед за Цыганом Смитом к театру Аламбра на углу Стейт-стрит и Арчер-авеню, где евангелист провел службу за обращение падших душ.

Прибрежный район на время этого своеобразного нашествия погрузился в тишину. Бордели, салуны и кабаки были закрыты, и свет в них не горел, а на улицах никого не было, за исключением нескольких проституток и сутенеров, сбившихся в дверях. Даже хулиганы, из которых в большой степени состояла толпа зевак, вели себя странно тихо; с их стороны не слышалось никаких угроз и почти никаких шуточек. Но не прошло и десяти минут после ухода крестного хода, как Прибрежный район ожил. Засверкали красные фонари, открылись двери, раздались хлопки открываемого шампанского и звуки пианино и банджо, а из укромных мест вылезли сутенеры, проститутки и воры. Цыган Смит еще молился у театра Аламбра, а в Прибрежном районе уже бушевала самая буйная ночь за всю его историю: сотни мальчков и юношей, до этого только понаслышке знакомых с пороком, теперь получили информацию о нем из первых рук.

– Мы, конечно, рады такому притоку клиентуры, – сказала по этому поводу одна из мадам, – но мне лично очень печально видеть сегодня столько юношей, попавших сюда впервые.

Утром 19 октября со страниц чикагских газет посыпалась буря упреков. Во всех было опубликовано подробнейшее описание крестного хода, но в передовицах он мало где был упомянут, видимо, в редакциях сочли неуместным уделять внимание пустой сумасбродной затее. Политики усмехались, а городские чиновники отказывались давать какие-либо комментарии. Но Цыган Смит заявил: «Время покажет, что мы совершили великое дело!», и его взгляд оказался более пророческим, чем взгляд его оппонентов. Непосредственный результат его похода на Прибрежный район был ужасен, но позже оказалось, что сам факт этой акции впервые прорвал неприступные укрепления, за которыми порок чувствовал себя неуязвимым. Ничто из ранее происходившего в Чикаго, даже публикация шокирующей книги Уильяма Т. Стида, не привлекало столь серьезного общественного внимания к проблеме проституции; город сильнее, чем когда-либо за всю свою историю, осознал всю тяжесть зла, творящегося в нем. Вдохновясь успехом Цыгана Смита, три тысячи членов Женского христианского союза в защиту воздержания во главе с миссис Эмили С. Хилл, президентом отделения графства Кук, провели там же свое уличное шествие 27 января 1910 года. Набившись в городское собрание, они потребовали, чтобы мэр Фред Бассе привел в действие обновленный городской кодекс 1905 года, запрещавший деятельность публичных домов, и наложил штраф в двести долларов на каждого, кто будет уличен в том, что является содержателем, работницей или клиентом любого борделя. Мэр Бассе пообещал провести расследование, и миссис Хилл умоляла его помолиться о том, чтобы Господь направлял его руку. Мэр, раздражаясь, пообещал обязательно заняться этим в должное время в должном месте.

2.

31 января 1910 года в центральном здании Христианского союза женской молодежи состоялась знаковая встреча Федерации протестантских церквей, представляющей шестьсот приходов. Поводом для собрания стало обсуждение «проблемы социального зла в Чикаго». Его преподобие Уолтер Самнер, настоятель епископального собора Святых Петра и Павла, зачитал доклад на вышеозвученную тему и представил свою резолюцию, принятую единогласно: «Решено обратиться к мэру города Чикаго с прошением создать комиссию, состоящую из мужчин и женщин, пользующихся всеобщим уважением, чтобы данная комиссия тщательно изучила условия существования. Получив эти данные, комиссия должна выработать, по своему усмотрению, курс, призванный несколько улучшить кошмарные условия, нас окружающие. Взяв за основу данный доклад, заручимся же поддержкой всех гражданских, благотворительных, общественных, коммерческих и религиозных организаций в городе, с целью претворить в жизнь предложенные планы. Если действующая городская администрация не ощущает в себе сил принять этот план, заставим политиков включить его в перечень предвыборных обязательств и сделаем из него основу выборов. Но сначала нужно разработать этот план. Городская пресса поддержит любое здоровое начинание, целью которого будет являться улучшение существующего положения. Церковь поддержит его обязательно. Общественность готова выслушать все выводы, которые сделает подобная комиссия».

Специальная комиссия передала эту резолюцию мэру Бассе, и 5 марта 1910 года мэр назначил Комиссию по нравам, состоявшую из тридцати членов, в числе которых были такие общественные лидеры, как настоятель Самнер, преподобный Джеймс Кэллэген из римско-католической церкви Святого Мэлэхи; епископ СТ. Шаффер из Африканской методистской епископальной церкви; доктор Анна Двайер, президент больницы Мэри Томпсон; доктор У.А. Эванс, городской комиссар по здравоохранению; доктор Фрэнк У. Гансалус, президент Института защиты; Гарри Ослон, верховный судья муниципального суда; Александр Робертсон, вице-президент Континентального национального банка; Юлий Розенвальд, президент фирмы «Сирс, Ребак и компания»; Эдвин У. Симс, окружной прокурор, профессор Герберт Л. Уиллет из Чикагского университета; судья Мерритт У. Пинкни из Молодежного суда и Эдуард М. Скиннер из Торговой ассоциации. В то же время мэр выступил с заявлением перед журналистами, утверждая: «По правде говоря, сейчас положение в области нравов в Чикаго лучше, чем когда-либо. Однако мы хотим, чтобы оно стало еще лучше, если это возможно».

Комиссия по нравам была создана 15 марта 1910 года, настоятель Самнер был избран ее председателем, а Эдвин У. Симс – секретарем. 17 июня 1910 года городской совет издал постановление об официальном учреждении комиссии и выделении на ее работу по изучению ситуации пяти тысяч долларов. Еще пять тысяч были выделены в начале 1911 года Комитетом по финансам городского совета. К изумлению всех наблюдателей, за учреждение комиссии 17 июня все проголосовали единогласно, даже такие ярые противники реформ, как Джон Пайэрс, Кенна и Банщик Джон Кафлин. Удовлетворительного объяснения такой дружной атаке на повелителей порока так и не нашлось; принято считать, что мэр Бассе и члены городского совета были убеждены, что большинство лиц, назначенных в комиссию, имели свой интерес в бизнесе публичных домов и что доклад комиссии в итоге окажется удобен всем.

15 июля 1910 года открылись офисы комиссии в деловом районе города, и тут же многочисленные инспектора начали реальную работу «в поле»; руководил ими Джордж Книлэнд, опытный социальный работник.

Тем временем произошли два важных события, затронувшие район красных фонарей. Во-первых, один из судей открыл новый путь для борьбы против поставленного на коммерческие рельсы распутства, вынеся заключение, запрещавшее шестерым хозяевам борделей с юга Чикаго вести свой бизнес на том основании, что деятельность публичного дома наносит вред владельцам недвижимости, находящейся по соседству. А во-вторых, полицейское управление объявило двенадцать новых правил, регулирующих деятельность домов терпимости. Суперинтендент полиции заявил, что за соблюдением этих правил будут строго следить, а были они таковы:

1. В зданиях и на территории перед ними запрещается появляться всем лицам в возрасте от трех до восемнадцати лет, в том числе рассыльным и курьерам. 2. Запрещается работа женщин в возрасте ниже установленного законом. Если таковые будут обнаружены, заведение будет непременно закрыто. 3. Запрещается насильное удержание кого бы то ни было в доме. Никто, вне зависимости от возраста, не должен быть удерживаем в доме насильно; также ни на одном пути к выходу не должно быть железных решеток или иных препятствий. 4. Женщинам запрещается появляться в салунах иначе как в сопровождении мужчины. Любые приставания подобного рода будут решительно пресекаться. 5. Запрещается появляться в общественных помещениях в вызывающей одежде, такой, как короткие юбки, прозрачные халаты и т. п. 6. Мужчинам запрещается содержать публичный дом, постоянно проживать или постоянно находиться в нем. Мужчины, явно существующие на средства, зарабатываемые проститутками, будут арестованы за тунеядство. 7. Запрещается активное приставание в любом виде, будь то на улице, из дверей, из окон или в помещениях салунов. 8. Запрещается вывешивать на доме терпимости какие бы то ни было бросающиеся в глаза опознавательные знаки, цвета или приспособления. 9. Запрещаются непристойные представления и картины. 10. Территориальные ограничения. Запрещается функционирование домов терпимости за пределами особо оговоренных районов, а также ближе чем за два квартала от любой школы, церкви, больницы, общественного учреждения или стационарной линии уличного транспорта. 11. Двери. Запрещается оснащение домов терпимости свободно распахиваемыми дверями, позволяющими с улицы видеть происходящее внутри. Все дома терпимости должны иметь двойные двери, которые следует держать закрытыми. 12. Спиртное. Начиная с 1 мая 1910 года запрещается продавать в домах терпимости спиртное, как навынос, так и для внутреннего употребления.

Тот факт, что не прошло и двух месяцев с момента учреждения Комиссии по нравам, как эти правила были обнародованы, свидетельствует о том, что и полиция и политики прочувствовали всю силу народного гнева. Очевидно, однако, что нацелены эти правила были не на регулирование проституции в целом, а на то, чтобы навести определенный порядок в кварталах красных фонарей и подчеркнуть преимущества выделения домов терпимости в отдельные районы, пока деятельность комиссии вообще не вышла из-под контроля. Однако законодатели порочного бизнеса на сотрудничество не пошли. С их точки зрения, деятельность комиссии представляла собой не более чем глупую суету фанатичных реформистов. Правило, касавшееся продажи спиртного, еще несколько месяцев соблюдалось, но все остальные игнорировались напрочь. Как гласило позднейшее заявление Комиссии по нравам, «полицейские постановления соблюдались слабо, что говорит о том, что серьезное отношение к приказам полиции утрачено».

3.

В докладе Комиссии по нравам нашло свое воплощение самое тщательное исследование порока, когда-либо проводившееся в Соединенных Штатах; впервые был вскрыт невероятный размах проституции как бизнеса и огромные размеры приносимой ею прибыли. За шесть недель напряженной работы Комиссия провела девяносто восемь специальных собраний, на которых присутствовали представители более тридцати благотворительных, гражданских, общественных, реформистских и деловых организаций совершенно различных интересов – от Лиги борьбы с курением до Ассоциации защиты розничных торговцев спиртным. Там выступали выдающиеся граждане, священники, профессиональные реформисты и социальные работники, городские и полицейские чиновники, рядовые полисмены, сыщики, владельцы салунов, пивовары, производители спиртного и, конечно, владельцы и работницы борделей. Нанятые комиссией агенты ходили по борделям, домам свиданий, винным лавкам, салунам, танцевальным залам, паркам развлечений, прогулочным пароходам, заглядывая даже в кафе-мороженое и на дешевые киносеансы. Везде они наблюдали за происходящим и опрашивали мадам, работниц, сутенеров, хозяев и барменов. Несмотря на нехватку средств, изучались все стороны проблемы, от опасности для респектабельных иммигранток до влияния порока на детей, растущих в непосредственной близости от «нехороших» районов. Окончательные рекомендации комиссии, основанные на тщательном изучении огромного объема статистики, были таковы: «Следует немедленно начать постоянную энергичную борьбу с проституцией с целью полного ее искоренения».

Для «эффективного и безотлагательного» претворения в жизнь своих рекомендаций комиссия настояла на учреждении Суда по морали и Комиссии по морали. Оба этих предложения мэр Картер Харрисон-младший принял – первое в 1913 году, а второе – в 1915-м. В заключении отчета Комиссии по нравам о текущем положении дел, в частности, говорилось:

«В первую очередь Комиссия хочет донести до жителей Чикаго тот факт, что проституция в городе является масштабным коммерческим бизнесом, приносящим суммарный доход более пятнадцати миллионов долларов в год, и управляют им по большей части не женщины, а мужчины. Если из дела устранить эксплуататора-мужчину, то размах проституции резко уменьшится и ее распространение прекратится. <...> С профессиональными эксплуататорами женщин тесно соприкасается и прослойка якобы уважаемых граждан, как мужчин, так и женщин, которые за заоблачные суммы в открытую сдают под дома терпимости здания, находящиеся в своей собственности, и, таким образом, разделяют доходы, приносимые этим бизнесом.

Были получены свидетельства о том, что одна респектабельная компания, которой уважаемые граждане доверяли свои деньги, явно выполняла доверительные функции в четырех домах терпимости района красных фонарей Двадцать второй улицы. Также и несколько богатых и преуспевающих бизнесменов, к советам которых обращаются в вопросах, касающихся общественного благополучия и развития Чикаго, сдают свою недвижимость под дома терпимости. Одному из этих людей принадлежат шесть домов в той части района, где были отмечены наиболее отвратительные и вопиющие нарушения закона и полицейских постановлений. По судебным архивам видно, что за последние три года не было предпринято практически никаких попыток привлечь к ответственности агентов и владельцев недвижимости, сдающих свои площади под аморальные цели. Закон, направленный против подобных личностей, остается «мертвым». В течение октября наша следовательница встретилась с шестьюдесятью пятью агентами по недвижимости и домовладельцами, собственность которых располагалась по большей части в жилой части города, и в сорока четырех случаях они предлагали комнаты и квартиры в аренду, причем следовательница всякий раз предупреждала, что будет использовать предоставляемую площадь «для развлечений».

Эти утверждения могут казаться преувеличенными и приукрашенными, но именно результаты тщательного, сверхконсервативного изучения ситуации в городе и предоставили Комиссии те факты, на которых эти выводы основаны.

По мнению Комиссии, честное и тщательное соблюдение законов тоже могло бы улучшить ситуацию. В Чикаго практически не делалось попыток приведения в жизнь существующих законов. Взамен обеспечения соблюдения законов полиции позволялось выдумывать собственные неопределенные постановления, в результате чего некоторые районы города и оказались «выделенными» под порочные развлечения – место закона в этих районах заняли полицейские постановления, не имеющие законных оснований.

«В ходе своего расследования Комиссия установила, что наиболее опасное аморальное влияние и наибольший денежный оборот, после домов терпимости, имеет бесконтрольная проституция, которая процветает в салунах. Владельцы этих заведений используют проституток для стимуляции посетителей к покупке пива и спиртного и позволяют им в открытую приставать к посетителям, заманивая их в специальные комнаты с целью оказания интимных услуг. За период своей работы Комиссия получила конкретную информацию, касающуюся 445 салунов по всему городу. Следователи насчитали в этих салунах 929 женщин, которых не сопровождали мужчины и поведение и разговоры которых позволяли делать вывод об их принадлежности к проституткам. Фактов же приставания непосредственно к нашим следователям насчитывалось более 236 – в 236 различных салунах, – причем во всех случаях, за исключением 98, женщины приглашали клиентов в комнаты, «отели» и дома терпимости, находящиеся в тех же салунах».

Доклад Комиссии по нравам убедительно доказал, что политика концентрации порока в отдельных районах привела к полному провалу – в границах районов красных фонарей было сосредоточено не более половины чикагских публичных домов. Доклад гласил:

«С угрожающей скоростью растет число новых домов терпимости в жилых кварталах, особенно в многоквартирных домах. На самом деле в жилых кварталах заведений такого сорта еще больше, чем в так называемых «ограниченных районах». Когда вышел приказ о запрете торговли спиртным в публичных домах, многие их владельцы переехали из «ограниченных районов» в жилой сектор и открыли там квартиры. Многие проститутки покинули свои дома и поселились в квартирах, где продавали спиртное по государственной лицензии, закупая его по двадцать пять долларов. По сведениям одного из инспекторов, с 1 мая в южной части города открылось пятьсот подобных квартир. На Коттедж-Гроув-авеню и на Двадцать второй улице к юго-востоку от Стейт-стрит действуют триста шестьдесят публичных квартир. Несомненно, этот приказ привел только к тому, что проституция распространилась на более широкую территорию. <...>

Существует также и множество массажных салонов, маникюрных салонов и турецких бань, особенно в деловом районе, которые являются на самом деле не чем иным, как публичными домами самого отвратительного и коварного сорта. Против таких заведений практически невозможно получить законные улики. <...>

Дома свиданий разбросаны практически по всему городу, особенно по деловому району и на западе и севере города. Эти дешевые номера популярны у уличных и салунных проституток. <...> Существует также много и комнат свиданий, особенно в северной части – от реки до Чикаго-авеню и в переулках к западу от Стейт-стрит. Эти комнаты используются в том же масштабе, что и дома, и условия в них тоже схожи. <...>».

26 октября 1910 года полицейское управление издало для нужд комиссии список, в котором содержались адреса 192 публичных домов с именами 189 мадам и 1012 проституток, адреса 272 квартир, с именами 252 владельцев и 419 проституток, и названия сорока двух отелей, специализирующихся на интимных услугах, восемью из которых управляли женщины. Всего было перечислено 506 заведений с именами 1880 мадам и проституток. Но инспектора комиссии обнаружили вдобавок к этому списку еще 514 домов, квартир, салунов и отелей, используемых для оказания интимных услуг, о которых было неизвестно полиции, и 2314 владельцев и работниц подобных заведений, тоже не упомянутых в полицейском списке. В результате общее число заведений возросло до 1020, а женщин, задействованных в этом бизнесе, – до 4194. «Мы вновь подчеркиваем, – гласил доклад, – что отчеты комиссии тоже не могут исчерпывающим образом описать весь город и что множество заведений, с их владельцами и сотрудницами, наверняка оказались вне поля нашего зрения. Следовательно, общую численность женщин следует оценить, как минимум, в 5000». Однако в этом отчете не были учтены проститутки уличные; их число не установлено, но явно их было не менее двух тысяч. Также комиссия не пыталась подсчитать проституток – любительниц или полупрофессионалок, хотя следователи и докладывали о том, что насчитали четыреста девушек, работающих на фабриках и в магазинах за четыре – шесть долларов в неделю, которые по ночам «снимались» в танцевальных залах и салунах, чтобы дополнить этим ту нищенскую зарплату, на которую невозможно вести достойную, с их точки зрения, жизнь. Если учитывать проституток всех категорий, то комиссия насчитала бы скорее пятнадцать, а не пять тысяч женщин, которые зарабатывали себе на жизнь распутством, а в некоторых случаях – и делали целое состояние.

Следователи комиссии установили, что многие проститутки из борделей регулярно обслуживали от пятидесяти до семидесяти мужчин в день. Одна мадам, содержавшая дом с одной девушкой в Вест-Сайде и сама будучи практикующей проституткой, призналась, что на протяжении более года она на пару со своей работницей обслуживала от трехсот пятидесяти до четырехсот мужчин в неделю. Бухгалтерские записи одного борделя, который попал на заметку как заведение, уличенное в принудительном привлечении проституток, гласили, что за двадцать два месяца – с августа 1906 года до июня 1908-го – работницы этого заведения, количество которых колебалось от двенадцати до двадцати, обслужили 179 599 мужчин. После тщательного изучения этих записей комиссия пришла к выводу, что в среднем каждая девушка в день обслуживала по пятнадцать мужчин. «Если взять даже только то количество женщин, которое упомянуто в полицейских списках, и умножить его на число ежедневно обслуживаемых мужчин, то есть на пятнадцать, то получаем 15 180 ежедневно, или 5 540 700 ежегодно», – продолжали свои подчеты члены комиссии. Но если по пятнадцать мужчин в день обслуживали пять тысяч проституток, что не так уж невероятно, то количество актов проституции за год достигало чудовищной цифры – 27 375 000.

Ежегодную прибыль от проституции в Чикаго, в том числе – доходы владельцев, управляющих и самих проституток, получаемую за аренду «недвижимости и тел», а также доходы от продажи в домах терпимости и 326 неконтролируемых салунах спиртного комиссия оценила в 15 699 499 долларов. Эта цифра была названа «весьма осторожной», и, возможно, в ней действительная сумма прибыли была занижена миллионов на десять, поскольку при расчетах не были учтены заработки уличных и нерегулярно работающих проституток и доходы от продажи спиртного в сотнях заведений, выпавших из поля исследования. Подсчеты комиссии были доступны и в более подробном виде – отдельно по всем районам и типам заведений; итог был таков:

«Аренда недвижимости и доходы управляющих и работниц – 8 476 689 долларов. Продажа спиртного в неконтролируемых салунах – 4 307 000 долларов. Продажа спиртного в домах и квартирах и комиссионные проституток – 2 915 760 долларов. Всего – 15 699 449 долларов».

5 апреля 1911 года доклад Комиссии по нравам был представлен мэру Бассе и городскому совету, который наложил резолюцию «дать ему ход». Деятельность комиссии продолжалась вплоть до 1 июня; комиссия имела право издавать и распространять копии своего доклада, при условии, что это не потребует финансовых затрат со стороны города. Полный текст доклада представлял собой том в четыреста страниц, и содержащиеся в нем сведения были столь откровенны, что полицейское управление запретило его рассылку по почте.

4.

Доклад Комиссии по нравам завершил работу над изменениями в общественном мнении, начатую всеми предыдущими разоблачениями и усиленную крестным ходом Цыгана Смита по Прибрежному району. Распутство стали воспринимать не как неизбежное зло, а как ужасный грех, который необходимо обуздать. На протяжении всего лета 1911 года Чикаго был охвачен пламенем реформ. Газеты переполняли новости о новых крестных ходах, цели которых прославлялись в передовицах; священники проводили десятки служб с требованием закрыть районы красных фонарей и воплотить в жизнь рекомендации Комиссии по нравам; окрестности публичных домов по ночам кишели толпами социальных работников из миссий; в столице штата, Спрингфилде, законодатели принимали меры, нацеленные на искоренение районов распутства в Иллинойсе; реформистские и общественные организации непрерывно бомбардировали городских чиновников резолюциями, в которых содержались конкретные факты и цифры. Особенную активность проявляла лига «Закон и порядок», возглавляемая преподобным Артуром Барреджем Фаруэллом, и комитет пятнадцати, под председательством Клиффорда У. Барнса. Этот комитет, членами которого были такие авторитетные граждане, как Юлий Розенвальд из «Сирс, Ребэк и компания», и Гарольд Свифт из знаменитой мясоперерабатывающей компании, был добровольной организацией. Он распоряжался собственными средствами, проводил собственные исследования и занимался сбором улик, предоставляя их впоследствии суду и полиции.

В итоге политикам пришлось уступить этому натиску. 12 октября 1911 года мэр Картер Харрисон-младший, сменивший Фреда Бассе вскоре после подачи доклада Комиссии по нравам, приказал полиции выдворить всех женщин с дурной репутацией с юга Мичиган-авеню и закрыть все «нехорошие» квартиры на этой улице на участке от Двенадцатой до Тридцать первой улицы. Среди других прекративших вследствие этого свое существование заведений была и «Арена». Это был якобы частный жилой дом в три этажа, окна которого были всегда заперты, а парадная дверь никогда не открывалась; адрес дома был Мичиган-авеню, 1340, и располагался он футах в пятидесяти от тротуара. На самом деле «Арена» представляла собой самый известный в Чикаго на протяжении двадцати лет дом свиданий для греховодников из высших слоев общества, куда не пускали проституток с улицы. Клиентов впускали через вход со двора, и предметом гордости управляющих было то, что никто из соседей никогда не видел лиц посетителей «Арены».

За этими действиями последовало закрытие клуба «Эверли», и на протяжении нескольких следующих месяцев полиция в основном отдыхала от трудов праведных – за исключением разве что случайных арестов. Однако же возбуждение общественного мнения продолжалось с неослабевающей силой. Комиссия гражданской службы и большое жюри округа Кук начали собственные расследования. Комиссия олдерменов, которую учредил мэр Харрисон, выделив на нее двадцать тысяч долларов, пришла к выводу, что Комиссия по нравам установила лишь половину общей картины. Государственная Комиссия по нравам, возглавленная помощником губернатора Барретом О'Харой, принялась изучать взаимосвязь между распутством и низкими доходами населения, основным результатом чего стало масштабное возрастание зарплат женщин и создание профсоюзов продавщиц универмагов. Комитет пятнадцати возобновил боевые действия во второй половине августа 1912 года, известив мэра Харрисона о том, что шесть кабаков Прибрежного района нанимают на работу малолетних девушек. Мэр тут же отозвал лицензию Гарри Касика и Фрэнка Даго Льюиса на кабак, находившийся в доме № 2035 по Армур-авеню, и приказал полиции закрыть бордели Касика и Хелен Тарио на Армур-авеню, Лео Бернштейна и Луи Вейсса на Дирборн-стрит и Мэри де Джордж на западе Двадцатой улицы. Из заведения Бернштейна была спасена пятнадцатилетняя девушка. В кабаке Вейсса нашли шестнадцатилетнюю. Но ни Бернштейн, ни Вейсс не понесли наказания.

В начале сентября 1912 года в Чикаго из пригорода Хаммонда, штат Индиана, приехала молодая привлекательная женщина по имени Вирджиния Брукс; она была миссионершей воинствующего типа. В своем родном городе она создала организацию погромщиц и заставила шестерых владельцев салунов поднять уровень своих заведений до полуреспектабельного, угрожая, что, пока они не начнут соблюдать закон, члены ее организации будут повторять подвиги Кэрри Нэйшн[24]. Мисс Брукс верила в возможность коренных перемен; она помнила тот успех, который имел поход Цыгана Смита в Прибрежный район, и решила, что пришло время для новой демонстрации общественного мнения. Ей удалось заинтересовать своим планом Чикагскую лигу общественного благополучия, и вот наконец 28 сентября она вывела на улицу толпу в пять с лишним тысяч мужчин, женщин и детей, и они прошли на север по Мичиган-авеню от Шестнадцатой улицы до Вашингтон-стрит, затем повернули на Вашингтон-стрит, оттуда – на Стейт-стрит и на бульвар Джексона. Впереди всей процессии двигались оркестр и отряд конной полиции, а за ними шла делегация священников, распевавших «Вперед, воинство Христово!». Вслед за молящимися выступали группы скаутов – мальчиков и девочек, члены Эпуортской лиги и Католического общества воздержания, студенты Школы обучения миссионеров-баптистов и библейских Институтов Гаррета и Муди.

Среди участников шествия были равномерно распределены движущиеся помосты, изображающие порицание различных видов порока. Объектом нападок одного из них, который возглавляла Люси Пэйдж Гастон, были сигареты – он призывал игроков бейсбольной команды Национальной лиги «выбить сигареты». На другом, принадлежавшем Норвежским церквам Чикаго, стояли двенадцать молодых людей в доспехах и тринадцатый – в розовом трико, он изображал бога Тора. На его шее висел плакат, гласивший: «Великий бог Тор со своим молотом. Норвежцы помогут сокрушить салуны». Как писала об этом «Рекорд геральд», «цели участников этого похода были, кажется, весьма расплывчаты». Но на массовом митинге в Оркестровом зале стало совершенно ясно, что главной целью собравшихся было прекращение существования кварталов красных фонарей. Один за другим десяток выступавших набрасывались на городских чиновников, которые не смогли или не захотели в полной мере применить законы против разврата. В особенности объектом нападок Вирджинии Брукс стал Джон Вэйман, окружной прокурор округа Кук.

Положение Вэймана стало крайне ненадежным. Будучи избранным по республиканскому билету в 1908 году с помощью реформистских элементов, как «белая надежда», он не сумел сохранить репутацию энергичного молодого юриста, и вскоре его работа стала неудовлетворительной. Сейчас он жаждал переизбрания и явно не мог решить, что будет правильнее – поддержать ли пассионариев, встать ли в ряды сторонников сегрегации, или попытаться вести «центристский» курс. Вэйман боролся с большим жюри, отрицая его расследования, касающиеся проституции, называя его «жюри паникеров» и объявляя его указы незаконными. В одном из этих указов фигурировал член демократического комитета Первого округа Е.А. Харрис, политический наемник Кенны. Под градом обвинений со стороны Вирджинии Брукс и преподобного мистера Фаруэлла, под постоянным давлением как со стороны комитета пятнадцати, так и криминальных авторитетов, Вэйман в конце концов просто снял свою кандидатуру с выборов, осознав неизбежность поражения. 3 октября 1912 года окружной прокурор провел совещание с верховным судьей Гарри Олсоном из муниципального суда, который входил в Комиссию по нравам, и вышел из кабинета последнего, по описанию журналистов, в «свирепом настроении». Немедленно после этого он объявил о своем намерении закрыть все заведения Чикаго, хоть сколь-нибудь связанные с проституцией, а на следующее утро выдал ордера на арест ста тридцати пяти владельцев, управляющих и агентов по недвижимости.

Вечером 4 октября начались полицейские рейды, и не прошло и пяти минут с момента, когда первый фургон вкатился в Прибрежный район, как в районе начался полный хаос, потому что разлетелся слух, что арестуют всех. «Электрические пианино застыли, как парализованные, – писала «Рекорд геральд». – Яркие огни померкли. На улицы высыпали толпы полуодетых женщин, у некоторых в руках были завернутые в скатерти драгоценности. Другие же в спешке паковали чемоданы и убегали, в большинстве своем не зная куда, лишь бы выбраться из района. Перед некоторыми из наиболее престижных заведений внезапно появились автомобили. Женщины в спешке набивались в них, и машины уезжали». Во всех борделях, куда бы ни заходила полиция, обнаруживались признаки поспешного бегства: на кухнях кипели кастрюли, по комнатам были разбросаны полупустые бутылки из-под виски и пива, а на полах спален валялась женская и мужская одежда. Улицы Прибрежного района были забиты проститутками, сутенерами, а также тысячами зевак, которые торопились посмотреть на рейды. Охотясь за душами перепуганных проституток, носились туда-сюда по району представители «Армии спасения» и просто миссионеры. Как только проститутки покидали бордели, так дома заполняли банды мародеров, злобно прогонявших при этом миссионеров, которые тоже пытались занять помещение и радостно провести молебен в бывшей обители греха. Шум и гвалт стоял невообразимый.

А сквозь всю эту суматоху мерно двигались отряды детективов и полицейских, сопровождавших фургоны, которые постепенно набивались проститутками и их клиентами. Первым был арестован Черный Мэй Дуглас – ему было позволено добраться до полицейского участка в собственном автомобиле. За ним детективы взяли под стражу Джулию Ван Бивер и таких влиятельных авторитетов, как Эд Вейсс, Рой Джонс и Большой Джим Колоссимо – и тут же отпустили всех под залог. Из публичного дома Вика Шоу полиция извлекла двенадцать женщин и одного мужчину; из дома мадам Эми – десять девушек, из дома мадам Сюзанны – пять женщин и десять мужчин; из дома мамы Уилссон – пять женщин и двадцать мужчин; из дома Мэри Бланчи – двадцать женщин и тридцать мужчин; из дома Филис Адам – двадцать четыре женщины и двадцать мужчин. По причине массового бегства исполнить удалось только двадцать три ордера Вэймана, но закрыто было больше сотни кабаков.

На следующий день владельцы заведений принялись за ответные действия. Они организовали собственный комитет пятнадцати, во главе которого стали Рой Джонс и Большой Джим Колоссимо и в который вошли такие известные личности района красных фонарей, как Пузырь Боб Грей, Джон Джордан, Эд Вейсс и Айк Блум, и принялись собирать сумму в сорок тысяч долларов, с помощью которых они собирались обеспечить принятие в Спрингфилде нужных им законов. После совещания в ресторане Колоссимо на Уэбаш-авеню комитет выработал для проституток следующие инструкции:

1. Оденьтесь и накрасьтесь ярче обычного и выходите на улицу. 2. Отправляйтесь в жилые кварталы. Звоните в двери и спрашивайте, не сдается ли квартира. 3. Снимайте комнаты только в респектабельных районах. 4. Не приставайте к мужчинам на улицах, но сами находитесь на улице как можно больше времени. 5. Станьте постоянными посетительницами респектабельных кафе и привлекайте там всеобщее внимание.

Нашествие проституток началось 5 октября в четыре часа дня; сотни их высыпали на Мичиган-авеню на всем промежутке от Рэндольф-стрит до Гайд-парка. Сотни других в это время наводнили деловую часть города. Многие были одеты в яркие шелка и сатин, шляпы с перьями; другие же, которые работали в низкопробных кабаках и раньше не показывались при дневном свете месяцами, надевали драные юбки поверх ночных халатов и кимоно и несли с собой свои пожитки в узелке на палочке. Они ходили туда-сюда по деловому району, но не делали ничего, что спровоцировало бы вмешательство полиции. На Мичиган-авеню они звонили в двери, объясняя, что их выгнали из дома, и просили приютить их. Ни одна из них жилья не получила, но ни одна и не приняла бы такого предложения, будь оно сделано, – их целью было привлечение внимания, и это им удавалось вплоть до 7 октября, когда они исчезли так же внезапно, как и появились. Перед тем как началось наступление на Прибрежный район, мисс Кейт Адамс, выдающийся общественный деятель, сказала газетчикам, что она позаботится обо всех проститутках, которые обратятся в ее дом для девушек на Калуме-авеню. Также свою помощь предлагали Дом Бола, «Ковчег», Пристанище Флоренс Криттенден и Американская ассоциация бдительности. Но за помощью обратилась лишь одна проститутка, и 9 октября, после тщательного изучения ситуации, мисс Адамс доложила, что ей не удалось найти ни одной голодающей или бездомной женщины. Одни проститутки покинули город, о других позаботились криминальные авторитеты.

Полиция продолжала свои рейды по Прибрежному району и в течение следующих дней – 5, 6, 7 и 8 октября. Проститутки и управляющие попадали под арест, а перед борделями ставили полицейских в форме; одновременно с этим полиция принялась закрывать дома терпимости на юге, севере и западе Чикаго. Между тем начал подниматься страшный шум на тему уместности полицейских рейдов вообще. Лига защиты женщин Чикаго издала доклад на шестнадцати страницах, где заявлялось, что кампания по изгнанию была «чудовищной ошибкой»; но Американская ассоциация бдительности в лице своего поверенного, Клиффорда Дж. Роя, который за несколько лет до того, будучи специальным уполномоченным, разгромил несколько банд торговцев женщинами, заявила, что будет «насмерть сражаться против сегрегации». Комиссия олдерменов, исследовавшая ситуацию с проституцией в городе, обратилась к окружному прокурору с просьбой отменить закрытие заведений Прибрежного района, пока не будут получены окончательные результаты расследования, но Вэйман наотрез отказался. Вместо этого он издал дополнительные ордера и приготовился судить уже арестованных владельцев кабаков. Городская администрация, хотя и не препятствовала полицейскому управлению в выполнении приказов окружного прокурора, сама на сотрудничество с ним не шла вплоть до 20 ноября 1912 года, когда мэр Харрисон приказал суперинтенденту полиции Джону Макуини закрыть все действующие в Прибрежном районе заведения. В «Рекорд геральд» от 21 ноября было написано: «Всего за пять минут реальных действий полиции Прибрежный район Чикаго был полностью очищен – могут же, если захотят! Прибрежный район просто исчез, как по мановению волшебной палочки, и для этого не потребовалось ужесточения законов – достаточным оказалось просто применить на практике законы, уже имеющиеся. Около шести часов вечера полицейские принялись заколачивать двери кафе Томми Оуэнса на Армур-авеню, 2033 – 2035. Они действовали по приказу мэра Харрисона, который наконец-то был им отдан прямо и недвусмысленно. Не успело затихнуть эхо ударов их молотков, как весь район опустел. К шести в округе уже не осталось ни одной женщины».

По сведениям «Рекорд геральд», танцевальный зал Фрайберга и несколько кафе по окраинам Прибрежного района не тронули, но сам район «погрузился в темноту». В действительности до полного исчезновения красных фонарей прошло еще два года.

Последним значительным действием Вэймана на посту окружного прокурора стал судебный процесс над полицейским инспектором Эдуардом Макканном, который провел в свое время успешную кампанию против кабаков Вест-Сайда, а ныне попал под обвинение в принятии взяток от мадам и владельцев салунов. Суд подтвердил обвинение, и Макканн отправился отбывать срок в Джолье. Примерно в то же время по схожему обвинению были отстранены от должности инспектор Джон Уилер и лейтенант Джон Бонфилд, а не прошло и года, как мэр Харрисон отстранил от дел и Макуини за то, что тот не закрыл отдельные заведения. Вэйман же ушел в отставку в начале 1913 года и, не выдержав нагрузки и нервного перенапряжения, покончил жизнь самоубийством дома, на Констанс-авеню.

5.

По завершении очистки Прибрежного района окружной прокурор Вэйман заявил, что он Прибрежный район закрыл, а поддерживать его в закрытом состоянии – уже дело полиции. Для того чтобы это «дело полиции» выполнялось, мэр Харрисон учредил отдел по нравам под командованием майора Фанкхаузера, бывшего офицера Национальной гвардии Иллинойса, для которого специальным указом мэра был учрежден пост второго помощника комиссара полиции. Майор Фанкхаузер получил право проводить независимые расследования и возбуждать уголовные дела. Был организован отряд полиции нравов численностью в пятнадцать человек. У.С. Данненберг был назначен полицейским инспектором нравов – и тут же получил предложение оказывать покровительство некоторым из заведений юга Чикаго за две тысячи двести долларов в месяц. После отказа он получил много угроз. Размер предложенной суммы, как сказано в уголовной экспертизе Иллинойса, «позволял судить о доходе, который приносили полиции существовавшие ранее районы красных фонарей».

Ответом Данненберга на предложения взяточников и угрозы убийц стало дальнейшее усиление борьбы с проституцией. Не прошло и шести месяцев, как его отряд уже произвел триста пятьдесят арестов, закрыл множество кабаков и салунов, обеспечил доказательства взяточничества в полицейском управлении, возбудил дела против владельцев недвижимости в Прибрежном районе и во многом предотвратил расползание проституции по жилым районам. Однако, несмотря на все эти достижения, многие заведения Прибрежного района все же открылись вновь и продолжали работу под прикрытием регулярной полиции. Владельцы борделей разработали искусную систему оповещения силами сутенеров и хулиганов, которые мгновенно сообщали обо всех перемещениях отряда полиции нравов.

В начале 1914 года произошло одно немаловажное событие. Некто Исаак Хенагоу, которого уголовный мир подозревал в том, что он был тайным агентом полиции нравов, был убит в кабаке Роя Джонса на Уэбаш-авеню, куда Джонсу пришлось перебраться после того, как Вэйман закрыл его кабак на Дирборн-стрит. Хенагоу застрелил Джим Франч по прозвищу Козел Даффи. Мэр Харрисон тут же отозвал лицензию Джонса на салун, Джонс запил и не переставал жаловаться, что его подставили. Он угрожал, что «все расскажет», но и так проговорился по пьяни достаточно, чтобы могло создаться впечатление, что воротилы торговли женщинами замыслили убить майора Фанкхаузера, инспектора Данненберга и некоторых полицейских из отряда полиции нравов. Большой Джим Колоссимо и Морис Ван Бивер предложили Джонсу пятнадцать тысяч долларов с условием, что он на три года уедет в Буэнос-Айрес; параллельно с этим его попытались засадить с тюрьму по обвинению в принуждении к занятию проституцией. В результате Джонс сбежал в Детройт.

В апреле 1914 года одного из полицейских из отряда Данненберга, расследовавшего убийство Хенагоу, забили насмерть. Вечером 16 июля, несколько дней спустя после бегства Роя Джонса, двое детективов из полиции нравов, Джозеф Меррил и Фред Аморт, пришли с проверкой в заведение, известное под названием «Панель», в доме № 28 на западе Двадцать второй улицы. Когда они вышли, вслед за ними высыпала толпа громил, швыряя в них камни и кирпичи и выкрикивая оскорбления. Поскольку хулиганы не отставали, то, дойдя до Лебединого пруда возле Мичиган-авеню, сыщики остановились и достали револьверы. Тут же откуда ни возьмись появились детективы сержант Стэнли Бернс и Джон Слуп из регулярной полиции; увидев двоих в штатском с оружием, они открыли огонь. Аморт и Меррил начали стрелять в ответ, из толпы тоже раздались выстрелы. В результате перестрелки сержант Бернс был убит, а Слуп, Меррил и кочегар с железной дороги Джон Кэррол, возможно тайный агент полиции нравов, – ранены. Меррил позже свидетельствовал, что его и сержанта Бернса застрелил некий мужчина в сером, главарь шайки хулиганов, преследовавших полицейских от «Панели». Его с некоторой долей вероятности опознали как Рокси Ванилля, бандита из Нью-Йорка, друга знаменитого Кровавого Гипа и двоюродного брата Джонни Торрио. Скорее всего, сержанта Бернса он застрелил по ошибке. По сведениям, которыми располагали газеты и сотрудники офиса окружного прокурора, Ванилль приехал в Чикаго, чтобы убить инспектора Данненберга.

Через несколько часов после убийства Бернса ряд особо выдающихся личностей Прибрежного района, в том числе Торрио, Джон Джордан, Джеки Адлер, Гарри Хопкинс и Сафо Грек, поспешили покинуть Чикаго и скрыться в придорожной закусочной «Порт Лэмп Барк» возле Кедрового озера, Индиана. На следующее утро к ним присоединилась и мадам Джорджи Спенсер, жена Джордана; с собой у нее было пять тысяч долларов наличными, призванные облегчить бегство любого, кого могут заподозрить в причастности к убийству Бернса. Адлер и Ван Бивер вернулись в Чикаго 23 июля и тут же были арестованы детективами службы окружного прокурора, которые арестовали также и Ванилля, Большого Джима Колоссимо и Джозефа Мореско. Колоссимо попал под замок первый и последний раз за всю свою карьеру; он провел полдня за решеткой в полицейском участке, пока окружной прокурор не отпустил его под залог. Но никто из вышеперечисленных персон так и не предстал перед большим жюри, и достаточных улик для доказательства заговора против Данненберга или для вынесения приговора Рокси Ваниллю не нашлось. Всех выпустили. Только Козел Даффи был признан виновным в убийстве Исаака Хенагоу и приговорен к смертной казни через повешение. Однако на апелляционном заседании суда он был оправдан на том основании, что якобы действовал в рамках самообороны, хотя свидетели и утверждали, что Хенагоу был безоружен и руки его в момент выстрела были опущены.

6.

Маклэй Хойн, преемник Джона Вэймана на посту окружного прокурора, объявил о том, что не собирается вмешиваться в происходящее, предоставляя полиции разбираться самой. Однако убийства Хенагоу, сержанта Бернса и детектива полиции нравов, действия владельцев кабаков и просто хулиганов против людей инспектора Данненберга привели к пересмотру такой политики. Сразу же после убийства Бернса окружной прокурор начал собственное расследование ситуации в области нравов и отношений между воротилами бизнеса и властями. Примерно в то же время схожее расследование начала и комиссия гражданской службы по запросу суперинтендента полиции Джеймса Глисона, которого мэр Харрисон назначил вместо Макуини. Окружной прокурор выяснил, что проституцию в Прибрежном районе контролируют три группировки, «собирая деньги с мелких владельцев и распределяя их среди политиков и полицейских». В самую крупную и влиятельную группировку входили Колоссимо, Торрио и Ван Бивер. Другую возглавляли Юлий и Чарли Мэйбаумы, а входили в нее Эд Вейсс, Джеки Адлер и Гарри Хопкинс. Третьей руководили Эдди Вудс и братья Маршалл; все они утратили свое влияние в результате действий Вэймана. Уголовная экспертиза Иллинойса показала, что «каждый из этих синдикатов управлял сетью салунов, находящихся в непосредственной близости от конспиративных квартир или домов терпимости или даже соединенных с ними потайными ходами». Существовало также много и независимых сутенеров высокого пошиба, в их числе – Гарри Касик, Джуди Уильямс, еврей Кид Грабинер и Джон Джордан.

17 июля 1914 окружной прокурор Хойн заявил газетам, что собирается вычистить Прибрежный район, где положение, по его словам, «сейчас хуже, чем когда-либо; район полон самых злостных преступников в Чикаго, он отдан во власть карманникам, убийцам и разбойникам». Но не успел Хойн предпринять каких-либо действий, как мэр Картер Харрисон, находившийся под постоянным давлением со стороны комитета пятнадцати и других реформистских организаций, приказал снять капитана Майкла Райана с полицейского участка на Двадцать второй улице. «Трибюн» писала о нем так: «Он либо подкуплен, либо некомпетентен. На территории его участка полицейским велено смотреть только вперед, не обращая внимания на то, что происходит за запертыми окнами и дверьми, наблюдая только за тем, чтобы не было беспорядков на улице. Им приказано нести службу так, как будто социального зла вокруг них не существует».

На смену Райану мэр назначил капитана Макса Нутбаара, способного и честного полицейского. Первое, что сделал капитан Нутбаар, приняв участок в свое распоряжение, – это пинком выставил оттуда Айка Блума, который пришел, чтоб «обстряпать дельце». Второе – убрал портрет Блума из казармы. Третье – приказал, чтобы во всех салунах и танцевальных залах окна были занавешены или заклеены бумагой. А 26 июля капитан Нутбаар объявил, что все заведения должны закрыться под угрозой полицейских рейдов.

Этот ультиматум получил широкое освещение посредством газет. Владельцы заведений, уверенные, что покровительствующие им политики не дадут их в обиду, не собирались закрываться, но вот клиенты, опасаясь быть арестованными во время рейда, с редкостным единодушием предпочитали отсидеться дома. Один журналист из «Экзаминер», побывав вечером 27 июля в Прибрежном районе, обнаружил, что жизни в районе меньше, чем когда-либо на его памяти. Такой же оставалась ситуация и 28-го числа, а на следующий день Джон Джордан первым из всех хозяев выдал расчет персоналу и закрыл двери салуна и винной лавки в доме № 2008 на Уэбаш-авеню, которыми управлял более десяти лет. «Все, Прибрежный район уже не оживет, – сказал Джордан. – Я видел, как приходят и уходят реформаторы, но кажется, что сейчас, в первый раз со времен разгона Таможенной площади и Федерал-стрит, перемены пришли навсегда».

Еще через месяц мэр Картер Харрисон нанес последний удар, отозвав лицензии на торговлю спиртным более двадцати салунов Первого округа, в том числе и у заведений Колоссимо, Джонни Торрио, Джона Джордана и Айка Блума. «Чикаго покончил с идеями о сегрегации порока», – заявил мэр. Но с проституцией Чикаго не покончил. Как гласил доклад Комиссии по нравам трехлетней давности, «социальное зло в его худших проявлениях можно подавить, но, поскольку оно живет в сердцах мужчин, оно всегда будет искать выражения. Пока мужчины не изменятся, абсолютного средства против Социального Зла у нас не будет никогда».

7.

В течение последних нескольких месяцев правления мэра Харрисона Чикаго был избавлен от организованного распутства в наибольшей степени за всю свою историю. Капитан Нутбаар заставил Прибрежный район уважать закон, окружной прокурор добился значительного прогресса в своих расследованиях, полиция нравов во главе с майором Фанкхаузером вела энергичные боевые действия против кабаков и квартир свиданий, а мэр оперативно отзывал лицензии всех салунов, попавших под подозрение. Но когда 15 мая 1915 года мэром стал Уильям Хэйл Томпсон, сторонник политики «открытого города», ситуация коренным образом изменилась. Капитана Нутбаара перевели на другой, маловажный участок, а майору Фанкхаузеру мэр Томпсон принялся, несмотря на протесты комитета пятнадцати, чинить всяческие препятствия, явно намереваясь в конечном итоге вообще избавиться от полиции нравов. Инспектор полиции нравов Фрэнсис Ханна был освобожден от своих обязанностей в марте 1916 года, когда подал мэру доклад, в котором, помимо прочего, содержались сведения о том, что борделям высокого класса полиция работать не мешает, что дорогих проституток не арестовывают и что тот образ, каким такие дела рассматриваются в суде нравов, указывает на согласованность действий полиции, поручителей, юристов и адвокатов. В июне 1918 года майор Фанкхаузер, вместе с наиболее выдающимися из своих помощников, попал под полицейский трибунал, где против них свидетельствовали женщины из района красных фонарей. Пока шло судебное разбирательство, комитет по финансам упразднил полицию нравов и устранил майора Фанкхаузера, прекратив финансирование этого подразделения.

Попыток заново возродить районы красных фонарей не предпринималось, зато проститутки принялись более-менее открыто предлагать свои услуги в отелях деловой части города и в жилых кварталах. Мгновенно выросло количество квартир свиданий. Танцевальные залы и винные лавки, закрытые мэром Харрисоном, теперь открылись под вывеской кабаре, которые суперинтендент комитета пятнадцати Сэмюэль Трэшер называл «вербовочными участками домов терпимости». В обзоре положения дел на февраль 1916 года, опубликованном в «Рекорд геральд», было написано: «Кабаре – это незаконный преемник прежних аморальных заведений. Люди, процветавшие в те времена, когда в Чикаго проституция не преследовалась, теперь занимаются тем же самым в некоторых кабаре». Это утверждение почти повторяет слова мистера Трэшера: «Дельцы распутного бизнеса теперь переключились на кабаре». Правдивость этих слов подтвердила Кейт Адамс, проводившая исследования ситуации в октябре 1916 года. Она обнаружила, что Блум снова управляет своим заведением, ныне именуемым «Старая Вена», и Колоссимо тоже заново открыл кабак на Уэбашавеню. Джонни Торрио и еврей Кид Грабинер управляли кабаком «Спидвей» в пригороде Бернхэма, а Эд и Луи Вейссы – кабаре «Кабак «Фонтан» на углу Холстед-стрит и Шестьдесят третьей улицы, а также «Домом с канарейками» на Коттедж-Гроув-авеню. Фрэнк Льюис Даго открыл кафе и кабаре «Колумбия» на углу Огден-авеню и улицы Ван-Бурен, а Джеки Адлер завел себе два кабака в Бернхэме, среди которых – знаменитый бар и кабаре «Стейт Лайн». Джон Джордан имел в своем распоряжении кафе «Сад» на юге Стейт-стрит, и у Чарли Веста был поблизости кабачок похожего сорта. Однако, несмотря на это возрождение порока, многие из достижений Вэймана и Хойна остались неотмененными; в начале 1916 года по подсчетам комитета пятнадцати в городе функционировало только сорок процентов от того числа домов терпимости, которое имелось в 1912 году, а число уличных проституток сократилось с того времени на восемьдесят процентов.

Чтобы отвлечь внимание общественности от расследований окружного прокурора, мэр Томпсон начал собственное расследование с помощью комиссии полицейской гражданской службы, которая не имела практического значения, хотя и привела к выдвижению обвинений против одного капитана полиции из-за состояния дел в районе Уоррен-авеню. Одним из главных свидетелей Хойна был капитан О'Брайен, отправленный в отставку после ссоры с новым суперинтендентом полиции Чарльзом Хили. Капитан О'Брайен описал «невыразимо аморальные условия жизни» в негритянских кварталах на юге города и рассказал, что суперинтендент Хили приказывал ему не трогать определенные кабаки ввиду их важного политического влияния. В то же время окружной прокурор опубликовал в начале 1917 года содержание тетради, которую его следователи отобрали у одного лейтенанта из полицейского участка на Лэйк-стрит. В этой тетради содержался список отелей, где велся сомнительный бизнес, и суммы еженедельных платежей, колебавшиеся от сорока до ста пятидесяти долларов. Несколько страниц были заняты списком борделей, домов свиданий и игорных заведений с пометкой «Места Шефа». На одной из страниц были перечислены салуны, которым дозволялось быть открытыми по воскресеньям и после часа. Было там и два списка игорных домов, бань и отелей – один был озаглавлен «нельзя устраивать рейды», другой – «можно устраивать рейды».

По результатам этих разоблачений окружной прокурор отдал приказ об аресте суперинтендента Хили, который, однако, был тут же выпущен под залог в сумме двенадцати тысяч долларов. Были выдвинуты обвинения также против двух деятелей развратного бизнеса, двух сержантов полиции, одного негра и одного олдермена. Примерно в то же время мэр Томпсон пообещал вычистить все кабаре и салуны с недостойной репутацией. Но никто в результате так и не понес наказания, и никакой чистки тоже так и не произошло.

8.

На протяжении десятилетия, последовавшего за рейдами Вэймана по югу Чикаго, самым значительным преступным авторитетом города был Большой Джим Колоссимо. Он принадлежал к тем немногим князьям преступного мира, которые после разгона Прибрежного района сделали больше денег, чем до него. Его доходы от бесчисленных предприятий, связанных с развратом, которые либо принадлежали ему, либо находились под его контролем, составляли, по самым осторожным оценкам, пятьдесят тысяч долларов ежемесячно на протяжении примерно восьми лет – для тех лет огромная сумма, пусть и не очень большая по сравнению с доходами бутлегеров времен сухого закона. Тратил деньги Колоссимо тоже щедро. Своему отцу и себе он построил великолепные дома, наполнив их грандиозным набором яркой и безвкусной роскоши. Поддерживал Джим и орду всяких малоимущих родственников, многие из которых получали работу в принадлежащих ему кабаках и борделях. Он содержал большое количество лакеев, а два его шофера водили самые большие и самые яркие автомобили, какие только можно было купить за деньги. На каждом пальце у него было кольцо с бриллиантом, на груди его рубашки сверкали бриллиантовые запонки, на жилете у него висела большая бриллиантовая подкова, ремень и подтяжки его также были увешаны бриллиантами. Драгоценные камни он сотнями покупал у воров и проигравшихся игроков и коллекционировал их, как другие коллекционируют книги или картины. Он носил их в карманах в мешочках из оленьей кожи, и большую часть свободного времени проводил, играя с ними, пересыпая их из руки в руку или складывая в кучки на черной скатерти. Имел большие связи среди политиков и в полицейской среде.

С тех пор как в возрасте десяти лет отец привез его из Италии, все свои тридцать девять лет жизни в Соединенных Штатах, за исключением двух-трех лет, Колоссимо провел в квартале красных фонарей на юге Чикаго. Свою карьеру он начал разносчиком газет и чистильщиком сапог, но взлет его был стремителен. В возрасте восемнадцати лет он был уже искусным карманником и сутенером с полдюжиной активных девочек под началом. В двадцать с небольшим он с успехом занимался вымогательством. В конце 90-х годов XIX века, несколько раз чудом избежав ареста, Джим устроился на работу дворником – это была его последняя честная работа. В 1900 году его подняли до бригадира, и он организовал среди своих дворников общественно-спортивный клуб, на основе которого позже был создан профсоюз под контролем знаменитого Майка Даго Кароццо. В награду за предоставление голосов своего клуба машине демократов Первого округа олдермен Кенна назначил его начальником регионального отделения, что давало ему иммунитет от ареста, не говоря уже о других привилегиях и возможностях. В 1902 году Колоссимо женился на Виктории Мореско, хозяйке борделя на Армур-авеню, и в итоге взял управление борделем на себя. Через три года эта сладкая парочка открыла еще один бордель, а в 1910-м – знаменитое кафе на Уэбаш-авеню, бывшее на протяжении многих лет центром ночной жизни Чикаго и излюбленным заведением собраний политических партий. В это же время Колоссимо организовал банду торговцев женщинами на пару с Морисом Ван Бивером, привез из Нью-Йорка Джонни Торрио в качестве своего телохранителя и правой руки и приобрел долю собственности в нескольких салунах и домах терпимости. Пропорционально богатству и количеству голосов, которые контролировал Большой Джим, росло и его политическое влияние.

В дни расцвета Прибрежного района Колоссимо играл роль второй скрипки при Айке Блуме, но после закрытия района красных фонарей власть Блума уменьшилась, и начался взлет Колоссимо. Единственный неудачный период для Большого Джима пришелся на конец лета 1914 года, когда мэр Картер Харрисон отозвал его лицензию на кабак на Уэбаш-авеню. Лицензия была выдана заново, как только мэром стал Томпсон. Хотя в принципе Колоссимо не особенно старался вернуть себе свои кабаки на Армур-авеню после того, как Вэйман и Хойн разогнали Прибрежный район; он ясно понял, что район красных фонарей уже не будет восстановлен, как таковой, и вместо этого сконцентрировал свои усилия на обретении контроля над домами свиданий, большинство которых координировало свою деятельность с салунами и кабаре. В это же время он продолжал борьбу против полиции нравов, распоряжался сборами за покровительство – как своими собственными, так и собранными другими синдикатами, – финансировал захват пригорода Бернхэм Джонни Торрио, евреем Кидом Грабинером и Джейком Адлером – первое нашествие чикагских гангстеров на пригороды. К середине 1915 года Колоссимо был признанным руководителем проституции на юге города, а благодаря своей политической власти был почти столь же влиятелен и в других частях Чикаго.

По иронии судьбы, косвенной причиной падения Колоссимо послужил романтический интерес к одной из немногих респектабельных женщин, которых он когда-либо знал. Это была Дэйл Уинтер, молодая музыкально-комедийная актриса, которая, застряв в Чикаго после неудачного гастрольного турне, приняла приглашение поработать в кабаре на Уэбаш-авеню, имея в виду бросить эту работу сразу же, как найдет что-нибудь получше. Но Колоссимо влюбился в нее, а она – в него. В марте 1920 года Колоссимо развелся с Викторией Мореско, оставив ей пятьдесят тысяч долларов в обмен на отказ от любых притязаний. Три недели спустя они с Дэйл Уинтер поженились в Краун-Пойнт, штат Индиана, и через две недели медового месяца вернулись в Чикаго.

Днем 11 мая 1920 года, менее чем неделю спустя после того, как молодожены вселились в дом на Вернон-авеню, Большой Джим сел в автомобиль и, как обычно, поехал в свое кафе. Жена впоследствии говорила, что она собиралась с ним, но он велел ей оставаться дома, потому что ему предстояла деловая встреча. Они должны были встретиться за обедом. Кафе Колоссимо в ту пору представляло собой две длинные комнаты – «южную» и «северную», разделенные стеной, в которой была прорублена арка. Главный вход вел в прихожую, в которой находился гардероб. Приехав на место, Колоссимо направился прямо в свой кабинет, который находился позади «южной» комнаты. Там его секретарь, Фрэнк Камилла, обсуждал с поваром, Антонио Кесарино, меню дня. Колоссимо поговорил с ними минут десять – пятнадцать, но около половины пятого, отметив, что ожидаемый посетитель запаздывает, он прошел через «северную» комнату и вышел в прихожую, явно собираясь выйти на улицу. Мгновение спустя Камилла и Кесарино услышали два выстрела, и Камилла отправился посмотреть, в чем дело. На полу прихожей лежало тело Колоссимо с простреленным затылком. Вторая пуля застряла в стене. Позже полиция сделала вывод, что стрелявший прятался в гардеробе.

Похороны Большого Джима Колоссимо, прошедшие 15 мая 1920 года, были первыми из череды шикарных похорон, вошедших в моду у представителей преступного мира Чикаго в 20-х годах XX века, которые сильнее, чем что-либо иное, привлекли внимание общественности к смычке между преступными авторитетами и политиками. Архиепископ Манделейн не позволил ни внести тело великого сутенера в католическую церковь, ни похоронить его на католическом кладбище из-за его развода и повторной женитьбы, и отпевание провел дома у Колоссимо пресвитерианский священник преподобный Паскаль де Карол. В завершение отпевания олдермен Банщик Джон Кафлин встал подле гроба на колени и прочел «Аве Мария» и католическую заупокойную молитву. Похоронную процессию, сопровождавшую катафалк на кладбище Оуквуд, составили пять тысяч человек, в том числе – тысяча членов Демократического клуба Первого округа во главе с Кенной и Банщиком Джоном. Но самым поразительным во всей церемонии был не размер кортежа и не количество цветов, которых хватило, чтобы заполнить несколько повозок, а присутствие у гроба трех судей, помощника окружного прокурора, члена конгресса, представителя штата и девяти олдерменов, которые шли рука об руку с такими выдающимися работорговцами, убийцами, ворами и гангстерами, как Джонни Торрио, Айк Блум, Энди Крэйг и Джеки Адлер[25]. «Такая честь со стороны людей, которым полагается претворять в жизнь закон, оказанная человеку, который всю жизнь был сам себе законом, – это нечто большее, чем просто дань памяти другу, – так писала чикагская «Трибюн». – Это знак уважения к силе, вне зависимости от того, каково происхождение этой силы и насколько она справедлива... Это странным образом характеризует нашу систему законности. В какой степени власть, имеющая преступные корни, может влиять на институты порядка и законности? Этот вопрос заслуживает серьезного обдумывания как со стороны тех, кому доверена власть, так и тех, кто эту власть доверяет».

9.

На момент убийства Колоссимо считалось, что его капитал должен составлять около пятисот тысяч долларов наличными и драгоценными камнями – это помимо дома, заведения на Уэбаш-авеню и его доли собственности в различных предприятиях. Но через несколько недель поисков адвокат Большого Джима объявил, что ему удалось найти только на сорок тысяч драгоценных камней, а наличных вовсе не нашлось; если когда-либо впоследствии их кто-либо и обнаружил, то ни газеты, ни общественность об этом не узнали. По непроверенным слухам, когда Колоссимо убили, в его карманах было сто пятьдесят тысяч наличными. Ни Виктория Мореско, ни Дэйл Уинтер не предъявили претензий на имущество Колоссимо, и по большей части оно отошло к отцу Большого Джима. «Дейли ньюс» списывала исчезнувшее состояние Джима на некие регулярные отчисления, которые он делал «Черной руке». Несмотря на всю свою власть, на всем протяжении своей карьеры Колоссимо оставался жертвой шантажистов: даже в сентябре 1919 года он получил два письма с угрозами, где от него требовалось выплатить десять тысяч долларов. Троих бандитов из «Черной руки» Колоссимо убил лично, и Джонни Торрио, будучи его телохранителем, отправил на тот свет еще нескольких. Но в другой половине случаев Колоссимо шел на выполнение их требований.

10.

Загадка убийства Большого Джима Колоссимо до сих пор не разгадана, по крайней мере если говорить о строгих доказательствах. Чикагская полиция, однако же, всегда считала, что убийство спланировал Джонни Торрио и нанял для этого известного нью-йоркского убийцу, главу американского отделения Сицилийского союза Фрэнки Уэйла, заплатив ему за работу десять тысяч долларов. Уэйла арестовали в Нью-Йорке, но швейцар Колоссимо, который видел, как убийца зашел в кафе через несколько минут после Большого Джима, был запуган, и отказался признать убийцу при очной ставке.

С точки зрения преступников у Торрио были понятные и веские причины для устранения Колоссимо. За первые шесть лет своего пребывания в Чикаго, начиная с 1908 года, Торрио, похоже, был вполне доволен ролью подчиненного Большого Джима. Однако с закрытием районов красных фонарей его таланты организатора внезапно оказались востребованными, и он стал приобретать все большее влияние в деловой и политической машине Колоссимо. Когда временем и вниманием воротилы все больше стала овладевать Дэйл Уинтер, обязанности по управлению преступным бизнесом стали по большей части переходить к Торрио, а вместе с ними – и многие из политических прав и привилегий босса. На протяжении нескольких лет Торрио был более влиятельной в криминальном мире фигурой, чем Колоссимо, но бразды правления по-прежнему находились в руках Большого Джима, которому и доставалась львиная доля прибыли. Торрио заполучил и столь желанный плацдарм в округе Кук, успешно захватив Бернхэм, что стало возможным только благодаря полной коррумпированности окружных и деревенских чиновников. Бернхэмские кабаки приносили хорошую прибыль и были неплохо прикрыты, и Торрио несколько раз просил Колоссимо дать ему возможность заполонить своими заведениями и другие пригороды, объединив получившееся княжество сетью придорожных гостиниц. Но Большой Джим был полностью поглощен своей новой возлюбленной и не проявлял особого интереса к амбициозным планам Торрио. Он определенно стоял у Торрио на пути и просто должен был умереть.

11.

Одно из первых действий Торрио, совершенных им после того, как он занял место Колоссимо, имело для Чикаго самые страшные последствия – он взял под свое покровительство молодого громилу из Нью-Йорка по имени Альфонс Капоне, который бежал из метрополии, решив по ошибке, что убил в драке в одном бруклинском салуне человека. На момент появления Капоне в Чикаго ему было только двадцать три года, но полиция Нью-Йорка уже дважды вызывала его по делу об убийстве, и весь Бруклин знал его как громилу и неплохого стрелка. Работал он и на знаменитую банду Пяти Точек, принадлежавшую к числу самых страшных преступных организаций страны, членами которой были несколько его двоюродных братьев. Поскольку рекомендаций ему было достаточно, Торрио немедленно предоставил ему работу охранника и вышибалы в одном из бернхэмских кабаков. Но Капоне проявил такие недюжинные способности, что вкоре занял должность управляющего в одном из самых крутых кабаков Торрио, «Четыре двойки» на Уэбаш-авеню, 2222 – это был четырехэтажный дом с салуном на первом этаже, офисами Торрио на втором, игорными столами на третьем и борделем на четвертом. Позже Капоне сменил на посту менеджера «Четырех двоек» один из его братьев, Ральф, известный как Ральф Браун. У Торрио была доля собственности и еще в одном похожем кабаке – это был «Рекс» на Стейт-стрит, 2138, которым управлял Деннис Куни, которого «Дейли ньюс» называла правой рукой Майка Кенны.

За время пребывания Аль Капоне менеджером «Четырех двоек» он стал первым помощником Джонни Торрио и главой убийц, но для посторонних он больше двух лет оставался в тени. В августе 1922 года его известность была столь мала, что, когда он стал участником автомобильной аварии, газеты поместили сообщение об этом на последних страницах, обозвав его при этом «Альфред Капони». В те дни Капоне был типичным громилой, грубым и жестоким, говорил вульгарно и одевался броско; ничто не выдавало в нем будущего лощеного преступного авторитета. В преступном мире его знали под именем Меченый Аль Браун, из-за двух параллельных шрамов на левой щеке. По его словам, раны эти он получил, сражаясь во Франции в составе 77-й дивизии. На самом же деле его полоснули ножом в драке в одном из танцевальных залов Бруклина. В призывных списках его имя числилось, но на службу в армию он так и не был призван.

Глава 10. АВТОРИТЕТЫ.

1.

Лишь четверо из главарей банд, которые правили Чикаго во время вольготного для преступников и коррупционеров периода, который позже получил название «благородного эксперимента», считались безусловными авторитетами. Это были Джонни Торрио, преемник Колоссимо, Аль Капоне, преемник Торрио, Дайон О'Бэньон и Хими Вейсс, вольные стрелки и претенденты на трон, восставшие против Торрио и Капоне и в конце концов сокрушенные. Самыми крупными авторитетами были конечно же Торрио и Капоне. Хотя Капоне и получил всемирную известность и собрал в своих руках больше денег, чем Торрио когда-либо видел, все же последний был более серьезным преступником. Торрио выстроил машину попирания закона, Капоне же лишь поддерживал ее в рабочем состоянии, местами кое-что подправляя. Торрио более трех лет поддерживал мир среди гангстеров с помощью стратегии и компромиссов, разве что иногда убивая кого-нибудь ради поддержания дисциплины; Капоне же правил с помощью револьвера и дубинки и удерживал свое положение, непрерывно сражаясь за него и во множестве убивая своих противников. Авторитет Торрио был столь высок, что он редко носил с собой револьвер и часто ходил по улицам в одиночку; Капоне же таскал по два револьвера под мышками, носил пуленепробиваемый жилет и ездил в семитонной бронированной машине с пулеметом. И никуда не ходил без телохранителя.

В качестве организатора и управляющего преступным миром Джонни Торрио остается непревзойденным за всю историю преступности в Америке. Он проводил свои преступные мероприятия так, как будто это был легальный бизнес. По утрам он целовал жену и уезжал на автомобиле в свой великолепно обставленный офис, располагавшийся на втором этаже «Четырех двоек». Там он занимался покупкой и продажей женщин, проводил совещания с управляющими своих борделей и игорных домов, писал приказы для торговцев ромом и бутлегеров, организовывал подкуп полиции и городских чиновников и высылал отряды бойцов на разборки с гангстерами из конкурирующих банд, которые грозили нарушить его планы. Но сам он никогда не возглавлял такие походы, потому что сам Торрио не был бойцом – как-то раз он хвастался, что за всю жизнь ни разу не выстрелил из пистолета.

По окончании рабочего дня Торрио возвращался домой, на Мичиган-авеню, и, за исключением тех редких случаев, когда отправлялся в театр или на концерт, проводил вечера дома, в тапках и домашней одежде, играя в карты с женой или слушая музыкальные записи. В отличие от многих других гангстеров Торрио не любил разговаривать о делах; любимой темой его разговоров была музыка, и он часто удивлял музыкантов своими познаниями в области работ великих композиторов и вполне компетентными критическими замечаниями. Хотя его банковский счет и сейфы были полны доходов от развратного бизнеса, сам Торрио вел достаточно аскетический образ жизни. Он не пил, не курил, ни разу никто не слышал от него бранного слова, и женщины, переполнявшие его бордели, были для него не более чем товаром. Его жена, девушка из Кентукки, ничего не знавшая о его бизнесе, называла его «лучшим и дражайшим из мужей» и считала свой брак «одним бесконечным медовым месяцем».

2.

Когда несчастный Колоссимо перестал мешать Торрио и представлять собой потенциальную угрозу, гангстер принялся воплощать свой план создания систем борделей и придорожных гостиниц в пригородах. Под руководством Капоне, Майка де Пайка Хайтлера, Гарри Касика и Чарли Карра гангстеры отправились в Стикни, Форест-Вью, Позен, Барр-Оакс, Блю-Айленд, Стиджер, Чикагские Высоты и другие города округа Кук к югу и юго-западу от Чикаго. Во многих из этих мест проживали большие диаспоры иностранцев; люди Торрио вскоре превратили захваченные города в новый Вавилон блуда. Гангстерам удалось сделать это частично путем подкупа городских и окружных чиновников, а частично – путем раздачи взяток владельцам недвижимости. Перед тем как открыть свое заведение, гангстеры тщательно изучали окрестности, и если соседи будущего борделя соглашались не создавать новоявленным бизнесменам проблем, то Торрио, в свою очередь, помогал этим людям в решении их насущных финансовых проблем – выплачивал за них закладные, мог купить новый автомобиль, камин, одежду, мебель; если дому требовалась покраска или ремонт крыши, Торрио присылал рабочих за счет фирмы.

Многие из основанных таким образом заведений были еще более развратными, чем любой из борделей бывшего Прибрежного района, потому что там полиция вообще никогда не появлялась. Некоторые представляли из себя изысканные кабаре с прилагающимися к ним домами свиданий, рассчитанные на приезд клиентуры из города на автомобилях. Другие были комбинированными заведениями типа тех же «Четырех двоек» или «Рекса». Однако были и другие бордели, рассчитанные на клиентуру из числа иностранных рабочих, занятых на сталелитейных заводах и промышленных предприятиях. Это были двухэтажные бараки, на втором этаже которых находились спальни, а на первом – большие залы, где посетители пили и играли, а меж ними сновали проститутки. В большинстве таких кабаков скамейки и столы были привинчены к полу и стенам, чтобы их не поломали во время часто случавшихся драк.

В некоторых из пригородных борделей Торрио жило от сорока до шестидесяти девушек, работавших в три восьмичасовые смены. Самыми большими были «Форт» в Стикни, где девушек было шестьдесят, и кабак «Клен» возле Форест-Вью, где их работало пятьдесят. Власть Капоне в Форест-Вью была уже тогда столь близка к абсолютной, что городишко прозвали «Капоневилль». «Форт» служил не просто борделем, но еще и схроном, где находился склад оружия и где можно было спрятаться от полиции. Когда полиция Чикаго явилась туда с обыском в процессе расследования убийства в 1926 году помощника окружного прокурора Уильяма Максвиггина, то там был обнаружен разветвленный лабиринт потайных ходов и комнат. Одна из таких комнат была выложена пробковым деревом, устлана мягкими тканями и снабжена удобными кушетками, стульями, переговорной трубой и кухонным лифтом. Прячущийся там преступник мог смотреть в нижние залы сквозь смотровые отверстия, выходившие с другой стороны в глаза нарисованных на потолке женщин. В нескольких местах полиция обнаружила в стенах тайники, где содержались в больших количествах динамит, ружья, обрезы, бомбы, автоматы и боеприпасы.

Благопристойные граждане Форест-Вью, не в силах противостоять Торрио и Капоне, несколько лет безрезультатно посылали свои петиции властям округа Кук, в которых они требовали закрыть кабак «Клен». В конце концов они были вынуждены взять дело в собственные руки. После обыска в «Форте» Аль Капоне, сменивший к тому времени Торрио на посту главы синдиката, закрыл «Клен» с явным намерением открыть заново позже, когда уляжется волна общественного возмущения. Однако на рассвете 30 мая 1926 года к «Клену» подъехали три автомобиля, из которых выскочила дюжина местных активистов, быстро окруживших здание. Негр-охранник не смог оказать им достойного сопротивления, они взломали двери и подожгли здание в нескольких местах. Из Бервина и других городов были вызваны пожарные расчеты, но прибывшие пожарные даже не стали тушить огонь, хотя и приготовили шланги, следя лишь за тем, чтоб огонь не перекинулся на соседние здания. На требования представителей Капоне спасти сгорающий кабак пожарные отвечали, что им нельзя расходовать воду.

3.

Будучи уже самым крупным торговцем женщинами в США, получая от проституции ежегодно не меньше ста тысяч долларов, в конце лета 1920 года Джонни Торрио взялся за организацию торговли спиртным и пивом в Чикаго и округе Кук. Он много и подолгу совещался с главарями основных банд и убедил их отказаться от грабежей, хотя бы на время, и переключить все усилия на бутлегерство. Он пообещал им несметные прибыли, и более чем исполнил свои обещания. Торрио заключил союз с Джозефом Стенсоном, членом известного рода, и взял под свой контроль пять пивоварен, которыми, по данным уголовной экспертизы Иллинойса, Стенсон управлял совместно с Терри Драгганом и Фрэнки Лэйком – главарями «Долинной банды» и поверенными головорезами Мориса Эллера, попечителя Санитарного округа Чикаго и политического босса Двадцатого округа. С помощью делового опыта и связей Стенсона Торрио приобретал все больше пивоварен. Одни он выкупал, другие – арендовал, лишь немногие оставались в руках своих первоначальных владельцев – в этих случаях Торрио со своими гангстерами «прикрывал» их, выступая в качестве собственника и принимая на себя всю ответственность.

Торрио в общем следил за всеми этапами торговли спиртным, но для облегчения своей работы разделил город и округ на сферы влияния, в каждой из которых доминировал вожак одной из союзных банд, под руководством которого работали уже его люди. Мало кто из этих вожаков лично владел или управлял пивоварнями или перегонными фабриками, в основном товар они получали от Торрио, а сами занимались по большей части продажей, отработкой поставок, защитой экспедиторов, запугиванием владельцев салунов, закупавших товар не у синдиката, и карательными экспедициями против похитителей товара и конкурентов, рискнувших вторгнуться на территорию Торрио. Север Чикаго был отдан во власть Дайону О'Бэньону, главе прославленной банды разбойников и взломщиков. Вест-Сайд был частично предоставлен Терри Драггану и Фрэнки Лэйку, а оставшаяся часть, включая пригороды, уже напичканные борделями, управлялась напрямую людьми Торрио под началом Гарри Касика, Аль Капоне и Фрэнки Поупа, которого иногда называли «газетчик-миллионер». Часть юга Чикаго оставалась под непосредственным управлением Торрио, а оставшуюся часть поделили между собой Денни Стэнтон, Ральф Шелдон, поляк Джо Салтис, один из более-менее честных владельцев салунов в Джолье, и Фрэнк Макэрлайн, которого уголовная экспертиза Чикаго назвала «самым жестоким убийцей изо всех, кто когда-либо в Чикаго нажимал на спусковой крючок». Излюбленным оружием Макэрлайна был обрез, заряженный множеством железных обрезков; он не знал ни страха, ни жалости, ни сострадания.

Когда все союзные обязательства соблюдались, под командованием Джонни Торрио находилось от семисот до восьмисот самых жестоких бойцов, которые когда-либо собирались в одном городе. Как сообщает известный чикагский журналист Джеймс О'Доннел Бернетт, девяносто пять процентов из них имели иностранное происхождение, причем восемьдесят пять процентов от этих девяноста пяти были итальянцами или сицилийцами, десять – евреями, а из оставшихся пяти процентов большую часть составляли ирландцы. Процентов сорок от этих бандитов были выпущены из тюрем Иллинойса за три года Комиссией штата по помилованиям.

4.

Самыми влиятельными из независимых гангстеров, которым Джонни Торрио не предоставил в управление никакой территории, были четверо братьев О'Доннел – Эдуард, Стив, Уолтер и Томми. Их называли еще «южными О'Доннелами», чтобы отличать от Майлса и Клондайка О'Доннелов, которые не приходились им родственниками, но тоже были преступниками и преуспевали на этом поприще в Вест-Сайде и пригороде Сисеро. Скорее всего, им ничего не досталось при разделе пирога по той причине, что старший из четверых братьев, Эдуард, известный под именем Спайк, во время введения сухого закона оказался в тюрьме в Джолье, будучи пойманным на том, что средь бела дня пытался ограбить сберегательный банк «Стокъярд». Преступная карьера Спайка О'Доннела началась с самого детства – он успел побывать карманником, взломщиком, разбойником, грабителем. Он убил с полдюжины человек, дважды был судим за убийство, а еще несколько раз дело не доходило до суда. Вместе с тем это был глубоко религиозный человек, и даже возможность хорошо поработать, убив, например, кого-нибудь или ограбив, не могла заставить его пропустить воскресную службу в католическом соборе Святого Петра.

В отсутствие своего одаренного вожака О'Доннелы представляли собой лишь группу заурядных грабителей и убийц; около года они слонялись вокруг «Четырех двоек», удовлетворяясь теми крохами, которые перепадали им со стороны Торрио и Капоне. Но дела клана пошли на поправку, когда губернатор Лен Смолл условно-досрочно выпустил Спайка О'Доннела под поручительство шести сенаторов штата, пяти представителей штата и судьи уголовного суда округа Кук. В течение нескольких месяцев после возвращения Спайка в Чикаго О'Доннелы угнали несколько фур с пивом, принадлежащих Торрио, привезли из Нью-Йорка убийцу по имени Генри Гасмиллер и наняли с десяток головорезов, по большей части имеющих условные сроки, в качестве водителей грузовиков, охранников и торговых агентов. Сделав это, Спайк О'Доннел договорился с судом Джолье и начал поставлять пиво по территории юга города, отданной под протекторат Джо Салтису и Фрэнку Макэрлайну. Его торговые агенты находили точки сбыта и посредством избиения и всяческого запугивания владельцев салунов – этот метод установления торговых отношений изначально придумал как раз О'Доннел, но другие главари банд очень быстро переняли сей полезный опыт – вскоре создали, по словам Спайка, «славный небольшой бизнес».

По приказу Торрио бойцы Салтиса и Макэрлайна набросились на конкурента с быстротой и свирепостью загнанной в угол гремучей змеи. Вечером 7 сентября 1923 года банда под предводительством Дэнни Макфолла и Фрэнка Макэрлайна, прочесывая юг Чикаго в поисках торговых агентов О'Доннела, застала врасплох в салуне Джо Платки на Линкольн-стрит Уолтера и Томми О'Доннелов, Джорджа Бачера, Джерри О'Коннора и Джорджа Мигена. Всем, кроме О'Коннора, удалось бежать через черный ход, а О'Коннора Макфолл схватил, вытолкал на улицу и там прострелил ему голову. Через два дня грузовик О'Доннела, в котором находились Бачер и Миген, остановили на одной из дорог округа Кук, вытащили обоих и усадили в автомобиль, после чего их тела были найдены в канаве, нашпигованные свинцом и со связанными за спиной руками. 1 декабря 1923 года это повторилось с Морри Кином и Коротышкой Иганом – первый был убит, а второй – тяжело ранен и брошен умирать. Несколько месяцев спустя Филиппа Корригана застрелили из обреза, когда тот сидел за рулем грузовика О'Доннела, а Уолтера О'Доннела и Генри Гасмиллера убили в перестрелке в парке Эвергрин. Самого Спайка О'Доннела за этот период пытались убить десять раз, и несколько пуль побывали за этот срок в его теле. Он яростно отбивался, но у него не хватало людей, чтобы тягаться с врагом. Со счетом семь – два в пользу людей Торрио Спайк О'Доннел в результате бросил свой «славный небольшой бизнес» и сбежал из Чикаго. Позже он вернется – через годик, когда сам Торрио сбежит из города, снова возьмется за бутлегерство, хоть и в меньших масштабах, а параллельно будет заниматься рэкетом. С Аль Капоне ему, очевидно, удалось договориться, потому что последний его не трогал. Еще позже Спайк занялся добычей угля – и, несмотря на его уголовное прошлое и на то, что его имя числилось в списке врагов народа, изданном Комиссией по уголовным преступлениям, благодаря своим друзьям-политикам он получил контракт на снабжение города углем.

Большая часть убийств в войне против Спайка О'Доннела – на совести свирепого Фрэнка Макэрлайна. За свою жизнь он убил не менее тринадцати человек, пять из которых были людьми О'Доннела. Остальные бойцы Спайка полегли, скорее всего, под огнем Уолтера Стивенса, считавшегося главным убийцей Чикаго. В 1923 году ему было пятьдесят три, и он представлял собой самую колоритную личность в банде. Впервые о Стивенсе в Чикаго услышали как о бойце Мосси Энрайта, банда которого занималась организацией взрывов, избиений и убийств на стороне профсоюзов в «промышленных войнах» начала XX века. В феврале 1920 года Энрайта убил Джим Космано, убийца и шантажист сицилийского происхождения, который впоследствии был депортирован, по требованию Большого Тима Мерфи, самого известного из боевиков профсоюзов[26]. Имя Стивенса за время его службы у Энрайта упоминалось в связи с десятком убийств, в нескольких из которых он был действительно замешан, например, в убийстве джентльмена Питера – это был сын полицейского, выросший бандитом и убийцей. За убийство одного полицейского в Авроре, штат Иллинойс, Стивенс попал в тюрьму, но вскоре был помилован губернатором Леном Смоллом в награду за службу, которую сослужил в свое время губернатору, когда того самого обвиняли в злоупотреблениях.

Как и Джонни Торрио, Стивенс четко разделял дела и личную жизнь. Он был хорошо образован, изучал историю и жадно читал, особенно ему нравились произведения Роберта Луиса Стивенсона, Роберта Бернса и Джека Лондона. Он никогда не пил, а курить научился только в пятьдесят лет; усыновил и удочерил троих детей и дал им хорошее образование; более двадцати лет заботился о своей жене, когда она потеряла здоровье и стала инвалидом, обеспечивая ей самое лучшее лечение, которое только было на тот момент доступно. Взглядов Стивенс придерживался весьма пуританских: театр он не одобрял, из классических книг вычеркивал сомнительные места, прежде чем приносить их домой, не разрешал дочерям носить короткие юбки и пользоваться косметикой, развлекал товарищей постоянными яростными нападками на «распущенную современную молодежь» и часто произносил долгие речи, превознося старомодные идеалы. При этом он запросто мог за пятьдесят долларов пристрелить человека, а за двадцать – пробить кому-нибудь череп.

Схема одного из разделений территории между гангстерами.

Ни Стивенс, ни Макэрлайн не понесли никакого наказания за убийство людей О'Доннела. Все знали, что Макэрлайн убил О'Коннора, Мигена, Кина и Бачера, но Торрио несколько месяцев удавалось оберегать его от тюрьмы. В итоге газеты подняли столько шума, что полиции все же пришлось арестовать его. Макэрлайн был признан виновным, и большое жюри велело незамедлительно его повесить; вместо этого он был столь же незамедлительно выпущен под залог, а в апреле 1924 года окружной прокурор закрыл дело. Примерно то же самое произошло и с остальными, кто был обвинен в причастности к убийствам, – Джо Салтисом, Ральфом Шелдоном и прочими. Денни Макфолл попал под суд за убийство О'Коннора, но его оправдали, и вскоре после этого этот не особенно важный член банды – ценность его заключалась лишь в том, что он был помощником шерифа, – сбежал из города. Уолтер Стивенс тоже уехал из Чикаго – после того, как его попытались убить. О Стивенсе, как и о Торрио, бандиты говаривали: «Он бы и с этим разобрался, но ему все это так надоело...».

5.

Когда Джонни Торрио ввел армию своих проституток и сутенеров в пригороды Чикаго, он не пытался открывать бордели в Сисеро, который был не только вторым по величине после Чикаго городом в округе Кук, но и пятым по величине в Иллинойсе (население его составляло на тот момент более пятидесяти тысяч человек). К тому же это был один из самых крупных промышленных центров штата, процветающий и законопослушный. Конечно, там тоже в известной степени хозяйничали продажные политики и были салуны, которые не закрылись даже после объявления сухого закона, – пиво туда поставляли «западные» О'Доннелы – Клондайк и Майлс. Но борделей в Сисеро не было, и единственным допустимым видом азартных игр были игровые автоматы, принадлежащие политику Эдди Фогелю. Фогель вместе с О'Доннелами и Эдди Танклом – владельцем салуна богемского происхождения, держателем голосов иммигрантов – имели решающее влияние в правительстве города, во главе которого стоял мэр Джозеф Клена.

Скорее всего, от захвата города Торрио удерживало не противодействие политиков, а страх перед «западными» О'Доннелами, поскольку последние не одобряли проституцию и не хотели иметь с ней дела. Но осенью 1923 года, получив контроль над всей остальной территорией округа Кук, Джонни Торрио начал тщательно спланированное вторжение в Сисеро. Вместо грубой силы он применил тонкий расчет. В октябре 1923 года он, не проводя никаких переговоров с местной полицией и властями, открыл бордель на Рузвельт-роуд и послал туда десяток проституток. Полиция Сисеро немедленно этот бордель закрыла, а женщин – арестовала. После этого Торрио открыл еще одно заведение на углу Огден и Пятьдесят второй авеню. Полиция и его накрыла. Торрио не стал с этим спорить, только через пару дней в Сисеро заявились помощники шерифа Питера Хоффмана и конфисковали все игровые автоматы в городе.

Таким образом дав всем понять, что если ему не дадут торговать в Сисеро женщинами, то игровых автоматов здесь тоже не будет, Торрио сел за стол переговоров с Фогелем и братьями О'Доннел, и они заключили мирный договор, который тщательно соблюдался на протяжении почти трех лет, к пущей выгоде всех заинтересованных сторон. По условиям этого договора Фогель получал обратно свои игровые автоматы, а О'Доннелам давалось эксклюзивное право поставлять пиво в салуны, расположенные на Рузвельт-роуд и в некоторых других частях города. Подтверждал договор и их права на ту часть Вест-сайда Чикаго, в которой они уже орудовали. Торрио согласился отказаться от открытия борделей и ввоза проституток, но получил право открывать игорные дома и кабаре, продавать пиво по всему Сисеро, кроме территорий, закрепленных за братьями О'Доннел, и использовать город в качестве базы для любых своих операций, кроме связанных с проституцией. Эдди Танкл, известный своей вспыльчивостью и драчливостью, в этих переговорах участвовать отказался. Он с самого начала бросил Торрио вызов, самонадеянно заявив, что будет покупать пиво у кого захочет. Он долгое время был в хороших отношениях с О'Доннелами, но поссорился с ними, когда они начали поставлять вместо нормального пива – с добавкой спирта. Получив и от О'Доннелов и от Торрио приказ убираться из города, он ответил, что уберется отсюда только в гробу – так оно, собственно, и произошло. В ноябре 1924 года его убили Майлс О'Доннел и Джим Дохерти – якобы поссорившись из-за счета в его ресторане.

Договорившись об условиях оккупации Сисеро, Джонни Торрио предоставил город Аль Капоне – который к тому времени стал правой рукой Торрио и полноправным партнером во всех предприятиях – и уехал путешествовать в Европу с женой и матерью. Прихватил Торрио с собой и миллион долларов в виде ценных бумаг и кредитных писем, которые спешно разместил в европейских банках, чтобы обеспечить себе будущее на тот случай, если придется покинуть Чикаго. В Америку он вернулся весной 1924 года, оставив мать провести остаток дней в купленном ей поместье на берегу моря в Италии. Она стала самой богатой дамой в тех краях – у нее было тридцать слуг и шесть автомобилей. Аль Капоне же между тем обустраивал Сисеро. В свое время Торрио вошел в город без единого выстрела, но Капоне в закрепление этой победы поднял большую стрельбу и волну беззакония.

Насилие достигло апогея в день выборов, 1 апреля 1924 года, ставший днем самых масштабных беспорядков в истории Сисеро. Банды тяжеловооруженных гангстеров во главе с Аль Капоне, продвигая демократов вообще и мэра Клену в частности, держали город в ужасе с утра до вечера. В салуне Эдди Танкла убили человека; еще двоих застрелили на Двадцать второй улице; еще одному – перерезали горло, одного полицейского избили дубинками. Горожан, которые пытались голосовать за республиканцев, избивали и вышвыривали вон с избирательных участков. В уголовной экспертизе Иллинойса об этом писали так: «По улицам рассекали автомобили, набитые гангстерами. Они избивали и похищали служащих, работавших на выборах. Избирательные участки периодически контролировали вооруженные бандиты, и гражданам приходилось голосовать под дулом пистолетов. Избирателей и работников участков похищали, увозили в Чикаго и держали под замком вплоть до закрытия избирательных участков».

В конце дня честные граждане обратились за помощью в Чикаго, и оттуда в Сисеро судья графства Эдмунд Джареки направил в автомобилях семьдесят полицейских в статусе помощников шерифа. Отрядом полицейских под командованием детектива сержанта Уильяма Касика были застигнуты сам Аль Капоне, его брат Фрэнк, Дэйв Хедлин и Чарли Фишетти. Они стояли с пистолетами в руках перед избирательным участком на углу Сисеро-авеню и Двадцать второй улицы. Фрэнк Капоне выстрелил в патрульного Макглинна, но промахнулся, а вот Макглинн ответным выстрелом убил его. Хедлин был ранен; Фишетти после недолгой перестрелки был схвачен, а Аль Капоне бросился вниз по Сисеро-авеню, наткнулся на еще один отряд полиции и вел с ними перестрелку до тех пор, пока, к его радости, не наступила темнота, под покровом которой он и скрылся. Его так и не арестовали. Подчиненные окружного прокурора провели расследование законности владения оружием. Оказалось, что большая часть разрешений была выдана мировыми судьями из пригородов. Похороны Фрэнка Капоне затмили даже церемонию погребения Большого Джима Колоссимо – гроб его был обит серебром, и одних цветов там было на двадцать тысяч долларов. В знак траура и солидарности все салуны и игорные дома Сисеро закрылись на два часа, причем окна всех были наглухо захлопнуты.

Мэр Клена и его избирательный список, как и следовало ожидать, получили подавляющее большинство голосов, и Аль Капоне стал хозяином Сисеро. На следующий же день город стал одним из самых крутых во всех Соединенных Штатах. Говаривали, что, чтобы понять, в Чикаго ты еще или уже в Сисеро, надо было просто понюхать воздух. «Если в воздухе запах пороха – значит, ты уже в Сисеро». Когда-то тихие и мирные, улицы деловой части Сисеро теперь были полны наглых, развязных, пьяных гангстеров, переходивших из одного салуна или игорного дома в другой. Сто шестьдесят увеселительных заведений работали на полную катушку днем и ночью, и зазывалы на улицах затаскивали туда клиентов. Среди этих заведений – знаменитый «Корабль» Аль Капоне, табачная лавка «Готорн» Торрио, в которой в среднем ежедневно делалось букмекерских ставок на пятьдесят тысяч долларов, и «Лотербэк», где проводились самые масштабные азартные игры во всей стране, частенько на один-единственный поворот рулетки делалось ставок на сто тысяч долларов в фишках. Виски продавалось по семьдесят пять центов за порцию, пиво – по тридцать пять за кружку, а вино – по тридцать за стаканчик. Торрио и Капоне принадлежало много игорных домов, а в остальных они имели долю. В каждом из независимых заведений сидел агент синдиката, работой которого было охранять предприятие, а заодно и следить за тем, чтобы Торрио и Капоне исправно получали свою долю, которая колебалась от двадцати пяти до пятидесяти процентов от валового дохода. Зарплата этому агенту тоже выплачивалась из средств заведения.

Капоне управлял Сисеро из своего штаба в кабаке «Готорн», находившемся на Двадцать второй улице; он занимал там целый этаж, где у каждого входа стоял вооруженный гангстер, а на окнах были пуленепробиваемые ставни. Его приказы были законом; ему беспрекословно повиновалась полиция и все городские чиновники, начиная от мэра и заканчивая последним дворником. Когда однажды мэр Клена не смог выполнить то, что ему было поручено, Капоне сбил Его Честь (sic) с ног на ступенях городского управления и бил его ногами, не давая подняться. Наблюдавший за этим полицейский покрутил дубинкой, да и ушел восвояси. В другой раз, когда городской совет чуть было не принял указ, который Капоне велел отклонить, гангстеры ворвались на заседание, вытащили одного из членов совета на улицу и избили его дубинками. Артур Джон, издатель бервинской «Трибюн», был похищен и убит за то, что выражал протест против нашествия в Бервин проституток и убийц Торрио. Его брат Роберт, издатель «Трибюн» в Сисеро, был избит за свои антикапоновские передовицы, а также за то, что вмешался в наставительное избиение, которому подвергался один из полицейских в Сисеро.

6.

Богатство Джонни Торрио достигло максимума непосредственно после захвата Сисеро. В конце весны 1924 года совместно с Аль Капоне он управлял двадцатью пятью крупными борделями по всему округу Кук, в два раза большим количеством игорных домов и развратных кабаре в Чикаго и пригородах и получал прибыль от шестидесяти пяти пивоварен. А кроме того, под его контролем находились несколько перегонных заводов, и огромное количество спиртного он ввозил в Чикаго из Канады и с Атлантического побережья в грузовых и легковых автомобилях с тайниками в полу и крыше. Большая часть пивоварен Торрио работали около десяти лет; многие продолжали варить пиво даже после того, как официально были закрыты федеральным правительством. Грузовики, принадлежащие Торрио и главарям союзных банд, с пивом и вооруженной охраной на борту, день и ночь носились по улицам Чикаго и округа Кук, снабжая, как минимум, три четверти из двадцати тысяч питейных заведений, которые появились после введения 16 января 1920 года сухого закона.

Кроме редких угонщиков из независимых банд, вроде Спайка О'Доннела, спиртоносным конвоям Торрио никто не докучал; более того, когда перевозке подлежала особо ценная партия груза, в подкрепление к охранникам из числа гангстеров добавлялись и отряды полицейских. Масштаб коррумпированности властей достиг ужасающих размеров. Торрио щедро тратился на избирательные кампании и покупал всех – полицейских, агентов по соблюдению сухого закона, судей, политиков, чиновников города и округа. Сотни людей получали от него деньги еженедельно на специально для этого учрежденном пункте. У Торрио были все причины утверждать: «Полиция принадлежит мне». Конечно, были и чиновники, которые отказывались сотрудничать с гангстерами. Морган Коллинз, бывший начальником полиции с 1923-го по 1927 год, получал предложения, в которых звучали суммы по тысяче долларов в день или по сто тысяч в месяц, только за невмешательство в дела Торрио. Е.С. Еллоули, федеральный управляющий штата Иллинойс по сухому закону, отказался принять сумму в двести пятьдесят тысяч долларов за остановку процесса по закрытию одного перегонного завода. Уильям Во, окружной прокурор Соединенных Штатов, получал предложения с суммами в пятьдесят тысяч за остановку судебного процесса над некоторыми из влиятельных гангстеров по нарушению закона Вольстеда. Но в общем Джонни Торрио полностью управлял политическими машинами Чикаго и округа Кук и, в несколько меньшей степени, федеральными агентами, ответственными за эти территории, во время первого и второго срока правления мэра Уильяма Томпсона, так же как и Аль Капоне – во время его третьего срока. Уголовная экспертиза Иллинойса гласила: «В кругах, близких к Капоне, было хорошо известно, что он немало поспособствовал избирательной кампании Томпсона»[27]. Типичную демонстрацию силы Торрио Чикаго наблюдал в 1923 году, когда Джонни заставил губернатора Иллинойса Лена Смолла помиловать Гарри и Альму Касик, признанных виновными в сводничестве. Последние даже и не начали отбывать наказание.

Расходы Торрио, даже за вычетом огромных сумм, тратившихся на обеспечение покровительства властей, составляли не менее тридцати тысяч долларов в неделю. Доходы же от различных криминальных предприятий никто никогда точно не подсчитывал, но свидетельства, получаемые время от времени властями, указывали на то, что суммы их были огромны. В 1924 году чикагская «Дейли ньюс» писала, что договоренность Торрио с пивоваром Джозефом Стенсоном принесла Стенсону сорок восемь миллионов долларов за четыре года. «Доходы же разностороннего Торрио никто никогда не рисковал подсчитать», – резюмировала газета. При обыске в «Форте» в Стикни в 1926 году полиция конфисковала записи, из которых следовало, что средняя еженедельная чистая прибыль с этого кабака с момента его основания составляла пять тысяч долларов. Кабак «Клен» в Форест-Вью приносил почти столько же, и было подсчитано, что с каждого из остальных пригородных заведений Торрио и Капоне получали по три тысячи еженедельного чистого дохода. В конфискованных во время обыска в штабе гангстеров – который в 1923 году был перенесен из «Четырех двоек» в изысканный офисный комплекс на Мичиган-авеню – бухгалтерских книгах были перечислены доходы от продажи виски, пива и вина в три миллиона долларов ежегодно. Но эти конкретные бухгалтерские книги составляли лишь малую часть от общей бухгалтерии синдиката; по подсчетам полиции, общий ежегодный доход от производства и продажи спиртного составлял не менее тридцати миллионов долларов. Окружной прокурор Соединенных Штатов Эдвин Олсон заявлял журналистам, что Торрио и Капоне оперировали общей денежной массой в семьдесят миллионов долларов ежегодно.

7.

Когда полиция пришла в деморализованное и беспомощное состояние и вся система охраны правопорядка оказалась в коллапсе, годами прятавшиеся по темным углам преступники смело вышли на свет. Бандиты грабили банки по всему Чикаго при свете дня, не считая нужным даже надевать маски. Дежурные в полицейских участках уставали регистрировать задержания – каждую ночь арестовывали по сто – двести человек. Грабители поделили город на сектора и по размеренному плану ночь за ночью без помех обходили дом за домом. Скупщики краденого вместе с ворами приходили в магазины и указывали, что и за сколько они отсюда купят. Карманники и мошенники переживали расцвет, какого не видывали со времен первой Всемирной ярмарки. Ограбления инкассаторов стали обычным делом, и для перевозки денег от магазинов в банки стали требоваться бронированные автомобили с вооруженной охраной. Автомобили угоняли тысячами. Водителей останавливали и грабили прямо на оживленных улицах. Стоило женщине в ночном клубе или театре продемонстрировать драгоценности, как по дороге домой ее обязательно грабили. Богатые женщины вообще перестали выходить из дому иначе как в сопровождении вооруженной охраны.

Казалось, что Чикаго населен одними гангстерами. Они убивали друг друга – за четыре года их таким образом погибло двести пятьдесят; их убивала полиция – сто шестьдесят за тот же промежуток времени; они устраивали пальбу в салунах ради развлечения, бросали бомбы, именуемые «ананасами». В малонаселенных районах гангстеры тренировались на меткость в стрельбе из автоматов; игнорируя все правила дорожного движения, носились в больших автомобилях; шлялись по деловой части города, едва прикрыв торчащие из карманов пистолеты. Они командовали полицией, судьями, прокурорами, обращались за помощью к друзьям, имевшимся у них в городском управлении и окружном суде. А обедали в дорогих ресторанах и кафе, восседали в опере и театрах со своими одетыми в меха и платья из Парижа женами и любовницами. Гангстеры развлекали политиков и городских чиновников «валтасаровыми пирами» стоимостью в двадцать пять тысяч долларов; устраивали вечеринки, на которых гости поливали друг друга шампанским по двадцать долларов за бутылку, открывая по тысяче таких бутылок за вечер. Гангстеры были повсюду – кроме тюрьмы. И все при деньгах – редко кто из них не имел пяти тысяч долларов в кармане. Тысяча долларов на их языке называлась «гранд», или «гран»; сотенные бумажки – «листами», четвертные – «два куска». Пяти-, десяти– и двадцатипятидолларовые считались мелочью – их давали мальчикам-продавцам газет и девочкам, принимавшим шляпы в ресторанах.

«Все это газетные сплетни», – говорил Большой Билл Томпсон, мэр Чикаго.

8.

Весной 1924 года Джонни Торрио и Аль Капоне были на высоте, но на горизонте уже маячила серьезная угроза для них обоих. Угрозу эту звали Дайон О'Бэньон. В детстве О'Бэньон пел в хоре мальчиков в соборе Святого Имени и отличался кротким и послушным нравом; повзрослев же, стал безрассудным, веселым убийцей, одинаково хорошо владевшим обеими руками и обожавшим цветы. В петлице он всегда носил гвоздику, а в трех специально вшитых в его дорогую одежду опытными портными карманах – три пистолета. Глава полиции Морган Коллинз называл О'Бэньона «первым преступником Чикаго» и обвинял его в убийстве или в организации убийства двадцати пяти человек. Но ни за одно из этих преступлений он ни разу не попал под суд, потому что имел друзей – политиков. В этом он не сильно уступал Торрио или Капоне. Особенное влияние О'Бэньон имел в Сорок втором и Сорок третьем округах севера Чикаго, в течение многих лет он со своими людьми обеспечивал в этих районах полную поддержку демократам.

По мере приближения ноябрьских выборов 1924 года политиков из стана демократов достигли тревожные слухи о планах О'Бэньона переметнуться на сторону республиканцев. Во избежание этой катастрофы в октябре был проведен коллективный обед в отеле «Вебстер» на Линкольн-парк-Вест, где гангстеру был вручен подарок – платиновые часы, богато инкрустированные рубинами и бриллиантами. Кто оплатил обед и подарок – неизвестно. Среди гостей выделялись Фрэнк Гузенберг, Винсент Друччи, Джордж Багс Моран, Макси Эйзен, Хими Вейсс, Луи Олтери, который был не только одним из банды О'Бэньона, но и по совместительству – президентом Союза смотрителей театров и зданий; Джерри О'Коннор, владелец игорного дома и вице-президент союза, секретарь союза Кон Шеа, известный боевик профсоюзов и вымогатель, долгое время просидевший в Синг-Синг за покушение на убийство одной дамы. Но были там и полковник Альберт Спраг, комиссар Чикаго по общественным работам и кандидат от демократов на пост сенатора Соединенных Штатов; начальник канцелярии округа Роберт Швейцер; главный детектив Майкл Хьюджес, с полдюжины капитанов и лейтенантов полиции и множество чиновников и политиков меньшего ранга.

Главарь бандитов охотно принял платиновые часы, но, кто бы на них ни потратился, это были пустые расходы. В обмен на обещанные и полученные блага О'Бэньон, пустив в ход все доступные ему приемы – избиения, подкуп, убийства, похищения и мошенничество, – преподнес и Сорок второй, и Сорок третий округа республиканцам, которых возглавляли сенатор Соединенных Штатов Чарльз Динен и Роберт Кроуи, переизбиравшийся на пост прокурора штата. В результате Кроуи победил кандидата от демократов Майкла Игу с перевесом два к одному.

9.

О'Бэньон вырос в Маленьком Аду, на севере города, недалеко от сицилийского квартала и Угла Мертвеца, где кишащие детьми жилые дома стояли вперемешку с борделями, салунами и кабаре. В подростковом возрасте он находился всецело под уголовным влиянием и под давлением среды вскоре забыл все, чему его учили святые отцы в соборе. Он превратился в бездельника и вора и стал членом банды Маркет-стрит, а позже – поющим официантом в кабаре Макгаверна на углу Кларк-стрит и Эри-стрит, одном из самых крутых кабаков Маленького Ада. О'Бэньон пел сентиментальные баллады и между делом опустошал карманы прослезившихся посетителей. В то время он был известен под именем Хромой О'Бэньон, потому что левая нога его была чуть короче правой, но, когда он стал авторитетом, никто уже не мог безнаказанно назвать его Хромым. От обворовывания подгулявших пьянчужек О'Бэньон перешел к разбою на большой дороге и кражам со взломом. В 1909 году, в возрасте семнадцати лет, он три месяца отсидел в Брайдуэлле за кражу со взломом и еще три – в 1911 году за драку. Больше в тюрьму он не попадал никогда.

Когда в 1920 году был объявлен сухой закон, О'Бэньон был уже хорошо известен полиции как опасный хулиган и главарь одной из самых успешных преступных банд, какие когда-либо знавал Чикаго. В его рядах стояли такие выдающиеся бандиты и убийцы, как Красавчик Дэн Маккарти, Багс Моран, Макси Эйзен, Фрэнк Гузенберг, Винсент Друччи, более известный как Голова, Луи Олтери по прозвищу Два Ствола, известный также под именем Ковбой, потому что в Колорадо у него было ранчо, Хими Вейсс, ставший alter ego О'Бэньона и вторым по старшинству в банде, и Сэмюэль Мортон, он же Гвоздь, удостоенный во Франции Croix de guerre[28] и вернувшийся с Первой мировой войны первым лейтенантом армии Соединенных Штатов. Смерть же его была расценена собратьями как вопиюще несправедливая – он упал с лошади, катаясь по Линкольн-парку, и был ею затоптан. В отмщение бандиты украли несчастную лошадь, отвели ее туда, где было обнаружено тело Мортона, и буквально разнесли ей голову – каждый гангстер посчитал своим долгом лично выстрелить в бедное животное.

Мортон, которого полиция знала как неоднократного убийцу, был похоронен со всяческими религиозными, братскими и военными почестями, и на его похоронах присутствовал ставший уже привычным набор чиновников городского, окружного, штатского и федерального уровня. В «Дейли ньюс» писали: «Пять тысяч евреев отдали долг уважения Мортону, как человеку, обеспечившему безопасность своего народа в Вест-Сайде. В молодости он организовал общество защиты, очистившее Вест-Сайд от «жидоборов». В первую годовщину смерти Мортона его друзья собирались провести богослужение в его честь, и в афишах, анонсировавших это богослужение, фигурировали имена рабби Феликса Леви, преподобного Джона О'Доннела, генерала Альберта Дэвиса и капитана Эда Мэхера. Было заявлено также присутствие и Джонни Торрио, Хими Вейсса, Терри Драггана и других выдающихся гангстеров. Главное обращение должен был зачитать известный адвокат Фрэнк Камерфорд. Однако план проведения церемонии был отменен после того, как генерал Дэвис заявил, что «было бы ошибкой восхвалять Мортона перед лицом уважаемых граждан».

Доходы О'Бэньона от торговли спиртным хоть и не достигали масштабов прибылей Торрио или Капоне, но делали его тоже весьма богатым человеком; на момент своей смерти, по оценкам полиции, он накопил почти миллион долларов только на этом поле деятельности. К доходам от алкоголя у него добавлялись доходы от постоянных краж со взломом, грабежей инкассаторов и угонов. Как минумум, два из его предприятий были примечательны даже для Чикаго. В первом случае он привел свою банду в железнодорожные пакгаузы Вест-Сайда и украл оттуда на сто тысяч долларов спиртного из Канады; а в 1924 году он совершил нашумевшее ограбление магазина Сибли, где украл сто пятьдесят бочек марочного виски и подменил их таким же количеством бочек воды. По этому поводу ему было предъявлено обвинение, равно как и десятку его гангстеров, четырем городским детективам и работникам компании «Торговый дом Сибли», но виновным так никто и не был признан.

В 1922 году О'Бэньон увеличил свое состояние, купив половинную долю цветочного магазина Уильяма Шофилда на севере Стейт-стрит, напротив того самого собора, где когда-то пел в хоре мальчиков. Став таким образом официальным цветочником уголовного мира, О'Бэньон продавал на тысячи долларов цветов друзьям и недругам убитых гангстеров, поскольку по гангстерскому этикету полагалось, чтобы убийца посылал на похороны жертвы много дорогих цветов. Кстати сказать, для финансового процветания О'Бэньону хватило бы и одного только цветочного магазина, потому что он был талантливым бизнесменом и искренне любил цветы. У него был дар составлять букеты, и, если ему не мешали, указывая, что и как делать, его цветочные композиции представляли собой во многих случаях произведения искусства.

Первые три года с момента вступления в банду Торрио О'Бэньону хватало того, что он имел на севере Чикаго. Но после захвата Сисеро у него появились нотки разочарования: несколько его людей оказали серьезную помощь Аль Капоне во время выборных волнений в этом городе, а взамен О'Бэньон не получил ничего, кроме наскоро брошенного «спасибо». Чтобы задобрить расстроившегося гангстера, Торрио передал ему во владение клочок территории Сисеро, продажа пива на котором приносила по двадцать тысяч долларов в месяц. О'Бэньон вскоре пятикратно увеличил эту цифру; он забрался в Вест-Сайд и на юг города и убедил пятьдесят владельцев салунов, которые закупали пиво у банд Шелдона, Салтиса – Макэрлайна и Драггана – Лэйка, перебраться в Сисеро, где они составили конкуренцию салунам, ориентированным на Торрио и Капоне. Торрио потребовал себе долю от этого расширенного бизнеса, а взамен предложил О'Бэньону долю в доходах синдиката от борделей. Но О'Бэньон отказался. Как и О'Доннелы, он не хотел заниматься проституцией.

О'Бэньон затаил обиду и на союзников Торрио братьев Генна – Сэма, Джима, Пита, Анжело, Тони и Майка, которых называли «кошмарными Генна», любимцев Бриллиантового Джо Эспозито, высоко стоящих в иерархии Сицилийского союза. Бандит с севера жаловался, что Генна «вклиниваются» на его территорию, заваливая район дрянным виски по три доллара за галлон. Сам же О'Бэньон продавал спиртное по цене от шести до девяти долларов, но и качество его было гораздо выше. Он потребовал, чтобы Торрио заставил Генна убраться обратно в Вест-Сайд, а когда Торрио возразил, что требовать от них таких чудес послушания ему не по плечу, О'Бэньон в ярости пригрозил сделать это самостоятельно. На это не решился бы ни один другой северянин, потому что Генна и их убийц в Чикаго боялись больше всех.

Пятеро из шести братьев Генна были типичными сицилийскими убийцами – надменные, властные, самоуверенные, дикие, вероломные, но одновременно с этим – глубоко религиозные: они регулярно ходили в церковь и носили в кобуре четки и распятия. Исключение составлял лишь Тони, известный в итальянской колонии как Джентльмен Тони или Аристократ Тони. Он изучал архитектуру, строил дома для своих бедных сограждан, ходил в оперу и красиво жил в одном из отелей деловой части города. Он никого не убил, но посещал все семейные советы, на которых планировались убийства, и имел право голоса при всех решениях. Качества, которых не хватало Тони Джентльмену, с лихвой восполняли главные помощники Генна – Сэм Смутс Аматума, пижон среди гангстеров, вероломный предатель – и искусный музыкант; Джузеппе Нероне, по прозвищу Кавалер, выпускник унверситета и преподаватель математики; и свирепые убийцы Джон Скализи и Альберт Ансельми, по сравнению с которыми Фрэнк Макэрлайн был просто воплощением любви и нежности. Именно Скализи и Ансельми завели моду натирать пули чесноком, чтобы увеличить шансы заражения крови у жертвы.

Генна предоставили сотням сицилийцев и итальянцев работу на производстве кукурузного спирта в жилых домах Вест-Сайда неподалеку от Тейлор-стрит по рецепту, изобретение которого приписывают их свояку, богатому адвокату Гарри Спинголе. Менее чем через год перегонные цеха Генна производили уже тысячи галлонов спирта-сырца, который разбавлялся, подкрашивался и продавался под видом бренди, виски, или что там еще спрашивал покупатель. В зените своего процветания, в начале 1925 года, состояние братьев, включая нематериальные активы и трехэтажный магазин на Тейлор-стрит, оценивалось в пять миллионов долларов; доходы составляли около трехсот пятидесяти тысяч в месяц, из которых не менее ста пятидесяти тысяч представляли собой чистую прибыль. Этот выгодный бизнес прикрывала полиция, и Торрио и Эспозито включили его в политическую схему, по которой гангстеры выплачивали ежемесячно суммы: небольшие в самом начале, к апрелю 1925 года выросшие примерно до семи тысяч долларов. Федеральные агенты, расследовавшие дело Генна, получили признание их управляющего, который свидетельствовал, что на окладе у братьев состояли пять капитанов полиции. Сообщил он также, что в магазин, принадлежащий Генна, ежемесячно за полагающимися им взятками являлись четыреста полицейских, по большей части с участка на Максвелл-стрит, не считая агентов в штатском из штаба полиции и службы прокурора штата. В дополнение к этому полиция получала большое количество алкоголя по себестоимости.

В качестве демонстрации презрительного отношения к братьям и разочарования в справедливости правления Торрио О'Бэньон угнал один из принадлежащих Генна грузовиков с грузом виски стоимостью тридцать тысяч долларов. Братья тут же почистили оружие и собрались выйти на тропу войны, но их удержали Торрио и Майк Мерло, президент Сицилийского союза, влиятельное лицо в Девятнадцатом округе и человек, обладающий наибольшей властью среди сицилийцев и итальянцев Чикаго. Для соплеменников слово Мерло было законом. Он был тесно связан с Торрио, Капоне и другими гангстерами итальянского и сицилийского происхождения и в общем-то терпел беззаконие, но участия в гангстерских войнах не принимал и не одобрял убийств. Он, как и Торрио, считал, что с О'Бэньоном можно договориться, не прибегая ни к пистолетам, ни к обрезам. Автомат в то время еще не стал общепринятым средством разрешения бандитских конфликтов.

Но О'Бэньон не внял мирным инициативам Торрио, и всю зиму 1923/24 года отношения между главарем банд севера Чикаго и вождями сицилийцев накалялись, хотя до стрельбы и не доходило. Перелом наступил весной 1924 года, когда О'Бэньон обманул Торрио и «кинул» его на несколько сотен тысяч долларов. О'Бэньон, совместно с Торрио и Капоне, владел пивоварней Сибен на севере города – это была одна из самых крупных пивоварен периода сухого закона. Где-то в середине мая 1924 года О'Бэньон созвал Торрио и Капоне на совет и сообщил, что решил отойти от дел и уехать на ранчо Луи Олтери в Колорадо. Для достоверности он добавил, что боится братьев Генна. Торрио и Капоне выкупили долю О'Бэньона в пивоварне за сумму в полмиллиона долларов и тут же получили собственность в распоряжение. О'Бэньон согласился принять участие в экспедировании последнего конвоя с пивом из пивоварни и назначил отправку на 19 мая.

Вечером 19 мая в пивоварню Сибен явился с обыском усиленный наряд полиции во главе с начальником полиции Морганом Коллинзом и капитаном Мэттью Зиммером. Было конфисковано тринадцать грузовиков, арестовано двадцать восемь гангстеров и пивоваров, в том числе – Торрио, Хими Вейсс, Луи Олтери и О'Бэньон. И Коллинз не отвез арестованных в участок, а передал их федеральным властям. На вопрос, почему он таким образом перевел дело из-под юрисдикции прокурора штата, Коллинз отвечал впоследствии, что окружной прокурор «обещал нам сотрудничество». Джонни Торрио залез поглубже в карманы и нашел там средства для внесения залога за себя и полдюжины своих людей, но отказался выкупать О'Бэньона, Вейсса и Олтери, у которых нужной суммы с собой не оказалось. Им пришлось ждать приезда Билли Скидмора, профессионального поручителя и игрока, чье имя до сих пор часто упоминают, заводя речь о преступном мире Чикаго.

Как только в пивоварне появилась полиция, Джонни Торрио заподозрил подвох. Позже он получил и доказательства того, что О'Бэньон обманул его. Союзники из числа политиков предупредили О'Бэньона о готовящемся обыске, и он решил воспользоваться вовремя полученной информацией и успел продать свою долю пивоварни Торрио и Капоне. Знал О'Бэньон и о том, что дело будет передано окружному прокурору и что на федеральный суд связи Торрио не распространяются. Он понимал, что на него самого наложат штраф, но решил, что Торрио, как одного из владельцев пивоварни и пойманного не первый раз – в 1923 году Джонни уже был оштрафован на две тысячи долларов, – накажут гораздо серьезнее. В основном все случилось именно так, как и предполагал О'Бэньон. Сам он никакого наказания не понес вообще – потому что к тому моменту, как дело дошло до суда, был уже мертв, – но Торрио, один из одиннадцати фигурантов дела, признанных виновными, был оштрафован на пять тысяч и приговорен к девяти месяцам тюрьмы. Правда, еще год он оставался на свободе под залогом.

Характерными свойствами Торрио, которые во многом помогали ему быть звездой преступного мира, были терпение и способность скрывать свои чувства. Несомненно, он ненавидел О'Бэньона, как только вообще мог кого-нибудь ненавидеть, но сам продолжал вести дела как ни в чем не бывало, понимая, что война с севером города может привести к развалу всей налаженной системы торговли алкоголем и погрузить преступный мир в хаос – как в конце концов и произошло. Но О'Бэньон дальше повел себя еще хуже. В ответ на совет мудрого Хими Вейсса помириться с Торрио и братьями Генна О'Бэньон презрительно бросил: «Да пошли они, эти сицилийцы!..» Этой фразой, которую бойцы О'Бэньона стали цитировать как пример остроумия и находчивости своего вожака, он подписал себе смертный приговор, потому что и для сицилийцев и для итальянцев это была кровная обида. Торрио, Капоне и братья Генна несколько раз за лето 1924 года планировали убийство О'Бэньона, но Майк Мерло, все еще надеявшийся на мирное разрешение конфликта, всякий раз останавливал их. Однако 8 ноября 1924 года Мерло умер, и на посту президента Сицилийского союза его сменил Анджело Генна. Через два дня Дайон О'Бэньон был найден мертвым среди цветов.

Похороны Мерло представляли собой внушительную церемонию. Друзья прислали к его дому цветов на сто тысяч долларов; этими цветами был устлан не только весь дом, но и весь газон вокруг него. Самым впечатляющим букетом был памятник убитому, двенадцати футов высотой и целиком составленный из цветов; говорят, портрет получился похожим. В похоронном кортеже его везли в автомобиле перед катафалком. Большая часть этих цветов была куплена в магазине О'Бэньона; он получил заказ на десять тысяч долларов от Торрио и на восемь тысяч – от Аль Капоне. Даже один из братьев Генна, Джим, пришел в магазин О'Бэньона и купил там цветов на семьсот пятьдесят долларов. Однако, как выяснилось позже, на самом деле визит Джима Генна был вызван желанием ознакомиться с магазином изнутри. На протяжении всего воскресенья 9 ноября О'Бэньон и его партнер Шофилд усердно трудились на ниве составления цветочных композиций, которые отправлялись к дому Мерло. Вечером, уже после ухода О'Бэньона, в магазин позвонили по телефону и заказали еще гирлянду. Забрать ее заказчик пообещал на следующее утро.

10 ноября около полудня три человека вошли в цветочный магазин О'Бэньона и подошли к гангстеру, который был занят в ближней комнате скреплением букета хризантем. Кроме хозяина, в магазине находился только негр-швейцар, натиравший в дальней комнате пол. Он был свидетелем тому, как О'Бэньон вышел навстречу клиентам, произнес: «Привет, ребята, вы за цветами для Мерло?» и протянул пришедшим руку. Обычно, разговаривая с кем-то, особенно с чужаком, О'Бэньон держал руку на рукояти пистолета в кармане, но в этот раз он потерял бдительность: правая рука его была протянута вперед для рукопожатия, а в левой у него были ножницы. Один из посетителей, тот, что стоял в центре, пожал О'Бэньону руку и вдруг сильно дернул его на себя. Не успел хозяин магазина восстановить равновесие и выхватить пистолет, как двое стоявших по бокам всадили в его тело пять пуль. Шестая, контрольная, была выпущена в голову.

Негр-швейцар свидетельствовал, что двое из убийц О'Бэньона были итальянцами, а третий – евреем или греком, но никакого более точного описания дать не смог. Полиции так и не удалось получить достаточных улик, чтобы арестовать кого-нибудь, и убийство это до сих пор числится нераскрытым. Но люди О'Бэньона в конце концов установили, что убийство было организовано Торрио и Капоне и что человеком, схватившим О'Бэньона за руку, был Майк Генна, а стрелявшими – Джон Скализи и Альберт Ансельми. Оба они получили за работу по десять тысяч долларов наличными и по кольцу с бриллиантом стоимостью три тысячи. Скализи свое кольцо отослал любимой на Сицилию.

Похороны О'Бэньона были самыми шикарными изо всех гангстерских похорон. Его гроб, стоимостью в десять тысяч, был доставлен на автомобиле из Филадельфии. На церемонии прощания в часовне пришло сорок тысяч человек. Похоронная процессия была в милю длиной, впереди шли три оркестра и полицейский кортеж из Стикни (начальник полиции Коллинз запретил выделять для этих целей чикагских полицейских). Для того чтобы везти цветы, потребовалось двадцать пять легковых и грузовых автомобилей. За гробом шло десять тысяч человек, а еще десять тысяч ждало у могилы. Кардинал Манделейн отказал в просьбе провести заупокойную службу по погибшему гангстеру, но лично знавший убитого с детства священник с кармелитского кладбища Маунт прочел по нему молебен, «Аве Мария» и Господню молитву. Похоронили гангстера в неосвященной земле, но пять месяцев спустя его перезахоронили на участок, приобретенный миссис О'Бэньон. Таким образом он попал в освященную землю; по этому поводу хорошо заметил капитан Джон Стидж, честный полицейский, рьяно сражавшийся с гангстерами: «О'Бэньон при жизни был вором и убийцей, а теперь похоронен в восьми футах от епископа»[29].

10.

Хими Вейсс, который умер вторым из авторитетов, а исчез со сцены Чикаго – третьим, родился в Польше. Настоящая фамилия его была Вайцеховский; когда его семья переехала в Штаты, он сократил свое имя до «Вейсс». В полицейских записях Чикаго приводится его имя Эрл, но в преступном мире его знали как Хими-поляка, Малыша Хими, а чаще – просто Хими. До введения сухого закона он занимался взломами, вскрытием сейфов и не гнушался случайными заказами от профсоюзов на убийство или избиение. Однако к матери своей он относился с большой нежностью, что отмечали все гангстеры. Как и большинство бандитов и убийц своего круга, он был религиозен, носил в карманах четки и распятие и регулярно посещал мессу. Осторожный и дальновидный Хими, в союзе вместе с импульсивным и прямолинейным О'Бэньоном, представляли собой выдающийся криминальный дуэт. В полиции Чикаго считали, что это именно Вейсс поставил на ноги алкогольный бизнес О'Бэньона; он всегда был готов рассмотреть жалобы владельца салуна и к избиениям прибегал только тогда, когда не было уже никакой возможности уладить дело миром.

После смерти О'Бэньона главенство в северной банде перешло к Вейссу, который немедленно объявил войну Торрио, Капоне и шестерым братьям Генна. Первый удар он нанес по Капоне. 12 января 1925 года к машине Капоне, стоявшей у ресторана на углу Стейт-стрит и Пятьдесят пятой улицы, подъехали Вейсс, Голова Друччи и Багс Моран и изрешетили автомобиль Капоне градом пуль из обрезов и пистолетов. Шофер Капоне был убит, но двое телохранителей, сидевших на заднем сиденье, тут же упали на пол и в результате не пострадали. Самого Капоне в машине не было – за секунду до появления убийц он зашел в ресторан.

Джонни Торрио тоже пришел на похороны Дайона О'Бэньона, для чего требовалась, учитывая обстоятельства, определенная смелость, но не успела закончиться церемония, как его уже и след простыл. Торрио, за которым по пятам следовали бойцы О'Бэньона, уехал сначала в Хот-Спрингс, оттуда – в Новый Орлеан, затем – в Гавану и на Багамы, в Палм-Бич и флоридский Сент-Питерсберг. В Чикаго он вернулся через восемь – десять дней после покушения на Капоне, и днем 24 января 1925 года они с женой отправились по магазинам. Примерно полпятого они подъехали к своему дому, находившемуся на Клайд-авеню, 7011 в районе Джексон-парка. Темнело, и Торрио не увидел автомобиля, припаркованного за углом Семидесятой улицы. Миссис Торрио вышла из машины и направилась к крыльцу, сам Торрио пошел за ней с покупками в руках. Не прошел он и нескольких ступеней, как по улице с нему бросились двое. Они открыли огонь сперва по машине Торрио, разбили лобовое стекло и ранили шофера. Затем они развернулись к самому Торрио, и великий бутлегер упал – пули пробили ему челюсть, правую руку, живот и грудь.

Три недели провел Торрио в больнице Джексон-парка под неусыпной охраной двух полицейских и банды своих бойцов под личным началом Аль Капоне. 9 февраля 1925 года, весь перевязанный, Торрио предстал перед судом, выплатил штраф, наложенный на него по делу о пивоварне Сибен, и отправился отбывать свои десять месяцев в тюрьму округа Лэйк, в Вокеган. Мягкосердечный шериф предоставил гангстеру множество привилегий. В его камере были ковры, стулья и удобная кровать, на окнах были установлены пуленепробиваемые жалюзи, а в коридоре перед камерой несли дежурство два помощника шерифа. В марте 1925 года Торрио вызвал к себе Аль Капоне и своих адвокатов и передал своему верному помощнику все принадлежавшие ему бордели, кабаре, игорные дома, пивоварни и перегонные заводы и права на всю собственность банд. Говорят, что речь шла о суммах в миллионы долларов. Когда Торрио осенью 1925 года вышел из тюрьмы, у ворот его встречали три автомобиля, набитые боевиками, по Чикаго он промчался без остановки, доехав до Гэри, штат Индиана, где сел в поезд до Нью-Йорка; в Нью-Йорке пересел на пароход, идущий в Италию. В Чикаго Торрио больше никогда не появлялся – разве что тайком, хотя в Соединенные Штаты вернулся через несколько лет. Последнее, что о нем было известно, что он осел в Бруклине. На тот момент, когда он покинул Чикаго, его состояние оценивалось в сумму от десяти до тридцати миллионов долларов.

11.

С нападения на Аль Капоне и Джонни Торрио начались нескончаемые гангстерские войны, благодаря которым слава чикагской преступности раскатилась по всему свету. Активная деятельность начальника полиции Моргана Коллинза, которую направлял лично мэр Дивер, вкупе с бегством Торрио и стараниями Хими Вейсса воздать тем же за убийство О'Бэньона, повергли преступный мир в хаос и полностью разрушили тщательно выстроенные Торрио системы распределения спиртного и контроля над проституцией и азартными играми. Прежние союзы утратили силу, и главари банд, дружно работавшие бок о бок с самого введения сухого закона, внезапно превратились в смертельных врагов. Майлс и Клондайк О'Доннелы объединились с Вейссом, к ним присоединились Джо Салтис, Фрэнк Макэрлайн и еще несколько группировок, состоящих в основном из американцев и ирландцев. Ральф Шелдон и Денни Стэнтон сохранили верность Капоне, а вместе с ними – братья Генна и более мелкие банды сицилийцев. В общем, гангстеры разделились на «лагерь Капоне» и «лагерь Вейсса». Территориальная неприкосновенность была забыта, грузовики сплошь и рядом угоняли, пивоварни и перегонные заводы грабили, а на улицах Чикаго грохотали дробовики, трещали автоматы и пулеметы. Владельцам точек, где продавали спиртное, приходилось хуже всего – им доставалось от обеих сторон. Война продолжалась пять лет, с одним коротким перерывом зимой 1926/27 года. Эти военные действия унесли более пятисот человек. Сколько из них на совести Аль Капоне, точно никто не знает – по разным подсчетам, эта цифра колеблется от двадцати до шестидесяти человек. Чикагская «Трибюн» как-то раз опубликовала список из тридцати трех имен «жертв Капоне», сопроводив его многозначительным комментарием: «...и многие другие, насчет которых определенной информации нет». Вот некоторые наиболее важные страницы книги учета погибших за пять лет:

Были убиты трое из братьев Генна. Первым – Анджело. 26 мая 1925 года к нему подъехали на прогулочном автомобиле трое – говорят, это были Вейсс, Багс Моран и Голова Друччи – и расстреляли его на Оджен-авеню из дробовиков. Следующим был Майк Генна. 13 июня 1925 года случилась перестрелка между ним, Скализи и Ансельми – с одной стороны и Мораном и Друччи – с другой. Двое последних были тяжело ранены, но смогли скрыться. За братьями Генна же погналась полиция; братья открыли огонь из ружей по детективам Майклу Конуэю, Уильяму Суини, Чарльзу Уолшу и Гарольду Олсону. В завязавшемся сражении были убиты Майк Генна и детективы Уолш и Олсон, а Конуэй был ранен. Скализи и Ансельми удалось ускользнуть, но позже их все равно арестовали. На третьем слушании суда по поводу убийства Уолша и Олсона, которое состоялось уже через два года после самого инцидента, их освободили на том основании, что они якобы лишь «оборонялись от незаконной агрессии полицейских». Сумма, собранная на их защиту, достигла ста тысяч долларов, и нескольких итальянцев, в том числе Генри Спинозу, убили лишь за отказ внести пожертвования второй раз. Третьим из братьев Генна погиб Джентльмен Тони; его подстерег в засаде Кавалер, Джузеппе Нероне. Не прошло и года, как Нероне сам пал от руки одного из боевиков Капоне. Ряд смертей Анджело, Майка и Тони привел к распаду их банды. Сэм и Пит ушли на дно, а Джим сбежал в Италию, где и просидел пять лет, причем часть из них просидел в буквальном смысле – в итальянской тюрьме.

Сэм Смутс Аматума был застрелен в кресле в парикмахерской. Его убили двое; считают, что это были Голова Друччи и Джим Дохерти – последний был самым результативным из убийц О'Доннела. Аматума был преемником Анджел о Генны на посту президента Сицилийского союза и пытался вдохнуть новые силы в обескровленные сицилийские отряды. За период до лета 1929 года с легкой руки Капоне были убиты еще трое президентов Союза – Антонио Ломбардо, Паскуале Лолордо и Джозеф Гинта. Ломбардо убили прямо в толпе в час пик на углу Стейт-стрит и Мэдисон-стрит. В 1928 году в Бруклине был убит Фрэнки Уэйл, лидер Союза по всей стране – предположительно, это тоже было сделано по приказу Капоне.

Джим Дохерти и Том Даффи, служивший также боевиком О'Доннела, были убиты перед кабаком «Пони» на Рузвельт-роуд в Сисеро вечером 27 апреля 1926 года – не прошло и двух месяцев с убийства Аматумы. Это был первый случай использования в гангстерских войнах пулемета – говорят, он находился в руках у самого Аль Капоне. Той же очередью был убит и Уильям Максуиггин – сын полицейского и помощник прокурора штата. Майлс и Клондайк О'Доннелы избежали смерти, бросившись на землю и притворившись мертвыми. За что убили Максуиггина и почему он оказался в такой странной компании – объяснено так и не было. В службе прокурора штата туманно отвечали, что он занимался добычей какой-то информации. По версии полиции, он был убит случайно, просто потому, что оказался рядом с О'Доннелами. Сначала Максуиггина так и считали случайной жертвой, но в ходе следствия выяснилось, что он долгое время был дружен с О'Доннелами, с Дохерти и с Даффи, что он много заигрывал с гангстерами и что за десять дней до расстрела Максуиггин долго совещался с Капоне в штабе последнего в Сисеро. Сам Капоне после убийства исчез и прятался на протяжении четырех месяцев. Вернувшись в Чикаго, он обнаружил, что ни одной улики, связывающей его с убийством, полиция найти не смогла.

Гангстеры севера Чикаго совершили с десяток покушений на жизнь Капоне, и однажды, 20 сентября 1926 года, им это почти удалось. Около полудня, когда Двадцать вторая улица была полна людей, выбравшихся за покупками или просто прогуляться, к кабаку «Готорн» медленно подъехали одиннадцать автомобилей, набитых гангстерами Вейсса, которые выпустили по зданию более тысячи пуль из пулеметов, автоматов и ружей. Когда рев обстрела утих, пулевые отверстия были найдены в тридцати пяти припаркованных на тротуаре автомобилях. Внутри самого здания двери и деревянные панели были разбиты в щепки, окна разбиты, штукатурка осыпалась со стен, и мебель тоже была разгромлена. Капоне же в этот момент вышел перекусить в соседний ресторан и не пострадал, хотя над его головой пули и пролетали, пока он лежал на полу. Одного из его бойцов, Луиса Барко, ранили в плечо. В припаркованной по соседству машине сидела миссис Клайд Фримен с маленьким сыном; в эту машину попало тридцать пуль. Одна из них задела оба глаза женщины, другая – убила ребенка. Говорят, что Капоне потратил пять тысяч долларов на то, чтобы вернуть миссис Фримен зрение.

Хими Вейсс после своего нападения на Аль Капоне в Сисеро прожил лишь двадцать дней. В четыре часа дня 11 октября 1926 года Вейсс приехал в свой штаб, расположенный над цветочным магазином О'Бэньона на Стейт-стрит, 738, в сопровождении своего телохранителя Пэдди Мюррея, водителя Сэма Пеллера, юриста О'Брайена и нанятого О'Брайеном следователя Бенни Джейкобса. Они провели весь день в здании уголовного суда, где шел процесс над Джо Салтисом и его правой рукой Лефти Консилом, которых обвиняли в убийстве Миттерса Фоли из банды Шелдона. В конце концов Салтиса и Консила оправдали. Когда Вейсс и четверо его сопровождающих шли по тротуару, из окна третьего этажа пансиона напротив по ним открыли огонь двое убийц – один из ружья, другой – из пулемета. Как позже установило следствие, они просидели там в засаде три дня. Вейсс почти мгновенно был убит десятью пулями из пулемета, Мюррей, в которого попали пятнадцать раз, упал рядом. Пеллер Джейкобс и О'Брайен были ранены, но в итоге остались в живых. Вейсс умер в возрасте двадцати восьми лет, и обладал на тот момент состоянием, по самым скромных оценкам, в миллион триста тысяч долларов.

Голова Друччи, ставший главарем банды О'Бэньона после смерти Вейсса, принял смерть, по понятиям гангстеров, бесславную – от рук полицейского. 4 апреля 1927 года Друччи арестовали за организацию беспорядков на одном избирательном участке и повели в участок. Это привело гангстера в ярость, и он попытался вырвать револьвер у детектива Дена Хили. Хили четырежды выстрелил в него. Состояние, которое оставил Друччи, оценивается в пятьсот тысяч долларов. Когда Друччи умер, вожаком северных гангстеров стал Багс Моран – он перенес штаб в гараж по адресу Кларк-стрит, 2122.

14 февраля 1929 года, в день святого Валентина, в этом гараже были убиты семь человек. Одним из погибших был молодой оптик доктор Рейнгарт Швиммер, старый друг Морана, любивший, как и Максуиггин, «тусоваться» с гангстерами. Остальные были членами банды Морана – Фрэнк Гузенберг, его брат Питер, три года отсидевший в федеральной тюрьме за ограбление почтового грузовика в 1921 году, Джеймс Кларк, свояк Морана, чье настоящее имя было Кашеллек, Джон Мэй, механик и специалист по взрывам сейфов, Адам Гиер, бывший заключенный и опытный счетовод, и Альфред Вайншнак, чиновник Центральной ассоциации чистильщиков и красильщиков, присоединившийся к банде лишь недавно. Они поджидали в гараже грузовик со спиртным, который должны были пригнать в Чикаго из Детройта люди из Красной банды, когда в гараж ворвались трое гангстеров в полицейской форме, всех разоружили и заставили выстроиться у стены. После этого в гараж вошли еще двое, уже в штатском, и расстреляли всю шеренгу из пулемета. Полиция впоследствии арестовала членов банды Капоне Джека Макгарна, Джона Скализи и Джозефа Гинту, но Макгарн смог представить алиби, а Скализи и Гинта не успели ни что-либо предоставить, ни предстать перед судом, потому что их очень быстро убили. У самого же Капоне алиби было просто лучше не придумаешь – во время убийства он общался с окружным прокурором округа Майами, штат Флорида. Тем не менее, в полиции были уверены, что убийство спланировал именно он, а непосредственными исполнителями были Скализи и Ансельми. Багс Моран заявил: «Так убивать могут только люди Капоне». Однако доказать так ничего и не удалось.

Тела Гинты, Скализи и Ансельми были обнаружены 8 мая 1929 года сваленными на полу автомобиля, припаркованного возле озера Грея в парке Дуглас. В каждого из них было произведено по нескольку выстрелов, и все они были избиты до состояния мешка с кровью. Это преступление тоже так и осталось нераскрытым, хотя у полиции на этот счет имелось три версии. Первая – что сицилийцам отомстили люди Морана. Вторая – что Капоне сам ликвидировал их в обмен на примирение с Мораном. И третья, которую сами полицейские считали наиболее вероятной, – что Капоне приказал убрать их, потому что они начали приобретать слишком большое влияние, особенно Скализи. Этот громила после распада банды Генна стал главным телохранителем Капоне и скопил состояние в двести пятьдесят тысяч долларов. Стал он и помощником Гинты, как президента Сицилийского союза, после чего быстро задвинул самого Гинту в тень и сам принялся вести дела организации. Более того, ходили слухи, что он сказал как-то раз, вскоре после убийства боевиков Морана: «Я – самый влиятельный человек в Чикаго». Улики, собранные полицией, указывают на то, что Капоне верил в заговор Скализи, Ансельми и Гинты против него и что они были избиты и застрелены на банкете банды в честь победы над Мораном.

9 июня 1930 года в подземном пешеходном переходе на углу Рэндольф-стрит и Мичиган-авеню был убит Джейк Лингл. Официально Лингл был криминальным репортером «Трибюн» с зарплатой шестьдесят пять долларов в неделю, но после его смерти вскрылось, что дохода он имел более шестидесяти тысяч долларов в год, ездил на большом автомобиле, владел дачей стоимостью восемнадцать тысяч долларов, играл на бирже и на скачках и жил в роскошных комнатах одного из самых дорогих отелей Чикаго. Выяснилось также, что он был близким другом Аль Капоне, посещал поместье Капоне во Флориде, гордо носил поясной ремень с бриллиантовой пряжкой, подаренный ему Капоне, дружил и с другими главарями банд, обеспечивал крышу игорным домам и другим полузаконным предприятиям, был «неофициальным начальником полиции», и, наконец, был, по собственному признанию, тем самым человеком, который «устанавливал цену на пиво в Чикаго». Но полный размах его связей в преступном мире и секрет его политической власти так и остались неразгаданными. Виновным в убийстве был признан Лео Бразер, убийца из Сент-Луиса – его приговорили к четырнадцати годам, из которых он отсидел десять.

Джек Зута, который, по мнению полиции, и организовал убийство Джейка Лингла, был сам убит 1 августа 1930 года в отеле Лэйк-Вью на озере Немабин неподалеку от Делафилда, штат Висконсин. Зута стоял в танцевальном павильоне отеля и кидал монетки в музыкальный автомат. В этот момент вошли пятеро. Они шли рядом, и в руках у них были: пулемет, карабин, два дробовика и пистолеты. Они выстроились за спиной у Зуты и, когда тот с улыбкой на лице обернулся, нашпиговали его тело шестнадцатью пулями. Зута занимал в банде Морана то же положение, что Гарри Касик и Майк Хайтлер – в банде Капоне, а именно – был главным управляющим публичными домами и кабаре. Мнения Дайона О'Бэньона касательно проституции Друччи, Вейсс и Моран не разделяли. В банковских сейфах, принадлежащих Зуте, полиция обнаружила бухгалтерские записи, отозванные чеки и меморандумы, которые Зута тщательно собирал на протяжении нескольких лет. Из этих документов следует, что общий доход Морана, даже после того, как расстрел в день святого Валентина оставил его без основных помощников, доходил до четырехсот тысяч долларов в неделю. Записи Зуты говорят также и о том, что более ста тысяч еженедельно выплачивалось некоему «М. К.», которого полиция отождествляла с Мэттом Колбом, политиком и владельцем игорных домов – похоже, что он распоряжался деньгами, выделяемыми бандой на покровительство властей. По этим записям выходило, что Зута выделял или ссуживал деньги многим судьям, сенаторам штата и прочим личностям, занимавшим видное положение в общественной и частной жизни. Но эти разоблачения не привели ни к каким последствиям.

23 октября 1930 года, выйдя на улицу из жилого дома на севере Колмар-авеню, пулеметным огнем был убит Джозеф Айелло. В его теле насчитали пятьдесят девять пуль общим весом более фунта. Айелло был вожаком союзной Багсу Морану итальянской банды, которая заняла место группировки братьев Генна. Он соперничал с Капоне за власть в Сицилийском союзе и несколько раз покушался на убийство короля гангстеров. Однажды он подкупил повара в ресторане, чтобы тот подсыпал в суп Капоне синильную кислоту; в другой раз он оценил голову Капоне в пятьдесят тысяч долларов.

После того как Хими Вейсс и его бойцы проникли в Сисеро и забросали бомбами кабак «Готорн», Аль Капоне попытался заключить с северянами перемирие. В сентябре 1926 года представители двух банд встретились в отеле «Шерман». Несколько часов они обсуждали свои противоречия, но все сорвалось после того, как Вейсс начал требовать смерти Скализи и Ансельми, в отместку за убийство Дайона О'Бэньона. Когда Капоне услышал об этом, он сказал Морану: «Я так и с собакой не поступил бы». Когда эта фраза была опубликована в газетах, капитан полиции Джон Стидж прокомментировал ее так: «Нет на земле такого человека, которого Капоне не приговорил бы к смерти, если бы посчитал это полезным для себя». 21 октября 1926 года прошла еще одна встреча гангстеров в отеле «Моррисон», на которой присутствовали делегации всех основных банд, под председательством Макси Эйзена, который избрал карьеру самостоятельного вымогателя-одиночки. Были заключены договоренности о разделе территории по-новому, и установился шаткий мир, впрочем всего на несколько месяцев. После смерти Скализи и Ансельми Моран и Капоне наконец уладили свои противоречия, и их мирную договоренность утвердили около тридцати гангстерских вожаков на встрече в Атлантик-Сити, Нью-Джерси.

«Мы согласны забыть прошлое и начать все заново, – заявил Капоне. – Мы заключаем по этому поводу письменное соглашение, в котором расписался каждый».

Конечно, после этого гангстеры убили в Чикаго еще множество людей, но все это были убийства дисциплинарного или защитного характера. Такие старые волки, как Капоне, Багс Моран или О'Доннелы, больше между собой не воевали никогда. Они поняли наконец слова Макси Эйзена: «Мы ведем себя, как дураки, убивая друг друга копам на потеху».

12.

Над жестокой резней гангстерских войн реяло кровавое знамя Аль Капоне. К концу зимы 1927 года, несмотря на враждебность Багса Морана и частые всплески недовольства в рядах сицилийцев, прежний бруклинский громила стал непревзойденным авторитетом преступного мира Чикаго. Более того, его известность приобрела такие масштабы, что знаменитая семитонная бронированная машина, в которой сидел коротышка гангстер на шелковых подушках с большой сигарой во рту и кольцом с бриллиантом на пятьдесят тысяч долларов на левой руке, стали одной из главных достопримечательностей города; туристическая поездка в Чикаго считалась неудавшейся, если за ее время ни разу гостю города не встретился автомобиль Капоне. Достаточно было шепотка «Капоне едет!», чтобы движение остановилось и тысячи любопытных горожан вытянули шеи. В Сисеро гиды в экскурсионных автобусах показывали туристам кабак «Готорн», именуя его «замком Капоне».

За три-четыре года бытности Капоне криминальным боссом второго по значимости города Америки его слава распространилась по всему свету. Европейские журналисты ехали за четыре тысячи миль, чтобы взять у него интервью; он получал письма от поклонников и поклонниц с Востока, из Африки и Австралии и практически изо всех стран Европы. Одна женщина написала ему из Лондона с предложением оплатить его поездку в Англию, если он приедет к ней и убьет ее соседей. Наверное, ни о ком в мире не говорили и не писали столько, сколько о Капоне, и уж стреляли в него точно больше, чем в кого-либо другого. Он был героем множества книг, в большинстве своем сентиментальных и недостоверных. С печатных станков сходили романы, биографии, исторические и психологические исследования, журнальные и газетные статьи, даже стихи, посвященные Аль Капоне; его манера поведения и разговора запечатлена в различных спектаклях и кинофильмах.

Ходили легенды о том, с каким размахом он тратит деньги – полмиллиона долларов на свое роскошное имение под Майами во Флориде; его бронированный автомобиль стоил двадцать тысяч; девушкам-гардеробщицам он никогда не давал меньше десяти долларов, а мальчикам – разносчикам газет – меньше пяти; минимальный размер чаевых официанту у него составлял сто долларов; с собой же на карманные расходы он всегда носил по пятьдесят тысяч и тратил их на что попало. Ходили легенды и о его небывалой щедрости – на рождественские подарки он ежегодно тратил более пятидесяти тысяч долларов. Своим близким друзьям он в любое время пог подарить пояс с бриллиантовой пряжкой или портсигар из чистого золота, инкрустированный драгоценными камнями. Своих наймитов из числа политиков он развлекал на изысканных банкетах и следил за тем, чтобы их подвалы были полны лучшим шампанским. Говорят, что он крайне сочувственно относился ко всем несчастным и каждую зиму отдавал приказы угольным складам и магазинам Сисеро предоставить одежду, продукты и уголь беднейшим семьям города. Ходили легенды и о его страсти к азартным играм – он делал ставки по пятьдесят и по сто тысяч на один кон и уж никогда не ставил меньше тысячи, если только играл не с друзьями, которые находились «не при деньгах». Как-то раз в Готорне от выиграл триста пятьдесят тысяч за два дня, а в другой раз в Новом Орлеане за один вечер просадил шестьсот тысяч. В 1928 году он как-то подсчитал, что с момента своего появления в Чикаго в 1920 году успел потратить семь миллионов долларов.

Но Капоне мог себе все это позволить, потому что его личное состояние оценивалось в сорок миллионов долларов, и правил он криминальной империей, валовой доход которой составлял более ста миллионов долларов в год – шестьдесят приносила торговля пивом и спиртным, двадцать пять – игорные дома и площадки собачьих боев, десять – бордели, гостиницы, кабаре и прочие плацдармы для проституции. Да еще десять миллионов приносил рэкет – вид вымогательства, с которым слишком хорошо познакомились за последние двадцать лет, наверное, все бизнесмены Америки и который хорошо описан в уголовной экспертизе Иллинойса как «извлечение из деловой ассоциации или предпринимательской организации личной наживы посредством насилия». Наверное, лучшим изо всех определений «рэкетира» следует признать то, что было опубликовано в чикагском «Джорнал оф коммерс» от 17 декабря 1927 года: «Рэкетир может представлять собой босса формально законной деловой асоциации; может быть представителем профсоюза; может выдавать себя за первого или второго, а то и за обоих; а может быть просто залетным бандюком. Будь он хоть головорезом, вставшим во главе какого-нибудь союза, хоть организатором деловой ассоциации, методы он будет использовать одни и те же: бросая кирпичи в окна и время от времени убивая кого-нибудь, он сколачивает группку мелких бизнесменов в так называемую «ассоциацию защиты». Затем приступает к сбору с них любых, какие ему будут угодны, сборов и пошлин, наложению на них любых штрафов, навязывает им, когда и как работать, и различными путями принимается направлять прибыль всех предприятий к своему личному обогащению. Если предприниматель отказывается входить в этот союз, или входит, а затем прекращает подчиняться и платить дань, то его взрывают, избивают или подвергают иному запугиванию».

В той или иной форме рэкет практиковали во всех крупных городах мира на протяжении последних двух тысяч лет, но никто не отработал его до такого совершенства, как Аль Капоне в Чикаго. Ассоциация работников Чикаго в конце 1927 года опубликовала отчет, в котором были перечислены двадцать семь направлений бизнеса, которые рэкетиры либо взяли, либо пытались взять под контроль, – мытье окон, перевозки машинного оборудования, производство бумаги, химчистки, прачечные, производство сладостей, стоматологический бизнес, вывоз шлаков и мусора, торговля деликатесами и бакалейными товарами, гаражи, врачебный бизнес, аптеки, торговля молоком, стекольный бизнес, фотография, цветочный бизнес, чистка обуви, рестораны, ремонт обуви, торговля рыбой и птицей, мясом, хлебобулочными изделиями и производство жалюзи. Список этот явно неполон, скорее всего, в нем перечислено не более половины отраслей бизнеса, подпавших под власть рэкетиров. За два года их количество более чем утроилось, и сотни чикагских предпринимателей на своей шкуре осознали правоту слов этого отчета: «Дошло до того, что любому, кто осмелится возразить некоторым из королей рэкета или отказаться платить дань, угрожает самая непосредственная физическая опасность».

Вожаки крупных чикагских банд имели собственные отделения по рэкету, а кроме того, существовало также множество независимых рэкетиров, которые кормились с менее доходных отраслей, слишком мелких для того, чтобы заинтересовать настоящих авторитетов. Но как минимум, семьдесят процентов объема рэкета с 1926-го по 1931 год находились под контролем Аль Капоне или его близких союзников. Под контролем Капоне находилось с десяток профсоюзов, во главе большинства которых стояли бывшие заключенные, и примерно столько же «защитных объединений». Создавая, а затем удерживая от распада эту часть империи Капоне, банды боевиков угоняли фуры с товаром, взрывали магазины и производственные цеха или устраивали там погром, разнося все в пух и прах топорами и ломами, подбрасывали кислоту в баки прачечных и поливали ею одежду в химчистках, избивали как владельцев, так и работников и в случаях, когда надо было подчеркнуть серьезность своих требований или сломить противодействие, не гнушались и убийством. Иногда Капоне становился партнером легитимного делового предприятия, чтобы обеспечить ему защиту от вторжения рэкетиров-конкурентов. Когда Морис Бэкер, президент компании, управлявшей сетью химчисток, не смог получить защиты ни от полиции, ни от Ассоциации владельцев предприятий, то он реорганизовал свой бизнес, предоставив Капоне полные партнерские права, после чего заявил:

– Ни полиция, ни ассоциация мне больше не нужны. Моя защита – лучшая в мире.

13.

В течение семи лет захвата Сисеро штаб Капоне располагался все там же – в кабаке «Готорн», но с отъездом Джонни Торрио кабак стал скорее местом проведения тихих совещаний с политиками, полицейскими и чиновниками городского и окружного масштаба. Основные офисы синдиката оставались в «Четырех двойках», пока приказом мэра Дивера этот кабак не был закрыт, – тогда они переехали в отель «Метрополь» на Мичиган-авеню, 2300. Когда в ходе очередной энергичной, но тщетной попытки мэра Дивера одолеть преступность в «Метрополь» заявилась полиция, Капоне со своими людьми переехал в отель «Лексингтон» на углу Стейт-стрит и Двадцать второй улицы, на окраине бывшего Прибрежного района. Во время обыска в «Метрополе» в руки полиции попали бухгалтерские книги и документы, составлявшие часть общей бухгалтерской системы синдиката, и мэр Дивер с удовлетворением отметил: «В этот раз мы хорошо поработали!» Из офиса мэра было объявлено, что наконец-то получено достаточное доказательство всеобщей коррупции и что записи эти будут переданы федеральным властям. Пока шло ликование, все вещественные улики втихую конфисковал судья Говард Хэйс из муниципального суда и вернул их Капоне по результатам специального слушания, о котором никто в городе извещен не был. Эдвин Олсон, окружной прокурор Соединенных Штатов, расценил действия судьи Хэйса как прямой саботаж.

И в «Метрополе» и в «Лексингтоне» организация Капоне занимала пятьдесят – шестьдесят комнат на двух этажах, в холлах которых постоянно дежурила вооруженная охрана. «У них были собственные лифты и собственные портье, – описывал гангстерскую крепость современник. – Открыто шли азартные игры, и женщины захаживали на эти этажи в любое время дня и ночи. Каждый день здесь нарушались все правила поведения в отеле. По утрам в воскресенье вестибюли гудели как улей. Видные адвокаты преступников и высокие чиновники полицейского управления, политики и владельцы кабаков – все они ждали своей очереди, чтобы проконсультироваться с Большим Авторитетом. Полицейские в форме так и сновали туда-сюда. В специально сконструированном подвале хранились вина и крепкие напитки на 150 тысяч долларов. Этот запас постоянно пополнялся и был предназначен не на продажу, а для собственного использования».

Сам Капоне занимал две комнаты. В одной из них гангстер проводил ежедневные совещания со своими подчиненными, сидя во главе длинного стола из красного дерева под портретами Джорджа Вашингтона, Авраама Линкольна и Большого Билла Томпсона. Там разрабатывались планы убийств, избиений, набегов и угонов фур, вырабатывались инструкции для производителей крепких напитков и контрабандистов и прочие разнообразные детали многогранного бизнеса синдиката. Состав совета директоров Капоне претерпевал частые изменения, в основном по причине деятельности боевиков Багса Морана и других недругов Капоне, но вот кого мы можем перечислить как людей, находившихся в деле на протяжении почти всего правления великого гангстера: Фрэнк Нитти, второй человек в его команде, распоряжавшийся большей частью денег, выделяемых на покровительство властей; Джек Касик, он же Газик, управляющий делами синдиката, и его брат Генри, ответственный за проституцию; Майк Пика Хайтлер; Джимми Монди, Мопс Волпи, Фрэнки Поуп, ответственные за индустрию азартных игр; Хими Ливайн, главный сборщик; Джонни Генаро и Джим Белькастро, возглавлявшие отряды подрывников; брат Капоне Ральф, известный также как Бутылка; Даго Лоуренс Мангано и Чарли Фисчетти, отвечавшие за продажу пива и спиртного; Джек Макгарн, настоящее имя которого было Демора, глава отряда пулеметчиков и главный по угонам; Фрэнки Рио и Фрэнки Даймонд, начальники охраны; и Джонни Пэттон, управляющий пивоварней и делец от политики, который в бытность свою мэром Бернхэма пригласил в свой уютный пригород Джонни Торрио для организации борделей.

14.

Тем не менее многолетняя настойчивая работа Чикагской комиссии по преступности успешно противостояла бандитскому синдикату и в конце концов привела к его распаду и избавлению Чикаго от Аль Капоне. Изначально это была лишь комиссия, учрежденная для сбора фактов, не имеющая никакой исполнительной власти для претворения в жизнь своих рекомендаций. Со временем же комиссии удалось и возбуждать уголовные дела, и проводить расследования, и участвовать в крестовых походах против преступности. Вот некоторые из достижений комиссии с момента ее организации 1 января 1919 года:

Способствовала ликвидации круговой поруки продажных поручителей и привела к учреждению управления по залогам при службе прокурора штата;

Добилась специального назначения штата дополнительной полиции в тысячу человек и привела к переходу одиннадцати лучших юристов Чикаго в должность специальных прокуроров;

Провела тщательное изучение полицейского управления, на основе которого было реорганизовано все подразделение;

Способствовала проведению антикриминального массового митинга Ассоциации промышленников Иллинойса, формированию Криминальной комиссии Эванстоуна, решению Промышленного клуба Чикаго начать финансирование, охватывающее весь штат экспертизы по преступности и отправлению правосудия;

Начала публиковать протоколы судебных заседаний, упоминая их общую продолжительность, продолжительность рассмотрения дел и заседаний судов присяжных. В результате общая продолжительность судов увеличилась с двух с половиной до четырех часов в день, и соответствующим же образом возросла и протяженность заседаний судов присяжных и рассмотрения дел;

Продвинула радикальный закон о необходимости специального разрешения на ношение оружия и бродяжничестве;

Вела борьбу против угонщиков автомобилей и скупщиков ворованных машин, в результате чего ставки на страховку от воров в Иллинойсе упали на двадцать шесть процентов.

Под руководством полковника Генри Баррета Чемберлена, на протяжении двадцати лет находившегося на посту управляющего директора, Комиссия по преступности стала одной из ведущих информационных структур Америки в области преступлений. В папках комиссии хранились полные досье более чем на шестьдесят тысяч преступников. У комиссии имелись записи хода всех дел, находящихся на рассмотрении в суде. Каждое обвинение, поданное в суд в округе Кук, передавалось для отчета комиссии. Полицейское управление ежедневно предоставляло комиссии отчеты о преступлениях за предыдущий день. Наблюдатели комиссии имелись в автомобильном суде и во всех отделениях уголовных судов, и ежедневно они передавали в комиссию отчеты о показаниях свидетелей и решениях судей, бейлифов, прокуроров и полицейских.

В 1930 году Комиссия по преступности нанесла удар непосредственно по основным фигурам преступного мира, опубликовав список двадцати восьми его вождей во главе с Аль Капоне, и назвала их врагами народа. Копии этого списка были разосланы судьям, прокурору штата, шерифу округа Кук и комиссару полиции; к списку прилагалось письмо Фрэнка Леша, президента комиссии, в котором содержалась рекомендация безжалостно преследовать гангстеров по любому поводу, будь то незаконная иммиграция, неуплата налогов, посещение игорных домов и домов терпимости или бродяжничество. «Все это должно делаться с целью постоянного поддержания общественного контроля над самыми выдающимися чикагскими гангстерами и помещения их под постоянный контроль властей, чтобы законопослушные граждане лишний раз подумали, прежде чем идти на контакт с теми, кто постоянно нарушает закон», – писал мистер Леш.

Реакция на попытку комиссии «пролить свет общественного мнения» на знаменитых гангстеров была грандиозна. Выражение «враги народа» приобрело немыслимую популярность; его мусолили в передовицах всех газет Соединенных Штатов, его взяли на вооружение журналисты, с экранов и печатных станков повалились фильмы и книги, в названиях которых содержались эти два простых слова, и вскоре это выражение стало одним из самых популярных в стране. Наверное, ни одна конкретная акция, направленная против преступности, не получала такой широкой общественной реакции. И реакция эта была гангстерам отнюдь не на руку. Как гласил отчет комиссии, «это подтолкнуло всю страну к прямому действию, и бандиты почувствовали на себе всю силу воспрянувшего народа». Даже полицейские чиновники Чикаго на самом деле взялись за работу! К 1934 году Комиссия по преступлениям смогла объявить о том, что начиная с 1930 года было осуждено пятнадцать из перечисленных ею «врагов народа», девять были мертвы, один ожидал депортации, и еще восемь дел ожидали рассмотрения в суде. Остальные же «находились в бегах ввиду выдвинутых против них объявлений».

15.

Аль Капоне и начальник его охраны Фрэнки Рио отправились в Филадельфию после заключения в 1929 году в Антлантик-Сити мира с другими гангстерами и вечером 16 мая были арестованы полицией Филадельфии за скрытое ношение оружия. Не прошло и семнадцати часов, как они были доставлены в суд, признаны виновными и приговорены к году тюремного заключения в тюрьме округа Холмсбург. Позже их перевели в Восточную исправительную колонию. Что понадобилось Капоне в Филадельфии именно в это время, так и осталось загадкой. По одной версии, он приехал туда на переговоры с Макси Бу-Бу Гоффом, правителем преступного мира Филадельфии. По другой – искал убежища подальше от Чикаго и сам спровоцировал свой арест, чтобы избежать нападения со стороны воинственно настроенных гангстеров, презревших мирную конференцию в Атлантик-Сити. В ночь своего ареста Капоне заявил директору общественного спокойствия по Филадельфии майору Лемюэлю Шофилду, что вот уже два года как пытается завязать. «Но, один раз ввязавшись в рэкет, остаешься в нем навсегда. У меня уже много лет не было спокойно на душе, и не знаю, будет ли когда-нибудь. Даже на мирных переговорах я все время жду, что свет перед моими глазами вдруг померкнет. А у меня во Флориде, в Палм-Бич, жена и одиннадцатилетний сын, которых я боготворю. Если бы мне просто попасть туда и все забыть, я был бы счастлив. Я хочу мира, хочу просто жить и давать жить другим. Я устал от войн и перестрелок», – устало сказал гангстер.

Однако и из тюрьмы Капоне продолжал управлять своим бизнесом. Его посадили в одиночную камеру, где был междугородный телефон, а в кабинете надзирателя он проводил совещания с адвокатами, Фрэнком Нитти, Джеком Касиком и своим братом Ральфом, который стал часто наведываться в Филадельфию. Капоне освободили 17 марта 1930 года, скостив ему два месяца за хорошее поведение. Выйдя на свободу, он с удивлением обнаружил, что числится врагом народа номер один. Капитан Джон Стидж поставил напротив дома Капоне на Прерия-авеню наряд из двадцати пяти человек с приказом арестовать гангстера, как только тот объявится. Но Капоне проскользнул в город незамеченным и направился сразу в «Готорн», где провел четыре дня, разбирая почту и вникая в дела. Затем, в сопровождении адвоката, он появился у капитана Стиджа, прокурора штата и округа, и выяснил, что ордера на его арест никто не выписывал и никаких обвинений против него не выдвинуто. Арестовать его никто не мог, но и никто не мог заставить капитана Стиджа убрать своих людей от дома гангстера. Поэтому к Капоне были приставлены два полицейских, которые следовали за ним по пятам день и ночь.

Великого гангстера такое внимание явно раздражало. Он бы запросто мог убить обоих полицейских, но понятно, что в условиях разбушевавшегося общественного мнения такой поступок привел бы его прямиком на виселицу. Проведя несколько месяцев в Чикаго, Капоне отправился в путешествие по стране, очевидно, в поисках места, где он мог бы, завязав с преступным бизнесом, осесть в качестве частного лица. Но его нигде не хотели принимать. Когда он приехал в Лос-Анджелес, полиция велела ему убраться в течение двадцати четырех часов. В Черных Холмах Южной Дакоты сам губернатор штата пригрозил ему вышвырнуть его, если это потребуется, силами национальной гвардии. На Багамы и в Гавану его просто не пустили. Наконец он отправился во Флориду, и там губернатор штата тоже приказал шестидесяти семи шерифам Флориды арестовать гангстера и препроводить к границе. Тут Капоне взбунтовался, его адвокаты добились судебного решения, которое запрещало полиции штата чинить ему препятствия, и он в конце концов добрался до своего поместья в Майами.

В конце лета 1931 года Капоне вернулся в Чикаго, а 6 октября его арестовали федеральные агенты, расследовавшие источники его доходов. Ему было предъявлено обвинение, и 17 октября 1931 года федеральный суд признал его виновным по пяти пунктам, три из которых касались неуплаты налогов в 1925 – 1928 годах с дохода в шестьсот семьдесят тысяч долларов, а два – за невозврат налогов в 1928-м и 1929 годах. По приговору суда его препроводили на восемь лет в тюрьму Алкатрас в бухте Сан-Франциско. Некоторые из наиболее преданных его подручных, в том числе Джек Касик и его брат Ральф, уже отправились отбывать срок по схожим обвинениям.

С отъездом гангстера в Алкатрас Чикаго навсегда избавился от самого Капоне, но не от системы, которую создал Капоне. Еще долго город не мог избавиться от следа, оставленного его тонкой итальянской рукой.

Но что любопытно, за то десятилетие, что Чикаго был переполнен гангстерами и по всему миру служил именем нарицательным для обозначения самого преступного и коррумпированного города на свете, его население увеличилось примерно на семьсот тысяч человек.

Примечания.

1.

Позже «Жемчужина прерий» переименована в «Банды Чикаго». (Примеч. ред.).

2.

Этот дом был украшением всего поселка до смерти Кинзи в 1828 году, после чего имение быстро пришло в упадок и окончательно заброшено в 1833 году. Большая часть бревен от постройки была использована индейцами для костра.

3.

В честь него в Чикаго названа улица, Уэллс-стрит.

4.

By Geese! (англ.) – Ей-богу! (Примеч. пер.).

5.

Некоторые чикагские историки утверждают, что район Развилка получил название Волчий Угол лишь после того, как Вентворт дал таверне новое название. Однако на самом деле это место получило такое имя намного раньше – по имени индейского вождя, которое в переводе на английский язык означало Волк.

6.

Денежные обязательства с указанием лишь взятой в долг суммы и подписью должника; сокращение от английского выражения I Owe You – «я должен тебе». (Примеч. пер.).

7.

В декабре 1833 года Кейтон открыл в Чикаго первое здание суда в Темпл-Билдинг на Лэйк-стрит; но офис самого Кейта и Спринга располагался в пивной на углу Лэйк– и Уэллс-стрит.

8.

Резко негативное отношение к иностранцам проявлялось еще в начале 1840-х годов, когда газета «Демократ» опубликовала призыв местного населения к конгрессу штата лишить права голоса всех ненатурализованных иностранцев.

9.

Газета «Трибюн», выпускавшаяся с 10 июня 1847 года, в 1861 году поглотила «Демократа», чей последний номер вышел 24 июля того же года.

10.

Эта гостиница сгорела во время знаменитого пожара 1871 года. Второе здание «Палмер-Хаус», возведенное в 1873 году, примечательно тем, что в пол парикмахерской, расположенной на первом этаже, по распоряжению арендатора, Вильяма С. Итона, поместили специальный контейнер с 225 серебряными долларами.

11.

Это утверждение основывается на количестве найденных тел, однако считается, что, как минимум, столько же человек сгорело полностью, ведь огонь местами достигал температуры в три тысячи градусов по Фаренгейту.

12.

Так именовались проститутки на сленге того времени.

13.

Шайеннцы же в ответ прозвали свой район с дурной славой Маленьким Чикаго.

14.

Именно в этой миссии получил свое обращение Билли Воскресенье, после чего он бросил профессиональный бейсбол и стал евангелистом.

15.

Оригиналы газет, откуда взяты приведенные отрывки, находятся в собственности Л.Е. Дике из Эванстоуна, Иллинойс, чья коллекция, посвященная Чикаго, является, наверное, крупнейшей в мире.

16.

Мэй Уиллард – это не комический персонаж, а реально существовавшая в то время уличная проститутка, примечательная своими вечными проблемами. Она периодически обращалась в религию, а в 1893 году открыла собственный бордель на Таможенной площади.

17.

Крэбб умер 5 января 1935 года в возрасте восьмидесяти трех лет. Он оставил после себя состояние в 416 589 81 доллар, из которых 315 681 доллар отошел по завещанию Иллинойсскому масонскому детскому дому.

18.

Существует разница между словами «шулер» и «банко». Если первое относится ко всем видам шулеров, то второе изначально обозначало игроков, которые играют в банко – вариант английской игры в восемь костей. Спустя время слово «банко» распространилось на всех шулеров. История и описание этой игры слишком масштабны, чтобы излагать их здесь.

19.

В «Рекорд» также писали: «В урожайный год средний коррумпированный чиновник получал от пятнадцати до двадцати тысяч долларов».

20.

Кондон потерял зрение из-за болезни в 1899 году, но это не помешало его карьере игрока. После болезни его водил слуга.

21.

Сейчас это Федерал-стрит и Двор Плимут.

22.

Комиссия по нравам насчитала их осенью 1910 года примерно двести восемьдесят пять.

23.

Кенна на момент издания книги в 1940 году все еще был жив и по-прежнему являлся олдерменом.

24.

Нэйшн Кэрри – известная в США религиозная деятельница начала XX века, прославившаяся тем, что организовывала погромы в салунах с применением палок и камней. (Примеч. пер.).

25.

Когда в мае 1921 года хоронили Тони Д'Андреа, у его гроба шли двадцать один судья и девять выдающихся адвокатов. В числе же несших гроб был особый прокурор штата Иллинойс, инспектор мер и весов Чикаго и два представителя Союза каменщиков.

26.

Космано был одним из многих шантажистов «Черной руки», пытавшихся шантажировать Джима Колоссимо, но тот поймал его в засаду и тяжело ранил. Когда Колоссимо убили, Космано находился в тюрьме.

27.

Фрэнк Леш, президент Уголовной комиссии Чикаго, называл цифру 260 000 тысяч долларов. Судья Джон Лайл называл сумму 50 000.

28.

Военный крест. Эта награда была учреждена 8 апреля 1915 г. в качестве вещественного символа цитирования в приказе по армии, корпусу, дивизии, бригаде или батальону. Каждое упоминание в приказе (в т. ч. первое) обозначалось пальмой или звездой на ленте креста. (Примеч. пер.).

29.

Это действительно так. Именно на таком расстоянии от могилы О'Бэньона находится мавзолей, в котором лежат тела архиепископов Фихэна, Квигли и епископа Портера.