Женить нельзя помиловать.

Вячеслав Шторм. ЖЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ.

Капитану Вацлаву Буривуху (леди и трудяге), Чудо-чаду Натусе (тихому и послушному ребенку), Джозефу Мак-Грегору и Безумной Лори (образцовой семье), Ольге (сестре-близняшке), А. Э. Брандону (певцу и сочинителю), А также Мунину Плохой Рыбе, Шане Хорошей Рыси. И прочим мифологическим персонажам.

ПРОЛОГ.

В котором Великий друид Мунин Дубадам принимает непростое решение.

Погожим ранним утром по Заповедному лесу, что лежит на востоке от королевства Райвэлл, летел здоровенный иссиня-черный ворон. Полет его был исполнен неторопливого достоинства, скорее присущего орлецу или еще какой-нибудь крупной хищной птице, которой он если и уступал размерами, то не сильно.

Лес давно проснулся и теперь полнился звуками и красками. Ворон озирал расстилающееся под его крыльями великолепие, и в его не по-птичьи мудрых глазах явно читалась гордость. И вправду сказать, вряд ли по обе стороны океана нашелся бы еще один уголок нетронутой дикой природы, способный сравниться с Заповедным лесом. Разве только тот, что занимал большую часть окутанного множеством тайн и легенд острова Спящие Дубравы, но этот уголок, между нами говоря, не мог считаться полноценным лесом. Было, правда, еще Лохолесье на дальнем западе, но ворон те места никогда особенно не жаловал. По сравнению с чудным, светлым, ухоженным Заповедным лесом сумрачное Лохолесье, с его болотами, непролазными чащами и уймой вредных (во всех смыслах) обитателей, всегда напоминало ему захламленный сарай. Сразу видно, что у тех мест нет хозяина — не считать же хозяевами полоумную семейку Ки Доттов, чей безобразный фамильный замок на северной опушке еще пуще портил пейзаж. Ни один уважающий себя друид, не говоря уж о капризных и любящих комфорт дриадах, таких соседей иметь бы не пожелал.

«Нет, — лениво размышлял ворон, блаженно прищурив глаз, — у нормального леса просто обязан быть нормальный хозяин, который о нем заботится. Такой, чтобы любой букашке-таракашке помочь был бы рад, с самым распоследним выдроскунсом поболтать готовый, любому дере… Стоп! Это что такое?».

Возмущенно каркнув, ворон спланировал к могучему красавцу клену. Ну вот, пожалуйста! И на месяц отлучиться из дому нельзя! Экое паскудство!

На коре клена чем-то острым было глубоко вырезано: «Барби — супер!», и все это безобразие обрамляла кривая загогулина, по всей видимости олицетворяющая сердце.

С куда меньшей грацией ворон плюхнулся на траву рядом с деревом. Тяжело пропрыгал к стволу, воровато оглянулся по сторонам — нет ли кого поблизости — и что-то гортанно прокаркал. Миг — и с того места, где он секунду назад сидел, поднялся представительный мужчина средних лет с густой, завивающейся колечками бородой, облаченный в плащ из птичьих перьев.

Склонив голову набок, Великий друид Мунин Дубадам смотрел на вырезанную фразу, и лицо его выражало нескрываемое омерзение. Подойдя к дереву вплотную, он тщательно вытер правую ладонь о плащ и наложил ее поверх возмутительной надписи. Затем друид закрыл глаза, глубоко вздохнул и еле слышно прошептал несколько слов. Когда он отнял ладонь, от акта вандализма не осталось и следа.

— Дуба дам! — то ли пригрозил, то ли пожаловался Мунин, и клен согласно качнул кроной.

Полюбовавшись немного делом рук своих, друид присел, одновременно накидывая себе на голову полу плаща. Миг — и на траве вновь сидел матерый ворон. Расправив крылья, он проскакал несколько метров, пытаясь поймать воздушный поток, и наконец взлетел. Радужное настроение, безраздельно владевшее Великим друидом с самого утра, безвозвратно сгинуло.

«Это какая же дрянь так над кленом поиздевалась?! — мрачно размышлял он, взмахивая крыльями. — Куда дриады смотрели? Да и вообще, кто посмел шастать по Заповедному лесу?! Явно ведь пришлый напакостил. Совсем люди совесть потеряли! Видно, опять придется с ихним величеством потолковать…».

Примерно через пару километров, совсем рядом с домом, вновь пришлось спуститься. На этот раз Мунину даже не удалось с первого раза принять человеческий облик: от возмущения он прокаркал знакомое с детства заклинание с ошибкой и в результате получил свою голову, сидящую на тонкой длинной шее цапли. Постаравшись взять себя в крылья и немного успокоиться, Великий друид все-таки добился своего.

На полянку у чудного лесного озера невозможно было смотреть без слез. По центру ее чернела уродливая проплешина, причем, судя по несгоревшим поленьям, неизвестные вандалы не утруждали себя сбором сушняка и вовсю рубили для костра живые деревья. Но это было не все. Полянка была просто усыпана мусором: огрызками яблок и груш, картофельной шелухой, какими-то бумажками, рыбьей чешуей, обглоданными костями, даже осколками стекла.

— Ой, дуба дам! — простонал друид, схватившись за голову. В сердцах топнув ногой, он простер руки к озеру и что-то повелительно выкрикнул. Зеркальная гладь озера на мгновение подернулась рябью, и на мелководье вынырнула миловидная девушка, казалось состоящая из переливающейся ярко-голубой воды.

— Куда смотрела, а? — грозно вопросил Мунин, кивая на полянку. Наяда коротко пожала плечами и что-то мелодично прожурчала.

— Что значит «не мое дело»? А озеро, спрашивается, под чьей опекой? И не стыдно тебе — у самого, можно сказать, порога нагадили!

В ответе наяды явно послышались оскорбленные нотки. Брови друида медленно поползли вверх.

— Что-о-о?! Да ты понимаешь вообще, что несешь?! Как это «сам виноват»? Это я, который самолично с королем Райвэлла договор подписал о том, чтобы духу людей из Большого Мира в Заповедном лесу не было без особого приглашения? Я, который тут порядок наводил еще тогда, когда тебя, вертихвостки, и в задумке Творца не было?..

Тут Мунин осознал, что он разговаривает с существом, которое, несмотря на юный вид, старше его на пару веков, и смущенно покраснел.

— Ладно, ты… это… извини, — наконец проговорил он гораздо тише. — Погорячился. Лучше скажи — какая дрянь?!

Наяда коротко прожурчала что-то и с тихим плеском ушла под воду. Друид ее исчезновения даже не заметил. Полными ужаса глазами он смотрел на полянку и бормотал:

— Барби — супер! Барби — супер! Ох, дуба дам!..

Давным-давно только-только прошедшего посвящение зеленого друида Мунина угораздило поспорить с братом Хугином. Таким же зеленым, так же гордящимся посвящением и считавшим себя способным седалищем давить планеты и пинками гонять богов за пивом. Спор по грандиозности был под стать гонору братьев, по опасности не знал себе равных, а по глупости во много раз превосходил опасность. Мунин поклялся слетать в далекий южный город Аламеф, за которым расстилалась Пустыня Ахов, разыскать среди песков чернокожего отшельника М'Чуринга и добыть у него семечко волшебного древа Дубобаба. Хугин в ответ грозился соблазнить самую прекрасную и неприступную дриаду в Заповедном лесу — златоволо-сую Бритни. По этой крошке в прямом смысле слова сохло все живое в лесу, даже деревья, когда она проходила мимо, исподтишка тянули свои ветки, чтобы невзначай задрать и без того куцый подол ее туники. Что уж говорить о друидах, а также о сатирах, наядах и прочей лесной живности… Но только вот красавица, как на грех, нисколько не походила на нормальную дриаду характером: не имела ни одного (!) любовника и вообще, если слухи верны, была девственницей. Одним словом, цели споривших одна другой стоили.

Ударив по рукам и условившись встретиться через год, братья со всем присущим им пылом принялись воплощать намеченное в жизнь.

Ох и проклинал себя Мунин на все лады, пока добирался до забытого не только богами, но и всеми, у кого есть хоть капля мозгов, Аламефа. Прямо-таки последними словами крыл. Мысленно, потому как в обличии ворона особенно не поразглагольствуешь, да и сил жалко. А силы, чтобы крыльями махать, ох как нужны, шутка ли — на другой конец света лететь. Опять-таки орлодоны дикие над Морем Сапоговых реют (будь они неладны, безмозглые!) и все, что меньше их, сожрать норовят. Ужас, одним словом!..

И все-же по прошествии двух месяцев измученный друид приземлился в Аламефе. С недельку отдохнул, отъелся, силы восстановил, вздохнул тоскливо: «О-хо-хо, ведь дуба дам!» — и побрел по направлению к пустыне. Местные жители согласно кивали безумцу в спину и крутили пальцами у виска.

Впрочем, если не считать самого факта пари, дураком Мунин как раз не был и, что такое Пустыня Ахов, представлял прекрасно. По этой куче песка можно всю жизнь бродить, но так никого и не встретить. А где носит чернокожего подвижника, знает разве что местный бог со странным именем Безносый Белый Майк.

Взяв все это в расчет, молодой человек с относительным комфортом обосновался в маленьком оазисе на самом краю пустыни и принялся оный оазис трудолюбиво расширять. Для друида, даже такого зеленого, как Мунин, это особого труда не составляло. Медленно, но верно оазис рос, пустыня отступала, Мунин зверел.

И все же прошло почти два месяца, прежде чем перед изрядно обросшим и загоревшим друидом предстал М'Чуринг. Как хитрый Мунин и рассчитывал, чернокожего подвижника мало прельщала перспектива превращения его любимой пустыни в цветущий сад. Подвижничество подразумевало прежде всего аскезу, иными словами — отсутствие тени, воды и любой другой пищи, кроме вяленых скорпионов. Посему М'Чуринг был на незваного гостя сильно разгневан, топал ногами, вращал очами и грозился пооткусывать наглецу уши почище страшного демона Тайсона. Кто таков Тайсон и чем он страшен, Мунин не знал, но на всякий случай преисполнился благоговейного трепета. Потом пал на колени, усилием воли отключил обоняние, ткнулся лбом в босые и целую вечность не мытые ноги подвижника и заканючил. Прими, дескать, о жираф среди аскетов, мя в ученики. Я для того с другого конца мира к тебе пешком пришел, три пары сандалий адидасовых в хлам изодрал, три посоха из священного шаолиньского бамбука измочалил, три бигмака — тьфу, гадость, вспомнить тошно! — сгрыз. Прими, я тебе буду скорпионов ловить, пятки чесать и анекдоты скабрезные на ночь рассказывать, а коли в чем ослушаюсь, так секи меня аки козу Амалфею!

То ли на М'Чуринга повлияли якобы сгрызенные бигмаки — воистину, тьфу, тьфу и еще раз тьфу! — то ли захотелось скабрезностей на сон грядущий, но он согласился. И еще полгода Мунин таскался за чернокожим гуру по пескам, ахал (а что еще в пустыне с таким названием делать?!), бесчисленное количество раз проклинал брата, свою дурость и грозил небесам дать дуба. Заветное семечко Дубобаба было совсем рядом, лежало в сандаловой шкатулке, та — в драной котомке, а котомку распроклятый чернокожий вечно таскал с собой, не выпуская из рук днем и кладя под голову ночью.

И вот на седьмой месяц, когда Мунин понял, что больше он такой жизни не вынесет, его наконец озарило.

С утра пораньше, оставив гуру медитировать в позе «витязь на распутье», молодой друид отправился якобы на ловлю скорпионов. К тому моменту вышеозначенные скорпионы уже стояли у Мунина поперек горла и он даже был согласен вместо них испробовать на вкус пресловутый бигмак, но разговор не о том. Убравшись подальше от лагеря, друид быстренько закопал в песок завалявшееся за подкладкой плаща еловое семечко и принялся над ним колдовать. Прокол-довав до полудня, Мунин быстренько наловил скорпионов и отправился возвращать подвижника с небес обратно на землю.

И вот сидят они, обедают, и тут ученик будто бы невзначай спрашивает учителя: «А что, гуру, может ли в нашей благословенной Пустыне Ахов елка вырасти?» Гуру аж скорпионом подавился. «Ты чего, говорит, ученичок, вконец на солнышке перегрелся? Какая, во имя Безносого Белого Майка, елка?! Тут и пальмы-то загибаются!» Мунин на это отвечает: «Может, и перегрелся. Ловил я нынче скорпиончиков, ловил сердешных, и тут будто меня по темечку кто приложил. Плюхнулся я на песочек, в глазах потемнело, а как вновь прояснилось — глядь: стоит передо мной сам Безносый Белый Майк, в точности такой, как ты его мне описывал. Проскакал он вокруг меня трижды, схватил себя за место средоточения мужественности и провизжал тоненько, что выросла на востоке, в получасе ходьбы от нашего лагеря чудо-елка. Большая, зеленая, только вот заместо иголок на ней укропчик растет, а на самой макушке — большие, круглые, сладкие ягоды. Арбузы называются. И еще сказал мне бог: „Беги, ленивый, глупый Му, расскажи о чуде достойному подвижнику, любезному моему сердцу М'Чурингу, потому как если кто от ягоды-арбуза вкусит, тот всю мудрость мира враз познает“. И исчез. А я, признаться, позабыл совсем и…».

Даже не дослушав объяснений, гуру отшвырнул недоеденного скорпиона и припустил на восток со скоростью гончего тигропарда. Котомка с вожделенной шкатулкой гулко шлепала аскета по тощему заду. Мунин рысил следом, молясь про себя всем богам, чтобы его затея удалась, в противном случае обещая всенепременно дать дуба.

Боги не подвели.

Елка выросла — на загляденье! Высокая, стройная, она на несколько километров вокруг распространяла терпкий запах свежего укропа. У Мунина аж глаза с непривычки заслезились, а аскету хоть бы хны — стоит изваянием из черного дерева и не дыша на арбузы вожделенные пялится. Да вот незадача: те на самой верхотуре висят, куда хрен залезешь. Мунин и рта раскрыть не успел, как М'Чуринг снял котомку, положил бережно на песочек, потом подскочил к елке, схватился обеими руками за ствол, да ка-а-ак затрясет… Короче, когда счастливый Мунин в облике ворона улетал с сандаловой шкатулкой в клюве, великий гуру, засыпанный арбузами по самую курчавую макушку, начал только-только приходить в себя.

Обратно друид мчался так, что встречные орлодоны только в стороны шарахались. Ибо что это за черный комок перьев несется — не разобрать, посему жрать его опасно, а на пути оказаться — тем более. Он ведь на такой скорости все перепонки насквозь прошибет, да так, что даже Праотец Рамфонрих с Праматерью Птеродактилью не залатают…

И вот на горизонте показался родной Заповедный лес, а вон и поляна заветная. Приземлился Мунин да как заорет: «Эгей, братец Хугин! Это я, Мунин! Вернулся!!!».

Тут же раздвигаются кусты орешника и на поляну Хугин выходит. Холеный, довольный жизнью, цветущий, что твоя фиалка по весне. «Здорово, говорит, брательник! Вернулся, говоришь? И что, неужто не с пустым клювом?».

«А то!» — гордо отвечает Мунин и заветную шкатулку раскрывает. Смотри, мол, на чудо чудное, семечко древа Дубобаба!

«Какое-то оно у тебя мелкое, — кисло говорит Ху-гин, — какое-то невзрачное. Может, надуть ты меня решил? Может, не Дубобаб то вовсе, а самая что ни на есть акация или еще какая пальма?».

У Мунина от слов этих обидных аж дыхание перехватило. Воткнул он молча драгоценное семечко в благодатную рыхлую землю аккурат посреди поляны, пошептал над ним да водицей ключевой из ручейка полил — тут-то из земли и поперло. И так резво поперло, что уже через каких-нибудь десять минут высилось в самом центре Заповедного леса дерево-исполин, по сравнению с которым самый высокий местный дуб — сущая шелупонь. Ох и знатное же будет жилище!

«Видал акацию?» — гордо спрашивает Мунин.

«Видал. И впрямь, типичный Dubobabus Titanus Kvantperfectum», — вынужден был признать брат.

«Ну то-то же! Теперь давай ты успехами хвастайся, если, конечно, есть чем хвастаться. Только учти: я тебе — хе-хе! — тоже на слово не поверю».

«Да пожалуйста, — отвечает Хугин, а потом оборачивается в сторону все того же орешника и нежно так шепчет: — Дорога-ая…».

Сейчас же раздвигаются кусты и на поляну выходит непокорная красавица-дриада. Вся такая из себя тихая, скромная, умиротворенная. С чудесным младенцем на руках.

«Вот, братец Мунин, — кивает на нее Хугин, — с женой моей ты, кажется, знаком, а племянницу твою Барбарой зовут. Аккурат полгода назад родилась».

«Соблазнил, значит?» — машинально спрашивает Мунин, глазам своим не веря.

«Ясен пень, соблазнил!» — кивает брат, а сам от самодовольства чуть не лопается. И тут Бритни брови свои прекрасные сдвигает и говорит: «Это кто еще кого соблазнил! Не верь ему, Мунин, брешет он. Да ежели бы я на него сама еще когда глаз не положила, он бы до сих пор за мной языком высунутым тропинки подметал!».

Мунина аж в пот кинуло. Схватил он брата за грудки, затряс: «Ты что же это, уговор нарушать вздумал?!».

«Какой уговор?» — тут же заинтересовалась Бритни. Хугин замялся, ладно, мол, дорогая, ерунда, потом как-нибудь… Но только Мунин вспомнил, как он полгода по пустыне шлялся, давился скорпионами да по сёсётому разу М'Чурингу анекдоты про Бравого Поручика рассказывал, и все как есть выложил.

Как услыхала гордая дриада, что муж любимый из-за дурацкого спора в ее объятиях очутился, положила она молча спящую дочку на зеленую травку и припечатала суженого в челюсть так, что по всему лесу треск пошел. А после топнула ножкой точеной, колыхнула грудью пятого размера и исчезла с глаз.

Завыл тогда Хугин дурным голосом, запричитал, да поздно. День он Бритни по всему лесу искал, голос срывал, другой, а на третий пришел к дереву Дубобабу, поклонился низко Мунину и сказал: «Прости меня, брат! И правда, сшельмовал я, и правда, хитрее ты меня и искуснее, а я подлец и жучила. Да только видишь, жизнь меня сама наказала. Может, впервые я с Бритни и без любви лег, но потом-то полюбил по-настоящему. Да так полюбил, что теперь без нее и жизнь не мила. Ухожу я, Мунин, жену свою искать. Или с ней вернусь, или не вернусь вовсе. Об одном прошу: присмотри за племянницей, не дай пропасть!».

Расчувствовался Мунин, прослезился и пообещал брату воспитывать крошку Барби как родную дочь. Обнялись братья на прощание, расцеловались, а потом обратился Хугин вороном и улетел навсегда.

Вот так будущий Великий друид Мунин Дубадам приобрел самое главное сокровище и самую большую головную боль в своей жизни…

К Дубобабу был привязан драконозавр. Такой весь из себя нездешний, городской, от раззолоченной уздечки и дорогущего седла с клеймом «Ник Кожемяка и сыновья» до высокомерного выражения морды. Мунина аж передернуло. Но самое главное — входная дверь была заперта изнутри, и, судя по доносящимся откуда-то сверху ахам и вздохам, в ближайшие несколько часов никто ее открывать не собирался. Подергав немного за шнурок дверного колокольчика и не дождавшись эффекта, Великий друид грозно пообещал дать дуба и вновь обратился вороном.

Все окна тоже оказались закрыты. Наглухо. Даже окно в его рабочем кабинете, в который посторонним входить вообще категорически воспрещалось.

Спустившись обратно на землю и выпалив витиеватое ругательство, подслушанное у М'Чуринга, когда достойный подвижник пытался выбраться из-под арбузов, Мунин зловеще произнес: «Ну погодите же!» — и принялся колдовать:

Гидрид, сульфид, Нитрит, пестицид! Хлорофилл и перегной! Друг за дружку встань горой! Будем дерево качать, Недостойных выгонять, Призываю от души: Ну-ка, дерево, пляши!

Сначала не происходило ничего. Потом ветви Дубобаба вздрогнули, зашелестели листвой, из земли показались могучие корни, и лесной исполин, поскрипывая, пустился в пляс. Мунин злорадно потер руки, услышав, как сладострастные звуки наверху сначала смолкли, а потом сменились воплями ужаса.

Через несколько мгновений распахнулось окно и показалась растрепанная голова девушки.

— Дядюшка Мунин! Прекрати!

— Ась? — Великий друид приложил руку к уху, мастерски изображая глухоту. — Чего?

— Хватит!

— Ничего не слышу!

Еще через пару минут широко открылась дверь и из нее кубарем выкатился молодой человек. Весь его костюм составляли щегольские кружевные подштанники, надетые задом наперед. Мунин отвесил незваному гостю изысканный поклон. Это окончательно добило незадачливого любовника. Влетев на спину очумевшего от ужаса драконозавра, парень что было сил всадил ему пятки в бока и погнал прочь. Вслед ему несся издевательский смех Великого друида.

Полюбовавшись немного на позорное бегство пришельца, Мунин вытер набежавшие от смеха слезы, в последний раз хрюкнул: «Ох, дуба дам!» и прочел контрзаклинание:

Хватит, деревце, скакать! Хватит корни задирать! Наплясалось? Ныне стой, Словно лист перед травой!

Подождав, пока его живой дом вновь станет неподвижным, Великий друид степенно поправил на плечах плащ и ступил на порог.

Разумеется, после пляски внутри царил полнейший разгром, но даже такого аккуратиста, как Мунин, это не особенно смущало. Во-первых, игра стоила свеч, а во-вторых, он точно знал, кто именно всю ближайшую неделю будет наводить здесь порядок.

— Здравствуй, дядюшка Мунин!

В отличие от хозяина высокомерного драконозавра и кружевных подштанников, на девушке одежды не было вовсе. И каждая клеточка ее прекрасного тела обещала Великому друиду грандиозный скандал.

— Привет, Барби! — беззаботно отозвался Мунин, демонстративно не обращая внимания на тон любимой племянницы. — Ты бы накинула на себя чего-нибудь, а то, неровен час, простудишься… — и, не дав опомниться, продолжил: — Да и мне надо с дороги умыться-переодеться. Так что приходи через полчаса в мой кабинет — там и потолкуем.

Несколько мгновений казалось, что обнаженная красавица не сдержится и начнет разговор прямо сейчас. Но во взгляде Мунина Дубадама было нечто такое, от чего Барби лишь возмущенно фыркнула и, повернувшись так резко, что ее пышные волосы взвились вокруг головы золотистым облаком, побежала вверх по лестнице. Дядя, посмеиваясь, двинулся за ней следом.

— Пойми же, дядюшка Мунин, я — живой человек! Женщина!

— Ты не женщина! Ты дриада!

— Тем более! И не надо рассказывать мне про мою дорогую мамочку, которая блюла себя до брака и ни с кем, кроме папочки, ни-ни! Да оглянись ты вокруг: у любой уважающей себя дриады любовников полон лес!

— Во-первых, не смей говорить о матери в таком тоне! Во-вторых, не у любой, а лишь до замужества! А в-третьих, именно лес! Ни одна, как ты правильно заметила, уважающая себя дриада не опустится до того, чтобы путаться с забродами из Большого Мира!

— Нет, постой! По-твоему, если ухажер говорит с девушкой о чем-нибудь еще, кроме как о чудесных свойствах омелы или о том, в какой день лучше высаживать саженцы, а в какой сеять коноплю, как твои собратья-друиды, и если от него пахнет не козлиной шерстью, луком и перегаром, как от сатира, так он сразу заброда?! О противоестественных наклонностях наяд я вообще молчу! Пойми, дядюшка: твой разлюбезный Заповедный лес для меня тюрьма! Тюрьма, уже хотя бы потому, что он — Заповедный! И коли уж ты сам заикнулся о замужестве — пожалуйста! Выдай меня замуж! Но только за того, кого выберу я сама!

— Интересно, и кого же ты выберешь? — фыркнул Мунин. — Этого сморчка в кружевном белье? — Но сам вдруг подумал: «Чтоб я так жил! А ведь это выход…».

— Сморчка?.. А, ты о Кире? Вот еще! Я в нем окончательно разочаровалась. Во-первых, он на язык оказался куда бойчее, чем на все остальное, а во-вторых, когда ты устроил эту свистопляску, бедняга тут же обо мне забыл и затрясся, как осиновый листок.

— Тогда кого же? — Мунин не отступал. Нет, он, конечно, любил племянницу, а поскольку воспитывал ее с пеленок, сам так и не женившись, то Барби для него была скорее дочерью. И все же при одной мысли о том, какой замечательной, тихой и спокойной жизнью он заживет, сбыв любвеобильную красотку с рук, у него сладко защемило сердце.

— Ну… — Девушка надула губки и погрузилась в раздумья. Поморщив лоб минут пять — Мунин прекрасно знал, что для нее это предел, — Барби села за письменный стол, пододвинула к себе лист бумаги и решительно обмакнула в чернильницу перо. Мунин сидел на диванчике в углу и с неподдельным интересом наблюдал за тем, как его своенравное чадо, от усердия высунув кончик языка, упражняется в каллиграфии. Наконец девушка бросила перо на стол и, помахав бумагой в воздухе, чтобы просохли чернила, вручила ее дяде.

— Уф! И как ты этим занимаешься часами?

— И что это? — поднял брови Мунин.

— Это? Это список претендентов на мою руку. Точнее, они, наверное, еще не знают, что они претенденты. Но если тебе кто-нибудь приглянется, то ты, в случае чего, его уговоришь. Ведь правда?

— Угу. — Мунин уже весь ушел в чтение, с трудом разбирая буквы: список содержал всего два десятка имен, однако почерк Барби оставлял желать лучшего.

— Ну как? — поинтересовалась девушка, когда Великий друид закончил чтение.

— Кошмар! Двадцать четыре орфографические ошибки!

— Дядюшка Мунин! Я серьезно!

— Я тоже! Твой, так сказать, брачный список нужно размножить и разослать во все королевства с припиской: «Перечень выдающихся прощелыг, авантюристов, бандитов и прочих антисоциальных типов». Взять хотя бы Плата Плато-Генетика.

— На вкус и цвет, дядюшка…

— Вот-вот. Хотя в случае с этим достойным господином я бы скорее сказал: «На запах».

— Не занудствуй. Допустим, я его буду по утрам опрыскивать духами…

— Опрыскивать? Да его в них надо вымачивать! И вообще, они тут у тебя один другого краше. Вот только этот… — Мунин уставился в список, — …Бон Гейме мне что-то не знаком. Неужто ради разнообразия ты затащила в свою постель нормального человека?

— Если «нормального» в твоем скучном представлении, то нет, — обиженно надула губки Барби. — Впрочем, Бон… Я и сама не знаю, почему написала его имя. Наверное, просто для ровного числа. Хотя он вполне ничего и так здорово показывает карточные фокусы…

— Все ясно. Шулер, — покачал головой друид. — Барбара, ты неисправима! Ладно, я принял решение. Мы устроим состязание между несколькими претендентами, и пусть победит сильнейший!

Девушка замерла на несколько секунд, а потом с визгом восторга кинулась к Великому друиду и, обняв, покрыла сотней поцелуев:

— Ой, как здорово! Дядюшка Мунин, я тебя обожаю! А мы увидим, как будет происходить это состязание? Дядюшка, ты что там шепчешь? Дя…

Но Мунин уже закончил заклинание. Девушка обвисла в его руках. Осторожно переложив ее на диванчик, Великий друид поправил упавший на лицо племянницы золотой локон и вздохнул:

— Я-то увижу, а вот ты, дорогая, вряд ли. Еще испортишь мне все удовольствие. Лучше поспи, красавица… Хм, спящая красавица… в этом что-то есть. Запустить, что ли, байку в Большой Мир?..

Он еще раз перечитал список и подчеркнул в нем три имени.

— Пожалуй, хватит. Плато-Генетик, Гейме и Рыцарь Неистовой Ласки. Ну и компания подобралась! И ведь каждого еще нужно отыскать, а я только-только вернулся домой. О-хо-хо, ведь дуба дам!

Через несколько мгновений здоровенный иссиня-черный ворон уже вылетал в окно. Великий друид Мунин Дубадам вышел на охоту…

ГЛАВА I.

В которой в наш дом приходят старые друзья и новые проблемы.

— Дела, Сэд, дела… — вздохнул гном, плеснув из пузатого кувшина в кубок. — Никуда от них не деться!

— С чего это ты стал таким занятым?

— А ты как думал?! Я ведь, между прочим, теперь такая шишка… — Мой приятель подбоченился и, закатав рукав, предъявил мне широкий золотой браслет, испещренный чернеными рунами. — Видал? Читай!

— Ты же знаешь, что я не читаю на вашем языке, — вздохнул я.

— Варвар! Ну так слушай.

Римбольд прокашлялся и начал торжественно декламировать:

— Друлл Стахан Долгобородый, сын Наира, сына Гаила, сына Ругера, сын Кирка, правитель великого, древнего и славного Гномийского княжества, наградил сим браслетом Римбольда Каменного Кукиша, сына Ульна, сына Плойна, сына Пендана, сына Ниокса за великие заслуги, оказанные князю и всему народу гномов, и повелел добавить к имени героя почетное прозвище «Податель Великой Радости», о чем на Колонне великих деяний, что стоит в тронном зале прекрасного Стоунхолда, выбита соответствующая фраза!

— Впечатляет, — кивнул я, когда гном перевел дух. — Правда, сдается мне, что на такой браслет влезло бы только перечисление, кто чей сын…

— Что?! — Борода Римбольда распушилась и встала дыбом, а взгляд прошелся по мне, как дубина тролля. — Ты что же, хочешь сказать…

— Да ладно, ладно, не кипятись! — поспешно замахал я руками. — Это же просто шутка.

— Дурацкая шутка! Есть вещи, над которыми нельзя шутить! Ни при каких условиях!

— Ну извини, я не знал, что для тебя это так важно. Лучше расскажи, как бывший изгнанник удостоился такой великой чести.

Я познакомился с Римбольдом почти два года назад. Тогда он, бывший придворный парикмахер князя Друлла, был изгнан из княжества за разглашение государственной тайны. Оная тайна же заключалась в том, что Друлл, словно в насмешку над своим гордым прозвищем, захворал самой унизительной для гнома болезнью: у него стала вылезать борода и он был вынужден носить искусно изготовленную накладку. При вынесении приговора князь заявил, что Римбольд может заслужить прощение, если найдет в Спящих Дубравах месторождение драгоценных камней под названием эйлоны. Неслабое желание, если спросите мое мнение, поскольку эйлоны так красивы и попадаются настолько редко, что самый невзрачный из них стоит во много раз дороже любого бриллианта чистой воды. Да что деньги! Некоторые, если мой приятель Бон Гейме не врет, на полном серьезе считают эти камушки застывшими слезами Замученной Девственницы.

В свою очередь, мы с женой (правда, тогда она еще не была моей женой и ничьей женой вообще) и все тем же Боном Геймсом плыли в Спящие Дубравы спасать Глориного папу, короля Гройдейла Лейпольдта XIV. Ну да, не удивляйтесь, мой тесть — самый настоящий король. Впрочем, сейчас он в отставке по собственному желанию, хотя это дела и не меняет. Ну так вот, как оказалось, спасать драгоценного тестя вовсе не нужно, он и так неплохо устроился: стал ни много ни мало Верховным Лесничим Спящих Дубрав! С моей точки зрения, это куда круче, чем любой король, поскольку королей в мире — хоть пруд пруди, а вот Дубравы и их Лесничий — товар штучный. Как бы там ни было, но история эта долгая и запутанная, хотя и не лишена занимательности. Кроме шуток — я слышал краем уха, что по ее мотивам какой-то борзописец накатал целый роман с дурацким названием «Спящие Дубравы». Должно быть, переврал половину, шельма! Так что, если кто хочет подробностей, поспрошайте в книжных лавках.

Так это я все к чему: месторождение эйлонов в Дубравах и впрямь наличествовало, но их обитатели отнюдь не горели желанием видеть у себя в гостях толпы искателей сокровищ. А если эти обитатели чего-то хотят (или, как в данном случае, НЕ хотят), то они своего добиваются. Римбольда заставили поклясться Святыми Горами (а эту клятву еще не нарушил ни один гном), что он сохранит месторождение эйлонов в тайне. В качестве моральной компенсации Лесничий и Элейн вручили гному коробочку и приказали передать ее князю Друллу лично в руки.

Кто такая Элейн? О, об этой женщине я могу говорить долго и пространно… если, конечно, жены поблизости не окажется. Вы только не подумайте чего такого, они вполне себе дружат, и все такое. Но покажите мне хоть одну женщину, которой понравится, что ее муж хвалит в ее присутствии другую, тем более — говорит о ее красоте. А Элейн не просто красива — она ослепительна, восхитительна, бесподобна! К тому же невероятно умна и, по слухам, одна из самых великих магесс нашего времени. По крайней мере, те ее трюки, которые я видел, впечатляют. До появления в Дубравах моего тестя Элейн занимала должность Верховного Лесничего, но с радостью уступила ее старине Лейпольдту, а сама вышла за него замуж. В результате он получил замечательную жену, стабильную работу и практически неисчерпаемый источник магической энергии вкупе со всплеском собственных способностей, а она — обожающего ее мужа и возможность путешествовать по миру в свое удовольствие, поскольку Лесничий постоянно находится только в Дубравах и нигде более. Короче, обе стороны остались совершенно довольны.

Как бы там ни было, но в ответ на мою просьбу надутый гном буркнул под нос:

— Не расскажу!

— Расскажешь, расскажешь, куда ты денешься, — не согласился я.

Римбольд прищурился:

— А почему ты в этом так уверен?

— Да потому, что тебя просто распирает от желания рассказать об этом. И не только мне, но всем и каждому.

— Да ты… ты… — От возмущения мой приятель стал заикаться.

— Прав? — ехидно осведомился я. И как в воду глядел.

— Ты, конечно, помнишь ту коробочку, что вручил мне Лесничий? — скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес Римбольд после секундной заминки. Я кивнул. — А если помнишь коробочку, то должен помнить и то, что мы с Элейн после этого немного поговорили на гномьем.

А ведь и верно! Мы с Боном, как единственные в компании, не знающие языка бородатых сквалыг, даже потребовали перевода, но получили решительный отказ и даже слегка обиделись. — Так вот. Добрался я до Стоунхолда, с трудом пробился к Друллу на аудиенцию и честь по чести все выложил. Ты бы видел его лицо! Аж фальшивая борода от изумления отклеилась и набок съехала! Впрочем, бороду все равно пришлось бы отдирать. В коробочке была какая-то густая мазь зеленого цвета и неописуемого запаха. На словах же магесса велела князю дословно: «Намажь харю и возрадуйся!» Ну, поскольку Друлл — гном осторожный, то сначала он закатал рукав и весьма густо намазал правую руку от запястья до локтя.

— И что? — с интересом спросил я.

— А ты как думаешь? Разумеется, мазь моментально впиталась, и уже через пару минут десница Друлла была настолько волосатой, что обзавидовался бы даже тот монстр, про которого вы с Боном мне так вдохновенно врали.

Под монстром Римбольд явно имел в виду Большого Волосатого Ы — существо, как принято выражаться, «дикое, но симпатичное». С ним мы познакомились, проезжая через Лохолесье по дороге в Спящие Дубравы.

Даже если гном и преувеличивал — а с него бы сталось! — я не удержался и захохотал. Римбольд воспринял мой смех как должное и продолжал:

— Да, теперь нашему князю впору именоваться не только Долгобородым, но и Мохноруким. Впрочем, его это не сильно расстроило. В конце концов, руку можно время от времени брить, да и под одеждой дефект почти не заметен. Зато какая восхитительная борода выросла на княжеской физиономии, когда ее обработали чудесной мазью! Я, как искушенный парикмахер, мог бы долго о ней рассказывать, но ты все равно не оценишь. Как бы там ни было, но после такого подарка Друлл не только повелел раз и навсегда оставить ваш паршивый Гройдейл в покое, но и полностью реабилитировал твоего покорного слугу, вручив ему этот браслет.

Гройдейл — это маленькое королевство на востоке, совсем рядом с княжеством. Впрочем, когда-то давно Гройдейл входил в его состав, но потом через горы перевалило воинственное племя варваров-гройлов во главе с серьезным дядькой по имени Уг-Вот-С-Такими-Зубами. Впрочем, судя по легендам, «вот такими» у дядьки были не только зубы, но и все прочие части тела, а также тяжеленная двулезвийная секира, прозываемая «Гаплык». Все прочие гройлы если и отличались от своего вождя, то не сильно. Понятное дело, что против такого противника у гномов шансов не было. Изрядно уделав бородатых в нескольких больших сражениях, Уг сложил из черепов убитых нехилую пирамиду, а выживших оттеснил на север. На освободившихся территориях возникло поселение с незамысловатым названием «Гройлы тут», с течением времени превратившееся в королевство.

Гномы, надо вам сказать, существа отнюдь не злопамятные. Они просто злые, и память у них хорошая. Так что, хотя время шло и от Уга и его варваров остались лишь воспоминания, горный народ упорно не желал оставлять их потомков в покое. Войны гремели одна за другой почти семьсот лет, но ни одна сторона не могла окончательно взять верх. И вот совсем недавно, когда на троне Гройдейла восседал мой драгоценный тесть Лейпольдт XIV (монарх, между нами говоря, так себе), его королевство едва не досталось бородатым вообще без кровопролития. Положение спасла лишь Элейн, лично заплатившая князю Друллу выкуп. Впрочем, сдается мне, одними деньгами дело бы не решилось, но из прекрасной магессы, если она не хочет, и слова не вытянешь…

Выслушав мои искренние поздравления, Римбольд поблагодарил и неожиданно вздохнул:

— Вообще-то, Сэд, — ты только никому не говори! — ты отчасти прав. На моем браслете выбито: «Римбольд! Братан! Век не забуду! Друлл». Но уж на Колонну великих деяний нанесли все, что я тебе рассказал, честь по чести.

— Ну, тогда не велика разница! — великодушно согласился я, даже не скрывая улыбку. — А что было дальше?

— Дальше, — Римбольд мечтательно закатил глаза, — я, как доверенное лицо князя, мотался по всему материку с крайне секретными и ответственными поручениями. Суть их, разумеется, составляет государственную тайну, но ты и представить себе не можешь, сколько раз за это время я был на волосок от верной смерти! Какого мужества, ловкости и смекалки требовали от меня обстоятельства! Какие опасности подстерегали меня на кажд…

— Достаточно! — взмолился я, по опыту зная, что только дай этому болтуну волю, и он будет расписывать свои подвиги часа три.

— Ну вот, и слова не дает сказать! — недовольно буркнул мой бородатый приятель. — Ты, конечно, мне друг, Сэд, и все такое, но при этом начисто лишен совести! Мы ведь с тобой не виделись Пругг знает сколько времени!

— Не ворчи, это тебя старит! — Я слегка хлопнул гнома по плечу. — А моей совестью работает Глори.

Глори — это как раз моя жена, урожденная принцесса Глорианна-Теодора Нахаль-Церберская.

— Оно и видно! — фыркнул тот и демонстративно потер плечо. — Ну и ручища у тебя, долговязый. Теперь ведь синяк будет, как пить дать… М-да, а я ведь, между прочим, заявился сюда по твою душу.

— Серьезно? А я-то думал, что ты просто соскучился.

— Ага! Держи карман шире! По твоей милой жене — кстати, до сих пор не пойму, что она в тебе нашла! — и впрямь соскучился, но что касается тебя, невоспитанный варвар… Впрочем, я, быть может, и прощу тебя, но потребую в виде компенсации за моральные издержки, чтобы меня накормили обедом. Прошу заметить: не каучуковой подметкой, которую в этой забегаловке втюхивают клиентам под видом мяса, а нормальным обедом. Как минимум — из четырех блюд. Десерт приветствуется.

— А то ты сам не знаешь, что Глори оторвет мне голову, если я не приведу тебя к обеду. Тем более что сегодня она собиралась печь твои любимые пирожки с ягодами.

— Да что же ты сразу-то сказать не мог?! — всплеснул руками гном. — Бессердечный ты всё-таки тип, Сэдрик! Если бы ты знал, сколько раз я, как волшебный сон, вспоминал чудесную стряпню Глори, когда жестокие клеши голода стискивали мой желудок, в то время как я пробирался, ежесекундно рискуя жизнью…

— Стоп, стоп, стоп! — поднял я руки, чувствуя, что гнома опять понесло. — Глори тоже наверняка желает услышать о твоих подвигах. Так что, если ты хочешь, чтобы я съел все пироги сам, то можешь сидеть дальше, а я пошел.

— Эх, не будь я так голоден!.. — Римбольд, притворно охая, встал, взвалил на плечо объемистую дорожную сумку и направился к выходу.

Не тут-то было.

Малыш Черч, бывший профессиональный костолом и хозяин трактира «Золотая кружка», в котором мы в настоящий момент находились, не зевал. С неожиданной для такого грузного тела проворностью он перегнулся через стойку и схватил гнома за шкирку.

— В чем дело?! — взвизгнул тот. — Мы торопимся!

— Ничего не имею против. Заплати за еду и кувшин вина — и можешь торопиться дальше, — ухмыльнулся Черч, подмигивая мне.

— Но я думал, что Сэд…

— Извини, приятель, но я, кажется, оставил дома кошелек, — с сокрушенным видом развел я руками, прекрасно поняв, откуда ветер дует.

Обреченно вздохнув, гном полез в карман и после продолжительного исследования его содержимого выложил на стойку две серебряные монеты. Однако Черч и не думал его отпускать.

— У тебя, кажется, плохо с арифметикой. Одна монета покрывает овощной салат, ростбиф, пшеничную лепешку и две большие груши. Но кувшин муската стоит две.

— Совершенно верно! — Даже в таком неудобном положении Римбольд попытался гордо подбочениться. — Но поскольку я выпил только половину, то и платить намерен только за половину.

Разумеется, я прекрасно знал, что отмазаться таким образом от хозяина «Золотой кружки» куда труднее, чем разжалобить бога смерти Контратия.

— Ничего не знаю. Заказан был кувшин, а сколько ты выпил — это твои трудности. Можешь оставить излишки здесь и допить в другой раз бесплатно, а можешь забрать с собой. Правда, во втором случае придется дополнительно оплатить стоимость посуды.

— Да за твою кислятину и одной монеты много! — И без того не отличавшийся мотовством, Римбольд перед перспективой таких трат совсем забыл об осторожности. Брови Черча угрожающе сошлись над переносицей, и мне показалось, что где-то далеко прогремел гром.

— Послушай, коротышка. Я весьма уважаю Сэда, он мой старый приятель и отличный сосед. Это единственное, что удерживает меня от наложения на тебя штрафа за беспочвенную хулу моего вина. — Тут трактирщик встряхнул гнома так, что зубы последнего звонко клацнули, а дорогой кафтан угрожающе затрещал по швам. — Но мое терпение небезгранично, и еще одно слово…

— Так бы сразу и сказал. И совсем незачем ругаться и портить хорошую одежду, — зачастил бородатый, моментально выложив рядом с двумя монетами третью.

Ручища Черча разжалась, и потерявший точку опоры Римбольд плюхнулся на зад.

— Ты не должен был позволять ему так обращаться с твоим товарищем, Сэд, — плаксиво протянул он. — Этот бугай чуть не испортил мой превосходный кафтан, который стоит дороже, чем…

— Что-что? — ласково спросил Малыш.

— …чем кувшин этого превосходного муската! — тут же закончил гном, шустро вскакивая на ноги и прячась за меня.

— А-а…

Черч мигом потерял к Римбольду всякий интерес и протянул мне небольшой сверток:

— Пирожные для Глори.

Несмотря на все свои кулинарные таланты, такие лакомства моя жена в домашних условиях не приготовит. Впрочем, она считает — и тут я с ней абсолютно согласен, — что каждый должен заниматься своим делом: сапоги тачать — лепрехун, а пирожные печь — пикси.

— Спасибо, дружище. Вечерком заскочу и отдам деньги.

— Не за что. И можешь не торопиться. Ты же знаешь, твой кредит у меня неограничен, — широко улыбнулся трактирщик.

При этих словах лицо Римбольда налилось кровью.

— Кредит? Неограничен?! Ах ты, ах ты… ЖОПА! — взвизгнул он. Потом молниеносно плюнул в кувшин с недопитым мускатом, показал Черчу язык и стрелой вылетел за дверь, преследуемый по пятам нашим хохотом.

Большую часть дороги до нашего дома гном хранил оскорбленное молчание, но потом все же не выдержал, и мы помирились.

Наш дом — предмет моей особой гордости и зависти всех соседей. Конечно, обошелся он недешево, но после свадебного подарка Глориного папы мы могли себе позволить еще и не такое. Двухэтажный особняк утопал в зелени и цветах, а с застекленной веранды на втором этаже открывался дивный вид на окрестности. Одним из самых излюбленных наших занятий было сидеть там и, попивая что-нибудь вкусное, наблюдать, как багровый диск солнца медленно и величественно опускается за холмы.

Не успел я запереть за нами ворота, как раздался звонкий голос Глори:

— Глазам своим не верю! Римбольд! Изверг, Лака! Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал!

— О нет! Только не это! — взвизгнул гном. Но было поздно.

На лужайку перед домом уже выскочили оба наших драконозавра, прекрасно помнящие Римбольда. А впереди них несся их сынуля Ветерок.

Драконозавр — самое распространенное ездовое животное в мире, совершенно вытеснившее капризных и изнеженных лошадей, на которых в наше время перемещаются исключительно бонзы, не знающие, куда девать деньги. Лошади проигрывают драконозаврам по всем статьям: те гораздо умнее, неприхотливее и выносливее, к тому же абсолютно всеядны, а при должном обучении являются грозной боевой силой.

Ветерку скоро два года, и он унаследовал от обоих родителей все их лучшие черты. Ну, или почти все, хотя, что бы ни говорила Глори, любой мужчина должен иметь хороший аппетит, независимо от того, есть ли у мужчины хвост или нет. Кроме того, свое имя драконозаврик получил отнюдь не за красивые глаза. Каминную полку в нашей гостиной украшают уже два первых приза за победу в гонках, завоеванные им в честной борьбе. Если верить моему приятелю Вику, это еще цветочки. А уж коли Вик Полторы Руки, лучший знаток драконозавров по эту сторону Внутреннего моря, говорит нечто подобное, то будьте уверены — так оно и есть.

Невзирая на свои изрядные размеры — чувствуется папина кровь, что и говорить! — Ветерок еще ребенок, и поведение у него соответствующее. Пустившийся бежать Римбольд был мгновенно настигнут, сбит с ног, вывалян в траве, обнюхан и облизан от макушки до носков башмаков.

— Кхе-кхе! Тьфу ты, отстань! — пытался отбиваться гном, отплевываясь и откашливаясь от набившейся в рот травы. Но Ветерок, видимо решив, что с ним играют, еще пуще принялся тормошить свою жертву, восторженно повизгивая. Изверг и Лака смотрели на буйство своего чада со снисходительной гордостью и, на счастье Римбольда, не вмешивались.

Мы с Глори уже не могли смеяться и лишь судорожно всхлипывали, глядя на это уморительное представление. Наконец обессилевший гном понял всю тщетность попыток самостоятельно справиться с нашим расшалившимся любимцем и взмолился:

— Да уберите же его кто-нибудь! Он на мне живого места не оставит!

— Ладно, Ветерок, хватит! — вытирая слезы, крикнула Глори. Но то ли в голосе ее не хватало строгости, то ли драконозаврик пропустил ее слова мимо ушей — результат был нулевой.

И тут меня осенило.

— Ветерок! САХАР! — гаркнул, я.

Услышав магическое слово, драконозаврик тут же утратил к гному всякий интерес и потрусил ко мне, облизываясь в предвкушении лакомства. Охая и проклиная «неуклюжую тварь» (впрочем, без особого пыла, а скорее по привычке), Римбольд поднялся на ноги и принялся отряхиваться. Ветерок же тем временем потерся мордой о мою ногу и, вопросительно глядя мне в глаза, застучал хвостом по земле, говоря этим: «Ну и где?».

К счастью, в кармане фартука Глори всегда припасено несколько кусочков сахара — для подобных ситуаций. Мигом схрупав два из них, драконозаврик склонил голову и умильно посмотрел на хозяйку, явно выпрашивая добавки.

— Успеешь еще. — Моя жена ласково потрепала сластену по ушам. — Ты уже получил удовольствие, так что теперь очередь дяденьки Римбольда. Пироги как раз поспели.

— Богиня! — восторженно воскликнул гном, посылая ей пылкий воздушный поцелуй, и мы отправились обедать.

— Ну вот, заморил червячка! — произнес Римбольд почти два часа спустя, отодвигая пустую тарелку и блаженно откинувшись на спинку стула. — Нет, что ни говори, а ни один самый шикарный ресторан не сравнится с настоящей домашней кухней!

Тут он послал Глори очередной воздушный поцелуй и льстиво добавил:

— Особенно если на кухне этой хозяйничаешь ты, моя золотая!

— Ох, Римбольд! Тебе бы лисой родиться! — улыбнулась она.

— Ну нет. Я вполне доволен тем, что родился Римбольдом Каменным Кукишем… А теперь, если позволите…

Гнома прервал настойчиво зазвеневший дверной колокольчик в прихожей. Причем создавалось впечатление, что за звонившим либо кто-то гонится, либо он вознамерился напрочь оторвать шнурок.

— Входите, не заперто! — крикнул я, прикидывая, кому мы могли понадобиться, да еще так срочно.

Тем временем Глори принялась убирать со стола остатки обеда, то есть, учитывая дежурный постулат нашего гостя «чужой кусок вдвойне слаще», гору пустой посуды.

— Так что ты хотел нам сказать?

— Ну, к примеру… Бон?!

Мы с Глори моментально обернулись. Действительно, в дверях стоял наш старый друг Бон Гейме собственной персоной. Одежда его была покрыта пылью, волосы растрепаны, красные глаза, обведенные темными кругами, свидетельствовали о крайней усталости и регулярном недосыпе. Даже не поздоровавшись, парень плюхнулся на стул, отобрал у гнома недопитый стакан бренди и жадно осушил его до дна.

— Ребята! Кажется, я влип!

ГЛАВА II.

В которой все поочередно хватаются за голову.

Пока Римбольд вправлял выпавшую челюсть, а Глори хлопотала над близким к обмороку Боном, я быстро и незаметно выглянул в окно. Нет, все спокойно. Ни армии кровожадных варваров, ни разгневанного мага, плюющегося концентрированной кислотой, ни даже какого-нибудь захудалого киллера, посланного мужем-рогоносцем, на подступах к нашему дому не наблюдалось. В безоблачном небе не реяли драконы, земля не дрожала под мерной поступью троллей, и клубы пыли со стороны Райской Дыры, сулящие непонятно что, тоже не вздымались.

— Бон!

Ноль внимания.

— Бон!

Ноль внимания.

— Роден Гейме!!! К вам граф Чудилло!

— А? Где?!

Ну, слава богам! Видимо, имя, данное ему при рождении, парень все-таки помнит, равно как и имя отца. Впрочем, по некоторым причинам и к имени, и к старику графу Бон питает не самые нежные чувства.

— Дома, — лаконично ответил я на последний вопрос. — Чай пьет.

— Какой чай? — не понял тот.

— А я почем знаю? Какой он у тебя любит?

— Никакой не любит. Он его вообще терпеть не может.

— Ну и ладушки! Пришел в себя?

Бон помотал головой, но не отрицательно, а скорее неопределенно. Тогда Глори подсунула ему стакан, наполненный из заветной бутылки с третьей полки бара. Парень машинально отхлебнул раз, другой. На третьем глотке его проняло. Лицо нашего приятеля налилось кровью, из глаз потекли слезы, и он зашелся в приступе кашля. Все-таки неразбавленный девяностоградусный жохх — сильная штука!

Откашлявшись, Бон быстро прикоснулся к своей шее, зачем-то замотанной черным шелковым шарфом, и посмотрел на нас куда как более осознанно:

— Привет, ребята! Очень рад вас видеть.

— Привет! Ох и напугал же ты нас!

— Простите. Но дело и впрямь крайне серьезное.

— Излагай, — милостиво кивнул Римбольд. Бон устало потер виски:

— Такое в двух словах не расскажешь…

— Отлично! — безапелляционно заявила Глори. — Раз разговор предстоит долгий, то для начала ты отправишься мыться, потом переоденешься во что-нибудь чистое, поешь, отдохнешь…

С этими словами она положила парню руку на плечо и случайно задела его шарф. Бон — и откуда только прыть взялась? — подскочил на стуле и заорал:

— Не трогай!

— С каких это пор ты стал таким неженкой? — нехорошо прищурилась моя жена и неожиданно рявкнула: — А ну снимай!

Бон затравленно огляделся:

— Что… снимать?

— Вот эту черную тряпку.

Отшатнувшись от вытянутого в его сторону пальца, будто это боевое копье, парень молча помотал головой.

Но Глори такими штучками не проймешь.

— Сэд! — скомандовала она. — Держи его!

Прыжок Бона был достоин оленя, но одно из свойств моего телосложения заключается в том, что я без труда способен запечатать практически любой дверной проем, за исключением разве что городских ворот. А зачем в нашем доме городские ворота? Короче, я крепко, но бережно обнял Бона, оторвав его ноги от земли, и прижал к своей груди, парализовав любое движение. Парень был способен лишь наблюдать круглыми от ужаса глазами, как Глори с неотвратимостью Старичка Контратия приближается к нему, а потом, насвистывая что-то беззаботное, начинает разматывать черный шарф.

Наконец почти невесомый, но плотный шелк упал на пол. Бон взвизгнул и зажмурился, Глори изумленно приподняла брови, Римбольд присвистнул, а я… разумеется, ничего не увидел, поскольку держал парня затылком к себе. Поскольку ни жена, ни гном не спешили делиться со мной увиденным, пришлось поставить Бона на пол и, придерживая за плечо, чтобы не сбежал, развернуть к себе лицом.

Мама моя!

В межключичной впадине парня сиял… А-а, боги его знают, что это такое. Такая гладкая, выпуклая, округлая штука, больше всего напоминающая каштан. Вся беда в том, что штука эта не висела на цепочке или шнурке и не была вделана в ожерелье или шейную гривну.

Она росла прямо из кожи!

От изумления я даже выпустил плечо Бона. Правда, парень был настолько раздавлен всем происходящим, что даже не пытался бежать. Он просто сел на пол и закрыл лицо руками.

Не знаю, что почувствовали Глори и Римбольд, но мне стало стыдно.

Часа через два вымытый, накормленный несусветными деликатесами (я даже был не против смотаться за ними в город, а заодно расплатился с Черчем за пирожные) Бон сидел у камина, утонув по самые уши в моем любимом купальном халате, и прихлебывал горячий шоколад. Шея парня была вновь замотана пресловутым шарфиком, который Глори даже ухитрилась выстирать и высушить, пока его владелец отмокал в горячей воде. Мы втроем расселись полукругом лицом к Бону и терпеливо ждали. Наконец он отставил кружку в сторону, вздохнул и начал свой рассказ:

— Месяцев семь назад я был в Райвэлле. Скажу сразу: туда меня вытащило письмо от Робина. Парень многозначительно замолчал; мы так же многозначительно покивали. Робин, о котором упомянул Бон, — это наш босс Робин Бэд, глава КГБ. А КГБ расшифровывается как Комитет государственных безземельников и является самой таинственной и одной из самых богатых организаций нашего мира. Штаб-квартира Комитета находится в портовом городе-государстве Паррис на берегу океана по ту сторону Внутреннего моря, но его щупальца оплели большую часть мира и с каждым годом захватывают все новые и новые территории. На Комитет работает (и далеко не всегда зная об этом) уйма народа практически всех рас, ему принадлежат (неофициально, разумеется) земли и здания, рудники и шахты, предприятия и банки, флоты и армии.

Мы вступили в КГБ не совсем по своей воле. Если быть точным, нас к этому вынудили обстоятельства. Правда, за все прошедшее время мы ни разу не пожалели о своем решении. Никто из нас не занимался ничем предосудительным: ну, получали некие вещи или бумаги у одних лиц и передавали их другим, узнавали кое-какие сведения, закупали опытные образцы предметов и субстанций, зачастую зная лишь их названия, и тому подобное. Конечно, отдельные госструктуры могли бы расценить наши действия как промышленный шпионаж, но все было организовано настолько тонко, что не подкопаешься. Ну и наконец поручения Робина вносили в нашу жизнь некоторую новизну и необычность, а оплачивались всегда своевременно и крайне щедро.

— В письме говорилось, — продолжал тем временем Бон, — что через какое-то время в столице королевства появится некий Ен Рикс, вольный старатель. Он нарыл где-то в горах изрядно золотишка и, что куда важнее, попутно открыл месторождение очень перспективного щелочного элемента. Потом официально зарегистрировал его на свое имя, а теперь собирался продать концессию райвэллскому правящему дому. Разумеется, Робина, у которого на открытие Рикса были свои виды, такое положение дел не слишком устраивало. На наше счастье, старатель, как и большинство из их братии, по натуре оказался страшно азартным человеком. В письме же Робина помимо всего прочего оказалась хитрая магическая формула. Как только я произнес ее, то сразу стал обладателем полного досье на объект, собранного в Комитете, включая исчерпывающий словесный портрет, особенности характера, симпатии, антипатии и даже его детское прозвище. С такими данными мне осталось лишь прибыть в Райвэлл на пару деньков пораньше Ена и начать трудолюбиво обшаривать святилища Ссуфа.

Святилищами Ссуфа в народе зовутся игорные дома. Это логично, поскольку из всех богов именно Ссуф Игрок покровительствует всем, кому не прожить без удачи. А наш Бон — настоящий виртуоз игры. До того дня, когда он очень вовремя подвернулся нам с Глори в Хойре, незаконнорожденный потомок графа Геймса, как и множество его соотечественников, зарабатывал на жизнь как профессиональный игрок. Конечно, после официального включения паевого товарищества «Глори и К^О» в состав КГБ, а также прощального подарка моего тестя Бон играет уже не ради хлеба насущного, а просто для удовольствия, чтобы не потерять мастерство. Но Робин Бэд не был бы Робином Бэдом, если бы позволил любому таланту, тем более такому специфическому, оставаться в забвении, если его можно применить на пользу дела.

— Итак, после трех дней веселой расслабухи я нос к носу столкнулся с объектом на пороге самого шикарного святилища Ссуфа в городе — «Пурпурного грифона». Ен был уже слегка навеселе и целеустремленно двигался в направлении карточного зала. Я, само собой, потопал за ним следом. Потом элементарно вклинился в разговор достойного старателя с каким-то типом, расслышав имена «общих знакомых», немного поболтал о том о сем и в паре с Риксом сел играть в «короля и шута». Скажу не без гордости — в тот вечер мы разделали под орех всех противников! Причем мне пришлось пустить в ход все свое мастерство, чтобы и у противников, и у крупье в зале не возникло и тени сомнения, что здесь что-то не так. Мы загребли уйму денег, тут же, в ресторане, отметили славную победу и знакомство и ближе к утру были уже добрыми приятелями. Разумеется, Ен похвастался своими достижениями на ниве разведки полезных ископаемых и поведал мне о планируемом визите в Райвэллскую королевскую геологоразведочную компанию. Я как можно небрежнее выразил сомнение в том, что там достойного старателя не обдерут как липку, и поинтересовался, в какую сумму он бы оценил открытое месторождение. Услышав ответ, я понял, что, во-первых, Ен Рикс не совсем понимает, что же он открыл, и, во-вторых, он мой с потрохами. Короче, уже к вечеру я познакомил Рикса с «одним отличным малым», и счастливый старатель подписал купчую на концессию за сумму, в три раза большую ожидаемой… и примерно в четыреста с хвостиком раз меньшую, чем она стоит реально. Я же получил положенные двенадцать процентов от суммы сделки и личную благодарность от главы местного отделения Комитета за блестяще проведенную операцию.

— Действительно, сработано четко, — хором признали мы. — Но при чем тут…

— Я как раз к этому подхожу. Во время моего разговора с Еном тот упомянул о Заповедном лесе на востоке Райвэлла.

— Есть такой, — кивнул я. — Но, по-моему, хотя на картах он и входит в состав королевства, Его августейшее величество Недолёк Третий там власти не имеет.

— И да и нет, — хмыкнул Бон. — Де-юре лес — владения короны, но де-факто он сдан Зеленому ордену друидов в аренду на пятьдесят лет. И пока они не истекли, ни один чужак не имеет права пересекать границы леса без приглашения одного из его обитателей. Недолёк, разумеется, бесится, поскольку полученные за аренду денежки ныне покойный родитель потратил еще до его рождения, а лес — это уйма возможностей для обогащения, но кому охота прослыть на весь мир клятвопреступником и поссориться с Орденом? Правда, король неоднократно заявлял во всеуслышание, что через два года срок аренды истекает и если друиды захотят его продлить, то должны выложить за следующие пятьдесят лет как минимум четверть миллиона.

— Ого! — восхитился я. — Вот это называется «королевский аппетит»!

— Точно, — подтвердил наш друг. — Но жадность Недолека и бедственное положение друидов меня в данном случае не колышут. — Парень немного помолчал, подергал свой шарфик и неожиданно злобно заявил: — А впрочем, колышут! Надо посоветовать их величеству содрать с поганцев не четверть миллиона, а целый! Или даже — два!

— Все ясно! — всплеснула руками Глори. — Так это они?

— Не «они», а «он», — насупился Бон. — Глава Зеленого ордена Великий друид Мунин Дубадам!

Я непроизвольно схватился за голову. Что и говорить, наш Бон мастерски наживает себе опасных врагов. Конечно, друиды — ребята, в сущности, мирные, если их не обижать и бережно относиться к природе, но уж если разойдутся, то могут и Грыбочек напустить…

— И чем же ты так прогневил Великого друида, горе мое? — вздохнула Глори. — Ромашки без счета драл или букашек мучил?

Бон густо покраснел, потупил взор и пробурчал:

— Никого я не мучил! Да я и не знал, что она… Римбольд схватился за голову и простонал:

— Так, он уже заговариваться начал! Какая, во имя Пругга, «она»? Великий друид — мужчина, у них женщин в Орден вообще не принимают!

— Да при чем тут Мунин, тупица?! — разозлился Бон. — «Она» — это его племянница Барби!

Глори схватилась за голову:

— Ты что, не нашел ничего умнее, чем оскорбить племянницу Великого друида?

— Да никого я не оскорблял! Она первая! А Мунин, не разобравшись…

— Стоп, стоп, стоп! — замахал я руками, чувствуя, что теряю нить беседы, а сама беседа грозит перейти в ссору. — Все глубоко вдохнули, выдохнули и успокоились. Желающие могут выпить, а потом всех, кроме Бона, я попросил бы помолчать. У меня тоже куча вопросов, но если мы будем и дальше перекрикивать друг друга…

— Ты прав. — Против ожидания, Глори слегка потерлась носом о мое плечо и выжидающе уставилась на игрока.

— Лично я никого и не перекрикивал… — Римбольд, как обычно в подобных ситуациях, залюбовался своими башмаками.

— Продолжай, — кивнул я Бону.

— Спасибо, босс, — улыбнулся тот. Теперь это снова был наш старый приятель Бон Гейме — веселый и беззаботный, что бы ни случилось, парень и великолепный рассказчик. — Значит так. Ен Рикс поведал мне, что сам он, конечно, в Заповедном лесу не был, но не раз слышал об этом месте разные интересные слухи от вполне достойных доверия знакомых. В частности, молва трубила о том, что обитающие там дриады дадут сто очков вперед любой женщине, слово «мораль» не знают в принципе, и для такого симпатичного парня, как я, получить приглашение посетить лес труда не составит. Поелику язык у старателя к тому моменту уже заплетался вовсю, я воспринял его рассказ весьма скептически, о чем не преминул заявить. Рикс особо спорить не стал, но, когда мы уже собирались уходить, мне вдруг почудилось, что кто-то легонько прикоснулся к моему дублету. Ну, думаю, кошелек срезать хотели. Хвать — кошелек на месте, а под пальцами на мгновение — словно тончайшая паутинка, и еще почудилось: пахнуло какими-то тонкими и нежными цветочными духами да тихий смешок прозвучал. Рикс стоит, ухмыляется и намекает, что я уже до зеленых сильфид допился и ловить их пытаюсь. Но я-то сам прекрасно знаю, что перед выпивкой втихаря пилюлю нехмелина проглотил и теперь мне любой градус — до свечки… Ладно, думаю, померещилось.

Ан нет!

Через пару дней залезаю за какой-то надобностью в карман и обнаруживаю там записку. Маленький такой квадратик плотной бумаги, надушенный теми самыми духами, что я в ресторане унюхал. А на бумаге написано, что дриады из Заповедного леса — не сказки. И если, мол, ты парень не робкого десятка, то приходи как-нибудь вечерком на опушку и громко позови меня по имени. И подпись — «Барби».

Глори явно собралась выдать нечто язвительное, но встретилась с моим взглядом и промолчала, хотя и демонстративно возвела очи горе.

— Да, я туда поперся! — с вызовом заявил парень. — Любопытство заело. Честь по чести остановил Забияку на самой опушке и крикнул: «Эй, Барби! Я пришел». Стою дурак дураком, жду. Пять минут жду — никого, десять — никого. Ну, думаю, поиздевались надо мной. И только собрался уходить, как слышу за спиной: «Эй, красавчик! Ты куда?» Оборачиваюсь: стоит на полянке девушка. Такая… такая… — Бон изобразил в воздухе нечто, должное символизировать сногсшибательную фигуру, и мечтательно причмокнул. Римбольд ухмыльнулся, Глори выдала что-то из серии «все вы одинаковые!», а я понимающе (но так, чтобы жена, не дай боги, не заметила) кивнул.

— Вот так и познакомились, — продолжал рассказ наш игрок. — И хотя я провел в лесу всего три дня, мало мне не показалось. Малышка Барби оказалась такой неутомимой и изобретательной, что в итоге я фактически сбежал, сославшись на срочные дела.

Время шло, я мотался по всему материку, и постепенно Заповедный лес и страстная, дриада забылись. Но неделю назад мне пришлось вспомнить о них снова.

Приехав в Хойру, я закинул нужному человеку пакет от Робина и получил письмо с приказом ровно через семь дней быть в Райской Дыре. Перспектива вновь увидеть вас и, если получится, даже поработать вместе меня немало вдохновила. Отлично, думаю, поболтаюсь по городу деньков пять, передохну — и двину. Щаз-з!

Той же ночью сплю я в гостинице и снится мне страшный сон. Будто лежу я в своей постели с открытыми глазами и в окно смотрю, а за окном ночь, луна, ветер и прочие атрибуты классического кошмара. Только мне не страшно ничуть, а наоборот, настроение до идиотизма бодрое и приподнятое. И тут на подоконник пикирует громадный черный ворон, чуть ли не с индюка размером. Сидит, на меня искоса смотрит и молчит. Потом слышу прямо внутри черепа: «Это ты, что ли, Бон Гейме?» «Ну я», — думаю. «Это хорошо…» Хлоп — и простыня, которой я накрывался, вмиг так хитро перекрутилась, что и руки, и ноги мои оказались намертво привязаны к кровати. А вместо ворона стоит в комнате толстый да бородатый дядька в плаще из птичьих перьев и смотрит на меня так, будто я у него собственноручно старушку-мать за двадцать орлинок топором порешил.

«Попался, — говорит, — мерзкий совратитель! Теперь не уйдешь!» Я гляжу на него квадратными глазами и спрашиваю: «Ты кто?» «Я, отвечает, Великий друид Мунин Дубадам, глава Зеленого ордена». — «Очень приятно. Теперь давай помедленнее и попонятнее насчет совратителя». Он ухмыляется: «Помнишь, мол, Заповедный лес да дриаду Барби, племянницу мою?» — «Так это твоя племянница? А то как же, помню. Славно зажигали!» Тот аж затрясся от воодушевления, бородой заколыхал: «Ага, — кричит, — не отпираешься, значит?!» Я плечами пожимаю, хотя получается не очень. Он понимает и дальше пытает: «А в курсе ли ты, что теперь, как честный человек, должен на ней жениться?» Мне смешно стало: «Ты, господин Мунин, не иначе как со своего дуба рухнул! Раньше надо было племяшку пасти! А сейчас, ежели всех таких честных собрать, что до меня у нее были и после меня будут, то их на дивизию хватит!» «Ох, дубадам — грозно говорит он. — Значит, не хочешь по-хорошему грех искупить?» «И не мечтай, папаша! — нагло отвечаю я. — И вообще, не пойман — не вор! А теперь развяжи меня и проваливай. Ночь на дворе, я спать хочу». «Уснешь, — говорит он, — ох, дубадам, уснешь!» Подходит ко мне и, бубня под нос, что-то кладет на грудь. Щекотно стало. А Мунин стоит и ручки потирает: «Проклюнулся, говорит, бешеный каштан! Теперь никуда ты от меня не денешься! Слушай, Бон Гейме: ровно через год принесешь мне яйцо феникса».

Я ему отвечаю: «Ага, уже бегу!» «И побежишь, — скалится Мунин, — когда время поджимать начнет. На четырех ногах поскачешь! Вытащить каштан могу только я. Ни маг, ни хирург тебе не помогут, а если только попытаются — бум! и нет у тебя головы». Я ему: «Ой, напугал! А ежели я на твой каштан наплюю да и буду себе жить-поживать?» «Не-а, — злорадно отвечает друид, — не выйдет. Потому как через год каштан дозреет и…» «Слышал уже. Бум и все остальное. Ну а если я тебе яйцо это притащу, то что буду с того иметь, кроме избавления от каштана?» Он кивает: «Известно что. Тогда мы честным пирком — да за свадебку! Верной — хе-хе! — жены не обещаю, но на приданое не поскуплюсь. И учти, зятек: кроме тебя и другие претенденты имеются, так что ты не тяни с поисками, не тяни…» Не успел я самым натуральным образом послать этого пернатого вымогателя куда подальше, как он опять обернулся вороном, каркнул что-то нелицеприятное и был таков.

Наутро просыпаюсь я в своей постели, укрытый все той же простыней. Ну, думаю, и приснится же такая чушь! Встаю, подхожу к окну и вдруг вижу — на подоконнике лежит здоровенное черное перо. Я бегом к зеркалу, а там… — И парень горестно щелкнул пальцем по своему шарфу. — Какой уж тут отдых, какой покой и нега! Пять дней я в библиотеках штаны протирал, информацию по бешеному каштану искал.

За всю прошедшую жизнь, наверное, столько книг не перелопатил!

— И что? — не утерпел Римбольд. Бон покачал головой:

— Дрянь дело. Все как Мунин и обещал: вынуть нельзя, вырезать нельзя, инкубационный период — ровно год, а потом — бум! А избавить от него может только друид, да не любой, а лишь тот, кто этот треклятый каштан сажал.

Мы немного помолчали, потом Глори решительно стукнула кулаком по подлокотнику кресла:

— Значит так! Пойду-ка я кое с кем посоветуюсь.

— Элейн? — догадался я.

— Угу. Не скучайте, я скоро.

Как оказалось, перед нашим отъездом из Спящих Дубрав магесса подарила Глори хрустальный шар, при помощи которого мы могли связаться с ней в любой точке мира. И вот теперь моя милая жена очень своевременно вспомнила об этом полезном предмете.

Пока Глори ходила в библиотеку, где спрятан шар, я напомнил Римбольду о деле, которое привело его к нам. Гном звонко шлепнул себя по лбу, обозвал тупицей и полез в свою дорожную сумку. Оттуда он извлек плотный конверт — из тех, в которых мы обычно получали задания от КГБ.

— Вот! — триумфально заявил он. — Мне, как и Бону, официально предписано прибыть в Райскую Дыру, передать это вам с Глори и дальше действовать в соответствии с изложенными тут инструкциями.

— Извините, я прослушала. Что ты должен нам передать?

Римбольд повторил.

— Какие новости? — поинтересовался я.

— Элейн очень занята, — заявила жена, вскрывая конверт. — Они там с папой занимаются то ли мантрой, то ли тантрой… короче, совершенствуют какую-то «Цветочную сутру»… магический трактат, наверное… Дело шибко важное, ответственное, и, когда она освободится, Элейн не знает. Но когда-нибудь точно освободится, и уж тогда обязательно нас найдет, чтобы «надрать этому паршивцу Бону уши».

— Так, может, я… это… пойду пока, погуляю? — с надеждой предложил парень.

— Еще чего! Ты уже и без того… погулял на славу. Лучше слушай, что пишет наш драгоценный босс, — Глори демонстративно откашлялась и начала читать:

«Привет, ребята! Искренне надеюсь, что вы все в сборе и в добром здравии! По моим каналам поступила информация, что где-то в Дальне-Руссианском Пределе появилось яйцо феникса. Я его хочу. Все предыдущие задания отменяются, немедленно приступайте к поискам. В конверте кроме письма — ясак КГБ. Предъявив его любому члену Комитета, вы можете требовать моим именем денег, оборудования и вообще любой помощи. В случае благоприятного исхода получите сто тысяч золотом каждый. Очень на вас рассчитываю. Ваш Робин Бэд».

Как вы думаете, что мы сделали, когда наша экс-принцесса замолчала?

Правильно. Дружно схватились за голову.

ГЛАВА III.

В которой мы сначала ругаемся, потом рассказываем сказки и начинаем собираться в дальнюю дорогу.

— Что будем делать? — задал риторический вопрос Римбольд.

— Заголять и бегать! — огрызнулся Бон. — Разумеется, искать.

— Это понятно, — не отставал упрямый гном. — Но если найдем, то кто получит яйцо?

А правда — кто? С одной стороны, сто тысяч на брата — это круто даже по меркам КГБ, на чьи гонорары мы отродясь не жаловались. Но с другой — безголовому Бону ни к чему деньги в любом количестве.

— Мунин Дубадам, — отчеканила Глори, гипнотизируя Римбольда взглядом. Вот тут-то мы и узнали, что влияние моей жены на бородатого небезгранично. Или просто куча золота в сознании гнома задавила чувство локтя?

— Ну конечно! — с сарказмом воскликнул он. — Вы что думаете, Римбольду Каменному Кукишу больше делать нечего, как на старости лет прятаться по всему миру от КГБ?! И в итоге все равно загнуться в расцвете сил?!

— Так «на старости лет» или «в расцвете сил»? — попытался отшутиться я. Гном ожег меня взглядом:

— Хватит ерничать! Я говорю о серьезных вещах!

— А по-моему, ты просто захотел огрести кругленькую сумму, — нехорошо прищурилась Глори.

И тут Римбольда понесло.

— Да! — заорал он, вскакивая. — Да! Захотел! И что с того? Один раз я уже сыграл благородного дурачка в Ай-Ту-Дорре и спас этого типа от виселицы. Но я не собираюсь превращать это в тенденцию, слышите?! И если кое-кто получил в Спящих Дубравах уйму драгоценностей, а кое-кто полную сумку гальки…

— Из-за собственной жадности, между прочим, — не удержавшись, вставил я. Моя фраза оказалась той самой соломинкой, сломавшей хребет слонопотаму.

— Ах так? Ну, раз вы все такие бескорыстные и благородные, а я такой жадный и противный, то мне тут делать нечего!

Гном схватил свою сумку и выбежал вон прежде, чем мы успели его остановить.

В гостиной воцарилась гнетущая тишина.

— Что ж, — наконец проговорил Бон. — Как ни крути, бородатый во многом прав. Так что я тоже…

— Чего «тоже»? — с угрозой в голосе процедила Глори.

— Пойду.

— Куда? — не понял я.

— Не знаю. Яйцо искать.

— Так-так. Пойдешь, значит? Искать, значит? Бон вжался в кресло и, казалось, сам был не рад, что сказал это. Но Глори уже завелась:

— Значит так! Слушай меня, герой паршивый. Если какой-то мелкий, корыстолюбивый, бородатый мерзавец чересчур дрожит за свою безопасность и при этом берется делить шкуру неубитой архимыши, то я…

— Я не могу вам позволить…

— Молчать! Тебя никто не спрашивает. Это, во-первых. Во-вторых, с Робином можно попробовать договориться. В-третьих, если мы не найдем яйцо, нам ведь за это ничего не будет, так? А то, что мы его нашли и отдали кому-то другому, еще нужно доказать. И наконец в-четвертых. Кто сказал, что это клятое яйцо в мире одно-единственное?

— Никто, — кивнул парень, еще не отошедший от нагоняя. — Хотя сильно похоже на то. По крайней мере, то, что я сумел про него узнать…

— Нет, ты посмотри на него! — всплеснула руками моя жена. — Что-то узнал втихаря и сидит скрывает.

— Да ничего я не скрываю! Больно надо!

— Ну так колись! — У Глори, разумеется, и в мыслях не было, что минуту назад она сама приказала Бону замолчать.

И Бон начал колоться.

— Если коротко, то феникс — это такой петух, — начал он.

— Жареный? — не удержался я.

— Угу. Именно жареный. У него, видишь ли, особенность такая хитрая. Именно из-за оной его в народе именуют жар-птицей, хотя ежели по-научному, то это Гешх, или феникс обыкновенный. Та еще птаха, если разобраться. Во-первых, он бессмертный. Ва-аще. Во-вторых, раз в год он вспыхивает огнем, в котором даже алмазы плавятся (вот откуда название «жар-птица» пошло) и рассыпается кучей первосортного золотого песка. Поскольку птичка размером с горного орлеца, то и кучка немаленькая — килограммов на тридцать. В таковом состоянии птах пребывает три дня и три ночи, а потом опять возрождается краше прежнего. Только фокус в том, что для оного возрождения фениксу всех тридцати кило абсолютно не надобно — хватит и горстки граммов на сто. На размер и здоровье воскресшего птаха это никоим образом не влияет. Вот и получается, что хозяин феникса, если не станет чересчур жадничать, до конца дней своих будет в прямом смысле купаться в золоте.

— Но если он бессмертный, то зачем яйца?

— Ну, бессмертный — это с точки зрения времени. От старости феникс и впрямь не сдохнет. Но это не значит, что ему нельзя свернуть шею, ощипать, зажарить и слопать. И вкус, говорят, будет как все у того же петуха. Именно поэтому, кстати, ни один из владельцев феникса, зафиксированных в истории (а их было всего пятеро), и не озолотился до невменяемого состояния. Всегда находился какой-нибудь «доброжелатель», которому птичка спокойно спать мешала. Дольше всех жар-птица протянула у королевы Зензириты Салийской — ажио дюжину лет. Именно ей — птичке, я имею в виду, а не королеве — обязана своим возникновением империя Зензириты. Фишка в другом: яйцо феникса появляется примерно раз в сто лет неизвестно откуда и всегда в единственном экземпляре.

— А чем оно отличается от обычного куриного яйца? А то по незнанке приготовишь из него яичницу…

— Ну, узнать-то его нетрудно. Яичко, видите ли, золотое. И с яичницей, боюсь, ничего путного не выйдет… Ой, да что я вам рассказываю? Неужто детскую сказку о золотом яйце не помните?

Я шлепнул себя по лбу. А ведь и верно, есть такая сказка. Снесла, дескать, некая курочка яичко. Не простое — золотое. А старики-хозяева, не иначе как находясь в маразме, зачем-то решили его разбить. Только ничего из этого путного не вышло: дед бил-бил — руку сломал; бабка била-била — скалку измочалила, внучок их, кузнец деревенский, самым большим молотом шарашил — молот согнулся. А на клятом яичке — ни царапины. Тут архимышка мимо топала, сослепу хвостиком махнула, зар-раза, яичко и разбилось. А вместе с ним — большая часть избы. И остались тупые дед, бабка и внучок у разбитого яичка на развалинах. Да еще и со сломанными рукой, скалкой и молотом…

— Слушай! — встрепенулась Глори. — А сказка про Тилианского короля Долдона и его золотого петушка, часом…

— А то как же! — ухмыльнулся Бон. — Он, вполне оправдывая свое имя, решил феникса на шпиль самой высокой башни засадить, чтобы враги, не дай боги, не укокошили, а всем врал напропалую, что это, мол, просто флюгер золотой. А как фениксу время вспыхивать приходило, Долдон его — раз и в подвал. Опять же и золотишко далеко тащить не нужно. Только соседи быстро смекнули, откуда ветер дует. Прислали они к Тилианскому двору под видом выдуманной Шамаханской царицы профессиональную шпионку с востока, Мату. Правда, говорят, харя у этой Маты та еще была — недаром всю жизнь в чадре ходила, но зато все остальное — на местах и в нужных пропорциях. Шпионка за дело взялась рьяно: сначала принцы, сыновья Долдоновы, из-за нее друг друга на дуэль вызвали и поубивали, а потом и до самого короля дело дошло — его от неумеренных любовных аппетитов на восьмом десятке просто удар хватил. Так что феникса, которому как раз пора пришла возгораться, в суматохе со шпиля снять напрочь забыли. Вот он, бедняга, терпел-терпел — да и рассыпался песочком. Песочек ветром размело, да так основательно, что птичке возрождаться стало не из чего.

Мы немного посмеялись, перекинулись парой свежих анекдотов, посмеялись еще, и напряжение наконец отпустило.

— Ладно, — подвела итог Глори, — кому уж там отдать яйцо, будем решать после того, как его найдем. А пока, Сэд, тащи карту.

О-хо-хо, что-то мне это напоминает… Тем не менее карту я принес… хотя нет — именно притащил. И какую карту! Не буду утверждать, что она самая большая и подробная из всех существующих, но уж в первую десятку входит наверняка. А сколько стоит, я даже загадывать боюсь. Этой красотой мы с Глори обзавелись по милости Робина, который после нашей первой операции на благо КГБ спросил, что бы мы хотели получить в качестве памятного сувенира. Вот тут-то Глори и написала в ответ: «У вас под боком, в Миклошевом Гае, живет хримтурс-картограф Никон. Заказали бы у него карту в память о старых добрых временах». Написала и забыла. Но Робин Бэд, скажу я вам, никогда и ничего не забывает. Ровно через год к нам доставили толстенный и жутко тяжелый рулон первоклассного пергамента и записку. В ней глава Комитета пространно извинялся за задержку, но Никон-де даже с помощником раньше никак не успевал, а еще доставка… В конце же Робин писал, что, поскольку Комитет регулярно ведет разведывательную и исследовательскую деятельность, он является обладателем самой свежей и проверенной информации и, как следствие, постоянно нуждается в точных и грамотных картах. А его, Робина, так восхитила работа хримтурса, что сейчас тот вовсю трудится на благо КГБ, к полнейшему удовлетворению обеих сторон.

Как бы там ни было, я размотал рулон и расстелил карту прямо на полу — ни на один стол в нашем доме она бы все равно не поместилась. Бон восхищенно присвистнул и деловито принялся прижимать края пергаментного полотнища стульями. После того как мы закончили, Глори вытащила из висящих на стене ножен тонкий и гибкий клинок. Отменная, кстати, вещица, и годится отнюдь не только для облагораживания интерьера. Для меня, разумеется, он чересчур легкий, а вот для женушки — в самый раз. Иногда, когда на нее находит, она способна заставить попотеть даже меня…

Используя меч в качестве указки, Глори начала:

— Итак, мы с вами тут. А Дальне-Руссианский Предел…

— …ни на одной карте не обозначен! — радостно закончил я. — Поскольку ни разведчики Зензириты Салийской, ни Андерс Гансен до него так и не добрались.

Жена посмотрела на меня как на врага народа:

— Ну, конечно, чего от тебя еще ждать! Умеешь же ты ободрить в нужный момент!

Она демонстративно надулась; я столь же демонстративно послал ей воздушный поцелуй. Глори последовательно изобразила хватательное, жевательное и плевательное движения. Угу, мы так развлекаемся. И развлекаться можем долго и со вкусом.

— Но куда же, в таком случае, ехать? — вопросительно взглянул на меня Бон.

— Вот-вот, давай теперь, отдувайся, — мстительно добавила Глори.

Пришлось отобрать у нее «указку» (попутно наградив вполне реальным поцелуем и схлопотав в ответ вполне реальный подзатыльник) и взять на себя преподавание географии.

— Как ты только что совершенно справедливо заметила, дорогая… и нечего показывать мне язык… мы — тут. — Кончик меча прикоснулся к отмеченной на карте Райской Дыре. — Двигаемся налево, то есть — на восток. Примерно через неделю пересекаем границу Нексии. Проходим республику насквозь и утыкаемся аккурат в Борзелиандский лес…

— Это там, где дивные эльфы водятся?

— Если верить сэру Андерсу Гансену — да. Хотя, кроме него, их больше никто не видел… Да леший с ними, с эльфами! Как и в случае с Лохолесьем, Борзелианд можно обогнуть, а можно чесать напрямки. Что будет предпочтительнее — поймем на месте. В любом случае, за лесом начинаются земли Тилианы. Вот они начинаются, начинаются, начинаются — и кончаются в горах… Если двигаться дальше по прямой и никуда не сворачивать, то мы попадаем аккурат в гости к Друллу Стахану, но оно нам надо?

— Не надо! — твердо ответствовала Глори. — Во-первых, нам там решительно нечего делать, а во-вторых, нас в гости никто не звал, а незваный гость хуже сами знаете кого.

— Не надо — так не надо, — покладисто согласился я. — Тогда где-то во-он там забираем севернее, переваливаем через Остовой Хребет, проходим Ущельем Хрюкающей Погибели… какое дурацкое, однако, название… и дальше видим что?

— Стрелочку, — услужливо подсказал Бон.

— Вот именно. Красную стрелочку, рядом с которой написано…

— …в Дальне-Руссианский Предел!

Глори придирчиво посмотрела сначала на карту, потом на меня.

— За полгода обернемся?

— Кто его знает… Вообще-то, должны, если ничего не стрясется. А к чему такая спешка? Нам ведь сроку вдвое больше дали.

— Уж не знаю, кто и что вам там дал, а у меня планы.

— Какие еще планы?

— Обширные и далеко идущие. Бон, золотко, этот твой великий древолюб, часом, не сказал, как с ним связаться в экстренном случае?

— Не понял?

— Ох, боги, что тут непонятного?! Я имею в виду, если ты или кто-то из других… соискателей руки и прочих прелестей этой любвеобильной куклы найдете яйцо феникса уже завтра, вам все равно нужно терпеливо ждать до конца года?

Бон наморщил в раздумьях лоб.

— А ведь и верно! — заявил он. — Перед тем, как исчезнуть, друид сказал: «Если добудешь яйцо раньше срока, то встань на перекрестке дорог и громко произнеси „Ом Мунин Падме Хумм!“, что на тайном языке посвященных Даджа-богу значит: „О Мунин, я нашел!“» И как это я мог забыть!

— Элементарно, — фыркнула Глори. — Вы, мужчины, о самом главном всегда думаете в последний момент. — Она немного помолчала, а потом прищурилась и изрекла: — Что-то я не пойму, мальчики! Вы что сейчас делаете?

— Ничего, — пожал плечами я.

— Вот именно! А время идет. Собирайтесь в дорогу!

ГЛАВА IV.

В которой мы встречаемся со старыми знакомыми, а «Глори и К^О» вновь собирается в прежнем составе.

Сборы заняли совсем немного времени. Мы — путешественники бывалые, а драконозавр Бона Забияка, уже навьюченный, стоял под седлом, готовый тронуться в путь хоть сейчас. К тому же у нас на руках был непобиваемый козырь — ясак КГБ и недвусмысленное разрешение пользоваться им без зазрения совести. Это значило, что в любой стране, на которую распространяется влияние Комитета (а сейчас это большая часть мира), мы можем, предъявив ясак, получить решительно все: от небольшой армии наемников до большой группы одалисок, от алмазов до изюма и от баллисты до носового платка! Но отправляться на ночь глядя как-то не хотелось, поэтому Забияку разгрузили и ткнули мордой в ясли с кормом (само собой, он не возражал), Глори и Бон остались паковать вещи, а я оседлал Изверга и быстренько смотался в Дыру.

Во-первых, нужно было прикупить кое-каких припасов, чтобы дотянуть до Нексии; во-вторых, договориться с магом Нотусом Картавым насчет подновления в доме охранных заклинаний; в-третьих, попросить Черча и его расторопного помощника Пола, как обычно, приглядывать за хозяйством в наше отсутствие; в-четвертых, попытаться разузнать, куда девался Римбольд.

С первыми тремя пунктами проблем не возникло. С последним, впрочем, тоже. Судя по всему; наш гном времени зря не терял: он дождался вечернего дилижанса и с комфортом отбыл в Хойру. Там бородатый наверняка планировал пересесть на другой дилижанс и отправиться на родину. От княжества же до перехода в Дальне-Руссианский Предел, как мы недавно убедились, всего ничего. Впрочем, вполне вероятно, что у гнома были другие планы.

Мы отменно выспались, плотно позавтракали и навьючили всех четырех драконозавров (неугомонного Ветерка, разумеется, пришлось брать с собой). К тому моменту прибыл Нотус и битый час опутывал весь дом, двор и хозяйственные постройки паутиной чар против влаза, влета, вполза и влома нежелательных личностей. Добросовестный магик считает нас в числе своих лучших клиентов, а потому он настоятельно советовал также подвесить на ворота автоматически срабатывающую молнию о семи зубцах. Я сдуру чуть не согласился, но Глори тут же заявила, что разбираться с маршалом и убирать трупы прохожих, постучавших в ворота с целью попросить воды, будет он сам, и Нотус скис.

Сердечно распрощавшись с Картавым, мы выехали на большак. Ласково пригревало солнце, легкий ветерок доносил запах цветущего миндаля, на небе не было ни облачка. Я посмотрел вперед, на расстилающуюся перед нами дорогу, и в носу у меня немедленно засвербело. Эге! Безошибочный признак надвигающихся приключений. Причем в изрядном количестве.

Как я по всему этому соскучился!..

Первое из приключений ожидало нас уже на следующий день. Переночевав на каком-то одиноком хуторе и отмахав с полсотни километров, мы свернули в рощицу перекусить. И тут…

— Геть, братва! Гном!

Голос был настолько мерзким, что мог принадлежать только грабителю.

— А ну, бородатый, стоять-бояться! Кому говорю, стой смирно, а то пасть порву! Видал ножичек? Гы-гы-гы!

— Гном? — подняла брови Глори. — Как вы считаете?..

— Маловероятно, — прошептал Бон, на всякий случай заряжая арбалет. — Он же не единственный гном во всей округе… И потом, в дилижанс мог садиться и не Римбольд. В конце концов, для большинства людей все гномы — на одно лицо… вернее — на одну бороду…

— Ух, какая цацка! — ликовал за кустами обладатель мерзкого голоса. — Тока глянь, Хмырь!

— Что там? Золотишко? Славно, славно… — послышался ответ неведомого Хмыря. — Это по-каковски написано? По-гномьи, что ли? Эй, Доцент!

М-да, как говорится, мычанье было им ответом…

— Ты чё, он и по-нашенски-то отродясь ни читать, ни писать не умел. За то Доцентом и прозвали…

— Поумничай мне еще, Косой! Моргалы выколю! Станешь Слепым!.. Хмырь, ты чего ему в пасть затолкал?

— Дык его ж собственную бороду и затолкал. Шикарный кляп получился! Чё, вынуть?

— Оставь, еще орать начнет. Давайте-ка лучше глянем, что нам Ссуф в его мешке послал.

— И то верно!

— Даже если я и ошибаюсь, — прошептал я, — разбойники в неполных двух днях от Дыры — это сущее безобразие! Куда только Домби смотрит?

Домби-Крюк — наш маршалл, другими словами — начальник полиции. В прошлом он сам неоднократно выходил на большую дорогу, но потом завязал и теперь ловит бывших коллег так же лихо, как раньше чистил карманы неосторожных путников. Он, помнится, и меня как-то пытался упрятать в каталажку под предлогом того, что я-де слишком громко пел в неурочное время. После того как его отскребли от стены дома, Домби больше не принимал таких опрометчивых решений…

Мы с ребятами немного пошептались, после чего Бон и Глори разъехались в разные стороны, огибая место, с которого слышался привлекший наше внимание разговор, а мы с Извергом и Ветерком нарочито громко поехали вперед. Поняв, чего я от него хочу, мой черный приятель топал с большим энтузиазмом, умница Ветерок изо всех сил пытался не отстать от папаши, а я насвистывал какую-то веселую мелодию. В итоге мы могли быть уверены: не заметить нашего приближения смог бы разве что глухой на оба уха. А таких, как показывает практика, среди разбойников ничтожно мало. Издержки производства, так сказать…

— Геть, братва! Еще ктой-то прется!

— Хмырь, глянь! Ну, что я говорил?

Кусты зашуршали, и передо мной появился тощий мужичонка, вполне оправдывающий свою кличку. Судя по обилию разнообразных шрамов, украшающих чумазую и небритую физиономию, он не слишком хорошо владел ржавой (и, готов спорить, тупой) гвизармой, направленной мне в грудь. Кстати, у меня было смутное ощущение, что и физиономию, и гвизарму я раньше уже видел.

— Тпру, приехали! — объявил мужичонка уже знакомым мне «злодейским» голосом.

— Привет, приятель! — беззаботно ответил я, игнорируя гвизарму и источаемый Хмырем запах жареного лука и перегара.

— От приятеля слышу! Ты хто?

— Я-то? Я так, путешественник…

— Да ну? А я, стал-быть, разбойник. Гы-гы-гы! Чего ж ты, дуралей, не по большаку путешествуешь, а в лес поперся, верхами, да еще и с поклажей?

Ответить мне помешал окрик того, кого недавно именовали Доцентом: — Хмырь, ну чего там?

— Мужик! — заорал, оборачиваясь, доходяга. Изверг вопросительно зыркнул на меня, я покачал головой. Разумеется, с горе-разбойником и его железякой я бы справился, даже стой он ко мне лицом, но действовать пока было рано.

Тем временем парочка продолжала перекрикиваться:

— Сам слышу, что не баба! Хотя зря. Один?

— Два! — радостно завопил Хмырь, вновь поворачиваясь ко мне и поднимая опущенную было гвизарму. За древко он хватался, как за оглоблю.

— Чего — «два»?

— Драконозавра.

— При чем тут драконозавры? Он один?

— Кто?

— Мужик, придурок!

— А-а… Мужик-придурок один… — Хмырь посмотрел на меня, почесал укушенную комаром щеку и добавил: — Хотя мяса хватило бы на двоих…

Так-так, это я, значит, придурок? Ну, погоди у меня…

— Тащи сюды!

— Слыхал? — поинтересовался у меня Хмырь.

— Слыхал. Это кто?

— Спрашиваю тута я… то есть мы. Лесные, стал-быть, братья. И сейчас мы тебя, дылду, будем немножко грабить. Так что давай…

Что я должен давать и кому, разбойник поведать не успел. Как только он опустил гвизарму и протянул руку, чтобы схватить Изверга за повод, мой приятель аккуратно сжал его запястье зубами. Оружие брякнулось на землю, а Хмырь с ужасом уставился на драконозавра, будто тот уже откусил его кисть и в данный момент пережевывает.

— Зверюшка сегодня еще не завтракала, — ласковым голосом соврал я; — Так что не вздумай дергаться и поднимать шум. Сколько вас?

— Трое, — просипел он резко севшим голосом.

— Хмырь, ты что там, сдох?!

— Ответь, — велел я.

— Чего?

— Что идем.

— Доцент! Он говорит, что мы идем! — послушно заорал тощий грабитель. Ох, простота и впрямь хуже воровства!

Я слегка ткнул Изверга пятками, и верный драконозавр, не разжимая зубов, потрусил вперед. Разбойник, подталкиваемый носом Ветерка и исходя семью потами, засеменил рядом. Именно таким манером мы выбрались на поляну.

— Эт-то что еще такое? — нахмурился толстый неопрятного вида дядька в явно маловатой ему кожанке с оторванными рукавами. Судя по голосу — тот самый Доцент. И, судя по моим смутным воспоминаниям, также где-то мной виденный.

— Чудесный день, господа, — невозмутимо кивнул я.

— И тебя туда же. Косой!

Но не успел третий мужик — абсолютная копия моего пленника с точки зрения одежды, обилия шрамов и жалкого вида, но вооруженный внушительной дубиной — оторваться от содержимого распотрошенного мешка и попытаться встать, как «бздям-ммм!» — рукав его дырявого кафтана оказался намертво пришпилен арбалетным болтом к дереву.

— Не советую, — покачал головой я, видя, что Доцент потянул из-за пояса кошмарного вида тесак с обломанным кончиком.

«Бздям-ммм!» — тут же пропел новый посланец арбалета, начисто срезав ветку орешника над самой головой толстяка.

— Кто шевельнется, получит следующий в брюхо, — любезно пояснил из-за кустов Бон. — На вашем месте я бы уже минут пять как разоружался!

— Чё? — не понял Доцент.

— Железо на землю! — «перевел» я. — Живо! Впрочем, «железо» — это было сильно сказано.

Гвизарма осталась валяться там, где Хмырь ее уронил, а у Косого кроме дубины оказался лишь нож за голенищем дырявого сапога.

Подождав, пока вышеупомянутый нож и тесак Доцента очутятся на траве рядом с лапами Изверга, Бон и Глори выехали на поляну. Парень и впрямь держал наизготовку заряженный арбалет, но вся троица разбойников уставилась с нескрываемым ужасом отнюдь не на него.

— О, Ссуф, опять! — простонал пришпиленный к дереву Косой. — Ну за что?!

— А-а, старые знакомые! — усмехнулась Глори. — Что бы вам стоило сменить профессию еще после нашей первой встречи?

И тут я понял, почему физиономии Доцента и его «джентльменов удачи» казались мне знакомыми: два года назад эти оболтусы уже пытались напасть на нас неподалеку от Хойры. Вот ведь несправедливость! Всегда так: уделал всех я, а запомнили жену. Видно, такова, как сказал бы Бон, моя планида…

Пока мы с парнем связывали присмиревших разбойников, Глори присела на корточки перед примотанным к дереву Римбольдом. Под глазом гнома наливался отменный синяк, кафтан с вывернутыми карманами был порван на спине, а рот заткнут концом собственной бороды. Знаете, что этот мелкий паразит пробурчал; когда Глори ее вытащила?

— Почему так долго?!

К сожалению гнома, моя драгоценная супруга, невзирая на свое королевское происхождение, считает неблагодарность одним из наитягчайших грехов. А уж неблагодарность, проявленная по отношению к ней, любимой… — Засиделись мы тут что-то, — задумчиво произнесла она, вставая и подходя к нам. — Поехали.

— Э-е-ей! — забеспокоился Римбольд. — То есть как это «поехали»?

— На драконозаврах! — отрезала Глори. — А я?

— Посидишь тут, подумаешь о своем поведении!

— А они? — Гном мотнул головой в сторону связанных разбойников.

— Посидят тут, подумают о своем поведении. К вечеру, если повезет, развяжутся.

— Не-а, — покачал головой Бон, подергав для верности узлы. — К вечеру — навряд ли. Вот к утру…

— К утру — так к утру, — не стала спорить Глори. — Значит, ежели за ночь вас никто не сожрет и ты будешь просить как следует, они, быть может, тебя и освободят.

При слове «сожрет» Римбольд затрепыхался, как попавшая на крючок рыбка, но путы держали крепко. К тому же, откуда ему было знать, что в тутошних посадках уже давно не осталось зверья, способного сожрать что-либо, кроме одуванчика? Тогда гном с надеждой посмотрел на горе-грабителей. Ответный взгляд Доцента свидетельствовал, что дядька прекрасно понял, кому он обязан своим теперешним положением. И, если он освободится, этот «кто-то» в лучшем случае может рассчитывать на второй «фонарь». Осознав это, гном закатил глаза и обмяк.

— Надеюсь, ты это не всерьез? — осторожно поинтересовался Бон.

— Пока не знаю… — мстительно протянула моя принцесса. — Уж больно соблазн велик…

Бон немного подумал, потом решительно достал кинжал и перерезал веревки, стягивающие гнома. Потом подумал еще немного — и освободил «джентльменов удачи».

— Ню-ню, — прокомментировала благородный поступок Глори. — Хотелось бы верить, что ты ведаешь, что творишь.

— Да ладно тебе! — обнял я ее за плечи. — Он уже достаточно наказан. Что же касается этих…

— Что же касается этих, — перебила меня она, поворачиваясь к разбойникам, робко растирающим затекшие запястья, — то если я еще раз когда-нибудь, где-нибудь, от кого-нибудь услышу…

М-да… Стадо слонопотамов, в сезон засухи несущееся на водопой, производит куда меньше шума, чем перепуганные грабители, выпущенные на волю…

Подождав, пока треск сучьев и топот окончательно стихнут, мы сложили вещи Римбольда обратно в мешок, положили его рядом с бесчувственным хозяином и тихонько вернулись к месту нашей прежней стоянки. На этом настоял я. И оказался прав.

Римбольд появился примерно через полчаса. Точнее, нет. Через полчаса появилась во-от такенная охапка сушняка. Она целеустремленно двигалась в нашу сторону на двух ногах, обутых в знаменитые гномьи башмаки с чуть загнутыми носами.

— Вот, — скромно сказал Римбольд, сгружая свою ношу возле костерка и потупясь, — я вам тут дровишек принес…

— Долг платежом красен, — ухмыльнулся Бон, доставая из кармана кошелек гнома и даренный Друллом золотой браслет. Ух ты, а я и не заметил, когда он отобрал их у грабителей!

Нет, гном не всплакнул от умиления. Хотя, сдается мне, был к тому сильно близок. Он просто стиснул парня в объятиях, торжественно поклонился нам с Глори (ей — куда ниже), потом снял с импровизированного мангала поджарившуюся сосиску, откусил добрую половину и с набитым ртом осведомился:

— Итак, когда выступаем?..

ГЛАВА V.

В которой рассказывается о том, до чего может довести жителей отдельно взятой республики незнание их предками древних обычаев.

Когда любой ребенок впервые смотрит на карту современного мира, у него, разумеется, возникает куча вопросов. И наверняка один из них звучит так: почему названия государств-соседей Кнегсии и Нексии различаются лишь в двух буквах? Причем первое — немереное королевство, прямой наследник империи Зензириты Салийской, а второе — ма-ахонькая республика, стыдливо прилепившаяся сверху к могучему южному соседу. Дети, само собой, спрашивают родителей и педагогов, а те или отвечают сразу (если знают), или отмахиваются (если не знают), или говорят: «Подрастешь — сам узнаешь» (если знают, но объяснять неохота). В случае со мной был гибрид второго и третьего вариантов: матушке было решительно начихать на весь мир целиком и его составляющие по отдельности, пока оные ее лично не касаются, поэтому она не знала. Но и обижать меня отказом ей не хотелось. Так что ответ на свой вопрос я действительно узнал сам, когда подрос. И узнал вот что. После развала империи королевы Зензириты, когда большинство северо-западных провинций (Хойра, Райвэлл, Оргейл и прочие), а также ряд колоний по ту сторону Внутреннего моря срочно захотели независимости, мир чуть не погрузился в тотальную войнушку «всех против всех». К тому же империю со всех сторон постоянно тревожили набегами дикие и воинственные варвары, а с востока вдобавок тянулись гномы, первыми получившие от вышеупомянутых варваров по зубам. Может, если бы у Зензириты остались родственники и будь среди них хоть один достаточно жадный и решительный, современные карты выглядели бы совсем по-другому. Но всех родственников предусмотрительная королева, правившая под девизом: «После меня — хоть Грыбочек!», — давным-давно извела под корень, дабы не вводить их в соблазн переворота. А придворные тут же начали вопить, что гигантская империя — колосс на глиняных ногах, который не сегодня-завтра рухнет, придавив всех скопом. И что пусть-де эти алкающие свободы провинции лучше наалкаются вусмерть, а попутно самостоятельно обороняют варварские рубежи, загоняют гномьё обратно в горы и так далее. Правда, справедливости ради стоит признать, что кое-кто из оных придворных загадочно исчез сразу же после раздела империи, чтобы потом возникнуть в тех самых провинциях в качестве основателей новых династий, магнатов и прочих совсем не бедствующих граждан.

Оставшееся от империи королевство, по-прежнему называемое Салия, возглавил триумвират из вице-канцлера, маршала и казначея. Впрочем, просуществовал он неполные три года. За это время всем стало ясно, что главный в триумвирате именно последний, ибо тот, кто держит в своих руках казну, держит и армию, и закон, и все остальное. А казна у бывшей империи, несмотря на трудные времена, была совсем не маленькая. Так что, когда на третьем году двое остальных членов триумвирата неожиданно и скоропостижно скончались, а потом эпидемия цикуты в вине, стилета в спину и падения на мостовую с большой высоты стала прореживать ряды их сторонников, никто особо не удивился. Казначея под ликование толпы возвели на престол под именем Кнегса Первого, а королевство, не долго думая, переименовали в Кнегсию. Продолжение истории случилось лет через тридцать. Кнегс к тому времени уже упокоился в мавзолее, но в отличие от Зензириты, он оставил жену и двух сыновей: Кнегса-старшего и Некса-младшего. И вот настала пора сыновьям жениться. А матушка их, вдовствующая, значит, королева, и скажи: «А что бы вам, сынки, не поступить, как деды-прадеды завещали?» А деды-прадеды (чтоб им на том свете икнулось!) завещали выходить в чисто поле и лупить из луков наудачу, куда Ссуф пошлет. А чтобы подальше послал и никого из своих не пришиб, заклинать стрелы именами воздушных духов-сильфов Боинга, Аэрофлота да Монгольфьера! И там, куда стрела воткнется, жену и приглядывать.

Почесали принцы в затылках: дескать, пока дойдешь до того места, куда заклятая стрела воткнулась, пока разыщешь более-менее подходящую особу, жениться уж и смысла нет. Но все же послушались. А поелику деды-прадеды (чтоб им вторично икнулось!) в своих треклятых заветах не уточняли, сколько стрел зараз пулять надо, братья решили, что много — не мало, взяли луки, по здоровенному пучку заклятых стрел каждый, окопались на холме повыше и устроили всем жителям сопредельных держав веселую жизнь. Говорят, одну из этих стрел потом ажно на Альпенштокском перевале нашли, но дело не в этом. Дело в том, что к древку каждой стрелы была приклеена записка: мы, мол, Кнегс и Некс, принцы кнегсианские, иду… в смысле — удали молодецкой у нас — отсюда до Великого океана, а стрел и того больше. Так что, друзья-сопредельщики, послали бы вы нам невест десятка полтора иль два, да поименитее и посимпатичнее, а то мы еще с недельку постреляем, а потом сами искать пойдем. И с каждым — эскадрон латной конницы. Для верности.

Друзей-сопредельщиков, у которых счет покалеченных стрелами шел уже на сотни, объял жуткий страх. Поспешили они послать к королеве-матери посольства с просьбой приструнить сынков. Мол, невесты уже едут. И правда, как только прекратился обстрел, стали подтягиваться к границам Кнегсии караваны с девицами. А чтобы братьям не показалось, что их не уважают, девиц было не то чтобы дюжина-две, а как бы даже четыре, да плюс еще пара — для ровного счета. Кнегс и Некс губы развесили, ждут не дождутся, когда начнутся смотрины, но только послы им говорят: «Нет уж, уважаемые! Мы, как вы и просили, привезли вам дев самых знатных да прекрасных, — врали, разумеется, да только как проверить? — и негоже хоть одну назад возвращать, на весь мир позорить. Так что как вы невест между собой делить будете — дело ваше, внутрисемейное, но уж извольте всех принять по описи и оприходовать. А не то их друзья да родственнички в обиде великой такое устроят, что ваши деды-прадеды на том свете год икать станут!».

Кнегс-удалец окинул ровную шеренгу девиц оценивающим взглядом, кинул шапку оземь и говорит: «Согласен!» А вот брат его Некс — ни в какую. «Не желаю, кричит, чтоб меня к стенке припирали, выбора не оставляли!» А был Некс этот на почве выбора конкретно сдвинут с самого рождения: что дают — не ел, что шьют — не надевал, все приговаривал: «Я сам выберу. И возьму — сам!» Вот тут-то он и взъелся: «Я, мол, в эту авантюру со стрелами влез исключительно затем, чтоб выбор был побогаче. И вообще, авантюру маманя затеяла, вот пусть она на пару с брательником этих кобылиц и объезжает. А я не желаю!».

Долго Кнегс с матерью упрямца уговаривали хоть десяток красавиц себе взять, равную долю наследства папиного сулили, даже звание брата старшего — зря воздух сотрясали. Стоит Некс, руки в боки, ноги на ширину плеч, нос в небеса, и твердит как заведенный: «Я возьму сам! Са-аам!».

Плюнул тут в сердцах Кнегс и говорит: «Ладно, братец, Контратий с тобой, поганцем! Возьму я себе всю полусотню, а ты мне взамен бумагу дашь. А в бумаге той напишешь, что не претендуешь ты и потомки твои на наследство папино до последнего дня мира. Выделю я тебе уездик где-нибудь на севере в вечное владение, вали туда и выбирай кого хочешь из кого хочешь!».

Вот так в королевстве Кнегсия появилось многоженство, а на всех картах мира появилась Демократическая Республика Нексия. И разведчики королевы Зензириты Салийской тут вовсе ни при чем…

Уже при въезде в Демополис — столицу Нексии — мы поняли: нас угораздило заявиться аккурат в разгар очередных выборов. По всей округе рябило в глазах от разноцветных флагов и транспарантов с эмблемами наиболее значительных партий, в ушах звенело от гремевшей на каждом углу музыки, на которую накладывался галдеж народа, а сам народ от мала до велика пребывал в очумело-приподнятом настроении.

Перед городскими воротами были вывешены три самых здоровенных транспаранта с метровыми буквами. На том, что справа, значилось: «Голосуй за Правых, не то проиграешь!», слева: «Голосуй за Левых, не то проиграешь!», а по центру, строго по законам логики, призывалось голосовать за Центристов. Не то — сам понимаешь.

— Однако, как здорово получается, — прокомментировал Бон, — за кого ни голосуй, в итоге все равно проиграешь.

— Стало быть, наиболее здраво не голосовать вообще ни за кого, — пожал плечами я.

На беду, проходивший мимо горожанин преклонных лет, весь в боевых наградах и с ярко-красной повязкой на рукаве — знаком принадлежности к партии Правых, как мы уже успели понять, — услышал мои слова. Насколько они ему пришлись по душе, можно было судить по исказившемуся от ярости лицу.

— Паршивые воздерженцы! — проскрежетал зубами ветеран. — Мы за вас кровь проливали, а вы…

— Погоди-ка, дедуля! — возмутился Римбольд. — Лично я тебя ничего проливать не просил — ни за меня, ни за себя.

— Смолкни, нелюдь! — патетически воскликнул ветеран. — Это сейчас с вами цацкаются, равные права обещают. Ну ничего, Зюген всех вас, окаянных, к порядку призовет! Вылетите за черту оседлости — и пискнуть не успеете!

Возмущенный гном только раскрыл рот, чтобы достойно ответить, как нас догнала группа молодых людей с повязками зеленого цвета — знаком левых либералов.

— Засохни, старый! — воскликнул один из них, обращаясь к деду. — Вам с вашим паршивым Зюгеном недолго осталось. После этих выборов мы вас в парламенте потесним, так и знайте!

От возмущения ветеран начал заикаться и брызгать слюной:

— Да вы з-знаете кто? П-предатели! Только и умеете, что т-трудовой народ п-притеснять! А сами давно кнегсианцам и гномам п-продались!

В этот момент подоспели новые действующие лица: пятеро здоровых и бесконечно тупых даже на первый взгляд охламонов в черном и с наголо обритыми головами.

— За гномьё заступаемся? — с угрозой вопросил их предводитель, извлекая из-за пазухи внушительный кастет. — Старость не уважаем? Родину-мать не любим?

— Так их, так их, сынок! — запрыгал от возбуждения ветеран. Верзила смерил его мутным взглядом и прорычал:

— Слышь, старый! Свали отсюда по-быстрому. Будешь под ногами путаться — в репу дам!

Я уже собирался вмешаться, но тут кто-то поблизости заорал: «Стража! Стража скачет!», и обе группки мигом испарились. Лишь ветеран стоял посреди дороги, и лицо его было крайне растерянным.

Вскоре с нами действительно поравнялись пятеро всадников в форме.

— Откуда будете? — вопросил их командир с нашивками сержанта.

— Из Хойры, — честно ответил я.

— Куда направляетесь?

— В Тилиану.

— Цель посещения Нексии?

— Поесть и передохнуть.

— Надолго?

— Вряд ли. День, может, два.

Страж замолчал; расценив заминку в традиционной форме, я развязал кошелек и достал четыре монеты:

— Вероятно, с нас причитается за въезд в город?

— Вы с ума сошли! — возмутился сержант и понизил голос: — Хотите, чтобы меня с работы поперли за взятку при исполнении?!

— Взятку? — подняла брови Глори.

— А-а, вы же не местные, — вспомнил страж. — Закон у нас такой, понимаете ли: всю предвыборную неделю городские ворота не закрываются с самого утра до полуночи. Шастай, как говорится, в свое удовольствие, учиняй безобразия и — совершенно бесплатно. Э-эх!

Последний вздох явно выражал отношение сержанта к подобным законам, а также к умникам, которые их придумывают за счет честных налогоплательщиков.

— Разумеется, мы уважаем законы, — быстро вклинилась Глори, подмигнув мне. — Но разве в законе где-нибудь сказано, что стражи не могут оказать приезжим путникам услугу и проводить их до какого-нибудь приличного питейного заведения? А то вдруг кто-нибудь станет… безобразия учинять…

Монеты с моей ладони как ветром сдуло.

— Само собой, сударыня! — залихватски подкрутил усы сержант. — Не извольте беспокоиться. Я уж им учиню…

Внутри город еще больше напоминал филиал приюта для умалишенных. Толпы праздношатающихся сторонников всех возможных партий, обменивающиеся ругательными словечками, подгнившими овощами, а порой и камнями. Митинги вокруг наспех сколоченных трибун. Мусор и объедки на мостовых. Глори была совершенно права, когда заручилась поддержкой стражи: закон в Демополисе уважали. Правда, какой-то поддатый мастеровой заорал: «Долой держиморд!» — и швырнул в нашу сторону яйцом, но не рассчитал сил. Снаряд, не долетев до ближайшего стража метров тридцать, растекся по широкой груди проходившего мимо хримтурса. М-да, не повезло… В другой ситуации стражи, скорее всего, вмешались бы, но только не сейчас.

Пока мы наблюдали за вразумлением буяна, рядом уж что-то чересчур громко залязгало и загрохотало: из переулка выступил отряд из полутора десятков пожилых леди в возрастном диапазоне от «сильно за пятьдесят» до «давно песок сыплется». Несмотря на это, глаза старух горели огнем великих свершений, ноздри хищно раздувались, а суставы бодро поскрипывали в такт шагам. Привлекший же наше внимание грохот издавали ложки и половники, которыми бабки мерно ударяли в металлические миски, сковородки, кастрюльки и дуршлаги. У одной я заприметил даже бронзовую ночную вазу времен эдак дедушки Зензириты, короля Дроздофилла.

Поравнявшись с нами, правофланговая бабка воинственно вскинула голову и пронзительно заверещала:

Призываем, как и встарь: Воздерженцев — на фонарь! Всех центристов — камнем в лоб! Левых — под позорный столб!

И все остальные тут же подхватили:

Ламца-дрица-гоп-ца-ца, За Зюгена-молодца!

Бабки промаршировали мимо, и до нас донесся затихающий в отдалении гимн:

Славься, Отечество наше законное, Выборов честных надежный оплот! Партия Правая волей народною Всех супостатов зараз изведет…

— И часто у вас такое? — сочувственно спросила Глори сержанта.

— Каждые два года, — скорбно вздохнул тот. — И, что самое обидное, мы, стража, не имеем права вмешиваться, пока такая вот любительница Зюгена Красного Серпа колотит ложкой по кастрюле. Вот ежели она ею кого по ха… по лицу то есть двинет — тогда, конечно…

В следующий раз мы остановились по причине митинга. Существ двести разных рас столпились вокруг трибуны, на которой бесновался некий человек.

— …омоем наши сапоги в Великом океане! — визгливо выкрикивал он. — Все, все, все омоем! А вы представляете, что будет с этими западными уродами, когда все наши хримтурсы примутся одновременно мыть сапоги в ихнем океане?!

— Что? — заинтересованно выкрикнул какой-то хримтурс, зачем-то приподняв ногу в сапожище литров двадцать вместимостью.

— Смоет! — восторженно заявил оратор. — Приливной волной смоет на фиг! Однозначно!

— Сын Юриста нынче явно в ударе, — покачал головой сержант.

— Он в этом ударе пребывает с младенчества, — хмыкнул один из его подчиненных.

— Ага. Как тогда ударили… — начал было второй, но сержант тут же прикрикнул:

— Разговорчики! Вы на службе, а стража — вне политики!

Кое-как пробившись сквозь толпу поклонников Сына Юриста, мы свернули, минут пять пропетляли по почти безлюдным (один человек на два квадратных метра) закоулкам и наконец остановились у дома с бронзовой прорезной вывеской в виде попугая, сидящего на жердочке, раскинув крылья.

— Ну вот, — махнул рукой сержант. — Лучший постоялый двор в городе «Под крылышком Спикера». Цены умеренные, народ мирный даже в эти сумасшедшие деньки, к тому же до нашего участка рукой подать. Если что потребуется — обращайтесь.

Сердечно распрощавшись с любезными блюстителями закона, мы поручили драконозавров заботам расторопного конюха и направились к двери. Оную дверь, кстати, украшали сразу два плаката. Первый гласил, что «Хримтурсы Демополиса против расовой дискриминации!», а ниже от руки было подписано: «И хрен с ними!» Со второго лучезарно скалился холеный мужчина, а подпись тем же почерком гласила: «Он — друг гномов!» Мне тут же стало интересно, хотел ли ее автор обидеть мужчину или превознести. Впрочем, скорее второе: недоброжелатели уже успели подрисовать «другу гномов» углем кошачьи усы, редкую бороду, фингал под левым глазом и большую бородавку на щеке… прошу прощения, бородавка у него была своя.

Едва переступив порог, мы тут же услышали:

— Добр-ро пожаловать, электор-рат!

— Спасибо, — машинально ответил Бон.

— Левые? Пр-равые? Центр-ристы?

— Пр-роездом, — ухмыльнулась Глори. — Тр-ребу-ется запр-равка.

— Пр-рисаживайтесь спр-рава.

Так и не поняв, кто с нами разговаривает, мы послушно направились в указанную сторону.

— Спикер, заткнись! — послышался женский голос. — Совсем сдурел, петух тропический?

— Попр-рошу без оскор-рблений! Спикер-р не дур-рак! Спикер-р — умница! Спикер-р — хор-роший, хор-роший!

— Спикер-р — пустобр-рех! — не согласилась с неведомым голосом женщина средних лет, выходя из-за стойки. — Спр-рава… тьфу ты, зараза! С тобой разучишься нормально разговаривать! Справа нет ни одного свободного места. Не позорь меня перед гостями! Добрый день, уважаемые! Вон там свободный столик, располагайтесь.

— Спр-рава будут места, если Кор-ри пр-рогонит мазур-риков! — возмутился неведомый Спикер. — Они жр-рут уже тр-ри часа, а потом опять попр-росят кр-редит! Дар-рмоеды!

«Мазурики» — трое мужиков, чьи носы сразу выдавали своим цветом выпивох со стажем, — скромно потупились.

— У тебя забыла спросить! — фыркнула Корри, обернувшись к стойке.

— Ой! — тихонько сказал Римбольд, проследив за ее взглядом.

И вправду — ой! Над стойкой на цепи, другой конец которой терялся в полумраке где-то на потолке, висела здоровенная клетка. Наш гном в такой вполне мог жить. Правда, в данный момент она была пуста, поскольку ее обитатель — желто-красно-синий попугай — деловито прохаживался взад-вперед по стойке, волоча за собой роскошный хвост.

— Спр-росить Спикер-ра — не гр-рех! — глубокомысленно произнес он. — Спикер-р пр-ротив анар-рхии!

— Если Спикер не прикроет клюв, он отправится в клетку и останется без крекера!

Попугай тут же замер, склонив голову, и тихонько заявил:

— Пр-рессинг!

— Что-что? — приподняла брови хозяйка, вручая нам меню.

— Умолкаю! Умолкаю! Кор-ри хор-рошая! Спикер-р хор-роший! Кр-рекер-р хор-роший! Дайте кр-рекер-р Спикер-ру!

— Всем салат с креветками, — перечисляла тем временем Глори, — мясное ассорти, тушеную свинину с картошкой, мальчикам — пиво, мне — апельсиновый сок…

— А груши? — тут же заныл Римбольд.

— …две груши…

— Три!

— …три груши, большую гроздь винограда, корзиночки с заварным кремом… — Моя принцесса улыбнулась и закончила: — …и крекеры господину на стойке.

— Ох, сударыня! — с улыбкой покачала головой хозяйка. И, обернувшись к стойке: — Слышал? Скажи спасибо, обжора!

Попугай важно шаркнул лапой, поклонился и изрек:

— Пр-ремного благодар-рен, очар-ровательная бар-рышня!

Глори со смехом вернула поклон и погрозила нам пальцем:

— Все слышали? Чтоб вот так впредь и было, иначе — никакой добавки!

— Пр-рессинг! Пр-рессинг! — тут же отозвался Бон. — Дискр-риминация!

Обед подоспел минут через пять и был настолько недурен, что мы почти не разговаривали и лишь шустро работали вилками и ножами. Корри принимала наши заслуженные восторги со снисходительной улыбкой, попугай вовсю хрустел вожделенными крекерами.

Когда наконец убрали посуду и подали десерт, хозяйка подсела к нам.

— Как вам в Демополисе? — поинтересовалась она.

— Забавно, — отозвалась Глори. — Хотя и немного шумновато.

— Да уж… Выборы…

— Выбор-ры — дешевый кич! Дешевый кич! — тут же завопил Спикер, позабыв о лакомстве. — Пар-рла-мент пр-родажен! Пр-роклятые олигар-рхи маскир-руются под демокр-ратов! Интер-ресы нар-рода лоб-бир-руются! Пр-роцветает чер-рный пиар-р! Кр-ругом кор-ррупция! Экстр-ремизм! Кошмар-р!!! Позор-р!!!

— Спикер! Договоришься! — пообещала Корри.

— Пр-равда дор-роже кр-рекер-ров! — оскорбленно нахохлился попугай. — Пр-равду не бр-росишь за р-решетку!

— Что, неужели так плохо? — сочувственно спросил я хозяйку.

— Кто бы ни заседал в парламенте, кушать хотят все, — пожала плечами та. — И деньги тоже у всех одинаковы. Конечно, мне пару раз в день обещают погром за то, что я терпима к членам всех партий без исключения, но близость полицейского участка остужает самые горячие головы. К тому же через пару деньков этот кавардак закончится, все пойдет по-старому. До следующих выборов.

— Скажите, почтенная Корри, — включился в разговор Бон, — а толк-то хоть от них есть? Ну, допустим, большинство в парламенте захватят сторонники этого… Сына Юриста…

— Это вряд ли! — рассмеялась хозяйка. — Наш великий оратор, конечно, личность популярная, но как политика его никто всерьез не воспринимает, включая и его самого. А что до толку… Знаете, молодой человек, однажды, лет шесть назад, мы всем кварталом голосовали за Правых. Через два года тем же составом — за Левых. И наконец на прошлых выборах — за Центристов. И ничегошеньки не изменилось. Может, оно и к лучшему. Стара я, знаете ли, для глобальных перемен…

ГЛАВА VI.

В которой мы встречаемся с конкурентом и узнаем о том, какую шутку сыграли когда-то с сэром Андерсом Гансеном.

Как бы там ни было, а в Нексии мы решили не задерживаться. Остановиться где-либо на ночлег представлялось делом весьма затруднительным, да и людей КГБ в предвыборной суете искать было не только бесполезно, но и небезопасно. Поэтому мы пополнили запас продовольствия и в тот же день покинули Демополис.

Еще через пару дней вдали показался Борзелиандский лес.

— Ну, какие будут предложения? — поинтересовалась Глори, когда мы остановились, чтобы перекусить.

— По поводу? — поднял брови Бон.

— По поводу Борзелианда. Если ты обратил внимание, мы стоим на развилке.

— Сидим, — с набитым ртом пробурчал Римбольд.

— Да хоть лежим! Положение наших бренных тел в данном случае ничего не меняет. Дальше мы едем напрямик или в обход?

Бон почесал кончик носа:

— А что в этом лесу такого особенного? Дорога хорошая, ровная, по ней даже купцы с достаточной регулярностью ездят. К тому же после Лохолесья нам любое скопление деревьев — тьфу!

— Ладно, будем считать, что твой голос — «за». Сэд?

— Присоединяюсь. Кроме эльфов, в Борзелианде ничего необычного нет. Да и эльфов видел один лишь Гансен, в самой глуши, куда нам забираться незачем.

— Римбольд?

— Категорически против. Хотя живого эльфа никто не видел уже Пругг знает сколько времени, легенды моего народа повествуют о кровопролитнейших войнах с ними на заре мира. Тогда лишь доблесть воинов-гномов спасла всех живущих от полного уничтожения!

— Что-то я не слышала ни одной подобной легенды, — прищурилась Глори.

— Ты и не могла слышать! — подбоченился Римбольд. — Я же говорю, это было на заре мира, когда вас, людей, даже в задумке Пругга не было! У нас, в Стоунхолде, среди трофеев даже череп какого-то эльфийского короля хранится. Толи Элве, то ли Финве… Здоровый такой, с рогами!

— Какими еще рогами?! — возмутился я. — Сэр Андерс Гансен описывал эльфов как дивных существ, поражающих красотой. А про рога у него нет ни слова. Ты ври-ври, да не завирайся!

— Может, тому королю просто с женой не повезло! — оскорбился гном. — А может, вру не я, а вовсе даже твой Гансен! Думаешь, просто так, кроме него, за последние пятьдесят лет с эльфами никто не встречался?

— Сэр Андерс Гансен был самым правдивым человеком в мире! Это у него наследственное от дедушки, Карла Фридриха Иеронима фон…

— Ладно, хватит! — прервала нашу перепалку Глори. — Двое «за», один «против», а я…

Узнать, какой же стороны придерживается моя супруга, нам в тот раз было не дано. На дороге возникло порядочное облако пыли, с каждой минутой приближающееся к нам.

— Три человека, верхом, — прищурившись, объявил Бон. — Славно скачут!

Парень оказался прав. Уже через пару минут мы могли созерцать трех верховых. Едущий впереди франт в роскошном охотничьем костюме осадил своего драконозавра и, сняв изящный берет с пером, отвесил нам поклон.

— Очаровательная госпожа! Судари! Доброго вам дня и приятного аппетита!

— Благодарим, и вам доброго дня и доброй дороги, — ответил Бон, вернув поклон.

— Ох, хотелось бы верить! — Расфуфыренный кавалер уже хотел было ехать дальше, но неожиданно почесал шею под пышным кружевным жабо, посмотрел на парня (как мне показалось, с тщательно скрываемым изумлением) и заявил:

— Вы не будете возражать, если мы разобьем свой лагерь по соседству? При виде вашей трапезы у меня что-то забурчало в животе.

— Присоединяйтесь, — гостеприимно махнул рукой я. — До Тилианы нам все равно всего этого не съесть.

— Вы направляетесь в Тилиану? Какая удача! Мы тоже. — Франт спешился и вновь поклонился: — Хуан де Ловер, маркиз де Маза Новва из Оргейла, — представился он, — более известный как Рыцарь Неистовой Ласки. Всегда к вашим услугам.

Интересное какое прозвище! Можно толковать весьма двояко, особенно если учесть, что на гербе маркиза, украшающем одежду всех троих, была изображена ласка, вытворяющая с собственным хвостом нечто совершенно противоестественное.

— А это мои добрые слуги Тибальдо и Меркуций. Несмотря на то что вышеупомянутые слуги лыбились в тридцать три крепких зуба, у меня отчего-то не возникло ощущения, что они столь уж добры. Скажу более: если этих увешанных оружием крепышей, в плоских касках и клепаных бригантинах, с холодными глазами профессиональных наемников, поменять местами со всей бандой Доцента, они бы смотрелись на большой дороге куда как уместнее.

Пока мы знакомились с Маза Новва, слуги, не дожидаясь приказа, принялись бодро распаковывать сумки, извлекая из них кувшины и серебряные судки со всякой всячиной.

— Скажите, господин маркиз…

— Просто дон Хуан, очаровательная леди. Титулы и чины — прах и мишура. Мужчину ценят отнюдь не за это, вы со мной согласны?

Глори едва заметно покраснела. Я чуть заметно побагровел. Глори и Бону (хотя последний время от времени почесывал шею, вполголоса проклиная проклятущую мошкару) беседа доставляла истинное удовольствие: они искренне смеялись над шутками маркиза с удовольствием угощались его деликатесами и вообще были довольны жизнью. Я же рядом с этим изящным кавалером «дважды де» чувствовал себя неуклюжим деревенским увальнем, заявившимся прямо из коровника на светский раут. В рабочей робе и с испачканной навозом лопатой в руках.

— Как вам будет угодно. Вы собирались двигаться сквозь Борзелианд или же в объезд?

— А, так тот лесной массив, что столь живописно синеет вдали…

— Совершенно верно. Это он.

— Тогда позволю себе ответить вопросом на вопрос: как полагаете поступить вы?

— В момент вашего появления мы как раз раздумывали над этим, — ответил Бон. — И мнения разделились.

— Вот как? Но ведь, если я правильно помню карту, объездная дорога куда длиннее.

— Зато на ней нет эльфов! — фыркнул Римбольд.

— Да простит меня почтенный господин Каменный Кукиш, — иронично пожал плечами Рыцарь Неистовой Ласки, — но эльфы суть сказки, и я в них не верю. Нет, миледи Глорианна, мы поедем прямо. Если же вы чего-то опасаетесь, то я с радостью предлагаю вам свою помощь и защиту. Мои мальчики — отменные фехтовальщики, да и сам я ношу рыцарские шпоры отнюдь не только по причине благородного происхождения.

— Спасибо, конечно, но мы с Боном, хоть и не рыцари, тоже кое-чего умеем, — хмуро фыркнул я, прежде чем Глори успела что-либо сказать.

— А по-моему, в компании маркиза нам будет и безопаснее, и веселее.

— А по-моему, четыре дня нам погоды не сделают.

— Ты же сам предлагал идти насквозь.

— Я передумал.

— С чего бы?

А действительно, с чего? Не хватало мне еще вслух признать, что я ревнивый болван или боюсь пресловутых рогатых эльфов.

— Знаете, Сэдрик, — дружелюбно подмигнул мне Маза Новва, — на моей родине говорят: «Если женщина чего-нибудь хочет, нужно тут же ей это дать. Иначе она пойдет и возьмет сама». Право же, мы не кусаемся.

Тибальдо и Меркуций заржали.

— А на моей родине говорят: «Баба чудит, а у мужика спину ломит!» — не согласился я.

— «Баба»?! «Чудит»?! — тихо прошипела Глори. О-хо-хо, я, как всегда, ляпнул не подумав. Теперь она из принципа поедет сквозь лес даже в гордом одиночестве.

— Что ж, — не стал спорить маркиз, — тогда кинем монетку. Ссуф рассудит. Меркуций, организуй!

Слуга подошел к Римбольду, провел кистью по его бороде и продемонстрировал зажатый между средним и указательным пальцами золотой.

— Орел — прямо, решка — в объезд. Бросай! Монета, сверкнув на солнце, взлетела высоко в воздух и шлепнулась на дорогу.

— Судьба, господа! — лучезарно улыбнулся Рыцарь Неистовой Ласки. — Судьба!..

Борзелианд был тих и светел. Солнце пробивалось сквозь листву, и казалось, что все вокруг даже не зеленое, а нежно-золотистое. Пели птицы, жужжали жуки, и ничего не предвещало неприятностей.

До тех пор, пока не закуковала кукушка.

— Кукушка, кукушка, — радостно крикнул Бон, задрав голову, — сколько нам спокойно ехать осталось?

— Ку! — прямо как в том анекдоте, сказала вредная птица и замолчала.

Мы рассмеялись, хотя и достаточно нервно. С одной стороны, вряд ли птичка слышала вышеупомянутый анекдот. С другой — анекдоты тоже не на пустом месте рождаются, а кончался он, если помните, весьма и весьма печально. Но Бону все было нипочем. Он уже открыл было рот, чтобы возмутиться по поводу того, что «так ма…», как впереди раздался крик:

— Господин маркиз! Господи-ин!

Вслед за криком появился Меркуций, ехавший метрах в трехстах впереди основного отряда. Он нещадно шпорил своего драконозавра, но выглядел скорее удивленным и раздосадованным, чем испуганным. Поэтому я выпустил рукоять меча, за которую было схватился, а Бон ослабил тетиву арбалета.

— Что ты орешь, как полоумный? — поморщился Маза Новва, терзая кружева на шее. — Знаешь ведь, что не люблю.

— Простите, господин. Но только там дите.

— Дите… ребятенок в смысле.

— Какой ребятенок?

— Такой… маленький. На дереве сидит. Снедаемые любопытством, мы выехали на полянку.

На оной полянке на поваленном замшелом дереве действительно сидел ребенок лет пяти и увлеченно сосал палец.

— Привет, малыш! — улыбнулась Глори. Ребенок — из-за длинных льняных волос, закрывающих большую часть чумазой мордашки, трудно было понять, мальчик это или девочка — кивнул, не отрываясь от своего важного и ответственного занятия.

Глори слезла с Лаки, достала из седельной сумки румяное яблоко и протянула его малышу. Фрукт тот сграбастал, но палец явно был вкуснее.

— Меня зовут Глори, — представилась моя жена. — А тебя?

Чадо вытащило палец изо рта, кивнуло и улыбнулось.

— Ты тут живешь? Новый кивок и улыбка.

— Один?

Неопределенное пожатие плечами.

— Сударыня! — Маркиз тоже спешился и подошел поближе, — я весьма тороплюсь. Не продолжить ли нам путь?

— А ребенок?

— А что ребенок? До нашего появления он чувствовал себя великолепно. Больше чем уверен, что его папаша-лесоруб просто оставил крошку поиграть, пока сам работает.

— Вы когда-нибудь слышали, как в лесу рубят дерево? — поинтересовался я.

Меня окинули явно презрительным взглядом и пожали плечами:

— Да нет, знаете ли. Как-то не доводилось. А что?

— А то, — с трудом удерживая себя в рамках приличия, ответил я, — что этот процесс довольно громкий. Как вы считаете, могла ли на всех нас семерых одновременно напасть перманентная глухота? Ребенок явно потерялся, а в лесу полно хищных зверей.

Щека Рыцаря Неистовой Ласки дернулась:

— И что вы предлагаете? — холодно спросил он. — Тащить этого щенка с собой?

— Для начала — остановиться и поискать его родителей, — так же холодно ответила Глори. — Вряд ли они далеко ушли. А если вы так торопитесь, то не смеем вас более задерживать!

— К сожалению, смеете, — заявил Маза Новва, одним движением оказавшись у моей принцессы за спиной и приставив к ее горлу кинжал. Тибальдо и Меркуций тут же выхватили мечи.

— Как это понимать?! — возмутился Римбольд. — Неужели дворянин опустится до вульгарного разбоя?

— Ни в коей мере, — гадко усмехнулся маркиз. — Конечно, кое-что из ваших пожитков, равно как и драконозавров, мы потом заберем… Кстати, велите им вести себя прилично. Я не хотел бы испортить свой костюм кровью вашей подруги.

— На место, ребята, — приказал я драконозаврам. Потом пристально посмотрел в глаза мерзавцу и буднично пообещал:

— Я тебя убью.

— Это вряд ли, — не согласился тот. — Для начала вы тихо и спокойно сложите оружие и позволите моим мальчикам себя связать.

Что нам оставалось делать? Мы подчинились и уже через несколько минут стояли, привязанные к деревьям.

— Хотел я сделать это чуть позже, — заявил маркиз, — когда мы остановимся на ночлег, но так тоже неплохо получилось. Поверьте, в моих действиях нет ничего личного…

— Ага, ты так развлекаешься, — хмыкнул я.

— Почти. Скажите, Бон, вас не удивлял странный зуд в области шеи, начавшийся сразу после нашей встречи?

Парень рефлексивно дернулся, явно пытаясь прикоснуться к своему шарфику.

И тут я понял. И почему наш игрок и Маза Новва почесывались, а мы все — нет, и почему Рыцарь Неистовой Ласки, несмотря на жару, прятал шею за кружевами, и даже почему он так настойчиво набивался к нам в сопровождающие через безлюдный лес.

Как оказалось, понял не я один.

— Что, господин маркиз, не хотите ни с кем делиться прекрасной дриадой? — Если бы интонации могли убивать, от тона Глори негодяя тут же посетил бы Старичок Контратий.

— Дриада, конечно, была хороша, — мечтательно причмокнул тот, — но как жену я ее не рассматриваю. А вот избавиться от бешеного каштана и впрямь не против. В таком деле, как вы понимаете, конкуренты мне не нужны.

— А если бы монетка вашего слуги легла другой стороной? — поинтересовался Римбольд.

Вся троица заржала.

— То ничего бы не изменилось! Меркуций, покажи нам свою замечательную монету.

— Не стоит. У меня тоже была такая когда-то. На ней обе стороны абсолютно одинаковые, так ведь?

— Именно! Даже жаль убивать такого сообразительного юношу. Но придется. Мальчики…

Маркиз взмахнул надушенным платочком.

Меркуций и Тибальдо вновь обнажили мечи и сделали шаг вперед.

Глори посмотрела на меня.

Я — на нее.

Бон плюнул в сторону маркиза.

Римбольд зажмурился.

Ребенок, сидевший на дереве, негромко свистнул.

Из кустов вылетели три камня.

Все три попали в цель.

— Да, — протянула Глори, глядя на распростертое у ее ног тело Маза Новвы, — как и все книжные мерзавцы, он слишком много трепался…

Потом из кустов вышли трое. Все были вооружены пращами и деревянными мечами. Все одеты в несусветную рванину. Все с ног (босых и давно немытых) до голов (лохматых и еще более немытых) увешаны браслетами и ожерельями из камешков, палочек, перышек и прочей мелкой дребедени. Все, по моим прикидкам, находились в возрастном промежутке от четырнадцати до семнадцати лет. А еще все они были девчонками.

— Здрасьте-здрасьте! — мотнула патлами идущая первой, шмыгнув носом. — Я — Арагорночка, это — Леголасочка и Феанорочка. С Орландоблумом вы, как я погляжу, уже познакомились. Всем чмоки и все такое.

— С кем?..

— Ну ни фига себе! — возмутилась та. — Он их, понимаешь, от смерти спасает, а они даже не знают, как его зовут!

— Засохни, Горн! — посоветовала Леголасочка. — Неча понты кидать во все стороны. Это ж цивилы, им тихого трепа не дано. — Мяф! Правда твоя, Ласка, — признала девчонка. — Все время забываю. В следующий момент я самым наглым образом откололся от коллектива. Потому как друзья и даже драконозавры уставились на малыша, вновь начавшего посасывать палец, а я — на девчонок.

— Эльфы! — только и смог вымолвить я.

Все три девчонки скорчили такие рожи, будто я предложил им распить бутылочку «Кошмара» (а худшей дряни в этом мире еще не придумали). Орландоблум оказался более сдержанным — просто вытащил изо рта палец и неодобрительно покачал головой.

— Значица, так, — шаркнула ножкой Феанорочка. — Мне, конечно, по развитию до Орландо — как до океана на четвереньках, и ежели он в вас что-то нашел, то так оно и есть. Но если кто-нибудь из вас еще скажет при мне это слово вслух…

— Вот! — триумфально воскликнул Римбольд. — А вы мне еще не верили! Никакие это не э… не они! — торопливо поправился гном, вспомнив предостережение. — Потому что те — с рогами!

Все — кроме Орландоблума и драконозавров — захохотали. Девчонки так просто рухнули на землю и задрыгали ногами.

— Ой, держите меня двое! — простонала Арагор-ночка. — Ну ляпнул! Одно слово — гном!

— Орландо! — вторила ей Феанорочка. — Как ты считаешь, у нас есть рога?

Орландоблум почесал в затылке, потом приставил ко лбу два растопыренных пальца и громко сказал:

— Му-ууу!

— Так, значит, вы все-таки…

— Мы — елфы! Все запомнили? Е-Л-Ф-Ы!

— Но сэр Андерс Гансен…

— …глухой, как пень! Да и выдумщик знатный. Мы над ним тока чуток пошутили, а он вон чего понарассказывал! Дивные, дескать, прекрасные, свет из глаз, и все такое. Спасибо хоть, не малюточки со стрекозиными крылышками! Которые в цветочках живут, на шмелях летают, и это… на Дюймовочках женятся!

— А кто такие Дюймовочки и почему мы должны на них жениться? — удивилась Леголасочка.

— А я почем знаю! Так, на ум пришло. Уж больно звучит гнусно…

— С рогами, значит? — хмыкнул Бон, пихая Римбольда в бок.

— Самый правдивый человек, значит? — хмыкнул Римбольд, пихая в бок меня.

Мне тоже очень захотелось кого-нибудь пихнуть. Я и пихнул. С превеликим удовольствием. Ногой. Пришедший было в себя Маза Новва вновь погрузился в беспамятство.

— Соображаешь! — одобрила мой поступок Феанорочка. — Мы щас будем страшные тайны открывать, и им их знать совершенно ни к чему…

Сколько им лет, елфы сказать затруднялись. Но то, что много, знали наверняка. По крайней мере, появление гномов они помнили превосходно, хотя никаких кровопролитных войн между ними не было и в помине, поскольку любая жизнь для елфа священна и отнять ее он не может физически. Даже железа не признавали — отсюда и деревянные мечи. Что до рогатого черепа, хранящегося в сокровищнице Стоунхолда, то он принадлежал какой-то зверушке, выведенной оргейлским вивисектором Павлоффым.

Самым старым и мудрым среди ныне живущих елфов оказался Орландоблум, в своем духовном развитии дошедший до состояния ребенка и практически отказавшийся от обычной речи. Как оказалось, у них в этом отношении все наоборот: они пришли в этот мир стариками и в течение веков неуклонно молодели. До тех пор, пока окончательно не теряли телесную форму, обращаясь в свет. Вот чужаков, или «цивилов» (от слова «цивилизованный»), к которым относились все неелфы, они действительно не жаловали, хотя регулярно развлекались, распуская среди них всеразличные байки и легенды. С другой стороны, многому новому и полезному «цивилов» научили тоже они.

В ответ на эту увлекательную историю мы поведали свою. Честно и без утайки.

— Бешеный каштан, говорите? — задумчиво протянула Феанорочка. — Орландо, ты как? Потянешь?

Тот почесал кончик носа, подошел к Рыцарю Неистовой Ласки и расстегнул его кружевной воротник. Легкое движение — и пухленький детский кулачок уже сжимает страшный плод, извлеченный из человеческого тела. Маркиз же даже не пошевельнулся.

Ураган, вихрь и метеор по сравнению с движениями Бона выглядели медлительными, как калечная улитка.

Сорвав шарфик, он возник на коленях перед елфом, молитвенно протягивая к нему руки.

Орландо прищурился и покачал головой. Потом обернулся к остальным елфам.

— Не сердитесь, — «перевела» его безмолвную речь Леголасочка. — Для него раз плюнуть — вытащить эту штуковину, но изменить судьбу…

— Значит, я обречен? — еле слышно прошептал парень.

Новый обмен взглядами — и Леголасочка улыбнулась:

— Он говорит: «Каштан будет извлечен, когда живой камень получит свободу, двое восстановят былую дружбу, а изменившееся станет прежним».

— И что это значит? — В голосе Бона сразу прибавилось бодрости. Девчонка пожала плечами:

— Знаете, в чем заключается самая страшная тайна елфов? Мы сами ни фига не понимаем в своих знаменитых пророчествах!..

ГЛАВА VII.

В которой рассказывается о том, что бывает, когда двое взрослых мужиков отправляются спасать маленького ребенка.

— А-ааа! Укьяи-и! О-ооо! Ы-ыыы!

Девочка, сидевшая перед одиноко стоящим домом, размазывала грязным кулаком по мордашке слезы и голосила так, что даже Изверг немного попятился.

Увидев, что мы остановились, рева на мгновение замолчала, окинула нас быстрым взглядом и заголосила пуще прежнего:

— У-ууу! Зыы-ые! Укьяи-и!

Ветерок вылез вперед и потешно замотал ушами. Рев тут же прекратился.

— Звей! — заявило чадо, хозяйским жестом цапая драконозаврика за нос — Хаосый!

Ветерок ничуть не возражал ни против первого, ни против второго утверждения. Он еще раз помотал ушами и осторожно лизнул девочку в щеку, вызвав счастливый смех. Когда же Глори достала из кармана кусочек сахара, о недавней трагедии напоминали лишь разводы грязи на левой, необлизанной щеке малышки.

— Как тебя зовут?

Девочка демонстративно засмущалась и принялась пересыпать песок из руки в руку.

— Так, мальчики! А ну-ка быстренько отвернулись! — скомандовала моя принцесса. — Нечего пялиться на юную леди.

Стараясь сохранить серьезное выражение лиц, мы подчинились.

— Так лучше? — осведомилась Глори. В ответ послышалось застенчивое «Да».

— Отлично. Начнем сначала. Меня зовут Глори…

— Тетя? — радостно перебила девочка.

— Тетя, — торжественно подтвердила жена.

— Да уж, не дядя! — прошептал, не удержавшись, Бон. Даже не поворачиваясь, Глори показала ему кулак.

— А дядю как зовут?

— Какого?

— Всех… дядь… дядев…

— Мальчики! Повернулись обратно! — приказала Глори и начала перечислять, некультурно тыкая пальцем: — Это дядя Сэд, это дядя Бон, а это дядя Римбольд. Понятно?

Немного подумав, девочка решительно помотала головой:

— Неть. Дядя Сэд и дядя Бон — дяди, а дядя Йимбод — не дядя, а дедуска! Патамуста у нево баяда беая… Чиво вы все смеетеся?

— Ничего, это мы так… — пробормотала Глори, вытирая выступившие слезы.

— Саинка в гьяз папая?

— Вроде того.

— А звеей как зовут?

После представления «звеей» Глори спросила:

— Ну а тебя как зовут?

— Нидотька.

— Почему ты плакала?

— Бьятик усел куда-та, а зые дятьки Тьюди забьяли. Она пьякая, пьякая, а они ее в месок пасадии и увезъи! Я тозе пьякая, пьякая, а никого нету и нету…

Через полчаса мы приблизительно представляли себе картину произошедшего. Папа и мама поехали в город на ярмарку, а трехлетнюю Нидочку и ее сестричку Труди («Савсем маенькая. Ей два года всего!») поручили заботам старшего брата. Поскучав пару часиков рядом с малышами, увлеченно возившимися в большой куче песка, и в очередной раз с трудом отказавшись съесть слепленный пирожок («Я ему гаваю: это зе не куитик, это пиазок вкусный, с ваеньем, а он гаваит: не буду, гьюпый!»), братец решил, что ничего с ними не случится, и куда-то слинял. Через какое-то время к дому подъехали три дядьки («балсыи, ваясатыи и ванютии»), попили из колодца, напоили драконозавров, а потом стали звать Нидочку покататься. Умная девочка показала им язык, убежала и залезла под дом («Там собатьки капаись, капаись и выкапаи ямку. Я в ямку заезья, а дядьки — нет, патамуста байсые отень!»). Тогда дядьки схватили Труди, засунули в мешок и ускакали по направлению к городу.

— Работорговцы? — тихо спросил у меня Бон.

— Похоже на то, — так же тихо ответил я. — Хотя чтобы вот так, всего в паре километров от города, среди бела дня…

— Так дома ж, кроме малышей, не было никого…

— Что будем делать?

Как оказалось, Глори уже давно решила все за нас:

— Значит так. Мы с Римбольдом остаемся тут и дожидаемся непутевого братика и родителей. А вы вдвоем дуйте в город и обращайтесь в полицию, гвардию, стражу или что тут у них в Тилиане есть. Если же нагоните этих волосатых и вонючих по дороге…

— Меня учить не надо, — мрачно кивнул я, хрустнув суставами пальцев.

— Как раз тебя — надо. Смотри, не переусердствуй. И главное, не забывай, с ними маленький ребенок. Ну, вперед!..

Не успели мы отъехать, как Бон начал в лоб:

— Описание похитителей тебе никого не напомнило?

— Напомнило? — удивился я. — Мы что, с ними уже встречались раньше?

— Как знать… Припомни-ка: пару лет назад, Хойра, таверна «Единорог и девственница»…

— Это когда мы пытались набрать наемников, а дело закончилось грандиозной дра… Что?!! Мышкодавы?!!

— Хотелось бы верить, что нет. Но подходят просто идеально. Я, по крайней мере, не могу придумать больше никого, кого можно было бы так точно охарактеризовать всего тремя словами: большие, волосатые и вонючие.

Бон был абсолютно прав. Кто бы ни придумал поговорку: «Настоящий мужик должен быть могуч, вонюч и волосат, а все прочее — от лукавого», он явно был знаком с тройняшками Плато-Генетиками — самыми известными мышкодавами, мышколовами и мышкодерами материка — и их знаменитой собакой… прошу прощения, Собакой. Только так — и никак иначе. В последний раз, когда кто-то (Глори, между нами говоря) посмел назвать это мифическое существо без должного почтения, дело кончилось как раз упомянутой мною грандиозной дракой.

И тем не менее насчет Плато-Генетиков в роли похитителей детей и работорговцев у меня были серьезные сомнения.

— Чего ради? У них без всякого феникса золота куры не клюют. Знаешь, поди, почем на рынке флакончик «Павлоффки?».

— «Паленой»? Или с акцизом? — оживился Бон.

— А что, бывает еще и «паленая»? — удивился я. Парень смерил меня снисходительным взглядом:

— Эх ты, серость! Как раз «паленой» подавляющее большинство. Потому как, во-первых, она в разных местах стоит от семидесяти до ста двадцати роблоров, а акцизная — сто десять — двести, а во-вторых, от того, наливаешь ли ты «Павлоффку» из хрустального флакона с печатью Оргейла и факсимилией великого вивисектора или, скажем, из простого глиняного кувшинчика, — эффект один и тот же. Так зачем платить больше?

Я был вынужден согласиться, тем более что описанный Боном хрустальный флакон видел всего однажды и счел просто причудой торговца.

— И все равно. Архимышь — зверюшка крупная, и, добыв даже одну, можно наготовить уйму снадобья.

Архимышь — действительно крупная зверюшка. Два метра (без хвоста) в длину, полтора метра в холке, плюс великолепный набор зубов и когтей вкупе с прескверным характером. Говоря проще, голодная тварь (а это состояние у нее перманентное) прыгает на все, что движется, раздирает в клочья и жрет, а сытая и выспавшаяся — просто прыгает и раздирает в клочья. Ради удовольствия.

Из-за этих милых свойств архимышь до недавнего времени старались понапрасну не беспокоить, хотя ее густой серебристый мех с чудесным отливом всегда считался у модниц высшим шиком. Разве что какой-нибудь полоумный рыцарь клялся своей даме сердца кинуть к ее ногам голову хищной гадины. Если верить романам, такое случалось сплошь и рядом, но сдается мне, что на самом деле архимыши с удовольствием жрали доблестных воителей, невзирая на доспехи, благодарили и просили присылать еще.

Но вот лет пятнадцать или около того назад знаменитый на весь мир профессор Оргейлского университета Павлофф, за что-то сильно не любивший зверей и вечно ставивший на них жестокие опыты, открыл уникальное действие вытяжки из полового секрета архимыши на человеческий организм. Регулярно принимая небольшими дозами «Павлоффку», как окрестили чудесный препарат в народе, можно было изрядно замедлить естественный процесс старения. С другой стороны, стоило недельку не начинать свое утро с глотка эликсира молодости — и цветущая красавица навсегда превращалась в сгорбленную, морщинистую старуху.

Несмотря на чудовищную цену — за акцизный флакон, если верить Бону, просят как за самого лучшего драконозавра, — спрос на «Павлоффку» всегда очень высок. Поначалу ситуация была как с уже упомянутыми рыцарями: мышки радостно жрали нерадивых охотников и были крайне довольны. Но потом стали появляться профессионалы, сделавшие охоту на хищников своей профессией. Они постигали основы ремесла с детства, изучали повадки архимышей, их особенности и не скупились на самые последние образцы оружия. А лучше всех были тройняшки Плугго, Плагго и Плаггт Плато-Генетики, прозываемые Трое Из Леса, Не Считая Собаки.

— Так зачем им это? — еще раз спросил я.

— Говорят, — понизив голос, произнес Бон, — что лучшая приманка для архимыши — маленький ребенок.

Пользуясь отсутствием Глори, я грязно выругался. Да, теперь все сходилось. При нашем знакомстве мышкодавы показались мне типами, начисто лишенными каких-либо сантиментов.

— Значит, так. Пока не найдем эту троицу, я обратно не вернусь. А когда найдем, то ни в какую стражу заявлять не станем.

Бон резко осадил Забияку и уставился на меня квадратными глазами.

— Ты имеешь в виду то, о чем я думаю?

— Уж не знаю, о чем ты там думаешь, а я думаю, что золота у этих подлецов вполне хватит на то, чтобы откупиться. Да и малышку они могут куда-нибудь спрятать. Поэтому ты просто постоишь в сторонке, а я…

— Именно этого я и боялся. Между прочим, их трое, и каждый по отдельности если и уступает тебе, то не сильно.

— Плевать!

— Тебе плевать, а мне Глори голову оторвет.

— А мы скажем, что они напали первыми!

— Если с тобой что-нибудь случится, это будет для нее слабым утешением.

— Не случится! Ну, в крайнем случае можешь постоять в сторонке не просто так, а с заряженным арбалетом на изготовку…

— По-моему, это не слишком честно… — скорчил кислую мину Бон.

— А воровать маленьких детей и скармливать их хищникам честно?! — возмутился я. — Сам же знаешь: с волками жить…

— …глупее не придумаешь! — со вздохом закончил парень. — Тоже мне рыцарь Сэдрик Железная Лапа, защитник униженных и оскорбленных! Сэр Шон Ки Дотт по тебе плачет! Вот такими слезами!

— Да на здоровье! — ухмыльнулся я, поняв, что победил. — Лучше пусть плачет, чем подражает Бедулоту Болотному!

Сэр Шон — прыщавый юнец, съехавший на теме рыцарства. От его велеречивых фраз мигом вянут уши, манерности хватит на любую актрису, а ничем не подкрепленная самоуверенность просто потрясает. Когда мы с ним познакомились, сей бледный вьюнош с горящим взором пытался разыграть похищение Глори Большим Волосатым Ы с последующим освобождением при своем непосредственном участии. Все бы ничего, но не понявший его Ы похитил вместо «трепетной девы» «могучего сэра Сэдрика». Меня, если кто не понял. То-то смеху было…

— Интересно, как он поживает? Глори ведь обязала его совершить в ее честь уйму подвигов…

— Да уж… Надеюсь, что он не станет разевать рот на кусок, который не способен проглотить.

— Это навряд ли. Сдается мне, что других кусков наш юный сэр попросту не замечает…

Так, болтая, мы оказались в посаде перед небольшим городком Кунгуром и принялись расспрашивать жителей относительно интересующих нас персон. Поначалу достойные селяне все как один демонстрировали абсолютную глухоту или прогрессирующий склероз, но, когда Бон развязал кошелек, дело пошло куда веселее. Уже через несколько минут мы поняли, что находимся на верном пути. Трое здоровенных бородачей грозного вида («нездешние, чтоб мне лопнуть!») опередили нас часа на два, некоторое время провели у Ленни Дылды («третий дом с Северной окраины по левую руку»), а потом направились в город. И — внимание! — у одного из них к седлу был привязан мешок, в котором кто-то шевелился. Сунувшись к Ленни, мы обнаружили запертый дом и исходившего лаем цепного пса. Разорившись еще на пару медяков, мы выяснили у посадской детворы, что через несколько минут после отъезда чужаков у Дылды страсть как разболелся зуб и он отправился к цирюльнику. Мы понимающе переглянулись — ни раньше ни позже! Ну-ну…

Стражники у городских ворот, убедившись, что мы люди не жадные, а даже совсем наоборот, охотно поведали, что трое амбалов («Если б мы тебя не видели, то решили бы, что больше мужиков во всем мире нет. Не в смысле — больше, а в смысле — крупнее. Не родственник? А-а, из Сосновой Долины…») прибыли в Кунгур совсем недавно. Пошлину за въезд уплатили честь по чести, вели себя вполне пристойно. Мешок? А Пругг его знает. Вроде был. Шевелился ли? Ну, ты спросил, приятель! Он у них что, волшебный? Обычный? Тогда с чего ему шевелиться? Чудные вы, право слово! Куда поехали? Известно куда — прямо. Дорога-то от ворот, как видите, одна-единственная. Угу, и вам всего…

Выехав на центральную площадь, мы остановили драконозавров и стали думать, куда ехать дальше.

— Кунгур — город небольшой, примерно с вашу Райскую Дыру, — рассудил Бон. — Значит, большинство жителей друг друга знает и чужаков замечает сразу. Поэтому…

— Поэтому, — перебил его я, — если какими-то чужаками станут чересчур настойчиво интересоваться другие чужаки, то первые очень скоро об этом узнают. И либо смоются, либо залягут на дно.

— Так что же нам делать?

— Держать глаза и уши раскрытыми. Видишь, даже стражники признали, что внешность у тройняшек весьма экзотичная, так что обсуждать их будут, помяни мое слово. Поэтому мы разделимся и начнем объезжать питейные заведения и крупные магазины. Авось повезет. Парень немного подумал и покачал головой: — С первой частью согласен, а со второй — не совсем. Пока мы будем искать на одном конце города, мышкодавам никто не мешает выехать из другого, добраться до ворот и — ищи ветра в поле. Поэтому мы действительно разделимся, но на поиски поедет только один, а второй засядет, к примеру, во-он в той милой таверне у окошка и будет наблюдать за этой чудесной, прямой и, главное, — единственной дорогой.

Я был вынужден признать, что в словах нашего игрока есть смысл.

— Тогда осталось лишь выяснить, кто останется?

— Ты, разумеется.

— Это еще почему? Бон широко улыбнулся:

— Потому, босс, что у тебя тоже весьма экзотическая внешность…

Давненько я не пил столько пива. Хозяин, должно быть, посчитал меня горьким пьяницей. То есть сначала я, решив совместить приятное с полезным, весьма плотно закусил, посмеиваясь про себя насчет того, что Бон работает, а я отдыхаю. Но вот прошел час, потом другой. Служанка уже убрала посуду и теперь поглядывала на меня с легким недоумением. Впрочем, может, дело было в том, что я начисто игнорировал не только ее подмигивания, но даже то, что, поднося блюда, молодка несколько раз намеренно задевала меня то крутым бедром, то пышной грудью. А вот хозяину посетитель, без толку занимающий одно из лучших мест, явно мозолил глаза. Когда он в третий раз — совсем уж прозрачно — намекнул, как много этим летом страждущих (это при полупустом-то зале!), я вздохнул и заказал большой кувшин пива. Второй за этот день. И, как оказалось, увы, не последний.

Достойный хозяин начинал гарцевать за стойкой, как конь, стоило мне сделать между кружками перерыв больше чем в десять минут. Как следствие, недалек был тот час, когда начал гарцевать и я, но совершенно по другой причине. Да вот беда — отлучиться даже на пять минут я не мог, поскольку чувствовал — именно в это время проклятущие Плато-Генетики проедут мимо таверны. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как стиснуть зубы и пить, утешая себя лишь предвкушением жестокой расправы над мышкодавами.

Так прошло еще два часа. И вот, когда я уже собрался плюнуть на все и покинуть свой пост, в таверну вбежал Бон. Он был сильно взволнован — явно напал на след, но мне в тот момент было решительно все равно, нашел ли парень мышкодавов или даже пресловутое яйцо феникса. Прорычав ошарашенному игроку что-то вроде: «Я щаз!», я с умопомрачительной скоростью вылетел из заведения.

Опять почувствовав себя человеком, я вернулся. Жизнь была прекрасна и удивительна. Правда, поганец Бон не иначе как желал моей смерти.

— Заждался, поди? — сочувственно покачал головой он. — Ладно, с меня, как говорится, причитается.

Он щелкнул пальцами, и трактирщик торжественно водрузил на наш стол… БОЛЬШОЙ КУВШИН ПИВА!!!

Нет, я никого не убил. Не заорал. Не затопал ногами. И вовсе не потому, что не хотелось. Просто Бон, не дав мне опомниться, выпалил:

— У одного из тройняшек — бешеный каштан!

Я машинально ополовинил заботливо налитую кружку, даже не почувствовав вкуса:

— Ты уверен?

— Мой «барометр» сбоев не дает, — поморщился парень, щелкнув по своему шарфику. — Я думал, что расчешу кожу до крови.

— Ладно, давай по порядку. И Бон начал:

— Мышкодава я обнаружил минут через пятнадцать после нашего расставания, в торговых рядах. Точнее, сначала у меня жуть как зазудела шея, и не успел я понять, что это значит, как из-за угла дома выехал оный самый мышкодав и, ничуть не таясь, направился в сторону торжища…

— А мешок?

— Мешка не было. С другой стороны, вряд ли он стал бы таскать с собой похищенного ребенка по всему городу. Народу в рядах было в самый раз: не мало, но и не битком. Мне не составило никакого труда следовать за Плато-Генетиком в некотором отдалении, разыгрывая из себя праздного зеваку и украдкой почесываясь. Утешало одно: он почесывался ничуть не меньше. Итак, для начала мой объект прошелся по продовольственным рядам и основательно закупился вяленым и копченым мясом, мукой, чаем, сухофруктами и прочей походной провизией…

— Значит, они скоро собираются покинуть город! — вновь перебил Бона я.

— Я тоже так подумал. Оттуда мышкодав двинул в галантерейный ряд, где было много народу, поэтому я не сумел рассмотреть, что он покупал. Дальше — оружейный и ювелирный. В первом покупки пополнились ножом, причем Плато-Генетик не расплатился до тех пор, пока торговец не принес ему торжественную клятву, что это лезвие еще ни разу не пятнала кровь, а во втором — серебряной чашей.

— Хм, странный набор, ты не находишь?

— То ли еще будет. Ни за что не догадаешься, какой ряд доблестный мышкодав посетил последним.

— Э-э… кожевенный?

— Если бы! Магический.

— Что?

— Что слышал. Магический ряд, где торгуют амулетами, магическими эликсирами и их компонентами, статуэтками божеств, свитками с одноразовыми заклинаниями и прочей культово-сверхъестественной дребеденью. Так вот, Плато-Генетик разорился на связку свечей и миртовые благовония, а потом начал о чем-то расспрашивать торговца. Мне было страсть как любопытно, что его так заинтересовало, но подслушать без подозрений можно было лишь одним способом. Делать нечего, пришлось прикинуться верным адептом Пругга Тяжкого Молота и купить эту безвкусицу. — Парень покопался в кармане и поставил на стол бронзовую статуэтку приземистого и квадратного мужика с квадратным носом и квадратной бородой, потрясающего квадратным молотом, размер рабочей части которого превышал размеры квадратной головы хозяина.

— Может, Римбольду понравится…

— Но тебе все же удалось услышать, о чем они говорили?

— Только самый конец. И это мне страсть как не понравилось. — Бон отхлебнул пива.

— Не томи! — взмолился я.

— Что-то о фазе луны, благоприятной для жертвоприношения.

Я вскочил, опрокинув стул:

— Так какого ж ты… Хозяин!

— Да, сударь? — отозвался тот. — Чего изволите? Еще пивка?

— К черту! Где ближайшая караулка?

Караулка оказалась совсем рядом. Влетев туда, я потребовал дежурного офицера таким тоном, что мне никто не посмел отказать. Дежурный офицер оказался сопливым юнцом, и лейтенантский чин, которым он жуть как гордился, ему явно купил папаша-толстосум. В другое время я бы с таким и разговаривать не стал, но сейчас просто не было другого выхода.

В нашем мире уйма культов, и некоторые из них отнюдь не вызывают умиления — взять хотя бы тех же чокнутых некромантов, поклоняющихся старичку Контратию. Но принесение в жертву представителя любой из двенадцати рас в большинстве государств — вне закона и карается смертной казнью, и Тилиана тут не исключение. Поэтому немудрено, что юноша пришел в радостное возбуждение, выслушав мой сбивчивый рассказ. Он уже видел себя героем, распутавшим зловещий заговор жестокой секты и снискавшим всенародную славу, благодарность короля, повышение по службе и даже — чем Ссуф не шутит! — дворянский титул. Посему уже через несколько минут Бон вел наш маленький отряд, пополнившийся офицером и тремя его подчиненными, к постоялому дому, в котором обосновались злодеи.

Хозяин-хримтурс уверил нас, что все трое его новых постояльцев — в своих комнатах. Двое стражников остались караулить на улице, а мы с оружием наизготовку поднялись по лестнице на второй этаж, и лейтенант решительно постучал в дверь.

— Кто?

— Именем закона и короля! — От волнения голос офицерика дал петуха.

Дверь распахнулась, и на пороге возник один из тройняшек. Двое остальных сидели за столом с картами в руках. Судя по всему, партия была в самом разгаре.

— Ну? — вопросил открывший нам мышкодав, складывая руки на груди.

М-да, за два года братишки мало изменились. Все те же крепко сбитые здоровяки, заросшие неопрятными черными бородищами, в грубых одеждах из сыромятной кожи, со стальными браслетами на волосатых, покрытых шрамами лапах. И, судя по запаху, если и принимавшие за эти два года ванну, то не более дюжины раз. На троих.

— Господин Плато-Генетик?

— Так.

— А те господа — ваши братья?

— Так.

— Лейтенант Дестрейль, внутренние войска королевства Тилиана.

— Ну?

— Хотел бы задать вам пару вопросов. Вы не против?

По голосу лейтенанта было понятно, что он просто мечтает о том, чтобы тройняшки воспротивились, но его жестоко разочаровали. Братья переглянулись, одновременно пожали плечами, а потом стоящий на пороге посторонился:

— Входите.

Дестрейль и его подчиненный вошли внутрь, но стоило идущему следом Бону сделать шаг вперед, как мышкодав вновь загородил проход.

— Это кто? — хмуро вопросил он и поскреб свою бороду в районе горла. Ага!

— Свидетели, положенные по закону, — тут же среагировал офицерик. — Вы против?

Надежда, что уж на этот раз злодеи начнут ломаться, была написана на его лице аршинными буквами. Но его вновь ждало разочарование. Повторился ритуал с переглядыванием и пожиманием плечами, и нам позволили пройти.

— Итак, господа, — начал Дестрейль, когда все расселись, — один из вас был сегодня в торговых рядах. Это так?

— Так, — кивнул сидящий напротив меня Плугго. Или Плагго. А может, и Плаггт — все-таки братья чрезвычайно похожи друг на друга! — Записывай, Гетир, — кивнул юноша своему подчиненному, составлявшему протокол, — «Не отрицают». А позвольте спросить, с какой целью?

— Купить еды в дорогу.

— И всё? — офицерик просто упивался ролью матерого и всезнающего следователя.

— Нет. Еще три метра ленты, нож, чашу, свечи и благовония.

— Так-так, значит, вы не отрицаете этого?

— Нет.

— Записывай, Гетир. А с какой целью были сделаны все эти покупки?

— Для жертвоприношения.

— Ага! Гетир, ты записал? А известно ли вам, господа, что указом Его величества Гыдемина Третьего на территории королевства Тилиана, равно как и всех его диоцезов, человеческие жертвоприношения запрещены и караются смертной казнью через повешение?

— Да.

— Значит, вы осознаете всю тяжесть совершенного вами преступления?

— Нет.

Тройняшки, к моему удивлению, не выглядели не только испуганными, но даже находящимися в замешательстве. Или у них стальные нервы, или полное отсутствие мозгов, или… О последнем «или» мне думать совершенно не хотелось.

— Что значит «нет»?! — вскричал Дестрейль, вновь дав петуха и вскакивая.

— Жертвоприношения Ссуфу Игроку не преступление, — ответил Плагго. Или Плугго.

— Если в жертву не приносят человеческого ребенка, которого предварительно похитили!

— Ну.

— Значит, вы осознаете…

— Нет.

Ведущий протокол допроса стражник не выдержал и фыркнул. Лейтенантик ожег его яростным взглядом, сел обратно и промокнул пот со лба кружевным платком:

— О боги! Ладно, попробуем по-другому. Сознаетесь ли вы в похищении девицы Тру… Гертруды из… впрочем, неважно откуда… подданной Тилианы двух лет от роду, совершенном вами сегодня утром?

Ни один мускул не дрогнул на лицах тройняшек, лишь Плаггт — или Плугго? — поскреб шею:

— Нет.

— Пиши, Гетир: «Отрицают». Сознаетесь ли вы в преступном сговоре с жителем пригорода Ленни по прозванию Дылда?

— Нет.

— Однако вас видели выходящими из его дома, а через несколько минут после этого вышеупомянутый Ленни спешно уехал, и теперешнее его местоположение неизвестно. Вы признаете, что встречались с ним?

— Да.

— Пиши, Гетир. С какой же целью?

— Купить поросенка.

— Какого еще поросенка?

— Черного.

— Издеваетесь?! — вновь вскочил лейтенантик. Мышкодавы переглянулись и пожали плечами:

— Нет.

— В таком случае… в таком случае, принимая в расчет ваше нежелание помочь следствию, властью, данной мне Его величеством королем, я настаиваю на обыске этих комнат!

— Ищите.

— Господа свидетели, за мной! — Юноша махнул рукой в направлении соседней комнаты и бросился туда. Мы с Боном встали.

— Ох и паршивое же у меня предчувствие, — прошептал парень. Не успел я ответить, как из комнаты донесся торжествующий вопль:

— Ага! Все сюда!

Мы вбежали в комнату, следом степенно прошествовали мышкодавы.

— Что это такое?! — торжествующе вопросил офицер, тыкая указующим перстом в лежащий в углу мешок. Будто под воздействием этого жеста, мешок слегка пошевелился.

— Мешок, — пожал плечами Плагго. Или Плугго.

— Так-так. А известно ли вам, что есть свидетель, видевший одного из вас во дворе дома Ленни Дылды? И к седлу его был приторочен… — Дестрейль выдержал кульминационную паузу, — …шевелящийся мешок!

— Нет. Вы его обыскивали?

— Кого «его»?

— Свидетеля.

— Какого?

— К седлу которого был приторочен мешок. Офицерик закатил глаза и прислонился к стене:

— Они меня решили доконать! — пожаловался он потолку. — Ладно, не хотите по-хорошему — как хотите. Гетир, развяжи мешок!

Солдат отложил в сторону недописанный протокол и чернильницу, присел на корточки и критически осмотрел хитрый узел на горловине мешка:

— Тут надо резать, лейтенант.

— Так режь!

— Вы позволите? — вежливо поинтересовался Гетир у мышкодавов.

— Валяй! — почесав шею, кивнул Плаггт. Или Плугго. — Но ловить его потом будете сами.

Солдат обнажил кинжал и одним движением перерезал веревку. В ту же минуту раздался истошный визг, от которого все, кроме тройняшек, вздрогнули. Потом мешок подпрыгнул, из него выскочил упитанный черный поросенок и, просвистев между ногами у Пугго (или Плагго), унесся в соседнюю комнату, а оттуда — в коридор.

— Что это было? — слабым голосом вопросил лейтенант.

— Свинья, — любезно пояснил его подчиненный, вновь принимаясь за протокол. — Так и запишем: «Из мешка выскочила небольшая черная сви…».

— Идиот! Ты что творишь?! Не понимаешь, что из нас сделали болванов?! Никакого похищенного ребенка не было! Не бы-ло!!! А ну, дай сюда эту глупость!

Выхватив у опешившего солдата протокол, Дестрейль разорвал его на мелкие клочки, а потом бросил на пол и принялся топтать, изрыгая непечатные словеса. Мышкодавы с удовольствием созерцали эту картину. Бон дернул меня за рукав и прошептал:

— По-моему, нам пора…

Осторожно, на цыпочках, мы двинули к выходу. И таки почти добрались до него, когда нас настиг вопль Дестрейля:

— Стоять, именем закона! Я арестую вас по обвинению в клевете! Взять их!

— Подчинимся или окажем сопротивление? — поинтересовался я. Ответить Бон не успел.

— Не сейчас, — раздался голос Плагго. Или Плугго. — Сначала поймайте нашего поросенка.

— К Контратию вашего поросенка! — неосмотрительно ляпнул лейтенантик. — Гетир, исполняй приказ!

— Ты хочешь нас обидеть, так? — угрожающе вопросил мышкодав. Ответа Дестрейля мы с Боном уже не слышали, поскольку со всех ног бежали вниз по лестнице.

— Наверх! — заорал игрок солдатам, торчащим на улице, запрыгивая в седло. — Злодеи напали на лейтенанта! Мы — за подмогой!

Будто в подтверждение его слов, окно второго этажа с громким звоном лопнуло, и из него вылетел несчастный Гетир. Стражники переглянулись и, потрясая алебардами, кинулись на выручку начальству.

— Нам правда очень-очень жаль, что так получилось, — развел руками Бон, обращаясь к бесчувственному телу на мостовой, и мы что есть силы пришпорили своих драконозавров.

У ворот, однако, случилась небольшая заминка. Желающие въехать в Кунгур намного превосходили числом желающих покинуть его на ночь глядя, а поскольку уже знакомые нам стражники взимали плату только с первых, их они и обслуживали в первую очередь. Мы с Боном изрядно понервничали, с минуты на минуту ожидая появления разгневанного Дестрейля со товарищи или еще более разгневанных мышкодавов, но все обошлось.

— Ну что, нашли своих друзей? — поинтересовался стражник.

— Да уж… — неопределенно ответил Бон и вздохнул.

— Ну, тогда счастливого пути! Поблагодарив, мы выехали за ворота, но не успели отъехать и десяти метров, как за спиной послышалось:

— Эй! Э-эй! Подождите!

Обернувшись, мы увидели любезного стражника. Он со всех ног бежал к нам, размахивая над головой алебардой.

— Вот не везет! — тяжело вздохнул Бон, — а я уж думал, что обойдется… — И он ткнул Забияку пятками. Я едва успел перехватить повод.

— Ты что, рехнулся?! — зашипел парень. — Давно в тюрьме не сидел?!

— Погоди, — отмахнулся я. — Если бы нас собирались арестовать, то не послали бы лишь одного солдата, да еще пешком.

— Ну, не знаю… — засомневался игрок. — А впрочем, верхом мы от него всяко смоемся.

— Слава богам, услышали! — подбежал к нам стражник, вытирая рукавом обильно струящийся по лицу пот.

— Что случилось?

— Да нет, ничего такого. Я просто подумал, может, у вас дети есть?

— Дети?..

— Ага. У меня, видите ли, сегодня такая история вышла… Приперся, значит, часа два назад на телеге Пет Кривой, а с ним — шурин его, Рук, и еще какой-то забулдыга. Пусти, дескать, в город по великой надобности. А сами лыка не вяжут, да еще грязные и вонючие настолько, что их не только в город, а и в чумной барак пустить зазорно. Я их, понятное дело, завернул без разговоров, а Рук, скотина, обложил меня тройным загибом, а потом вытащил из-за пазухи вот эту штуку, да в меня и запустил.

С этими словами стражник достал заткнутую за пояс лоскутную куклу с вышитой потешной рожицей и протянул мне:

— Сперли, должно быть, где-то, чтобы пропить. А у всех наших, как на грех, либо пацаны, которые с лялькой играться нипочем не станут, либо девки того возраста, когда совсем — хе-хе! — другие игрушки требуются. Вот я и подумал: может, вам сгодится?

Не успел я рта раскрыть, чтобы вежливо отказаться, как Бон поблагодарил, забрал куклу и засунул в сумку, а стражнику кинул монетку. Выслушав ответные благодарности и очередные благие пожелания, мы наконец раскланялись.

— Ну и зачем тебе понадобилась эта кукла? — поинтересовался я у Бона, когда мы отъехали достаточно далеко. Тот пожал плечами:

— Подарю Нидочке. Надо же чем-то утешить ребенка, коли мы целый день промотались без толку.

— Да уж… — Мерзкие воспоминания о собственной бестолковости нахлынули на меня с новой силой. Даже не беря в расчет головомойку, которую задаст мне Глори (а она задаст!) из-за того, что мы с Боном учудили в Кунгуре. Теперь даже родители девочки рискуют, обратившись к властям за помощью, получить от ворот поворот. Бона, похоже, одолевали те же чувства, поэтому остаток пути мы проделали молча.

К домику мы подъехали почти в полной темноте и не успели спешиться, как раскрылась дверь и на порог вышла Глори с фонарем в руке.

— Нагулялись? — язвительно спросила она. — А я уж собиралась с утра пораньше ехать вызволять вас. Надеюсь, вы не натворили ничего такого, о чем могли бы впоследствии пожалеть?

Я с трудом сдержал тяжкий вздох, но моя принцесса достаточно изучила меня за то время, которое мы знаем друг друга.

— Сэд, — медленно произнесла она, — во что ты вляпался на этот раз?

Пока я размышлял, с чего бы начать неприятный разговор, из дома выскочила Нидочка.

— Насьи? — строго вопросила она.

Бон покопался в сумке и вручил малышке куклу:

— Вот. А насчет сестри…

— Тьюди! Сестъитька! Насьясь!

Три часа спустя, когда накормленная и счастливая девочка уже сладко спала, прижавшись щекой к вновь обретенной «сестъитьке», мы сидели за столом в соседней комнате и подводили итоги прошедшего дня. Порядком вымотавшаяся Глори, подперев рукой подбородок, задумчиво начала:

— Надо же, во что я вляпалась… Ну да об этом позже. Итак, мальчики, с одной стороны, вы продемонстрировали исключительный образчик глупости.

— Но…

— Погоди. Это с одной стороны. С другой — мы теперь точно знаем, что мышкодавы охотятся за яйцом, а кто предупрежден — тот вооружен.

— К тому же, — быстро вставил Бон, — даже если они и не виноваты, драку с представителями власти при исполнении им просто так с рук не спустят.

— Будем надеяться. Но что нам делать дальше? Родители девочки так и не вернулись, равно как и брат, а мы не можем просто так уехать и оставить ее одну.

— Но и сидеть тут до бесконечности тоже не можем, — фыркнул Римбольд. — К тому же если оскорбленный лейтенант как-его-там или, не приведи Пругг, мышкодавы накроют тут наших охотников за работорговцами…

С этим доводом трудно было спорить. В итоге мы решили подождать Нидочкиных родителей до полудня, а потом Глори и Римбольд отвезут девочку в город и сдадут страже с рук на руки, а мы с Боном, дабы не искушать судьбу, поболтаемся где-нибудь неподалеку.

Впрочем, как оказалось, переживали мы напрасно.

Проснулся я оттого, что кто-то фыркающий тыкался носом в мою щеку.

— Изверг, отстань! — промычал я, все еще плохо соображая спросонья и пытаясь натянуть на голову одеяло.

Тычки не прекратились.

Пальцы схватили пустоту.

Я медленно открыл один глаз. Потом другой.

— А-а-а-а-а!

Все мы лежали на земле, рядом — наши тюки и сумки, а неподалеку паслись драконозавры. Нидочки не было. От дома, в котором мы уснули, равно как и от хозяйственных пристроек вокруг него, не осталось и следа.

Разумеется, после моего вопля все друзья вскочили и начали озираться по сторонам.

— Это что, сон? — пробормотал Римбольд, хлопая глазами. — Эй, кто-нибудь! Ущипните меня! Аи! Уберите это животное!

— Сам просил, — пожал плечами Бон, оттаскивая недоумевающего Ветерка. — Не слушай его, маленький! Хочешь сахарку?..

— У кого есть мысли на тему того, что тут произошло? — поинтересовалась Глори, когда мы через час приканчивали утренний чай.

Ответом ей было дружное пожимание плечами.

— Я так и думала. Тогда обещайте мне одну вещь, — тут моя жена сделала чрезвычайно серьезное лицо и закончила: — вы никогда, ни при каких обстоятельствах и никому об этом не расскажете!

ГЛАВА VIII.

В которой рассказывается о многочисленных преступлениях, совершенных нами на территории королевства Тилиана во имя одной длинноносой красотки.

Столица королевства Тилиана — величественный град Флоридол расстилался перед нами во всем своем великолепии. В мощной фортификационной системе с бастионами, куртинами и зубчатыми галереями, по которым важно прохаживались арбалетчики, явно чувствовалось влияние близких соседей-гномов. Да и самих представителей горного народа, по уверению Римбольда, во Флоридоле хватало. И всюду — на насыпных террасах, спиралями опоясывающих город, на многочисленных клумбах, на балконах домов — цветы. И не просто какие-нибудь скромные фиалки или тюльпаны, а самые что ни на есть причудливые и изощренные анемоны, фрезии, плетистые розы и еще куча других ярких и пахучих растений, названий которых я не знал. Как сообщила нам Глори, у местных жителей изрядный бзик насчет того, что самая характерная достопримечательность их родины, данная ею богами, — камни всех размеров. А уж моей жене доверять можно — ее покойная матушка была урожденной принцессой Тилианской. С другой стороны, при условии того, что на территории Тилианы находятся богатейшие месторождения полезных ископаемых, а также самые крупные в мире золотые и оловянные прииски, ее граждане не бедствуют и могут позволить себе закупать у соседей дерево, плодородную почву, саженцы и вообще все, что душе угодно.

Флоридол был последним крупным форпостом цивилизации на нашем пути в Дальне-Руссианский Предел. Дальше простирались лишь дикие предгорья с одинокими поместьями, замками и убогими деревеньками пастухов. Именно поэтому мы не могли не посетить столицу королевства перед финальным отрезком пути. Никто не мог предположить даже приблизительно, когда в следующий раз удастся пополнить запасы. Наконец именно во Флоридоле, равно как и в любой другой столице, мы могли получить все абсолютно бесплатно, помахав перед носом у определенных горожан ясаком КГБ.

Памятуя о произошедшем в Кунгуре, Глори категорически отказалась отпускать нас с Боном куда-либо без присмотра. Парень слегка обиделся и заявил, что тогда он пойдет один, и не куда-либо, а во вполне конкретное святилище Ссуфа. Римбольд отправился хвастать друлловским браслетом перед какой-то дальней родней, а мы решили просто побродить по городу. Денек был на редкость погожий и радостный. Мы лакомились пирожными и засахаренными фруктами на увитых плющом балконах, гуляли, взявшись за руки, по террасам среди буйства зелени или просто болтали, сидя на лавочках у великолепных фонтанов. Именно там мы и услышали чудный женский голос, поющий что-то проникновенное, наполненное светлой грустью. Голос доносился со второго этажа изящного домика, украшенного лепниной, из-за непроницаемого шелкового, расшитого золотом полога.

— Везет же некоторым, — вздохнула Глори. — Вот что бы мне так не петь!

— Здорово звучит, — признал я. — Но не расстраивайся, по сравнению со многими — со мной, например, — ты поешь очень даже ничего. Жалко только — редко.

— Ничего — это пустое место! — фыркнула моя жена, у которой в тот день настроение скакало не хуже выдроскунса в брачный период. — Ты же знаешь, что меня просто бесит, когда я делаю что-то хуже других! По мне лучше вовсе не делать, чем делать… ничего!

Я пожал плечами. И в этот момент пение стихло, дверь изящного дома приоткрылась и из нее выскользнула юркая старушонка. Повертев головой, словно принюхиваясь, она быстро засеменила в нашу сторону. Приблизившись, бабка извлекла из складок платья сложенный вдвое листок бумаги и с поклоном протянула Глори.

— Что это?

— Моя госпожа велела передать вам записку, — проскрипела старая карга. — И дождаться ответа.

— Вы явно что-то напутали, — прищурилась Глори. — Во Флоридоле у меня нет знакомых. Кто ваша госпожа?

— Леди Сирина ле Берж. И я ничего не напутала.

— Фамилия известная, — подняла брови моя принцесса, — но мы не знакомы.

— А кто такая эта Сирина? — заинтересовался я.

— Понятия не имею. Говорю же, лично я ее не знаю. А что до остального, она принадлежит к одному из самых знатных и влиятельных семейств в королевстве. Мама рассказывала, что в юности Камилла ле Берж была ее камеристкой и близкой подругой.

— Камилла ле Берж — покойная матушка моей госпожи, — с новым поклоном вставила бабка.

— Вот даже как? Ладно, поглядим, что она пишет. Глори развернула письмо, быстро пробежала его глазами и протянула мне. Записка гласила:

«Лишь от Вас зависит, буду ли я жить завтра вечером или сгорю на погребальном костре. Мне больше не к кому обратиться за помощью. Умоляю Вас о помощи, как только одна женщина может умолять другую! Смиренно ожидающая Вашей милости. С. Л. Б.».

— Ну, и что ты думаешь насчет всего этого? — спросила Глори, когда я дочитал. В ответ я пожал плечами и поднялся:

— Не сходив, не узнаешь. Признайся, тебе ведь до смерти любопытно, что случилось с этой Сэ-Эл-Бэ?

— Плохо же ты меня знаешь! — фыркнула жена, также вставая. — Мне до смерти любопытно, каким боком я оказалась замешанной в ее дела…

Гостиная была обставлена с образцовым вкусом. Служанка предложила нам располагаться на уютном и мягком даже на первый взгляд диванчике, вкатила низенький столик с напитками и фруктами и куда-то ушуршала. Есть мне не хотелось, поэтому я принялся рассматривать портреты в тяжелых золоченых рамах, украшающие стены. Первый и второй изображали дам в пышных туалетах. Несмотря на более чем сорокалетнюю разницу в возрасте, с первого взгляда было видно, что они состоят друг с другом в близком родстве. На третьем холсте красовался воинственного вида длинноволосый мужчина в архаичной броне эдак трехсотлетней давности. Правой рукой он сжимал топор, а левая покоилась на большом щите. Герб на этом щите заслуживал отдельного описания: серебряный осел, грозно оскалившись, сокрушал передними копытами основание черной башни. Ниже следовал девиз: «Не по ушам, но по делам!».

— Это мой предок, знаменитый маршал Сирил ле Берж.

В дверях стояла женщина. То есть по фигуре и голосу было понятно, что это женщина, причем молодая, а что до остального, то лицо незнакомки скрывала густая черная вуаль с прорезями для глаз, а тело — черный же плащ.

— Я приветствую вас в своем доме, госпожа, сударь, — произнесла она, и я сразу же понял, что именно эта женщина исполняла песню, совсем недавно у фонтана привлекшую наше внимание.

— Леди Сирина? — спросила Глори, вставая и делая шаг вперед.

— Да, Ваше высочество, — прошептала хозяйка, неожиданно падая на колени и припадая к ее руке. — О, благодарю, благодарю вас за то, что вы откликнулись на мою мольбу!

— Сейчас же встаньте! И давайте обойдемся без «высочеств». Меня зовут Глорианна, а это мой муж, Сэдрик… Сэдрик Райвэллский.

Ох, предупреждать же надо! Хорошо, что в этот момент я не ел и не пил, иначе неминуемо поперхнулся бы и отправился в лучший мир куда раньше, чем планировал. Разумеется, Сосновая Долина, где я родился и вырос, входила в состав королевства Райвэлл, но всему же есть предел!

Сирина подчинилась и присела передо мной в глубоком реверансе:

— Для меня честь познакомиться с вами, лорд Сэдрик.

— С кем? А… взаимно, леди Сирина… — О боги! Ну не привык я к тому, чтобы меня обзывали лордом! И кланяться не привык! Искренне надеюсь, что наше общение с этой светской львицей знакомством и ограничится и мне не придется поддерживать беседу. Иначе я буду мямлить, заикаться и по нескольку минут думать, к какому такому лорду обращаются.

К счастью, Глори знала меня достаточно хорошо, чтобы сделать аналогичные выводы. Она доверительно подхватила ле Берж под локоток и зашептала ей в капюшон на уровне уха:

— Знаете, Сирина… вы ведь позволите себя так называть?

— Я буду счастлива, ле…

— Чудесно. Так вот, мой супруг, невзирая на все свои достоинства, весьма скромен, поэтому в неофициальной обстановке предпочитает общаться без титулов и расшаркиваний. Кстати, меня также лучше называть просто по имени. Во Флоридоле я проездом и сугубо как частное лицо.

— Я… я постараюсь…

— Будем крайне признательны. А теперь давайте присядем, и вы спокойно расскажете нам, что за беда с вами произошла. Но для начала — как вы узнали, кто я такая?

— О, это не составило труда. Как вы, должно быть, знаете, ваша и моя матери в юности были весьма дружны. У нас дома есть несколько портретов принцессы Эльзы, а вы с ней просто одно лицо. Надеюсь, ваша матушка в добром здравии?

— Увы, она умерла двенадцать лет назад.

— Простите. Леди Камилла тоже оставила меня в позапрошлом году. Вон тот портрет был закончен за несколько месяцев до ее кончины.

— А кто эта юная красавица на соседнем? — не удержался от вопроса я.

— Вы мне льстите, — прошептала Сирина, склонив голову, из-под вуали внезапно донеслись сдавленные всхлипывания.

— Право же, нет нужды так реагировать. — Глори ласково обняла ле Берж за плечи. — В конце концов, мой муж не сказал ни слова лжи. Вы действительно очень красивы, Сирина.

— Была-а! — простонала хозяйка и зарыдала в полный голос. А голос у нее, как я уже говорил, о-го-го! Мы беспомощно переглянулись.

— Простите, простите меня! — немного успокоившись, произнесла ле Берж. — Я понимаю, как глупо и жалко должна выглядеть в ваших глазах, но поверьте: то, что случилось со мной, просто ужасно!

— Вашей жизни что-то угрожает? — быстро спросил я, не дожидаясь новой порции слез. — По вашему виду я могу заключить, что даже в собственном доме вы не чувствуете себя в безопасности и вынуждены скрываться.

— Как бы я хотела, чтобы все было так, как вы предположили! Но увы, Сэдрик: мой враг — это я сама, и угроза — тоже я. Ведь пузырек с настойкой из яда коралловой гадюки — достаточная угроза для жизни?

— Еще бы! По прошествии двух минут после принятия вас не спасет даже полное переливание кро… что?!

— Вы не ослышались. Если ваша супруга не захочет или не сможет мне помочь, завтра на закате я приму яд. Лучше смерть, чем позор!

— Давайте по порядку, — попросила Глори. — Разумеется, я приложу все силы для того, чтобы предотвратить столь печальный исход.

— Спасибо! — проникновенно шмыгнула носом наша хозяйка. — Видите ли, как и матушка, я служу во дворце и состою в свите Ее королевского высочества Тиннэ…

Из дальнейшего рассказа Сирины я узнал, что у предыдущей правящей четы Тилианы были большие проблемы: из-за предсмертного проклятия какого-то вредного чернокнижника королева рожала одних только дочерей. И нарожала эдак с дюжину, если не поболе, благо средства позволяли, а супруг был совсем не против укрепить очередным династическим браком и без того процветающую внешнюю политику. В результате правящий дом Тилианы породнился практически со всеми ближними и дальними государствами, включая захудалый Гройдейл. Но вот когда стало ясно, что наследника королевство так и не дождется, младшую дочурку спешно попридержали в девицах, и король с наиболее приближенными советниками заперся в Большом Совешательном Зале, чтобы выбрать достойного зятя. Чтоб из хорошей семьи, без наследственных дефектов, не дурак, не урод и, по возможности, подальше от Тилианы.

После трехдневных дебатов наиболее достойным был признан руанский принц Неодор. Его и женили на принцессе Тиннэ при условии, что он будет не королем, а всего лишь консортом и передаст власть своему сыну по достижении им совершеннолетия. Ныне до этого светлого дня осталось всего ничего — каких-нибудь года полтора. Судя по тому, что я слышал, инфант Унгдум уже приплясывает от нетерпения, а наиболее продвинутые придворные спешат заручиться его благосклонностью, для чего в глаза именуют «величеством». Понятное дело, что Неодора это не сильно радует, равно как и близкая перспектива из фактического правителя процветающего королевства превратиться просто в папу.

— Я не замужем, — продолжала тем временем Сирина, — хотя с самого первого выхода в свет не испытывала особого недостатка в кавалерах, многие из которых были бы совсем не против породниться с ле Бержами. Но флирт флиртом, а сердцу не прикажешь. И вот совсем недавно я без памяти влюбилась в одного человека. Он молод, красив, богат и принадлежит к очень знатному роду, а в скором времени возвысится еще больше. Я долго скрывала от него свои чувства, но однажды на балу не выдержала и открылась. Каковы же были мои изумление и восторг, когда мой избранник ответил мне взаимностью! Мы стали тайно встречаться, все было просто чудесно, и уже очень скоро я считала себя без пяти минут невестой. А потом… — И она вновь разрыдалась.

Глори тяжело вздохнула, налила из хрустального графина стакан сока и протянула ле Берж. Неразборчиво поблагодарив, та отвернулась к стене, приподняла вуаль и торопливо осушила стакан до дна.

— Спасибо.

— На здоровье. И что же было потом?

— А потом он решил представить меня своим родителям и в случае их согласия официально объявить о нашей помолвке. И вот позавчера во дворце ко мне подошла одна дама — ума не приложу, откуда она узнала о нас, — и завела разговор на тему грядущего знакомства. «Моя милая, — сказала она, — вы должны отдавать себе отчет в том, членом какого семейства планируете стать. И какие требования в этом семействе предъявляют к невестам. Их внешность должна быть безупречной, а ваши уши…».

— А что такое с вашими ушами? — покосилась на портрет Глори. Сирина всплеснула руками:

— Ах, не смотрите туда! Разумеется, ни один художник не осмелился бы изобразить их такими, какие они есть на самом деле. Впрочем, вы могли и не слышать легенду о Бедулоте Болотном и ягодах Мукры.

— О ком, простите?

— О, это давняя история. Мой великий предок, странствующий рыцарь Бедулот Болотный, в юности не слишком почтительно обошелся с могущественным гномом-магом. В отместку тот как-то раз угостил Бедулота заклятыми винными ягодами, от которых его уши стали… хм… несколько больших размеров, чем от рождения. Как ни бился несчастный рыцарь, к кому ни обращался за помощью — тщетно. Никто не мог снять заклятие. Ничего не попишешь — пришлось идти на поклон к проклятому гному. В первый и второй раз Мукра посмеялся над героем и прогнал его прочь, но Бедулот не унимался. На третий раз гном все-таки сжалился, но предупредил, что заклятие необратимо: избавившись от уродства сам, Бедулот обречет на него всех своих потомков до тех пор, пока его кровь в них будет достаточно сильна. Герой рассмеялся и заявил, что вряд ли обзаведется не только потомками, но и женой, поскольку жизнь странствующего рыцаря непредсказуема и полна опасностей. Мукра загадочно ухмыльнулся и скормил моему предку другую ягоду. Стоило Бедулоту проглотить ее, как огромные уши, причинявшие ему столько страданий, исчезли без следа.

Поблагодарив гнома, рыцарь отправился на поиски новых приключений. Нанявшись в армию короля Тилианы Арктура, он проявил чудеса храбрости в войне с вторгшимися в королевство варварами. Благодарный король возвеличил доблестного воина, наградил землями и отдал ему в жены дочь своего родного брата. От таких предложений, понятное дело, не отказываются, к тому же Бедулот напрочь забыл о предостережении Мукры. Однако уже через девять месяцев (пришлось вспомнить. Первенец рыцаря, будущий маршал Сирил, родился с такими лопухами на голове, что будь здоров. Для него впоследствии даже пришлось заказывать шлем особой конструкции, поскольку в стандартный уши просто не помещались.

— Бедная жена! — вздохнула Глори.

— Ох, не говорите! Для нее проклятие Мукры и вовсе чуть не обернулось заточением в монастырь.

— Не может быть!

— Еще как может. Бедулот отправился на войну, а его женушка не нашла ничего умнее, чем завести любовника. И добро бы просто завести, но забеременеть и не успеть до возвращения законного супруга избавиться от плода.

— И что, он узнал о ее недостойном поведении?

— Само собой. Да и как было не узнать, если у младенца, появившегося на свет, уши были самые что ни на есть обычные. Гнев Бедулота был страшен, и, не будь неверная супруга племянницей Арктура, — не миновать ей развода и монастыря. Чтобы только замять скандал, король самолично посвятил юного Сирила в рыцари и пожаловал ему герб, на котором родовой недостаток выглядел чуть ли не достоинством. Ко всему прочему, во всем, кроме ушей, юноша был диво как хорош, а уши он еще с детства привык ловко прикрывать длинными и густыми волосами, так что для несведущего почти ничем не отличался от прочих. Ну и самое главное: статью и рыцарской доблестью он пошел в папашу, а на поле боя величина ушей стоит отнюдь не на первом месте. И даже не на втором. Посему Сирил окончил жизнь маршалом, обласканным королем и придворными, причем последние едва ли не в поединках выясняли, кто из них более достоин породниться с героем. В финале выбор пал на вдового графа ле Бержа, который вместе с единственной дочерью передал Сирилу все свои земли и имя.

Памятуя о судьбе свекрови, молодая супруга если и гуляла на сторону, то крайне осторожно, а попутно нарожала мужу уйму ушастых ребятишек. Но поскольку кровь Бедулота в них была уже не столь чиста, то и размер ушей заметно уступал «оригиналу». Так и пошло: каждое следующее поколение ле Бержей все больше и больше походило на обычных людей, и недалек тот день, когда проклятие Мукры окончательно сойдет на нет. Возможно, уже мои дети могли бы быть совершенно нормальными, но я…

— Но вы?

— Но я послушала даму… ах, зачем, зачем я это сделала?! Лишь потом я узнала, что дочь ее также имела виды на моего возлюбленного и наш «случайный» разговор был тщательно спланирован.

— Но ведь вы сами говорили, что проклятие гномийского мага снять невозможно?

— Именно это я и сказала коварной даме. А та рассмеялась и заявила, что во времена Бедулота не было волшебной чаши Неодора.

— Вы имеете в виду принца-консорта? — удивилась Глори.

— Да. В его личных покоях стоит тумба белого мрамора, на ней — большая золотая чаша с жидкостью, внешне неотличимой от воды. Но на самом деле это отнюдь не вода, а самые настоящие слезы Замученной Девственницы…

— Что, опять? — не удержался я.

Дело в том, что мы уже однажды сталкивались якобы со слезами богини целомудрия и распутства. Правда в тот раз они пролились на землю дождем из эйлонов, а в роли богини невольно выступил мой тесть, что-то напутав в заклинании Переноса. Вкратце поведав Сирине эту историю в надежде ее развеселить, я вызвал лишь новые всхлипывания:

— Ах, Сэдрик! Содержимое той чаши — не подделка, и в этом я убедилась на собственном опыте. Любой, кто умоется слезами, тут же становится красавцем. Я собственными глазами видела, как рыцарь Ястребиное Копье, чье лицо было иссечено в битве, омыв его этими слезами, избавился не только от жутких шрамов, но и выпрямил перебитый в детстве нос. Были и другие случаи, когда принц-консорт награждал фиалом с чудесной жидкостью отличившихся придворных. Моя «доброжелательница» всего лишь «забыла» упомянуть, что слезы облагораживают лишь в том случае, если их наливает и подносит человеку лично владелец чаши, да еще после моления Девственнице. Если же нет, то угроза «Ты у меня слезами умоешься!» приобретает вполне конкретный смысл…

Итак, я улучила момент, когда Неодор и моя госпожа отправились на охоту, прокралась в покои принца и наполнила из чаши небольшую бутылочку. Ах, как долго тянулся день! Бутылочка, спрятанная под платьем, жгла тело, как раскаленные уголья, в каждом взгляде мне чудилось молчаливое обвинение, и даже дворцовые статуи, казалось, кричат мне вслед: «Держи воровку!» Но все же день подошел к концу. Почти бегом я выскочила из дворца и понеслась домой. Прибежав, я закрылась в своей комнате, плотно занавесила шторы, вылила содержимое бутылочки в таз, умылась и…

— Не подействовало? — сочувственно спросила Глори. Сирина с горестным всхлипом сбросила с головы капюшон, сорвала и отшвырнула прочь вуаль и обернулась к нам.

М-да… Какими бы ни были ее уши до рокового умывания, теперь с ними было все в порядке. Зато нос напоминал искривленный корень какого-то неведомого растения и, сгибаясь под прямым углом, нависал над верхней губой…

Мы вышли из дома Сирины, заверив ее, что сделаем все от нас зависящее, дабы до завтрашнего заката солнца притащить ей фиал с волшебными слезами, налитыми собственноручно принцем-консортом. Именно мы, поскольку когда сделать это пообещала одна Глори, ле Берж тут же начала завывать, как двуручная пила за работой, и выла до тех пор, пока и я не дал слово. Не понимаю, какой от меня может быть толк в подобной авантюре, но чего не сделаешь, лишь бы тебя сквозь всхлипывания не величали сэром и милордом? Да еще попутно взывая к рыцарскому великодушию, какового у меня, в силу плебейского происхождения, отродясь не водилось!

Вернувшись в гостиницу и не застав там ни Бона, ни Римбольда, мы стали держать совет вдвоем.

— Ты догадался, кто такой таинственный возлюбленный этой дурочки? — вопросила Глори. В ответ я недоуменно развел руками:

— Какой-то молодой хлыщ из обеспеченного и наверняка древнего рода. Раз уж там настолько щепетильно относятся к невестам, будто выбирают будущую королеву… Ой! Неужели ты хочешь сказать…

— Какой ты у меня сообразительный! — взъерошила мне волосы жена. — Да, я почти уверена в том, что Сирина очаровала моего дражайшего кузена принца Унгдума. Помнишь, она обмолвилась о том, что ее милый, и без того знатный, скоро будет вознесен на небывалую высоту? А ведь Унгдум через год с небольшим официально взойдет на престол.

— Тогда я не понимаю, в чем проблема, — пожал плечами я. — Если этот твой кузен действительно так влюблен, что готов связать с ней свою судьбу, то она могла просто послать ему письмо с этой пронырливой старушонкой или любым другим слугой. У принца явно больше возможностей выпросить у папы волшебные слезы, чем у двоюродной племянницы, которую тот знать не знает.

— Я тоже об этом думала. Но ведь может статься, что они не ладят друг с другом. И, самое главное, бедняжка боится — совершенно справедливо, с моей точки зрения, — что ни Унгдум, ни Неодор не захотят выручать обворовавшую их особу. А если и захотят, то о свадьбе с принцем она может забыть навсегда.

— По-моему, лучше быть живой старой девой, чем мертвой невестой инфанта.

— Не сомневаюсь. Но не нам ее судить. И уж коли мы обещали помочь, то давай подумаем, под каким предлогом лучше выпросить у дядюшки Неодора немного волшебной водички? У меня есть одна идейка, но для ее осуществления тебе, бедняжка, придется еще немного побыть лордом Сэдриком.

— Ох, только не это! — схватился за голову я. — Одно дело — эта девица, которая настолько подавлена, что не совсем адекватно воспринимает окружающую ее действительность, и совсем другое — королевский дворец! Они же меня враз раскусят!

— Не раскусят. Райвэлл от Тилианы довольно далеко, и какие манеры у тамошнего дворянства, тут представляют весьма смутно. В крайнем случае решат, что ты просто дурно воспитан. Обещаю, что не стану чересчур сильно за тебя краснеть. Постарайся только не слишком вживаться в роль и не вызывать любого придворного хлыща на дуэль за косой взгляд.

— Еще чего не хватало!.. Постой, так ты это что, серьезно?

— Разумеется, — невозмутимо кивнула негодяйка.

— Да посмотри ты на меня! Какой я, к бесу, лорд?! Глори критически оглядела меня со всех сторон и поцокала языком:

— Да, не очень…

— Вот видишь! — с огромным облегчением вздохнул я. Как оказалось, преждевременно.

— …но мы это исправим! — оптимистически закончила моя вредная супруга, вставая. — Сиди здесь, никуда не уходи и привыкай к тому, что ты — лорд. Зеркало тут большое, так что можешь потренироваться в поклонах. Я скоро вернусь. Где у нас там ясак КГБ?

Вернувшийся часа через полтора Римбольд не иначе как подумал, что у меня съехала крыша. Я важно расхаживал по комнате взад-вперед, положив руку на эфес и кидая по сторонам горделивые взоры, время от времени то склоняясь в поцелуе к воображаемой ручке, то отвешивая полный достоинства (как я надеялся) поклон. Поклонившись в очередной раз, я встретился глазами с нашим гномом. Он стоял на пороге комнаты, боясь пошевелиться, и на его физиономии был написан явный ужас.

— Готовлюсь к своему первому выходу в свет, — как ни в чем не бывало пояснил я. Бородатый осторожно кивнул и попятился.

— О, Римбольд!

— А! — подскочил на месте гном, так неожиданно прозвучал у него за спиной голос вернувшейся Глори.

— Как чудесно, что ты появился! — Моя принцесса схватила обалдевшего гнома за плечо и потащила его в комнату. — Мне срочно требуется твое профессиональное мастерство.

— Мое что?

— Ну ты же, если мне не изменяет память, придворный парикмахер?

— Да.

— Великолепно! Тогда мой руки, готовь инструменты и приступим. Времени в обрез! Карета ждет у дверей! — С этими словами она бросила на стол два здоровенных свертка.

— К-какая карета? — хором вопросили мы с Римбольд ом.

— Самая обыкновенная, — не моргнув глазом, ответствовала Глори. — Дерево, бархат, позолота. Плюс четверка настоящих белых лошадей… Во имя всего святого, мальчики! Хватит на меня таращиться! Времени действительно не так уж много — через два часа у нас с Сэдом свидание с Его королевским высочеством принцем-консортом Неодором.

По прошествии часа я тупо пялился в зеркало и гадал, откуда у того странного типа, который глядел на меня, мои глаза. Кроме цвета и формы глаз, тип нисколько не походил на моего хорошего знакомого Сэда, да и те я с трудом спас от линз карего цвета. Глори, разумеется, ворчала, но я уперся рогом — и она сдалась. Зато во всем остальном они с гномом, быстро вошедшим во вкус, поиздевались надо мной на славу.

На подбородок мне прилепили бородку клинышком, а под нос — тоненькую ниточку усов, по-дурацки закрученных кверху. И бородка, и усы были пепельного цвета (последний писк моды, по заверению Глори, — и отчаянный писк, исторгнутый мною). Мою буйную темно-русую шевелюру обкорнали «под горшок», выкрасили под цвет бородки и натянули набекрень жутко узкий и неудобный берет с усыпанной жемчугами брошью и пышным пером белой цапли, спускающимся на плечо. Но берет — это еще цветочки! Вся остальная одежда — начиная от жилета, настолько густо вышитого драгоценными и полудрагоценными камнями, что в нем можно было смело встречать прямой секущий удар двуручника, и заканчивая лосинами в обтяжку, у которых штанины были разного цвета, — являла собой просто верх неудобства и глупости. В довершение всего следовали полкило колец, цепочек, запонок и прочей драгоценной дребедени, включая цельнозолотой наборный пояс на бедрах, к которому с одной стороны был привешен такой же вычурный и омерзительно короткий кинжал (абсолютно тупой, чтоб я сдох!), а с другой — кошелек.

Обнадеживало одно — в эдаком виде меня уж точно никто не узнает. А если гном когда-нибудь проговорится, то я сверну ему шею!

К моему удивлению, Глори, над прической которой как раз колдовал вышеупомянутый гном, вооруженный расческой и щипцами для завивки, оглядела меня с явным одобрением.

— Очень мило. Пожалуй, я передумала, милый. Я не стану за тебя краснеть.

— Зато я стану! — прорычал я, пытаясь хоть немного ослабить немилосердно сжимающий горло воротник кружевной сорочки.

— И ты не станешь, — «обнадежила» меня нахалка. — Потому что сейчас Римбольд закончит и я возьмусь за твое лицо.

— А что такое с моим лицом? — испуганно отшатнулся я.

— Ничего особенного. Нужно всего лишь чуть подкрасить губы, чуть удлинить веки, а все остальное — к разговору о покраснении — густо напудрить. Благородная бледность сейчас в моде. А пока давай повторим, что ты скажешь моим августейшим родственничкам… Короче, когда еще через полчаса мы вдвоем катили в действительно ожидавшей у дверей карете по направлению к королевскому дворцу, я находился в состоянии, близком к паническому. Слегка радовало одно: Глори, затянутая в корсет, была более всего озабочена собственным дыханием, и на подкалывания в мой адрес у нее просто не было сил. Впрочем, справедливости ради стоит признать: роскошное платье было моей супруге весьма к лицу. Я поделился с ней этим тонким наблюдением и предложил по возвращении в Дыру прикупить нечто похожее. В ответ мне продемонстрировали кулак и зловещим хрипом пообещали жестоко изувечить следующим после «этой дряни Сирины ле Берж»!

— Дорогая племянница! Мы так рады приветствовать вас и вашего уважаемого супруга в этом доме! — Его королевское высочество принц-консорт был сама любезность, а его речи настолько медоточивы, что я сильно удивился отсутствию в тронном зале пчел.

— Спасибо, милый дядюшка! — в тон Неодору пропела Глори, которая совершенно освоилась уже через десять минут пребывания во дворце. К тому же она ухитрилась так расстегнуть один крючок корсажа, что это не было заметно, а дышать стало ощутимо легче. — Я так давно не была на родине, не видела вас, тетушку Тиннэ и кузена…

— Да, да, — тут же закивал принц, совершенно игнорируя тот факт, что видит эту молодую особу впервые в жизни. — Мы же родственники, поэтому должны поддерживать отношения. Как поживает наш дорогой кузен и твой отец, король Лейпольдт?

— О, превосходно! Он передавал вам наилучшие пожелания.

— И ты передай ему от нас пожелания долгих лет жизни и процветания его державе.

— Не премину.

— Скажи, племянница, твой отец так и не дал народу Гройдейла новой королевы после смерти моей дорогой сестры? — подала голос Тиннэ.

— Ах, не знаю! От владений моего супруга до Гройдейла такой долгий путь… Кажется, нет. А впрочем, какие его годы…

— Да, действительно, — непонятно почему приосанился Неодор. — Если человек — настоящий мужчина, а мой дорогой кузен Лейпольдт, несомненно, относится именно к таковым, то это — навсегда, и годы для него ничего не значат!

По дороге во дворец Глори просветила меня насчет одной слабости принца-консорта. Так и не став королем, он испытывал перед всеми венценосными особами, тем паче — по рождению, невольный трепет. Посему отдаленным родством даже с монархом крохотного и бедного Гройдейла, равного по площади от силы пятой части Тилианы, он весьма гордился, при всяком удобном случае пел ему дифирамбы и обзывал дорогим кузеном. Да и вообще, я успел заметить, что власть имущие, общаясь друг с другом, явно тяготеют к обращению «дорогой, дорогая». Профессиональное, должно быть, ведь любой правитель — прежде всего торговец. Он всегда готов уступить кому угодно себя, свою страну, природные ресурсы, народ, друзей, детей и родственников, но заранее намекает, что отнюдь не задаром.

— Скажи, племянница, как долго мы будем наслаждаться вашим драгоценным обществом? На послезавтра у нас намечен грандиозный карнавал, потом — всенародный праздник по случаю дня рождения твоей тети, а потом…

— Увы, — тяжко вздохнула Глори, — как бы мне ни хотелось погостить на родине подольше, нас с лордом Сэдриком привела к вам жестокая необходимость. Но о ней мой супруг расскажет сам.

— Разумеется, мы с радостью выслушаем лорда Райвэллского, который всегда может рассчитывать на наше понимание и родственную поддержку, — важно кивнул принц-консорт. Острый локоток Глори незаметно, но крайне чувствительно воткнулся мне в бок. Мой выход. Ох, только бы ничего не забыть и не перепутать! Я вышел вперед, раскланялся, мысленно попросил заступничества у Ссуфа, испокон веков покровительствующего брехунам и авантюристам, и начал излагать:

— Как вы уже знаете, дорогие родственники, я ношу титул лорда Райвэллского. Но он достался мне от отца, а по матери я веду свою родословную от легендарного воителя Амры Аквилон-Киммерийского.

Я сделал паузу, чтобы дать возможность слушателям переварить полученную информацию и преисполниться благоговейного трепета. Сам я трепетал отнюдь не по этой причине. Если матушка узнает, кого я записал ей в предки, ее хватит удар. А потом и меня, поскольку рука у матушки тяжелая, а вся кухонная утварь в доме ей под стать.

— Я не буду рассказывать, — продолжал я, — ибо это всем известно, как славный Амра, самый известный из всех рыцарей востока, был злодейски задушен во время дворцового переворота. Как его дочь спаслась от убийц, подосланных кровожадным варваром Ну-мидидом, нашла приют при дворе короля Райвэлла и вышла замуж за одного из славных рыцарей по имени… — ох, так и знал, что забуду! Впрочем, если никто из присутствующих не возразил по поводу того бреда, который мы с Глори сочинили час назад, боясь показать свою некомпетентность и обидеть высокого гостя, то я мог нести все, что вздумается. Поэтому я вздохнул и закончил: — … по имени сэр Ки Дотт…

— Шон Ки Дотт? Знаменитый странствующий рыцарь? — впервые подал голос инфант Унгдум. Несмотря на поразительную, как и у родителей, красоту, явно полученную путем умывания в слезах Замученной Девственницы, — неправдоподобно золотые локоны, голубые глаза, белоснежные зубы, правильные черты лица и изящное телосложение, — голос юноши был визглив, как несмазанный дверной засов. Тем не менее я вполне понимал, почему Сирина запала на этого молодчика. От такой внешности, будь она даже не у наследника престола, голова закружится!

— Сын мой, — чуть поморщился Неодор, — негоже хозяину перебивать гостя…

Унгдум кинул на родителя возмущенный взгляд и демонстративно надул свои прекрасные губы. Само собой, неправдоподобно алые. Решив не усугублять перепалку, я торопливо поднял руки:

— Право, Ваше высочество, я нисколько не обижен. Нет, дорогой кузен, это был дальний предок славного сэра Шона. А что, вы знакомы с рыцарем Лохолесья? Унгдум важно кивнул: — Да, не так давно он посетил нас с кратковременным визитом, желая своими глазами увидеть могилу Бедулота Болотного. Как жаль, что нам не удалось уговорить его остаться при Тилианском дворе! Такой славный воитель, несомненно, стал бы украшением нашей армии.

Как я не расхохотался в тот момент, для меня до сих пор остается загадкой. Возможно, для инфанта Ки Дотт и впрямь казался героем, но армию любого государства он мог украсить лишь в одном качестве — шута, которого пускают впереди всех. А дальше дело техники: знай обирай трупы вражеских солдат, скончавшихся от смеха. Как бы там ни было, я совладал с собой и продолжал:

— Итак, мой отец, последний лорд Райвэллский, женился на наследнице крови Амры, вдове лорда Соснодоллского, который умер от оспы. От этого брака у мамы уже был ребенок — двухлетняя дочь Хмырилла. Дивный был ребенок… до тех пор, пока в семь лет не решил добыть чуток меда из дупла со стальными пчелами. А стальные пчелы, дорогие родственники… — И я пустился в живописные объяснения выведенных Великим Черным Магом Полуботинусом Желтым монстров, сочиняя на ходу. Все в зале (включая Глори) слушали затаив дыхание.

— …жестоко искусанная, не удержалась на ветке и упала с десятиметровой высоты. Чудом уцелев, моя сводная сестренка стала калекой на всю жизнь и была вынуждена с тех пор скрывать лицо под густой вуалью. Матушка от горя заболела и умерла.

— Какая трагедия! — патетически воскликнул Неодор, а принцесса закивала и промокнула воображаемую слезинку платочком. Лишь инфанта мой рассказ нисколько не тронул.

— Так ей и надо, дурехе! — заявил он, зевнув.

— Унгдум! — возмутилась Тиннэ.

— Что Унгдум?! Во-первых, девчонки должны играть в куклы, а не лазать по деревьям. Во-вторых, любой кретин знает, что в дупло стальных пчел сначала нужно вылить пару ведер воды, чтобы они заржавели и утратили подвижность, а уж потом…

— Хватит, сын! — хлопнул по подлокотнику Неодор. — Пока я правлю Тилианой, в моем присутствии никому не позволено оскорблять чувства моего гостя и родственника!

Инфант злобно стрельнул в родителя глазами и замолчал, но по его губам я прочитал язвительное: «Вот именно — пока!».

— Извините, лорд Сэдрик. Прошу вас, продолжайте.

— Благодарю. Мне осталось рассказать совсем немного. Восемь лет назад скончался отец, и я официально стал лордом Райвэллским, унаследовав все, кроме Сосновой Долины. С ней было сложнее. Умирая, матушка оставила завещание, в котором все свои земли и доходы поделила в равных долях между Хмыриллой и отцом. Отдельным пунктом значилось, что отец не в праве продать или сдать в аренду даже малейший клочок земли до тех пор, пока сестрица не выйдет замуж. Вся беда в том, что после несчастья женихи не толпились на пороге несчастной Хмыриллы, несмотря на богатое приданое. Нам же сейчас позарез нужны весьма значительные средства для одного предприятия, сулящего в случае удачного завершения баснословную прибыль.

— И вы хотите, кузен, попросить у нас взаймы? — с явной издевкой в голосе поинтересовался Унгдум. Тон его явно давал понять, какого мнения будущий король Тилианы о бедных родственниках. Этот заносчивый сопляк, чье внешнее совершенство лишь подчеркивало мерзкий характер, начинал здорово действовать мне на нервы. Но, помня о предостережениях Глори, я лишь глубоко вздохнул и покачал головой:

— Нет, кузен. Я бы никогда не посмел настолько злоупотреблять родственными связями со столь уважаемыми мной людьми, как ваши родители.

— Вот образец истинного благородства и учтивости! — воскликнул растроганный Неодор. Судя по всему, он и впрямь был готов ссудить меня любой суммой хотя бы ради того, чтобы досадить своему обожаемому отпрыску. — Чего же вы хотите от нас, дорогой племянник… вы ведь позволите называть вас так?

— Почту за честь, ваше величество, — нарочно «оговорился» я, склонив голову.

— Высочество! — заскрежетал зубами инфант, вскакивая с места.

— Унгдум!!! — слаженно рявкнули его родители. Лицо принца налилось кровью:

— «Унгдум, Унгдум!» — передразнил он. — Я уже почти семнадцать лет Унгдум! Ну ничего, скоро любой, кто посмеет обратиться ко мне как-то иначе, нежели король Унгдум, лишится головы!

С этими словами принц вскочил с места, растолкал ошарашенных придворных и выбежал вон из зала.

— Вот, дорогая супруга! — даже с некоторой мстительностью кивнул на захлопнувшиеся двери принц-консорт. — Вот вам забота о единственном сыночке, вот вам потакание детским шалостям, вот вам достойное воспитание наследника престола! А я ведь предупреждал!

— Неодор! — жалобно простонала Тиннэ, заламывая руки. — Кто же мог предположить…

— А нужно было, ибо все к тому шло. Но вы же и слышать не желали о ремне. А теперь поздно, мадам! Карета укатила! Раньше он просил, потом — требовал, а теперь, извольте видеть, угрожает, не стесняясь ни гостей, ни подданных. И кому? Родному отцу! Стыд и позор!

Чисто по-человечески мне стало очень жаль этих симпатичных людей, из венценосных особ мигом превратившихся в обыкновенных родителей. «Пристукнуть, что ли, втихаря этого змееныша? — подумал я. — Уж хуже, точно, никому не станет…».

— Простите нас, дорогая племянница, — устало произнес Неодор. — И вы, лорд Сэдрик, простите.

— Вам не за что извиняться, — хором ответили мы с Глори.

— Спасибо, вы так великодушны… Так чем я могу вам помочь?

— Ваше высочество. Его королевское величество Недолёк Третий, волею богов монарх Райвэлла, с удовольствием ссудил бы нам необходимую сумму под залог Сосновой Долины, но из-за завещания матушки я не имею над ней юридической власти. Зная о нашей беде, мой дорогой тесть Лейпольдт Четырнадцатый посоветовал нам с леди Глорианной обратиться к вам. Мы надеемся, что, омыв лицо в слезах Замученной Девственницы, моя сестра избавится от своего уродства и благополучно выйдет замуж.

— Неодор! — категорическим тоном заявила Тиннэ, вытерев глаза. — Ты просто обязан помочь нашим дорогим родственникам.

— Я тоже так думаю, — кивнул принц-консорт. — И хотя волшебной влаги осталось не более чем на два раза, в этом случае я ее не пожалею. Идемте!

Слез Замученной Девственницы, и правда, оставалось в чаше совсем немного. Неодор простерся ниц перед мраморной тумбой, на которой стоял сосуд, и затянул длиннющую благодарственную молитву богине любви и красоты, прося исцеления для скорбной девы Хмыриллы. Я с облегчением перевел дух — до самого последнего момента мне не верилось в то, что эта авантюра увенчается успехом. А вот Глори, к моему безмерному удивлению, побледнела и уцепилась за мою руку, чтобы не упасть.

— Опять корсет? — обеспокоенно прошептал я.

— К лешему корсет!

— Вы что-то сказали, дорогие мои? — вопросил с пола принц-консорт.

— Мы возносим молитвы вместе с вами, дядюшка. Удовлетворенный Неодор забубнил дальше.

— Что случилось?

— Мне пришла в голову страшная мысль. А что, если слезы, выпрошенные для исцеления девицы Хмыриллы, не подействуют на девицу Сирину? Или от них у нее рядом с первым носом второй вырастет?

Эта идея меня так поразила, что я не удержался и в сердцах топнул ногой, что уж никак не походило на молитву. К счастью, Неодор именно в этот момент гулко приложился лбом об пол, завершая ритуал, и ничего не услышал. Поднявшись, принц-консорт достал из шкафчика небольшой фиал синего стекла, наполнил его из чаши и протянул мне. Я с глубоким внутренним трепетом принял драгоценный сосуд в ладони и благоговейно поцеловал.

— Так это правда?!

В комнату влетел Унгдум, пылающий яростью. Его глаза сверлили фиал в моих руках, будто желая испепелить его.

— Сын мой, — возмущенно поднял брови Неодор, — что означает это вторжение?

— Когда мать мне сказала, я не поверил! — бушевал инфант, не обращая на слова родителя никакого внимания. — Как ты мог! Отказав мне и Люсинде, дать слезы этим… этим…

— Это мое право, — ледяным тоном произнес принц-консорт. — Слезы Замученной Девственницы — моя частная собственность и не принадлежат Тилиане. Лишь я один могу ниспросить у богини преображения для другого человека.

— Вот именно! Эту парочку ты видишь первый раз в жизни и тут же оказываешь им милость, в которой отказал моей невесте и будущей королеве Тилианы!

— Вашей невесте? — Мое удивление превысило осторожность. — Но кузен, мы слышали, что вы собираетесь связать свою судьбу с Сириной ле Берж…

— Если вам, кузен, — ядовито выплюнул Унгдум, — больше нечего делать, кроме как собирать сплетни, то это ваше дело. А я не знаю никакой Сирины! Кто она вообще такая?

— По-моему, она состоит в свите вашей уважаемой матушки, — ответила за меня Глори. — Так же, как в свое время ее мать, Камилла, состояла при принцессе Эльзе.

— Извините, дорогая племянница, — мягко возразил Неодор, — но это явная ошибка. Я помню леди Камиллу, она недавно покинула этот мир…

— Да, я слышала. Такое горе…

— Полностью разделяю вашу точку зрения. Но все дело в том, что, во-первых, леди Камилла умерла бездетной, и славный род ле Бержей на ней пресекся, а во-вторых, среди придворных дам моей супруги нет ни одной Сирины. Да и вообще, если мне память не изменяет, никого, чье имя бы начиналось на букву «Эс»… Хотя этот факт нисколько не извиняет возмутительного поведения моего сына. Немедленно извинитесь, Унгдум!

— И не подумаю! — Инфант подбежал к чаше со Слезами и сунул в нее нос — Так мало?! Короче, папочка. Или ты немедленно повторишь ритуал для Люсинды фон Дорин, или в тот же день, когда я взойду на престол, ты отправишься в вечное изгнание в самый отдаленный горный замок. И эту зануду, мою мамашу, с собой прихватишь!

И вновь мои рефлексы сработали раньше головы. Одним прыжком оказавшись рядом с Унгдумом, я схватил его за прекрасные волосы и с размаху окунул физиономией в чашу с волшебными слезами.

— Сэд! — возмутилась жена.

— Лорд Сэдрик! — возмутился принц-консорт.

— Буль-буль-буль! — возмутился инфант.

— Ну достал! — чистосердечно ответил я всем троим, выпуская золотистые… упс, уже нет… локоны… и не локоны…

— Папа! Если ты немедленно не прикажешь казнить этого урода… — заверещал, отплевываясь, Унгдум.

Неодор посмотрел на него с очень нехорошим прищуром:

— Урод в этой комнате только один, — медленно произнес он. — А мой сын, инфант Унгдум, сегодня ночью исчезнет при невыясненных обстоятельствах.

Потом принц-консорт брезгливо взял кособокого, горбатого, бельмастого, редкозубого и покрытого пигментными пятнами карлика за шиворот и повернул лицом к большому зеркалу на стене.

Дико вскрикнув, инфант потерял сознание. Неодор обернулся ко мне и неожиданно отвесил низкий поклон:

— Лорд Сэдрик, я перед вами в неоплатном долгу. В ответ я засунул в карман бесценный фиал синего стекла, который мне был совершенно не нужен, и тоже поклонился:

— Мы квиты… Ваше королевское величество…

— Ну, какие у нас новости? — жизнерадостно вопросил Бон, поздним вечером вернувшись домой. — Надеюсь, ни во что такое не вляпались?.. Эй, вы что на меня так странно смотрите? Что-то случилось?

— Да нет, ничего такого, — беспечно ответила Глори. — Сначала мы с Сэдом пообщались с человеком, которого не существует в природе, в доме, которого нет в природе. Потом разом исчерпали все возможности ясака КГБ, не получив для себя ничего. Далее Сэд изменил внешность и присвоил себе имя и титул райвэллского дворянина. В дальнейшем мы вдвоем полдня вдохновенно обманывали правителя Тилианы, дабы выманить у него бесценное сокровище. И, в завершение всего, вступили в преступный сговор с целью государственного переворота, подлога и похищения наследного принца. Я ничего не упустила, дорогой?

— Вроде бы нет, дорогая, — в тон ей ответствовал я, на всякий случай готовясь подхватить парня, буде тот начнет падать в обморок. — А впрочем, вы не упомянули о том, что я категорически отказался от баронского титула и подданства королевства Тилиана.

Это сообщение переполнило чашу. Бон все-таки упал. Правда, на постель, так что ловить его я не стал.

— Но почему? — послышался его слабый голос.

— Да как тебе сказать… Наверное, мне просто не нравится, когда меня обзывают лордом…

ГЛАВА IX.

В которой рассказывается об одной вредной старухе-лепрехунше.

Но шутки шутками, а положение вещей начало меня серьезно беспокоить. Если произошедшее в Кунгуре еще можно было списать на случайность (хотя какая там, во имя всего святого, случайность!), то тилианские события уже тянули на тенденцию. Получалось, что некий маг, — а появляющиеся и затем исчезающие люди и здания однозначно указывали на него — планомерно издевается над нашей четверкой без какой-либо цели. Точнее, цель, несомненно, была, просто мы ее упорно не понимали, и это также указывало на мага. Недаром популярная оргейлская поговорка гласила: «Если волшебник трижды чихнул, то первый раз он сделал это, чтобы узнать, который час, второй — на всякий случай, и лишь третий — потому что в нос ему что-то попало».

Как оказалось, такие думы одолевали не только меня. На следующее утро Глори решительно достала из своей сумки хрустальный шар Элейн и водрузила на стол.

— Хочу спросить нашу подругу, не она ли это развлекается от нечего делать? — пояснила жена в ответ на мой вопросительный взгляд, возложила на шар обе ладони и закрыла глаза. Вновь открыв их через несколько минут, Глори отрицательно покачала головой:

— Сказала, что у нее и без нас забот невпроворот — они с папой срочно укрепляют Подмостки Бестелесного. Видать, обветшали…

— И всё? — Практически. Еще добавила, чтобы мы не маялись дурью и двигались немного шустрее, потому как время дорого. Кстати, я ее горячо поддерживаю.

— И все-таки, куда ты так торопишься? — поинтересовался Бон, вошедший в комнату и услышавший последнюю фразу Глори.

— На Кудыкину гору! — огрызнулась она.

— Так она же, если мне память не изменяет, на севере, в землях варваров, — ухмыльнулся парень. Но Глори тем утром явно была не в духе.

— Вот именно! Как только избавлю тебя от бешеного каштана, так сразу и побегу молиться у истукана Бой-Бабы!

— О чем? — Бон, в отличие от моей супруги пребывавший в отменном настроении, разумеется, заинтересовался. Именно этого она и ждала.

— Чтобы в задницах всех мужиков на свете завелось хоть капельку мозгов!

— Это еще зачем? — не выдержал и я. И тут же сам получил на орехи:

— А затем, милый, что теми, которые в голове, вы все равно не пользуетесь! Неужели из всей нашей четверки только меня заботит тот факт, что уже одиннадцать часов, а мы все еще не завтракали?!

— Между прочим, — с легкой обидой заявил Бон, — я как раз пришел сообщить, что завтрак ждет.

— Вот так бы сразу и сказал, а не лез с дурацкими вопросами!

— Я даже заказал тебе виноград. — Парень изо всех сил пытался вернуть капризуле хорошее расположение духа. — Без косточек.

Но нынче явно был не его день. Услышав о любимом лакомстве, которое раньше могла поглощать в любом количестве, Глори зажала рот ладонью и ощутимо позеленела.

— Ни за что! Жуйте его сами, а мне закажите салат из артишоков, заправленный оливковым маслом, и большую миску творога. И без соли, пожалуйста!

Это было последней каплей. Бон проворчал что-то — явно непечатное — и вышел вон.

— Что с тобой случилось? — Я мягко взял жену под локоть. — Ты же не выносишь ни артишоки, ни оливковое масло, ни творог.

— Теперь выношу! — мрачно отрезала она. — И вообще, в отличие от соли, которую вы поглощаете в жутких количествах, они очень полезны!

Я понял, что сейчас продолжать с ней беседу — себе дороже. Поэтому пожал плечами и отправился вниз. Заказывать артишоковый салат и творог.

Вот так мы покинули Флоридол, в прямом и переносном смысле несолоно хлебавши. Спасибо хоть, у каждого было при себе некоторое количество денег, на которые мы худо-бедно пополнили дорожные запасы. Жадина Римбольд, разумеется, поныл немного насчет бездумно растраченного ясака КГБ и робко предложил завернуть в недалекий Стоунхолд или, на худой конец, Гройдейл, но Глори взглянула на него так, что гном тут же заткнулся и безропотно сдал в общий котел всю наличность. Путешествие по предгорьям заняло восемь дней и, кроме ворчания Глори, привязывающейся к любой ерунде и с легкостью переплюнувшей даже ворчуна Римбольда, ничем особенно не запомнилось. Правда, еще Ветерок ухитрился так неудачно наскочить на острый обломок базальта, что разрезал кожу на лапе. Если взять в расчет, что из шкуры драконозавров изготавливают самые прочные неметаллические доспехи, то можно хотя бы отдаленно представить ее толщину, а также всю подростковую дурь Извергова сыночка. С другой стороны, нет худа без добра — теперь, по крайней мере, мне не приходилось вести малолетнего хулигана на коротком недоуздке, молясь про себя, чтобы он не сиганул куда-нибудь в пропасть.

Но вот мы поднялись в горы, строго по плану Перевалили через Становой Хребет и углубились в совершенно дикую и необжитую местность. Впереди были еще два-три дня пути и таинственное Ущелье Хрюкающей Погибели, а дальше — Дальне-Руссианский Предел. Так думали мы и не подозревали, что сначала нам придется столкнуться еще кое с чем. Точнее — кем. А еще точнее — с бабкой Штефой.

Как ни странно, первым ее заметил не я, возглавляющий нашу небольшую колонну, и даже не Бон, а сидящий у него за спиной Римбольд. И не просто заметил, а сморщил нос, будто нюхнул чего-то исключительно гадкого, фыркнул и отвернулся, что-то бормоча под нос.

— Что ты говоришь? — поинтересовалась едущая следом Глори.

— Лепрехуном воняет, — брезгливо пояснил Римбольд, как и любой другой гном никого так не ненавидящий, как своих дальних родственников, и махнул рукой куда-то вперед и влево.

Я пригляделся и обнаружил в тени под козырьком нависающей над дорогой скалы, редкостной величины вязанку хвороста, перетянутую просмоленной веревкой. «При чем тут лепрехуны?» — пронеслось в моей голове. Как бы отвечая моим мыслям, часть вязанки зашевелилась, и я понял, что рядом с хворостом сидит тот, кто его собрал. Бабка лепрехунша была маленькой — куда меньше нашего бородатого приятеля, отнюдь не считающегося среди своего народа здоровяком, — и сморщенной, как перележавший в кадушке с рассолом огурец. Одета она была в какую-то невообразимую рванину из тех, о которых говорят «на дыре дыра». Но главное — ее ноги. Они были обуты в грубые башмаки, и если левая просто поджата, то правая вывернута под таким углом, под которым нижние конечности не сгибаются ни у кого из известных мне разумных существ. Да и верхние тоже.

Несмотря на свое бедственное положение, бабка отнюдь не выглядела подавленной. Напротив, когда мы поравнялись с ней и остановились, она достала откуда-то из своего рванья излюбленную лепрехунами коротенькую трубочку, прикусила мундштук на удивление крупными крепкими зубами — Изверг что-то одобрительно проворчал — и поинтересовалась:

— Ну шо, так и будем стоять или кто-нибудь все же угостит стаг'ую женщину огоньком?

— Вам нужна помощь? — спросила Глори.

— Деточка, если бы мне нужна была помощь, то я таки пг'осила бы помощи. Но я пг'ошу пг'икуг'ить.

— Курить вредно! — фыркнул Римбольд.

— Жить вообще вг'едно, гномик, — сверкнула глазами бабка, — от этого умиг'ают. Но бабушка Штефа не собиг'ается умиг'ать, даже не покуг'ив пег'ед смег'тью. Подавив вопль возмущенного столь нелестным обращением гнома и сняв его с седла, Бон спешился сам, нащупывая трутницу и огниво. Чирк, чирк! — и лепрехуншу окутали густые клубы на редкость вонючего дыма. Любопытный Ветерок, сунувшийся было обнюхать бабкин башмак, отскочил в сторону и оглушительно чихнул.

— Да шоб ты был здог'ов! — ухмыльнулась старуха.

— Что с вашей ногой, уважаемая Штефа? — поинтересовалась тем временем Глори. Старуха критически оглядела вытянутую ногу и жизнерадостно пыхнула дымом:

— Таки мне подозг'евается, шо всё.

— В смысле?

— В смысле она сломана в двух местах, и, шоб я ошибалась, сг'астись ей уже не светит.

— Почему?

— Потому что я живу в дневном пег'еходе отсюда. Потому что с такой ногой я не пг'ойду и двух шагов. Потому что даже если и пг'ойду, то без хвог'оста. Потому что без хвог'оста я не смогу согг'еться и сваг'ить похлебку. Потому что без тепла и похлебки я в гог'ах очень ског'о окочуг'юсь. Потому что пг'оез-жают тут г'едко, и никому нет дела до того, окочуг'ится ли стаг'ая Штефа или таки нет. Я пг'ава, гномик?

Наш бородатый приятель демонстративно отвернулся, сложив руки на груди.

— Римбольд! — возмущенно воскликнула Глори. — Как ты можешь?!

— А при чем тут я? Я что, что-то сказал?

— Нет, но ты подумал!

— Ну, знаете! — всплеснул руками гном. — Мне что, уже и думать запрещено?!

— О том, чтобы оставить беспомощную старую женщину на верную погибель — да!

— Ой, да шо ты его уговаг'иваешь? — ехидно поинтересовалась Штефа. — Он же гном! Лучше езжайте себе и дайте стаг'ухе насладиться последней тг'убочкой. По кг'айней мег'е, на мои косточки никто не плюнет!

Щеки Глори вспыхнули:

— Как вам не стыдно болтать такую ерунду?!

— О-е-ей! Деточка, на пог'оге смег'ти это глупое слово как-то сг'азу забывается! И г'азве я таки не пг'ава? Вы посмотг'ите на него — зыг'кает так, будто я спег'ла заветный г'облог' его покойной бабушки!

Эта тирада окончательно добила Римбольда. Он демонстративно взобрался обратно на Забияку, поерзал, устраиваясь поудобнее, и громко спросил:

— Ну что, мы уже едем?

— Уже нет, — вздохнул я, прикидывая, из чего можно смастерить лубок для бабкиной ноги.

Неприятности Римбольда — и наши заодно — одной только задержкой, увы, не ограничились. После того как я с грехом пополам вправил бабкину вывихнутую ногу (попутно наслушавшись от страдалицы таких проклятий, что даже Изверг стал шумно фыркать, выражая свой восторг) и туго прибинтовал к двум дощечкам, выяснилось, что: без поддержки старая карга в седле не удержится; Изверг категорически отказывается везти кого-нибудь, кроме меня; с Глори ехать бабка категорически не желала сама («Шоб все люди думали невесть шо, когда одна девочка будет обнимать дг'угую?!»). Оставался только Забияка.

Услышав, что ему придется Пругг знает сколько тащиться пешком или самостоятельно править Ветерком, и это все ради того, чтобы поудобнее пристроить капризную лепрехуншу, Римбольд впал в состояние, близкое к амоку. Он вращал очами, топал ногами, свирепо грыз кончики усов и сыпал такими ругательствами, по сравнению с которыми бледнели недавние излияния Штефы. К моему глубокому сожалению, самые соленые фразы звучали на гномийском, который я до сих пор так и не удосужился выучить. А вот Глори, родившаяся и выросшая в граничащем с Княжеством Гройдейле, знала его в совершенстве. Выслушав, не перебивая, она взяла низкорослого сквернослова за шиворот и ласково пообещала, что если он еще раз посмеет в ее присутствии произнести вслух нечто подобное, то в лучшем случае получит по морде. Благоразумно не став уточнять, что последует в худшем, гном кинул на лепрехуншу последний, исполненный беспредельной ненависти взгляд, смачно плюнул и зашагал вперед. Свою сумку он демонстративно пер на плече, ежеминутно вытирая якобы обильный пот и душераздирающе вздыхая. Однако мы не то чтобы игнорировали страдания бородатого, а скорее нам просто было сильно не до них.

Вся беда в том, что бабка Штефа при падении с горы не иначе как повредила кроме ноги еще и голову. Ничем другим я не могу объяснить тот факт, что родившееся и выросшее в этих горах существо заплутает и забудет дорогу к дому. Между тем именно это и произошло. Забравшись фиг знает куда по козлотуровой тропке, несколько раз чуть не сковырнувшись вниз и вконец издергавшись, мы через три часа уперлись в тупик. Нехилая такая стена, верхушка которой теряется где-то высоко. И, как мне кажется, никакой потайной дверки в ней не спрятано, кричи хоть «Мэллон!», хоть «Сезам!», хоть «Откройте именем закона!».

Конечно, при наличии крепкой веревки и пары десятков закаленных стальных костылей я бы мог попытаться покорить эту гору, но у меня не было ни веревки, ни костылей, ни желания это делать по причине отсутствия целесообразности.

Вот какое желание у меня время от времени возникало, так это сгрузить старую каргу вместе с ее хворостом (без последнего бабка наотрез отказывалась ехать, заводя старую песню про «сог'еться, сваг'ить похлебку» и «окочуг'юсь») где-нибудь в тенечке, оставив ей огниво, запасной котелок, одеяло, запас пищи и воды. Но сердце чуяло, что, кроме Римбольда, в этом благом начинании меня никто не поддержит. Впрочем, если бы дело дошло до открытого голосования, Бон, скорее всего, воздержался бы. Окаянная старушонка единственная из всех нас пребывала в отменном расположении духа. Рот ее не закрывался, она вертелась угрем, да еще регулярно тянулась к своей трубке. Парень надсадно кашлял, то и дело протирал слезящиеся глаза и, как следствие, дважды чуть не ушуршал в пропасть. Спасибо умнице Забияке, до морды которого смрадный дым доходил уже в весьма слабой концентрации. Самое же возмутительное, что, когда Изверг уперся в стену и я мрачно вопросил Штефу: «Как же так получилось?», та, не моргнув глазом, заявила: «Ну, значит, не получилось!» И все.

Если вы думаете, что этим наши злоключения и закончились, то вы жестоко заблуждаетесь. Как я уже говорил, свой разлюбезный хворост старая карга бросить отказалась и настояла на том, чтобы вязанку навьючили на Ветерка. И вот, когда мы возвращались из тупика назад по своим следам, веревка, которой был перевязан хворост, неожиданно лопнула, и он с нежным шуршанием осыпался в пропасть. Штефа исторгла из груди вопль смертельно раненного тигропарда и явно вознамерилась сигануть следом. Бон успел перехватить лепрехуншу за шиворот в самый последний момент, в результате чего чуть сам не ухнул вниз в третий раз. Разумеется, мы остановились. Кое-как уняв дрожь в руках, парень попросил Глори:

— Заткни, пожалуйста, уши.

— Зачем? — не поняла она.

— Не хочу получить по морде.

М-да, я явно недооценивал нашего игрока. Когда Глори выполнила его просьбу, парень набрал в грудь побольше воздуха и выдал. В отличие от Римбольда он не переходил на чужие языки, поэтому я обогатил свой словарь идиоматических выражений сразу тремя роскошными образчиками.

Бабка выслушала тираду, даже не поморщившись, и заявила:

— И нечего так нег'вничать. От этого цвет лица пог'тится.

После этих слов цвет лица парня и впрямь заметно испортился: покраснел от ярости. Штефу спасло от новой порции проклятий только одно: Римбольд бросил на своего извечного оппонента столь откровенно насмешливый взгляд, что Бон лишь скрипнул зубами; мы продолжили спуск.

Наконец, совершенно выбившись из сил, мы оказались практически на том же самом злополучном месте, где встретились с лепрехуншей.

— Как хотите, — заявил Римбольд, вытягиваясь на земле, — а я сегодня больше и шагу не сделаю. И вообще находился на неделю вперед!

Поглядев на небо и поняв, что часа через полтора горы погрузятся во мрак, мы решили сделать привал.

Пока мы с Боном — охающего и тоскливо созерцающего здоровенную мозоль на пятке Римбольда пришлось оставить в покое — собирали по всей округе скудное топливо для костра, Глори также ухитрилась поцапаться со зловредной старухой. Дело в том, что метрах в пятистах от места нашей стоянки журчал меж камнями небольшой родничок. Я его приметил еще по пути сюда. Даже посетовал, помнится, на то, что, когда вечером мы остановимся на привал километров через десять-пятнадцать (наивный простачок!), там наверняка не будет ничего похожего. Так вот, Глори сходила к ручейку и принесла котелок воды для кулеша. Принесла, да и поставила невдалеке от сидящей Штефы, а сама принялась распаковывать сумки. Лепрехуншу же попросила поведать, как ее угораздило так неудачно упасть. Ну бабка и поведала, а в процессе так разошлась, что начала крайне активно жестикулировать. Короче, когда Глори обернулась на звон и плеск, то было уже поздно.

«Ладно», — Глори скрипнула зубами, подняла пустой котелок и отправилась по воду во второй раз. Принесла и поставила так далеко, чтобы Штефа не смогла дотянуться при всем желании. Она и не смогла: закурила свою неизменную трубку, провоняла всю округу, а потом что-то закашлялась и плюнула. Вроде бы и без злого умысла, но как метко! Короче, когда мы с Боном вернулись, мне всучили многострадальный котелок со словами: «Иначе я его ей на уши надену!».

Как оказалось, одной водой подлости бабки Штефы в тот вечер не ограничились. Ей встряло всенепременно поучаствовать в приготовлении кулеша. Произведя инспекцию нашего нехитрого запаса специй, лепрехунша презрительно хмыкнула и извлекла из-под своего тряпья кожаный мешочек с какими-то истолченными корешками.

— Я вам такой кулеш пг'иготовлю, — заявила она, — пальчики оближете!

Корешки были вполне безобидны, ничем особенным не пахли, к тому же Глори откровенно осточертело кухарить изо дня в день. В результате бабка с упоением колдовала над котелком, бросая в варево то щепотку, то две, потом принюхалась и ее сморщенная рожица расплылась в гримасе неземного блаженства:

— Ну, и шо вы все на меня так смотг'ите? Кушайте! Такого в ваших гог'одах не попг'обуешь! Настоящий гогский г'ецепт! — И сама с завидной резвостью заработала ложкой.

Что я могу сказать? Через полчаса, заканчивая скудную трапезу из лепешек с вяленым мясом и горстки сухофруктов, мы согласились, что да: такого в городах не попробуешь. Именно поэтому, в отличие от гор, в них до сих пор весьма много жителей. С другой стороны, все могло бы быть куда хуже: чайник с его содержимым я героически отбил.

Несмотря на усталость, спалось нам откровенно так себе. Штефа таила в себе неисчислимые возможности издавать во сне умопомрачительные звуки: от богатырского храпа до злодейского свиста и от лающего кашля до напоминающего кипящую воду бульканья. Очередной раз переворачиваясь с одного бока на другой, Глори сонно пробормотала мне в ухо: «Может, встанем пораньше и тихонечко смоемся?» Я ничего не ответил, отчаянно пытаясь ухватить за призрачный хвост ускользающий сон. Или что там бывает у сна?

Как ни странно, мы все-таки заснули… чтобы быть разбуженными уже через мгновение истошными воплями. С трудом разлепив веки, я выяснил, что, во-первых, едва-едва рассвело, а во-вторых, вопила, разумеется, неугомонная лепрехунша. Очередные ее претензии сводились к тому, что из-за скверного нрава Ветерка (нашла, понимаешь, крайнего!) она лишилась с таким трудом собранного хвороста. И если мы («ленивые и бессег'дечные типы, только и умеющие, что спать») не соберем новую вязанку того же размера, то она, Штефа, останется тут и никуда дальше не поедет, а смерть ее будет на нашей совести, «потому что без хвог'оста…» — смотри выше.

Римбольд на страшную угрозу вообще не прореагировал. Бон со страдальческим стоном зарылся с головой в одеяло. Глори, будить которую по утрам опасно для жизни, открыла глаза, пробурчала, что если бабка сейчас же не заткнется, то она, Глори, за себя не ручается, и вновь уснула. Ну конечно! Как всегда, бедный Сэд должен отдуваться один за всех!

Ко всему прочему, не успел я сходить за водой и развести костер, как зарядил дождь. Такой, знаете ли, мелкий, противный, надоедливый… как бабка Штефа. Оная бабка, кстати, зудела до тех пор, пока я не отдал ей свой дождевик и не заткнул рот котелком с остатками кулеша по «гог'скому г'ецепту». А сам, проклиная жизнь, оседлал зевающего во всю ширину пасти Изверга и отправился собирать треклятый хворост.

Несмотря на то что через пару часов дождь закончился, в лагерь я вернулся грязным, мокрым до нитки и с твердым желанием дать Штефе вязанкой по голове, если она вякнет хоть слово. Друзья уже встали и даже упаковали вещи. Разумеется, о том, что я так и не позавтракал, никто не подумал. Но не успел я возмутиться, как все трое хором выпалили:

— Эта дрянь украла Ветерка!

— Что?!

— Что слышал! — Глори аж трясло от ярости. — Мы проснулись, а их нет. Я даже подумала, что ты благородно решил избавить нас от обузы и с утречка закинуть старуху домой…

— Если… Н-нет, когда я ее поймаю, то точно куда-нибудь закину! — прорычал я.

— Вот, будете в другой раз мне верить! — буркнул Римбольд.

— Ума не приложу только, почему Ветерок позволил чужому себя увести? Околдовала она его что ли?

— Во-первых, он еще ребенок. Во-вторых, за целый день в нашей компании старая дрянь уже не воспринималась им как чужая. И, в-третьих, никакого колдовства! — и Глори пнула пустую жестяную банку, в которой мы держали сахар.

Ах вот в чем дело! Да, за сахар наш маленький сластена мать родную продаст.

— Ну хорошо, вы спали, ничего не слышали и не видели, но Лака-то куда смотрела?!

Рыжая подружка Глори виновато зыркнула на меня и опустила голову.

— Она тоже спала, — тут же вступилась за свою любимицу моя жена. — Равно как и Забияка. Причем так крепко, что я их еле добудилась. Похоже, без Штефы и тут не обошлось.

— А я ведь вам говорил! — вновь влез Римбольд.

— Говорил, говорил, — отмахнулась Глори. — Но кто бы мог подумать…

— А я ведь предупреждал! — не унимался гном.

— Да помолчи ты, и без тебя тошно!

К нашему счастью, день выдался весьма пасмурный, почва еще не успела высохнуть. Эх, придется мне срочно вспоминать свои навыки следопыта!

Следы лепрехунши я обнаружил почти сразу, причем у меня не было никаких сомнений, что шла она на обеих ногах, уверенно и твердо. Скрипнув зубами и пообещав при встрече переломать мерзавке все конечности, я стал смотреть дальше. Ага! Вот тут лежали драконозавры: Изверг с Лакой — впереди, Ветерок и Забияка — чуть поодаль. Вот Штефа подошла, накормила драконозаврика сахаром и взнуздала. А вот и следы Ветерка, ведущие на северо-восток.

— Ну что? — хором поинтересовались Бон, Римбольд и Глори, и даже Лака рыкнула с явным вопросом в голосе.

— Что, что… Нагружаем зверюшек! Далеко она вряд ли уехала.

Я был не прав, недооценив резвость нашего зверька. Да и Штефа явно предпочитала оказаться от нас на максимально большом расстоянии. С другой стороны, Изверг и Лака были сильно не в духе из-за предательства лепрехунши и стремились как можно скорее воссоединиться со своим ребенком. Так что мы на бешеном галопе пронеслись километров десять, и Изверг едва успел притормозить перед очередным тупиком. Следы Ветерка обрывались аккурат у монолитной скалы.

— И куда теперь? — поинтересовался Бон. — Улетели они отсюда, что ли?

Я спешился и внимательно обследовал следы. Да нет, вроде все правильно. Потом прикинул размеры Ветерка, ширину его шага и понял: нет, неправильно. Или у меня галлюцинация, или наш драконозаврик стоял здесь, наполовину засунув голову в камень! Задумавшись, я машинально облокотился на скалу… и, не удержавшись, рухнул головой вперед.

— Сэд!!! — отчаянно закричала Глори. Но ответить, что со мной все в порядке, я уже не успел…

ГЛАВА X.

В которой мы узнаем о тайне Ущелья Хрюкающей Погибели, а бабка Штефа возвращает долги.

По моей щеке методично елозила мелкоячеистая терка. Шершавая, влажная и горячая. Не скажу, что это было неприятно, скорее щекотно. Потерпев минуты две, я с трудом разлепил один глаз. По-моему, левый, хотя точно утверждать не берусь.

— Хватит, Изверг, — раздался рядом знакомый голос. — Он, кажется, пришел в себя.

Мою щеку вновь потерли — на этот раз шелковым платком — и нежно поцеловали. Вот такое обхождение старина Сэд всегда безмерно любил и уважал. Я блаженно улыбнулся и вновь закрыл глаз, ожидая продолжения.

— Сэд!

Увы мне, увы! Я всегда поражался умению жены вложить в произношение моего имени — далеко не самого длинного — бесконечное число смыслов. Сейчас ее тон подразумевал, что в ближайшее время продолжения не последует. По крайней мере до тех пор, пока я не брошу валять дурака. Э-эх! Нет в жизни счастья!

Я вновь открыл сначала один глаз, потом другой.

— Как ты себя чувствуешь?

Нет, зря я жаловался. В глазах Глори было столько тревоги, столько любви и нежности, что… Одним словом, я все-таки получил еще один поцелуй, куда более долгий, чем первый, после чего окончательно примирился с действительностью и сел.

— Ну, как наш больной? — поинтересовался подошедший Бон.

— Нормально, — пожал я плечами. — Голова, правда, гудит, но это не в первый раз, и, как я подозреваю, не в последний.

— Да уж. Но напугал ты нас изрядно. Вообрази: вот ты стоишь у скалы, а в следующий момент из нее торчат одни твои ноги и то место, откуда они растут! Честное слово, я был почти готов увидеть лужу крови, в которой покоится твое надвое рассеченное тело. Тем более, что тело это не подавало никаких признаков жизни. А потом Изверг преспокойно сунул в камень свою голову, без малейших повреждений извлек обратно и посмотрел на нас так…

Изверг приосанился и горделиво зыркнул по сторонам. По выражению его морды всем было ясно, что он, как всегда, считает себя самым умным, красивым и замечательным драконозавром на свете.

— А если бы это и впрямь была ловушка? — ласково спросил я этого зазнайку. В ответ Изверг лишь помотал ушами, говоря этим: «Но ведь не была!».

— Мы, разумеется, шагнули вперед, — продолжал Бон, — и увидели, во-первых, бесчувственного тебя, а во-вторых, во-он тот камень, об который ты приложился головой. — Тут он указал на валяющийся неподалеку булыжник, расколотый аккурат пополам.

— Ну врешь ведь! — возмутился я. — Моя голова, конечно, повсеместно известна своей прочностью, но, чтобы разбить такое, нужен по меньшей мере молот.

— Ладно, уговорил, — не стал настаивать парень. — Это чудо совершил наш непризнанный бородатый гений.

— Да ну тебя! — уже собирался было обидеться я. Но тут мой взгляд упал сначала на Глори, а потом на скромно опустившего очи долу Римбольда. Неужели?! Еще один взгляд на Бона, изо всех сил пытающегося сдержать улыбку. Да нет, разыгрывают!

— Ребята, они что, издеваются? — умоляюще вопросил я драконозавров. Все трое синхронно кивнули и оскалились. Вот паразиты! Уйду я от них!

— Римбольд! Ты что, правда его расколол?

— Ну-у, — задумчиво протянул гном, — это как посмотреть. С одной стороны, он раскололся после того, как я в сердцах наподдал по нему ногой. Палец отбил, между прочим. Цени.

— Ценю безмерно. А с другой?

— А с другой, — вмешалась Глори, — еще неизвестно, что бы было, если бы ты предварительно не приложился об него головой. Так что будем считать уничтожение булыжника коллективным подрядом.

— Будем, — кивнул я и огляделся по сторонам. Мы находились в узком каменном мешке. Слева и справа — отвесные стены насколько хватает глаз, за спиной — такая же, ничем не отличающаяся от других. Даже сейчас, зная, что это иллюзия, я мысленно зааплодировал поставившему ее магу. Отменная работа! Что ж, тем лучше. Не нужно ломать себе голову на предмет того, куда ехать дальше. Держись, бабка Штефа! Мы уже близко!

Дно ущелья, в котором мы очутились столь необычным образом, оказалось настолько каменистым, что ни о каких следах не приходилось и мечтать. Впрочем, Изверг и Лака несколько секунд принюхивались, а потом рванули вперед столь резво, что Забияка не сумел за ними угнаться при всем желании. Возмущенные вопли Римбольда остались далеко позади — драконозавры мчали вперед с мрачной целеустремленностью Тикакота и Тутукака — ездовых демонов богини войны Вархильды (она же Бой-Баба). Кем при таком раскладе являлись мы с Глори, даже думать не хотелось, особенно если взять в расчет, что факт наличия мужа Вархильды теологи дружно отрицали.

Проскакав по ущелью, мы оказались в обширной котловине. Ага, вот и наша беглянка! Первым ее заметил Изверг. Штефа самым наглым образом расположилась на здоровенном валуне с трубкой в зубах и увлеченно пускала колечки, время от времени зыркая по сторонам. И вообще у меня сложилось впечатление, что старая карга поджидала именно нас. Тем более что, услышав громовой рев моего приятеля, обещающий похитительнице малолетних массу всего приятного, она ничуть не испугалась, а лишь глубоко затянулась и выпустила новую порцию аккуратных колечек. В этот момент взошло солнце, от чего-то там отразилось, и мне на миг показалось, что колечки превратились в буквы, а буквы сложились в слова. Слова же гласили: «И шо так долго?» Я моргнул, и, когда вновь открыл глаза, никаких букв, разумеется, и в помине не было. «Вот ведь довела, дрянь! — мысленно выругался я. — Уже мерещится невесть что!».

В этот момент непонятно откуда выскочил Ветерок. Увидев нас, он радостно взвизгнул и припустил навстречу, радостно мотая ушами и хвостом одновременно. Одно слово — ребенок. Подождав, пока малыш получит двойную порцию облизываний от счастливых родителей, и убедившись, что с ним все в порядке, мы не спеша направились к бабке, благо деваться ей было некуда.

— Здг'асьте-здг'асьте! — энергично помахала она, когда мы с Глори спешились.

— У тебя есть ровно две минуты, чтобы доходчиво объяснить все произошедшее, — сурово отрезал я, кладя руки на загривки Изверга и Лаки. — После этого я предоставляю вот этим милым животным полную свободу действий. Учти, они крайне недовольны твоим поведением. Время пошло.

— А пошло оно! — хмыкнула Штефа, красивым прыжком оказавшись рядом с нами. Да, с ногой у нее, и впрямь, все в порядке.

— Значит так, мои хог'ошие, — начала лепрехунша, уперев руки в боки. — Шоб вы знали, я тоже кг'айне недовольна вашим поведением. Для начала могли бы сказать стаг'ой женщине «спасибо».

— За то, что украла у нас Ветерка?!

— Ой, да нужен он мне, как паг'алитику ходули! Это во-пег'вых. Во-втог'ых, если я шо-нибудь хочу укг'асть, то я это таки укг'аду с такой же легкостью, как вы скушаете дольку апельсина.

— У тебя осталась еще минута! — зловеще напомнила Глори. — Как я понимаю, есть еще и «тг'етье»?

— Умненькая девочка, — похвалила бабка, не обратив никакого внимания на издевку. — Тг'етье касается «спасибо». За то, шо указала вам дог'огу в Ущелье, за то, шо не оставила тут одних, и главное — за то, шо…

— Время вышло! — перебил ее я, как и Глори до бесконечности возмущенный наглым поведением старушенции. — Ребята…

Конец моей фразы утонул в жутком грохоте. Потом земля содрогнулась настолько основательно, что все — и я, и Глори, и драконозавры, и даже подъезжающие Забияка, Бон и Римбольд — не удержались на ногах. Все, кроме бабки Штефы. Она будто в землю вросла и даже не покачнулась. Так и стояла, широко расставив кривые ножки в грубых башмаках, подобно полководцу созерцая из-под руки громадное облако пыли, заслонившее всю восточную часть котловины.

— Да чтоб вас всех Пругг молотом приложил! — возмутился Римбольд, поднимаясь на ноги и смачно плюнув. — Что тут происходит?!

— Не что, а кто! — прогрохотало из облака пыли. — Это я происхожу!

Несмотря на явную комичность этого заявления, нам было не до смеха. Судя по размытым контурам и подрагивающей земле, на нас надвигалось нечто размером с дом. Хороший такой, просторный. В три этажа плюс мансарда.

— А ты кто? — осторожно поинтересовалась Глори, на всякий случай пододвигаясь поближе ко мне.

— Я-то? Я-а-а-пчи!!!

Облако пыли мигом переместилось на нас. Несколько минут все мы (кроме опять-таки лепрехунши) чихали, кашляли, отплевывались, терли глаза и всячески возмущались. Потом послышалось: «Ша! Хватит! Пог'а пг'ибг'аться!» и подул ветер. Такой, знаете ли, ласковый, теплый, но при этом — весьма сильный ветерок. Причем или в моем носу от пыли что-то засбоило, или ветерок весьма отчетливо пах морем. А море отсюда не разглядеть ни с какой высоты и ни в какую подзорную трубу! Как бы там ни было, но когда мы протерли глаза, то сразу же увидели ЕГО.

— Ой, мама! — слабо простонал Римбольд, закатывая глаза и оседая на землю.

Перед нами возвышался громадный, высеченный из гранита кабан с мощными крыльями, сложенными на спине, и головой человека, изо рта которого торчали загнутые клыки подлиннее любого ятагана, а вместо носа — плоский пятачок.

— А вот и не угадал! — радостно ответил кабан гному, взрывая копытом камни. — Вовсе даже не мама. И даже не папа.

— Кто это? — Глори в кои-то веки изменило самообладание, и она юркнула ко мне за спину.

— Свинкс, — не моргнув глазом, ответила лепрехунша. — Хг'анитель пг'охода в Дальне-Г'уссианский Пг'едел.

— Хрюшиан, сын Ниф-Нифа, сына Нуф-Нуфа, сына Наф-Нафа, — шаркнул копытом по камням кабан, породив уйму искр. — Но вы можете обращаться ко мне просто: пан свиноман Хрюшиан Погибельный.

— Подожди-ка, так Ущелье Хрюкающей Погибели… — дошло до меня.

— Именно. Хрюкающая Погибель перед вами во всей своей красе! — Свинке подбоченился и громоподобно всхрюкнул, словно желая рассеять все наши сомнения.

— Впечатляет, — вынужден был признать я, лихорадочно прикидывая, сумеем ли мы сесть обратно на драконозавров прежде, чем эта живая статуя раздавит нас в лепешку. А если сумеем, то далеко ли успеем ускакать. По обоим пунктам перспектива вырисовывалась отнюдь не радостная.

— То-то! Кстати, ущелье, которое вы совсем недавно проехали, иногда называют еще Пан или Пропал. Но мне первый вариант больше нравится! — И свинкс вновь всхрюкнул так, что меж скал заметалось эхо.

— И что теперь? — поинтересовался Бон.

— Теперь я сильно хочу кушать. До вас меня тревожили в последний раз годков эдак с пятьдесят назад. Приперся один нахал, Идипом звали. Я его спрашиваю: «Кто утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером — на трех?». Он мне отвечает: «Человек».

— А при чем тут человек? — недоуменно поднял брови я. — Это же самый обыкновенный бибизян, который по деревьям на четырех бегает, на земле на две встает, а спит вниз головой, держась за ветку задними лапами и хвостом.

— Соображаешь! — похвалил меня Хрюшиан. — А вот Идип не знал. «Идип-каты, — говорю я ему, — сюда, сладенький!» Тут он завыл, на колени бухнулся, про комплекс какой-то ныть стал, дурачком прикидываться.

— А ты?

— А что я? Мне все его комплексы до окорока. Разумеется, прыгнул и сожрал. На вкус, кстати, так себе оказался. Надеюсь, вы повкуснее будете.

— Вот уж действительно, пан или пропал, — задумчиво произнес Бон, созерцая необъятную каменную тушу свинкса.

— Пропал, пропал, — радостно откликнулся тот и облизнулся.

— Ну вот что, Хг'юша! — решительно начала бабка Штефа.

— Хрюшиан! — возмущенно взвизгнул свинкс, от недавнего добродушия которого не осталось и следа. Где-то невдалеке сошла лавина, земля ощутимо содрогнулась, но лепрехунше было все нипочем.

— Хг'юша! — с нажимом повторила она, уперев руки в боки.

— Сожру!!!

— Таки сильно в том сомневаюсь!

Свинке склонил голову на бок и посмотрел на старушонку с явным замешательством.

— Это почему?

— Ой, и шо тут непонятного? Как говаг'ивал мой папочка Ися, шоб он сто тг'идцать лет кушал цимес: «Сначала тухес, потом нахес».

— А что это значит? — Любопытство Бона пересилило страх.

— Шо этот кирпич-переросток может нас сожг'ать только тогда, когда загадает нам загадку, а мы на нее неправильно ответим. А до тех пог' мы можем его величать хоть Хг'юшей, хоть Пятачком, хоть адмиг'алом Кг'уизен-штег'ном.

— Кем?! — возмутился свинкс.

— Кем, кем! Одним стаг'ым почтенным лепг'еху-ном, котог'ый вместе с дг'угом Костей и его женой тетей Соней ловил шаландами замечательную кефаль! И вообще, пог'осеночек, еще один глупый вопг'ос, и я засчитаю его тебе за одну из загадок! Их же у тебя т'ги, если я ничего не путаю.

— Три! — уже не так уверенно подтвердил Хрю-шиан. — И если ошибетесь…

— Не так шустг'о, мой хог'оший. Мы тебе не Идипы закомплексованные, котог'ых можно сожг'ать, не г'ас-сказав пг'авила игг'ы!

— Ишь какая еда образованная пошла! — пробурчал свинкс. — То нельзя, это нельзя! Ладно, уговорили. На первой загадке можете ошибиться два раза, на второй — один, а на третьей — ни разу. Предупреждаю заранее, чтобы потом не жаловались: времени на раздумье даю ровно пять минут, отвечает один, а жру всех. Еще что-нибудь?

— Только одно, Хг'юша! Игг'аем по-честному: если у загадки больше одной отгадки и мы отвечаем именно так, как ты в пег'вый г'аз подумал, — мы победили. Договог'ились?

— Ладно, — со скрежетом пожал плечами страж Ущелья. — Начали?

— Начали! — кивнул я (а что еще оставалось?).

— Сто одежек, и все без застежек! — торжественно провозгласил свинкс и пнул скалу. Скала треснула, из трещины радостно заструился песок.

— Па-адумаешь! — залихватски кинул оземь свою шапочку Бон. — Ответ — капуста!

— А вот и не угадал, — хмыкнул свинкс.

— Не может быть! — возмутился парень. — Это же детская загадка!

— А я разве спорил? Но вы же сами упомянули о возможности нескольких правильных ответов на один и тот же вопрос. Капуста, конечно, подходит, но я имел в виду вовсе не ее. Итак, попытка номер два!

Не успел Хрюшиан вновь пнуть скалу, а мы хоть что-то сказать, как Бон выпалил: — Лук!

— И снова неверно.

— Я тебя убью! — завопил Римбольд.

— А я помогу! — поддержала Глори. — Ты хоть с нами посоветоваться-то мог?!

— Я прошу прощения, — хмыкнул свинкс, — но только мне сильно кушать хочется. Так что продолжить выяснение отношений предлагаю — хрю-хрю! — в моем желудке.

— У нас еще третья попытка! — запротестовал я.

— Да пожалуйста! Еще пять минут я, так и быть, потерплю, — Хрюшиан в третий раз пнул скалу и демонстративно повернулся к нам спиной. Поросячий хвостик крючком толщиной с корабельный канат между кончиков могучих крыльев смотрелся бы крайне уморительно, если бы не ситуация, при которой нам его продемонстрировали.

Следующие пять минут мы лихорадочно перебирали всех известных представителей животного и растительного мира, предметы интерьера, доспехи и магические прибамбасы. Но куда там! Ни одной достойной версии!

— Время вышло! — объявил свинкс, вновь поворачиваясь к нам. Римбольд, как это у него водится, грохнулся в обморок, Бон смертельно побледнел, Глори мертвой хваткой вцепилась в мой локоть, а я — в рукоять меча.

— Ну-с, — жадно облизнулся кабан-переросток, — с кого начнем? Может, со зверей?

— А может, ответ на твою загадку — гаг'дег'об султана Лангуста Великолепного? Котог'ому напг'ог'очи-ли, шо он помг'ет, оцаг'апавшись то ли о пуговицу, то ли о пг'яжку, то ли еще о какой кг'ючок?

Все, включая драконозавров, с изумлением воззрились на бабку Штефу, о которой мы напрочь позабыли. А напрасно!

— Ну что бы тебе стоило помолчать еще немного? — тоскливо поинтересовался свинкс.

— Это означает «нет» или таки «да»?

— Да!

— Ура!!!

Мы бросились обниматься и целоваться. Штефа иронично поинтересовалась:

— Ну шо, драгоценные? Никак г'аздумали скаг'мливать бедную стаг'ушку дг'аконозавг'ам?

И тут Римбольд выдал!

Он поднялся, отряхнулся, шагнул вперед и отвесил лепрехунше поясной поклон:

— Спасибо, уважаемая Штефа! Признаю себя бородатым козлом и прошу великодушно простить за недостойное поведение меня и моих друзей.

— Великодушно пг'ощаю, — ухмыльнулась та. — И потом, за мной должок… Ну шо, Хг'юнчик, загадывай втог'ую загадку!

— Сидит девица в темнице, а коса — на улице, — послушно откликнулся свинкс. — Время пошло.

— Мор… — начал было Бон, но моя ладонь накрепко запечатала ему рот. Парень бешено завращал глазами. Хорошо хоть укусить не попытался.

— Придушу! — пообещал я.

Бон кивнул, и я убрал ладонь. И вновь мы предприняли взаимный мозговой штурм, и вновь он окончился полнейшим пшиком.

— Итак, — провозгласил свинкс, — я весь внимание, обоняние и осязание!

— Давай уж, — подтолкнула игрока в спину Глори. — Вдруг повезет?

Не повезло.

— Больше ошибаться вы не можете, — любезно предупредил Хрюшиан. Хотя о таком, пожалуй, забудешь.

Когда песчинки начали отсчет следующей пятиминутки, я, не тратя драгоценного времени понапрасну, бросился к раскуривающей очередную трубку лепрехунше:

— Штефа! На тебя вся надежда!

— Во-от вы как теперь заговог'или, — глубокомысленно протянула вредная бабка и пыхнула дымом. Глаза мои немилосердно защипало, но ради спасения жены, друзей и собственной, весьма мною любимой, шкуры, я готов был снести еще и не такое.

— Ну хоть намекни, в каком направлении думать! — взмолился я. — Время же идет!

— Сказала бы я, куда оно идет… — проворчала Штефа. — Ну да ладно, за мной ведь не один должок, а целых тг'и. Подумай в направлении Коттоу.

— Ты имеешь в виду разбойника Грегори Коттоу? — не поверил собственным ушам я. — А причем тут… грандиозно!

— Сэд, время! — предупредила Глори, как и все прочие, не дыша наблюдавшая за тающей на глазах струйкой песка.

— Фигня! — весело ответил я. — Кажется, я знаю отгадку.

История с лихим разбойником, и впрямь, вышла презанятная. У одного богатого барона, имя которого история не сохранила, родилась дочь. Решил барон выпендриться и пригласить звездочета иль еще какого хироманта, дабы тот предрек ребенку славное будущее. Да во всей округе, как назло, ни одного предсказателя. В конце концов нашли слуги бароновы под забором какого-то выпивоху, который громогласно орал, что он истину провидит. В вине. Ну, накачали провидца по самые брови и притащили к колыбельке девочки. Посмотрел тот на новорожденную мутным взором, да как заорет: «Вижу! Вижу смерть баронову, что обретет он через дщерь, и голову без волос!» После чего рухнул на пол и отключился.

Барон, посчитав, что с провидцем обморок от истощения случился, а это истинность пророчества только подтверждает, жутко перетрусил. Но потом поостыл и решил: ежели наследница лысой не будет, то ничего страшного с ним не случится. Приказал он дочь запереть в самой высокой башне, никуда оттуда не выпускать и главное — не давать ничего такого, чем можно волосам урон нанести. Вот девочка росла, росла, росла, и волосы, само собой, росли. Когда в комнате от них стало трудновато дышать, девица придумала заплетать косу и выкидывать оную косу в забранное решеткой окошко.

Так шло время, и вот прослышал о девице Грегори Коттоу, недавно сбежавший с каторги и в связи с этим лысый как коленка. Смекнул Грегори, какие возможности таит в себе коса баронской дочери, набрал человек шесть таких же отвязных молодцов и как-то ночью с ножовкой по металлу в зубах взобрался по косе на стену. Взобрался, перепилил решетку, влез в комнату, связал спящую девицу, кляп воткнул да к кровати примотал, чтобы не рыпалась, а потом уж — дело техники. Молодцы по косе в комнату карабкаются, торопятся, Коттоу в замке дверном отмычкой ковыряется, девица, на которую никто внимания не обращает, мычит от обиды и кляп грызет! Короче, замок той ночью пал, Грегори недоверчивого барона прирезал, а выпивоха-провидец повсеместно прославился.

— Ну что, пища? — рявкнул свинкс, прервав мои мысли. — Будем на загадку ответ давать или сразу пожелаете мне приятного аппетита?

Вся наша команда дружно уставилась на лепрехуншу.

Бабка небрежно указала на меня трубкой.

— Девица Рапунцелия, — так же небрежно бросил я. Страж ущелья с громким клацаньем прикрыл раззявленную было пасть, пошлепал губами и горестно вопросил:

— Откуда вы только взялись, такие умные, на мою голову? Неужели вам меня не жалко?

— Ничего себе заявочка! — тут же вылез вперед Римбольд. — Он нас, значит, жрать собирается, загадками мучает, а мы его еще и жалеть при этом должны?!

— Вот-вот, — поддержала гнома Глори, — сам бы нас пожалел.

— И рад бы, но не могу.

— Почему?

— Потому что я — свинкс. Мне жалеть не положено. У меня, если хотите знать, вообще всего три функции: сторожить проход, загадывать путникам загадки и жрать. А вот вам стыдно должно быть: я ведь вас в мое ущелье на веревке не тянул. В конце концов, если этот растреклятый Дальне-Руссианский Предел вам настолько встрял, то шли бы через Альпенштокский перевал! Так нет же, приехали, разбудили, да еще и голодом морят!

— Но ведь перевал считается непроходимым!

— Ущелье Хрюкающей Погибели тоже считается непроходимым! И не без основания!.. Всё, слушайте третью загадку: как без окон, без дверей полна горница людей? — Свинке обиженно хрюкнул, от души приложил копытом многострадальную скалу и отвернулся. А мы, как по команде, посмотрели на бабку Штефу.

— Ой, и шо вы все вг'емя шо-то хотите от стаг'ой лепг'ехунши? — возмутилась она. — Меня папочка с мамочкой назвали Штефа, а не ог'акул Итаг' Тасс.

— Пожалуйста! — жалобно протянул Римбольд. — Ну, хочешь… хочешь, Бон перед тобой на колени встанет?

— И встану! — покорно кивнул игрок. — Могу даже лечь, от меня не убудет.

— Подумать малость от тебя не убудет! — отрезала бабка, вставая. — Ладно, засиделась я шо-то с вами…

— Вы куда?!

— По делам.

— А отгадка?!

— Так я же вам сказала, спг'осите вон того кг'асавчика.

— А как же еще один должок? — вытащил последний козырь я. Гнусно, конечно, припирать бабку к стенке, воспользовавшись ее минутным откровением, но другого выхода я просто не видел.

— А ведь и вег'но! Нехог'ошо получается. Значит, так! Когда окажетесь по ту стог'ону пг'охода, пег'во-напег'во г'азыщите волхва по имени Дг'узь. Запомнили? Дг'узь!

С этим словами Штефа зевнула… и исчезла.

Мы не принялись биться головами о камни лишь по одной причине: Хрюшиан объявил о том, что время, отпущенное нам на раздумья, истекло.

— Давай, Бон! — непререкаемым тоном произнесла Глори.

— Но у меня только один вариант. И он наверняка неправильный! — простонал парень, заламывая руки.

— Значит, у тебя на целый вариант больше, чем у нас всех!

— Слушайте, так не честно! — возмутился свинкс. — Считаю до трех и, если не получу конкретного ответа, приступаю к трапезе. Один… два…

— Огурец!!!

Так часто и обильно, как в этот день, я еще в жизни не потел.

— Я, конечно, мог бы сказать, что правильная отгадка — тюрьма для особо опасных преступников-магов на архипелаге Гул-Агх, — медленно начал страж Ущелья, — и попробовали бы вы что-нибудь на это возразить. Но вся беда в том, что свинксы по своей природе не способны на ложь. На этот раз я действительно имел в виду огурец. Вы победили, а я свободен! Свободен! Счастливо оставаться!

Он оглушительно всхркжнул, расправил свои исполинские крылья, пробежал несколько десятков метров и тяжело взмыл в воздух.

ГЛАВА XI.

В которой мы подтверждаем теорию Безумной Лори, а также узнаем, к чему может привести потирание старой медной лампы, похожей на ночную вазу.

Как оказалось, туша свинкса загораживала весьма широкий туннель, выдолбленный неизвестным мастером прямо в скале. Впрочем, нет. Не выдолбленный. Вырезанный. По крайней мере, так заявил Римбольд. Причем столь ровный и изящный, будто был вырезан разогретым ножом в головке сыра. Лично мне он сразу напомнил тот грот, сквозь который мы в свое время попали в замок Верховного Лесничего Спящих Дубрав. Вот только красной светящейся породы, богатой эйлонами, тут, разумеется, не было. Ну да мы сюда не за сокровищами сунулись!

Не дожидаясь, пока свинкс передумает и прилетит обратно либо вновь возникнет бабка Штефа верхом на Большом Волосатом Ы с котелком гог'ского кулеша в зубах, мы вооружились факелами и двинули вперед: медленно, осторожно, переговариваясь вполголоса и держа оружие наготове. Но проходил час за часом, а вокруг ничего не менялось. Никто на нас не нападал, никаких посторонних звуков не слышалось, подозрительных запахов не обонялось, и даже сам туннель не расходился несколькими рукавами, намекая На возможность хоть чуточку поплутать. Нет, мы ехали по прямому как стрела коридору, да еще по двое в ряд и выпрямившись в полный рост. Часа через четыре решено было сделать привал и перекусить, что и было воплощено в жизнь также без каких-либо проблем. Восстановив силы, мы вновь тронулись в путь, и еще часа через два я ощутил на лице струю свежего воздуха.

Из туннеля мы выбрались, когда уже совсем стемнело. Закинув голову, я любовался ночным небом, усыпанным сотнями ярких звездных огоньков… пока до меня не дошло, что я не вижу НИ ОДНОГО знакомого созвездия!

Привлеченные моим криком, друзья тоже стали озирать небосклон. И с тем же результатом.

— Ничего себе! — помотал головой Бон. — Это что же получается, мы находимся на другом континенте?

— Все может быть, — пожал плечами я, доставая компас. — Ну-ка посветите мне кто-нибудь!

Да-а, час от часу не легче! Стрелка компаса уверенно показывала на юго-запад. А мы все последние дни двигались строго на северо-восток. Поломался, что ли?

Походив немного, я удостоверился, что стрелка прибора исправно отклоняется при моих поворотах в разные стороны.

— Бред какой-то! — пожаловался я Глори, которая сидела в стороне на камне, наморщив лоб.

— Угу, — машинально откликнулась моя жена, совершенно уйдя в размышления.

Прекрасно зная, что сейчас ее тормошить бесполезно, я вернулся к Бону и Римбольду, и мы занялись устройством лагеря.

— Есть!

Голос Глори прозвучал так неожиданно, что гном подскочил, просыпав крупу, а Ветерок, втихаря засунувший морду в раскрытый мешок с продуктами, отскочил метра на три назад.

— Сэд, бери компас, факел и пошли! — скомандовала моя принцесса.

— Куда?

— Обратно в туннель! Пошли, пошли. Если я права, то сейчас ты все поймешь. — Отойдя шагов на пятьдесят, жена приказала: — Доставай компас и повернись лицом к выходу.

Я подчинился и едва сдержал возглас удивления: стрелка уверенно показывала на северо-восток.

— Так я и думала, — удовлетворенно кивнула Глори. — Пошли назад.

— Ты мне все-таки объясни…

— Чуть позже. Компас покуда не убирай. Дойдя до выхода, уже освещенного нашим костром, я получил новый приказ:

— Теперь дай мне компас, выйди наружу и смотри внимательно.

Чудеса! Как только я вышел и изобразил на лице максимальную степень концентрации, Глори, все еще оставаясь в туннеле, стала медленно вытягивать руку с компасом вперед. И в тот самый миг, когда ее ладонь оказалась снаружи, стрелка прибора описала полный круг и задрожала в районе юго-запада.

— Эй, вы чем там занимаетесь? — поинтересовался Бон.

— Проверяем на практике теорию Безумной Лори, — откликнулась Глори.

— Это той, что ли, которой Буйль с Магиоттом послали видение о мире в форме чемодана? — ехидно вопросил, подходя, игрок.

Буйль и Магиотт — это два наших склочных бога. Они близнецы, но если Буйль покровительствует ученым, то Магиотт — магам, и на этой почве они находятся друг с другом в перманентном раздрае, а вместе с ними — и все их последователи. Безумная Лори же — совершенно одиозная фигура. Эта дама объявила, что наука и магия нисколько не противоречат друг другу, а напротив, идут рука об руку, и познать мир во всей его полноте можно лишь будучи магом и ученым одновременно. Являясь единственной наследницей непристойно богатого купца, всю первую половину своей жизни Лори прилежно училась всем возможным наукам во всех возможных университетах мира, а полученными дипломами оклеивала стены в своей комнате. К сорока годам и стены, и университеты закончились. Тогда Лори поплевала на ладони и взялась за магию, еще через сорок лет став младшим магистром всех основных магических школ, включая даже столь экзотические, как педагогическая, феминистическая и бюрократическая. Разумеется, Буйль и Магиотт не смогли оставить без внимания столь уникального человека: ложась спать в свой восемьдесят первый день рождения, Лори получила во сне всеобъемлющее знание о сущности мира. К сожалению, несовершенный человеческий мозг оказался неподготовленным к восприятию и переработке такого гигантского объема информации. Утром исследовательница проснулась совершенно безумной и до самой своей смерти повторяла, глупо хихикая: «Мир имеет форму чемодана! Хи-хи-хи! Наш мир имеет форму чемодана!» Ах да! Еще постоянно рисовала вышеупомянутый чемодан во всех возможных ракурсах на гигантских холстах. Маслом…

— Именно, — кивнула Глори.

— А что там проверять? Она же безумная! Нет уж, теория магистра Прэтта Тэчетта по поводу черепахи, слонопотамов и всего остального мне нравится куда больше.

— Тем не менее она ошибочна, а Безумная Лори, абсолютно права!

Выдав эту сакраментальную фразу и полюбовавшись на отвисшую челюсть парня, Глори задумчиво произнесла:

— Мне вот только интересно, что такое этот самый Чемодан и для чего он нужен?..

Как бы там ни было, но утро вечера мудренее, посему мы поужинали и улеглись на боковую, предварительно условившись об очередности стражи. Римбольд, разумеется, громогласно возмущался по поводу последнего, ссылаясь на чуткий слух наших драконозавров и относительную защищенность стоянки с трех сторон, но один голос всяко меньше трех. В конце концов, если тут даже созвездия и стороны света перепутаны, то ожидать можно всего, чего угодно.

В конечном счете прав оказался все-таки гном, о чем не преминул заявить нам за завтраком. Хотя сдается мне, что всю свою вахту он все равно сладко продрых, наплевав на нашу безопасность. Надо будет в следующий раз устроить ему какую-нибудь проверку…

Итак, мы находились на самой вершине пологого и заросшего соснами склона. Внизу, и справа, и слева, насколько хватало глаз, расстилались дремучие леса. И нигде — ни малейшего намека на жилье или хоть какое-то присутствие разумных существ. Куда идти? Конечно, у нас было прощальное напутствие бабки Штефы, но вредная старуха, в своем лучшем репертуаре, позабыла сообщить, кто такой этот самый волхв Друзь и где его искать. Не орать же с этой верхотуры: «Ау-у! Дру-узь!».

Эти нехитрые рассуждения я и изложил друзьям. Они меня, разумеется, поддержали, а Глори добавила:

— По-моему, пришла пора еще раз потревожить женушку моего любимого папочки. И если она и на этот раз занимается каким-нибудь магическим непотребством…

Но узнать, занималась ли там чем-нибудь подобным наша подруга или нет, нам была не судьба. Ни в первый, ни во второй, ни в третий раз Элейн не ответила на призыв моей дражайшей половины. То ли не захотела, то ли не смогла, то ли этот… Чемодан виноват.

Что ж, как говаривала моя матушка, «Была бы дорога, а уж дурная голова ногам покоя не даст!» А дорога — вот она. По ней мы и направились, решив в дальнейшем придерживаться изначально выбранного направления — вперед и только вперед. Не бесконечней же этот лес, в конце концов.

Может, лес и не был бесконечным, но уж труднопроходимым — это точно. Первые два часа я был вынужден идти впереди всего отряда пешком и прорубать сквозь подлесок какую-никакую тропинку. Ей-ей, со времен работы в лесозаготовительной фактории неподалеку от Райской Дыры мне не приходилось так основательно махать топором! Бон, само собой, пару раз подменял меня, но ни должной выносливости, ни сноровки в этом деле у него не было. Да и откуда бы им взяться? Наш игрок, разумеется, парень что надо и свою спину я ему доверю в любой ситуации и без колебаний, но по нему сразу видно, что орудие, тяжелее колоды карт, он в последнее время держал в руках нечасто. Да и сам я, чего уж греха таить, по возвращении из Спяших Дубрав несколько размяк. На Глори же и Римбольда по понятным причинам сейчас и вовсе рассчитывать не приходилось.

Итак, я, покрякивая, мерно махал топором, многочисленная лесная живность в панике разбегалась, расползалась и разлеталась во все стороны, отряд продвигался вперед со скоростью смертельно раненной черепахи. К тому же кругом в неизмеримом количестве вились какие-то мошки, чья кусачесть во много раз превосходила их размеры. Добравшись наконец до более-менее свободного пространства, мы, не сговариваясь, повалились на землю.

— Эдак мы год будем только через лес пробираться, — тяжко вздохнул Римбольд, вытирая пот со лба кончиком бороды.

— Это вряд ли, — не согласился Бон, звонко шлепнув себя по лбу. — Нас сожрут куда раньше!

— И то верно, — в кои-то веки согласился с ним гном. — На мне уже, кажется, живого места не осталось. И все так чешется!

— Может, тебе просто пора помыться? — подмигнула ему Глори.

— Помыться?! Мне?! — взвился тот.

— Тебе, тебе. Да и всем нам заодно не помешало бы…

Не став развивать дальше эту тему, я сжевал лепешку с куском солонины, ополовинил фляжку и встал.

— Уже? — скривился гном. — У меня ноги только-только начали отходить.

— Пусть отходят дальше. Я просто решил пробежаться по окрестностям и понять, куда же нам двигаться дальше. Заодно, может, на ручеек какой набреду.

— Будь осторожен, — чмокнула меня в щеку Глори. В ответ я молодцевато расправил плечи:

— Осторожный — мое второе имя.

— Угу. Только ты это всю жизнь тщательно скрываешь…

Без поклажи и порядком надоевшего топора я двигался не в пример быстрее. К тому же минут через двадцать я вышел на недавно проделанную просеку, что не могло не радовать: если тут рубят лес, то его должны как-то транспортировать, а это подразумевало хоть плохонькую, но дорогу. Так оно и оказалось. В довершение всего совсем рядом с дорогой я обнаружил чудный родничок с чистой и вкусной водой и даже берестяную кружку, явно оставленную тут кем-то из лесорубов.

В отменном расположении духа я вволю напился, наполнил флягу и, насвистывая что-то беззаботное, собрался двигаться обратно.

— Попался, Кенарей!

Одновременно с воплем из кустов с треском выскочило нечто крайне габаритных размеров, размахивая шипастой палицей. Чудом уклонившись от удара, после которого все желающие наверняка смогли бы подсчитать количество мозгов в моей голове, я дал неизвестному агрессору в ухо и выхватил меч.

— Ты мне за это ответишь, разбойник! — воскликнул мой противник, проворно вскакивая на ноги. Да, череп у него оказался крепкий… Да и сам мужик был отнюдь не маленьким: ростом и размахом плеч он превосходил даже меня, а своим жутковатым орудием вертел, как игрушечным. Давненько мне не случалось драться с таким серьезным противником.

Я поудобнее перехватил меч, и тут…

— Сэр Сэдрик? — воскликнул нападающий. — Это правда вы?

— Смотря что ты называешь правдой, — отозвался я, не спеша опускать меч: мало ли что может прийти в голову этому психу, без предупреждения набрасывающемуся на мирных путников? — Если об имени — то да, меня зовут Сэдрик. А что до сэра…

— Это вы! — восторженно завопил верзила, уронив палицу себе на ногу и даже не заметив этого. — Как я счастлив!

Распахнув лапищи для объятия, он ринулся ко мне, но мой меч, упирающийся острием в грудь, способен охладить пыл кого угодно.

— Не так быстро, приятель. Мне показалось или минуту назад ты намеревался проломить мне голову?

— Ах, сэр Сэдрик! — всплеснул руками тот, чуть не отхватив себе пальцы на левой. — Простите, простите меня! Я принял вас за другого.

— Допустим, хотя нормальные люди бьют только после того, как твердо уверятся в том, что это необходимо. Кто ты такой и откуда меня знаешь?

В пронзительно-голубых глазах мужика промелькнула легкая растерянность:

— Но сэр Сэдрик, помилуйте. Неужели вы меня не узнаете?

— А разве мы раньше встречались?

— Ох, я совсем забыл! — Верзила шлепнул себя по лбу, и если бы я не убрал вовремя меч, то он бы точно поранился. Самое интересное, что и построение фраз, и речевой набор, и интонации, и жесты его были мне до странного знакомы. Я на секунду прикрыл глаза и… НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

— Чего только не случается в этом мире, сэр Сэдрик, — развел руками сэр Шон Ки Дотт. — А леди Глорианна и сэр Бон с вами?

— Воистину, чего только не случается в этом мире! — час спустя рассказывал в нашем лагере рыцарь Лохолесья. — Если человек рожден для славы и доблестных деяний, если он поставил себе твердую и благородную цель встать на защиту слабых и угнетенных, то боги придут ему на помощь. И ваш покорный слуга — прекрасный пример тому.

Известно ли вам, дамы и господа, что в природе существуют четыре стихии: воздух, земля, вода и огонь — и у каждой из них есть свои духи? И искусный маг способен ими повелевать? Так вот, путешествуя по миру в поисках достойного вас, — тут он отвесил Глори поклон, — подвига, я однажды заехал на некий рынок и от нечего делать приобрел там за пару медяков некий предмет. Торговец уверял, что это древний светильник, хотя мне он больше напомнил… э-э… ночную вазу.

Римбольд не выдержал и громко фыркнул; сэр Шон покосился на него с явным неодобрением. Вообще, наш новый старый приятель изначально почти не замечал гнома, и вовсе не потому, что был расистом. Просто последний не являлся ни рыцарем, ни принцессой, а стало быть, на общем фоне котировался в глазах Ки Дотта крайне низко.

— А зачем вам понадобилась эта ва… то есть лампа?

— Трудно сказать. По-моему, меня заинтересовал полустертый рисунок на ее боку. Вот я и подумал, что за цену пары пирожков вполне могу потешить свое любопытство. Купил ва… — Сэр Шон отчаянно покраснел и торопливо поправился: — …Лампу и только хотел получше рассмотреть, как некая пожилая леди попросила меня помочь ей донести до дома корзину с капустой. Я решил, что помощь женщине, да еще и преклонных годов, дело вполне достойное и не уронит моей рыцарской чести. Я принял у нее корзину, сунул в мешок свою покупку, да и забыл про нее. А вспомнил только на следующий день, когда остановился на привал. Вытащил я эту штуку, стал разглядывать, но медь настолько позеленела от времени, что угадывались лишь смутные контуры рисунка. Тогда я нашел среди своей поклажи ветошь и порошок для полировки доспехов и как следует потер ва… эту штуку.

И тут из нее повалил густой черный дым, из которого материализовался разъяренный без меры дух огня ифрит. Навис он надо мной и загрохотал: «Ну наконец-то! Где ты шлялся так долго, непутевый?! Готовься к смерти!» Я выхватил меч и собрался дорого продать свою жизнь. Увидев это, ифрит расхохотался: «Твоя жалкая булавка не может причинить мне вреда, глупый Ала-д-Дин!». Решив, что последнее слово — ругательство, я взмахнул мечом и учтиво прокричал в ответ: «Сэр ифрит! Что толку обмениваться пустыми угрозами и оскорблениями? Я, сэр Шон Ки Дотт Лохолесский, вызываю вас на честный бой!».

Однако ифрит не спешил нападать. Напротив, он принял человеческий размер и с удивленным видом уставился на меня: «Так ты не Ала-д-Дин?» Решив, что кричал недостаточно громко, я вновь повторил свой вызов по всей форме. «Ошибочка вышла, — пробормотал ифрит, усаживаясь на землю, скрестив ноги. — Понимаешь, когда великий маг Давид Фильдеркопф заточил меня в этом сосуде, он предрек, что свободу мне вернет некий Ала-д-Дин. Я прождал почти тысячу лет, и теперь оказывается, что этот негодник и не думал меня спасать… Ладно, давай по-быстрому». Решив, что он имеет в виду поединок, я приободрился и встал в позицию. Посмотрев на меня, как на умалишенного, ифрит тяжко вздохнул: «Да не это, балбес. Желай». — «Чего?» — «А я почем знаю? Что люди обычно желают». — «А что люди обычно желают?» — «Вот ведь спаситель непутевый попался, — проворчал тот. — Груды золота высотой до неба, или прекрасный дворец в тысячу комнат, или красавицу жену, наконец».

Я задумался и понял, что ни первое, ни второе, ни третье меня совсем не прельщает, о чем честно сообщил ифриту. «Тогда придумай что-нибудь другое!». «Ладно, — сказал я, — если сможешь, то даруй мне возможность писать стихи не хуже моего дяди, славного Вайнила Ки Дотта». Он почему-то скривился, потом щелкнул пальцами и заявил: «Готово». Крайне удивившись, я попытался сочинить хотя бы пару строчек, и — о чудо! — сладостные рифмы полились с моего языка полноводной рекой: Сердечно поблагодарив ифрита, я собрался было уходить. «Куда?! — грозно вопросил мой благодетель. — А остальные два?» — «Два чего?» — поинтересовался я. «Желания, недоумок!» Я хотел было возмутиться, но потом вспомнил о вновь приобретенном таланте и о том, что ифрит тысячу лет просидел в ва… лампе. От такого у кого хочешь испортится характер.

Поэтому я глубоко вздохнул и выдал вторую мечту всей своей жизни: «Хочу выглядеть как сэр Амра Аквилон-Киммерийский». — «Ну и запросы у тебя! — проворчал ифрит. — Ладно, ничего не поделаешь»! Убедившись, что и второе мое желание выполнено, я пришел в неописуемый восторг и произнес: «Эх, вот сейчас оказаться бы мне где-нибудь, где мои новые возможности будут востребованы и оценены по заслугам!» Ифрит подмигнул мне, хлопнул в ладоши и вдруг исчез. Я, разумеется, возмутился, поскольку как раз придумал третье желание — играть на всех без исключения музыкальных инструментах, включая архисложный дудук, названный в честь бога искусств Дудукана, но ифрит не отзывался. То ли отправился искать своего пресловутого Ала-д-Дина, то ли просто вспомнил о делах, которых за тысячу лет, как вы понимаете, должно было накопиться немало.

Ладно, у меня теперь тоже дел было невпроворот.

Казалось, со всех сторон неслись ко мне скорбные стоны тех, кто ждал моей рыцарской помощи. Поэтому я, не мешкая, отправился в путь, и два часа спустя очутился в болоте.

— Спасать обращенную в жабу принцессу? — подмигнул Бон. Сэр Шон смушенно потупился:

— Не совсем. По правде говоря, там я никого спасать не собирался. Да и само болото стало для меня полнейшей неожиданностью. Скажу более: никакого болота в том месте вовсе не должно было быть. Но оно было. Самое печальное, что я так увлекся сложением прелестного рондо, что заподозрил неладное, лишь погрузившись по колено в топь. А мое новое тело, при всех своих неоспоримых достоинствах, было куда тяжелее прежнего. От осознания того, что я могу самым вульгарным образом утонуть, так и не свершив ни одного славного деяния, а пуще того — так и не прочитав никому своих стихов, у меня едва не разорвалось сердце. И тут я в очередной раз убедился, что был рожден под счастливой звездой: послышались шаги, и я увидел некоего мужчину, казалось до самых бровей заросшего длинной и весьма неопрятной бородой. Как впоследствии оказалось, даже имя у него было соответствующее — Бородуля.

«Почто плюхаешься? — сурово вопросил он меня, почесывая живот. — Почто болотников не гоняешь?» — «Болотников?» — переспросил я, не совсем понимая, что это такое и почему я их должен гонять. «А для чего тебя еще Вольдемир-князь сюда послал, орясину?» — оскалился тот, снимая с плеча веревку. Увидев это, я решил благоразумно умолчать о том факте, что никакой Вольдемир никуда меня не посылал по причине того, что о правителе или рыцаре с таким именем я никогда не слышал. Площадно ругаясь, нежданный спаситель вытащил меня на твердую землю и, даже не дослушав благодарности, хлопнул по спине: «Ладно, паря! С непривычки оно и не зазорно. Ну, я пошел». «Куда?» — растерялся я. «Куд-куда! Ужин готовить да баньку топить». — «А я?» — «А ты — меч в зубы, и во-он по той тропинке, только я тебя прошу: больше в трясину не лезь». — «И что?» — «Аккурат на логово болотников набредешь. Да построже там с ними, окаянными, а то совсем житья нет! А как управишься, приходи. Почистишься, обсохнешь, меду выпьем». Делать нечего. Боясь оскорбить спасителя или неведомых болотников незнанием ритуала, я, как мог, очистил свой верный меч от грязи, взял его в зубы и направился по указанной тропинке.

Болотники оказались уродливыми приземистыми существами, чем-то отдаленно напоминающими помесь нашего тролля с жабой. Видимо, ритуал с мечом в зубах я выполнил как надо: завидев меня, большинство из них тут же обратилось в бегство, весьма быстро и ловко передвигаясь по зыбкой и неровной почве на своих кривых ногах с широченными перепончатыми ступнями, а остальные упали ниц и закрыли руками голову. Как я ни пытался растолкать их, чтобы, согласно все тому же ритуалу, строго погонять, эта затея не увенчалась успехом. Вконец отчаявшись, я выбрал одного, самого толстого и представительного, взял его за ногу и, невзирая на слабые попытки освободиться, потащил обратно. Я надеялся, что Бородуля погоняет его с большим успехом.

К своему немалому облегчению, дом я нашел без труда по поднимающемуся из трубы дыму. Бородуля как раз колол во дворе дрова. Увидев меня и болотника, оставляющего спиной широкий след в грязи, он пришел в явное замешательство.

«Прошу меня простить, сударь, но ваше поручение я не выполнил, — покаялся я. — Едва заметив меня, почти все болотники разбежались в разные стороны. Помня ваше предостережение, я не решился их преследовать, а вместо этого доставил одного сюда. Так что если вы уже приготовили ужин и истопили баньку…».

Договорить мне помешал болотник. Вывернувшись из моей руки, он одним прыжком оказался у ног Бородули, обхватил их, и изо рта его полилось кваканье и бульканье, а из глаз — слезы. Человек что-то ответил на том же квакающем языке, болотник быстро-быстро закивал, выдал еще одну длинную фразу, потом бросил на меня затравленный взгляд и упрыгал прочь со скоростью шаровой молнии.

«Ну, богатырь, — покачал головой Бородуля, — сколь живу, а такого не видывал. Нагнал же ты страху на болотников! Этот толстый у них за старейшину. Представляешь, поклялся не только не озоровать боле, но и сорок верст гатей настелить и во всем проезжающим помогать, только бы ты обратно к князю Вольдемиру уехал. И не думал, не гадал, что в Пределе нашем такие богатыри водятся! Силен!».

«В каком Пределе?» — машинально спросил я. «Дык ведь, вестимо, в каком. В Дальне-Руссианском, — охотно откликнулся хозяин. — Али на поле ратном по голове часто били, коль о таком спрашиваешь? Да и баешь все больше странно, не по-нашему…».

И тут я все понял. Мои мысли, высказанные вслух, ифрит принял за третье желание. Я действительно очутился в Дальне-Руссианском Пределе. Бородуля же, как оказалось, давно отсылал местному правителю князю Вольдемиру прошение прислать какого-нибудь доблестного рыцаря, или, как тут говорят, богатыря, чтобы приструнить распоясавшихся болотников, разрушающих гати и завлекающих проезжающих в столицу купцов с товарами в трясину. Так что, когда я появился, простодушный бородач решил, что я и есть долгожданный избавитель.

К стыду своему, должен сознаться, что я не рискнул разубеждать Бородулю и солгал, что по дороге сюда сразился с неким великаном, который, прежде чем испустить дух, ударил меня по голове своей дубиной. И теперь я страдаю дефектами речи и выборочными провалами в памяти. Вот, например, совсем не помню, ни кто такой князь Вольдемир, ни где он живет… «Вот горе-то какое! — всплеснул руками тот. — Хоть как звать-величать-то тебя не позабыл?».

Я уже хотел было назваться, но потом подумал и решил, подобно славным рыцарям прошлого, выбрать себе какое-нибудь вымышленное имя, чтобы благодарные люди превозносили меня за мои деяния, а не за титул и благородную фамилию. Или я не рыцарь… в смысле — не богатырь?! Или я… А что, неплохо звучит! «Меня зовут Илия-богатырь», — объявил я Бородуле. «Иди ты! — вытаращился тот. — Неужто сам Илья?» «Сам», — гордо подтвердил я. «А люди баяли, что тебе еще три с половиной года на печи лежать». «А мне надоело! Когда столько зла кругом, ни один ры… богатырь не смеет не то что лежать, а даже сидеть лишнюю минуту без дела!» — вдохновенно ответил я, с радостью видя на глазах Бородули слезы радости и умиления. Да, в этих землях явно давно не было настоящего защитника! Так я, сам того не зная, поступил на службу к князю Вольдемиру Красно Солнышко.

— А отчего у князя такое странное прозвище? — Испросила Глори, когда рассказчик перевел дух. — О, ваше высочество, нет ничего проще. Достаточно взглянуть на лицо этого господина, и все сразу становится ясно. Видите ли, оно у него круглое, как блин, и нездорово красное. Подозреваю, что Вольдемир страдает полнокровием, что вкупе с его страстью к крепким спиртным напиткам и невоздержанностью в отношении прекрасного пола весьма прозрачно намекает на возможность скорого апоплексического удара.

— А почему вы сказали, сэр Шон, что поступили на службу, сами того не зная? Разве это не был осознанный выбор?

— И да, и нет. Я, разумеется, был совсем не против поступить на службу к какому-нибудь могущественному и достойному правителю, тем более что в болоте утонул мешок со всем моим имуществом, но сперва желал немного освоиться в Пределе. Однако судьба распорядилась иначе. Сначала мы мылись в бане, и я едва не преставился — мой радушный хозяин напустил такого пару и так крепко отхлестал меня березовыми ветками, что в конце я самым малодушным образом взмолился о пощаде. А потом мне, едва стоящему на ногах, поднесли литровый ковш местного меда и приказали выпить его залпом. Больше о том дне я ничего не помню.

Очнулся я в телеге, лежа на мягких шкурах. Телега двигалась, немилосердно скрипя и подпрыгивая, а голова моя болела так, будто по ней и впрямь кто-то стукнул дубиной. Не удержавшись, я тихо застонал.

«Очнулся?» — поинтересовался сидящий на козлах Бородуля. Говорить я не мог, лишь слабо кивнул. Но даже от этого невинного движения меня так замутило, что я сжал виски руками. «Эк тебя, бедолагу! — сочувственно вздохнул бородач, извлекая откуда-то большую плоскую флягу. — На, полечись». Глотнув из фляги, я тут же вновь провалился в небытие. Краткое просветление возникло в тот момент, когда меня куда-то несли пять здоровых мужиков, а Бородуля бегал вокруг и причитал: «Полегче, братушки, полегче! Все-таки три с лишком года Илюша недолежал, в полную силу не вошел!» Я хотел было ответить, что он не прав, и тут двое передних мужиков с размаху раскрыли дубовую дверь моей головой. Последнее, что я услышал, прежде чем свет в очередной раз погас в моих глазах, было их удивленное: «Гляди-ка! И впрямь — недолежал!..».

— А потом?

— А потом меня неделю лечили в княжеском тереме. То есть «лечили» — это весьма условно, скорее просто без меры пичкали блюдом, приготовленным из сырых яиц, взбитых с сахаром, и категорически запрещали вставать с постели. Все эти издевательства творились со ссылкой на распоряжение придворного лекаря со странным именем Ойболитий. Несмотря на весьма большую власть и влияние на князя Вольдемира, народной любовью лекарь не пользовался. По крайней мере, слуга, приносивший мне еду, шепнул по секрету, что «этому коновалу только волков да кур пользовать, да и то животину жалко!» На седьмой день я не выдержал и категорически потребовал разговора с Ойболитием, либо с князем, либо с обоими сразу. Поскольку данное пожелание я высказывал, небрежно помахивая отломанной от стола дубовой ножкой, лекарь очутился в моей комнате уже через полчаса. Не дав мне и рта раскрыть, он тут же заявил, что рад моему исцелению и уже приказал оборудовать превосходную печь. А если у меня есть какие-то пожелания по поводу того, чем князь может скрасить мой досуг в течение ближайших трех лет, то он, Ойболитий… Тут уж я рассердился не на шутку и, импровизируя на ходу, шестистопным ямбом объяснил лекарю, что любому ритуалу должен быть разумный предел. И если меня немедленно не отведут к Вольдемиру, то Ойболитий сам ляжет на свою печь. Тридцати трех лет не обещаю, но — надолго!

Лекарь заартачился, но я на его глазах отломил у стола вторую ножку и ударом ноги вынес дверь вместе с засовом. На свою беду и мою радость, по коридору как раз проходил сам князь. С другой стороны, как я уже имел честь вам сообщить, лицо у достойного правителя от рождения напоминало плохо испеченный блин, так что большого урона его красоте дверь не нанесла. Отлепив от нее свой нос, Вольдемир выслушал сбивчивые объяснения Ойболития, хлопнул меня по плечу и заявил: «Богатырь! Поедешь Кенарея-разбойника ловить!» Я и поехал.

— Но почему я? Неужели, кроме этого Кенарея, тут больше никто не водится?

Ки Дотт потупился:

— Видите ли, сэр Сэдрик… Во-первых, вы свистели, а во-вторых, объект охоты мне описали как могучего великана с пузом, подобным пивному котлу, и…

— Пузом?!

— Успокойся, милый, — едва сдерживая смех, положила мне руку на плечо Глори. — Так что там дальше, сэр Шон?

— Нет, погоди! Пузом?!

— Хорошо, хорошо. Брюшком. Милым, симпатичным!..

— Что?!!

— Не переживай, босс! — пришел на выручку Глори Бон. — Еще неделька-другая, и ты вновь придешь в форму.

Я только собрался поставить зарвавшегося мальчишку на место, как взгляд мой упал на ремень. Обычный кожаный ремень с массивной пряжкой. Совсем недавно в нем было восемь дырочек. Сейчас — девять. И то, что ремень был на мне, наводило на не шибко радужные мысли.

— Одним словом, — робко продолжил сэр Шон, — в моей голове возник образ слишком крупного для местных мужчины. Так что, когда я заметил у родника ваш силуэт, я подумал… а что мне еще было делать?! — Он чуть не плакал. Я оглядел эту глыбу литых мышц и в очередной раз подивился тому, как причудливо распорядилась судьба. Но потом мой взгляд остановился на нижней части торса Ки Дотта (ни намека на жирок!), и я не смог сдержаться:

— Исходя из полученных описаний, — как следует присмотреться к собственному отражению в воде и треснуть себя по лбу!

ГЛАВА XII.

В которой мы, сами того не желая, даем толчок для первого в истории мира межчемоданного общества контрабандистов, а попутно знакомимся с совершенно невозможными близнецами.

Само собой, мы не стали посвящать сэра Шона во все детали нашего нового путешествия. С другой стороны, и сочинять ничего особенного нам тоже не пришлось — история амурных похождений Бона так и просилась на страницы рыцарского романа. Влюбленный рыцарь, прекрасная девушка-сирота, жестко-сердечный опекун, нелюбимые претенденты на руку красавицы и драгоценный выкуп… — чтоб мне умереть, если уже на середине рассказа Ки Дотт не принялся подвывать от восторга и пускать слюни!

— …И вот мы очутились в Дальне-Руссианском Пределе, — закончил наконец парень. — И единственная зацепка, которая у нас есть, — эта имя. Друзь. Волхв Друзь.

— Невероятно! — подскочил на месте сэр Шон. — Мы определенно встретились в добрый час!

— О нет! — тихо прошептал я Глори. — Сейчас он заявит, что путешествовать вместе нам назначено судьбой или какую-нибудь подобную глупость.

— Поверите ли, милорды и миледи, но путешествовать вместе нам назначено судьбой!

Глори поперхнулась от смеха, я покраснел от злости. Нет, по сравнению с событиями двухгодичной давности сейчас от сэра Шона куда больше толку, но внешние изменения никак не отразились на его мозгах и длине языка. Я прикинул, что денька через два такого путешествия явно опущусь до человековредительства.

— А что, разве вам не нужно ловить этого… как его… — попытался вывернуться Бон, которого, судя по всему, посетила схожая мысль.

— Кенарея-разбойника? — живо откликнулся детина. — Разумеется, сэр Бон, но перед необходимостью помочь друзьям и благородной даме меркнут все прочие дела. Разве только, — тут он поскучнел и громогласно вздохнул, — вы вновь не связаны обетом отклонять любую помощь.

Какой милый мальчик! А я и забыл о такой великолепной возможности от него избавиться.

— Разумеется… — начал я, но тут вмешалась Глори.

— Мне кажется, сэр Шон, — лучезарно улыбаясь, пропела она, — вы и в самом деле знаете, где мы можем найти Друзя.

— О, леди Глорианна! — прижал руку к груди Ки Дотт, — вы так проницательны, что, будь на мне шляпа, я бы ее тут же снял! Судьба распорядилась так, что именно в его доме я остановился, когда прибыл сюда в поисках разбойника. А вы что-то хотели сказать, сэр Сэдрик?

Я сглотнул. Что тут скажешь, и впрямь — с судьбой не поспоришь.

— Я хотел сказать, сэр Шон, что мы, разумеется, будем весьма признательны вам за помощь…

Помощь и впрямь была куда как ощутима: вдвоем с сэром Шоном мы так лихо расчищали путь, что очень скоро отряд выбрался на обнаруженную мною дорогу и драконозавры перешли на легкую рысь.

— А что будет, если этот Друзь не захочет нам помочь? — задала Глори давно мучивший всех нас вопрос.

— Или запросит за свои услуги столько, что нам это будет не по карману? — добавил практичный Римбольд.

Сэр Шон энергично помотал головой:

— Оставьте сомнения, друзья мои. Волхв пророчествует совершенно бескорыстно и не может отказать вопрошающему.

— Даже так? — подняла брови Глори. — Его что же, прокляли?

— Не совсем, леди Глорианна, хотя, судя по тому, что мне успел рассказать провожавший меня сюда Бородуля, да и сам Друзь, без сверхъестественных сил в этой истории не обошлось.

Прежде всего, Друзь в Дальне-Руссианском Пределе такой же чужак, как и мы с вами. Первые сорок с чем-то лет своей жизни он провел в Бутырре, где, как тут говорят, жил-поживал и добра наживал. При этом наживал весьма оригинальным образом: будучи потомственным жрецом и великолепным предпринимателем, которому позавидовал бы любой лепрехун, Друзь организовал так называемый Ритуальный Предсказательский Центр «Что? Где? Почем?». Система была налажена просто блестяще: к примеру, некий купец собирается в торговое плавание и желает узнать, в каком месте ему дадут лучшую цену за его товар и когда именно надо плыть, чтобы путешествию сопутствовала хорошая погода, а на его корабли не напали пираты. Купец идет к Друзю и заказывает два моления: Рус'алку, отвечаюшему за погоду, и Ссуфу, ответственному за удачу и покровительствующему в торговых предприятиях. Друзь проводит ритуалы по всем правилам, с положенными молитвами и жертвоприношениями, и у богов не остается выхода, кроме как дать ответ на поставленные вопросы.

Через несколько лет бизнес предприимчивого жреца разросся до весьма внушительных размеров, что, само собой, не могло обрадовать небожителей и их предстоятелей на земле. Во-первых, горожане практически перестали молиться самостоятельно, и в эфире круглые сутки звучал один-единственный до боли знакомый богам голос. Во-вторых, жители Бутырры вполне разумно рассудили, что им совершенно незачем посещать несколько «профильных» храмов и иметь дело с несколькими жрецами, когда можно обратиться к одному лишь Друзю практически по любому вопросу, да еще и обойдется дешевле, чем в официальном святилище. Наконец в-третьих, ни одному богу не может прийтись по душе, что его так беззастенчиво использует какой-то жалкий смертный. Само собой, терпению богов весьма скоро пришел конец, но вот беда — внешне действия РПЦ были абсолютно безупречны, ритуалы и моления свершались без сучка и задоринки, и карать предприимчивого жреца было вроде бы не за что. В финале кому-то — по-моему, хитроумному Ссуфу, — пришла в голову мысль сделать из кары награду. Он предложил даровать Друзю настоящий пророческий дар и при этом засунуть в какую-нибудь дыру, где поток просителей был бы ограничен, так сказать, естественными факторами. И, в качестве заключительного штриха, — повелеть ловкачу отныне трудиться безотказно и безвозмездно. Идея была единогласно одобрена, и на следующее утро Друзь, заснувший в собственной постели, проснулся в диких предгорьях Дальне-Руссианского Предела в убогой избушке с минимумом необходимого…

За занимательным рассказом время текло незаметно, и мы и глазом моргнуть не успели, как дорога привела нас к крепкому забору из теса, окружавшему высокий, крытый дранкой сруб и несколько хозяйственных построек.

— Ничего себе «убогая избушка», — присвистнул Бон. — По-моему, для дикого леса дядя устроился совсем неплохо.

— Ну, — слегка смутился сэр Шон, — с тех пор прошло лет двадцать и Друзь стал весьма известен в Пределе. Его тут иногда так прямо и называют — Друзь-Легенда. Само собой, такой обширной клиентуры, как на родине, у него больше нет, тем более что во главе местного пантеона стоит так называемая Троица — боги с весьма характерными именами Авось, Небось и Абыкак, помогающие от случая к случаю, но при этом вовсе не требующие молений и жертв. Но тем не менее правители, и в первую очередь великий князь Вольдемир, взяли пророка под свою опеку и снабжают всем необходимым. Опять-таки, обзаведясь основательным хозяйством и семьей, Друзь вряд ли соберется податься куда-нибудь еще, что также играет на руку князю, ведь собственный пророк повышает его авторитет.

— Тогда почему он не переберется в столицу, поближе к Вольдемиру?

— Боги не велят. Говорят, что в первый же день своего пребывания в Пределе, Друзь удостоился визита все того же Ссуфа. Игрок пообещал ему, что если вещун за какой-нибудь надобностью удалится от дома больше чем на три дня пути, то в тот же миг примется обживать еще более безлюдное место. К примеру, Альпенштокский перевал…

Первое, что мы увидели, приблизившись к усадьбе, это здоровенный стог сена на солнечной лужайке перед самым забором. В стоге нежился бородатый мужик и увлеченно грыз травинку. Судя по всему, мужику было хорошо, а поскольку рядом с ним стояла эдак полуведерная бутыль, на дне которой еще оставалось немного подозрительно мутной жидкости, хорошо ему было уже давно.

— О, Илюша! — радостно отреагировал он на появление Ки Дотта. — Уже вернулся?

— А ты уже напился? — брезгливо поджал губы наш проводник.

— Хто, я? — мужик сделал слабую попытку подняться, заранее обреченную на провал, и махнул рукой: — Эх, ничего-то ты не понимаешь! Вот сам рассуди, ты хто?

— Ох, ну сколько можно?! Богатырь я, Бородуля, богатырь!

— Пра-авильно. А если ты богатырь, то я хто?

— Алкоголик!

— Не-е… Я… этот… как же его, проклятого?..

— Кого?

— Ну, ты же мне сам рассказывал, пока сюда ехали… Сказ про богатыря Серебряну Длань, Драгоценный Зрак…

— Про кого? О, боги! Ты имеешь в виду роман великого Кокмура про Принца в рваном одеяле?!

— Во! Там с ним еще один проныра шастал… в шапке и с летающей крысью…

— Проныра? А-а, Жерри, Спутник Вечного…

— Во-во-во! — отчаянно закивал Бородуля, даже не дослушав: — Спутник. Ты — богатырь, я — Спутник.

— И что?

— А то, Илюшенька, что, пока ты Кенарея-разбойника по кустам гоняешь, я отлынивать тоже не намерен! Вот и борюсь… по мере сил…

— С зеленым змием? — подмигнул, не удержавшись, я. Бородуля, как видно, только-только обнаружил, что кроме «Ильи» тут присутствует кто-то еще.

Сосредоточив на мне взгляд, по мутности превосходящий содержимое бутыли, он погрозил пальцем:

— Ага! Вот ты какой, разбойник!

— Что ты несешь?! — истерично завопил сэр Шон. — Это вовсе не разбойник…

— …Потому что разбойник — это я!

Поглядев на Бона, Бородуля икнул, протер глаза и торжественно пообещал:

— Вот шоб я еще хоть раз пил первач на поганках! Вон, уже в очах двоится…

— Да нет, Кенарей — это я, — жизнерадостно подмигнула пропойце Глори.

— … троится… — загипнотизированно прошептал Бородуля.

— Как вам не стыдно?! — возмутился Римбольд. — До чего человека довели!

Появление гнома стало для «Спутника богатыря» последней каплей:

— …четверится… и уменьшается… а-а-а!!!

Когда нам с помощью Ветерка удалось выкопать очумевшего Бородулю из самой середины стога, он был совершенно трезв. И более того — по слухам, всю оставшуюся жизнь не пил ничего крепче воды.

Как бы там ни было, мы оставили драконозавров в просторном стойле, указанном Ки Доттом, и, с вещами в руках, направились к дому.

— Простите, сэр Шон, мне вдруг стало любопытно. С чем там ходил тот герой романа, с которым ассоциировал себя ваш провожатый? — поинтересовалась Глори.

— О, миледи, всего-навсего с крылатым котом. Просто в Дальне-Руссианском Пределе почему-то совсем нет кошек, а вместо них…

Договорить Ки Дотту помешал низкий и раскатистый звук, идущий откуда-то из глубин дома. От неожиданности мы все вздрогнули.

— Что это было? — дрожащим голосом поинтересовался Римбольд, чье лицо было едва ли не белее его же собственной бороды.

— О, ничего особенного, — махнул рукой Ки Дотт. — Просто…

Звук повторился, причем теперь он был ближе, громче и явно исходил из нескольких глоток. Лично мне он более всего напоминал «песенку» голодного тигропарда. Бон вскинул арбалет, я выхватил меч, дра-конозавры воинственно оскалились.

— Хватит, хватит, попрошайки! Лопнете! — раздался ласковый женский голос. — Идите гуляйте!

Дверь широко распахнулась, и мы увидели невысокую пухленькую старушку, вооруженную лохматой метлой. Сконфузившись, мы опустили оружие.

— Ой, Илюшенька вернулся! — радостно всплеснула руками старушка. — Да не один, а с гостями! Али еще кому дядька Друзь понадобился?

— Угадала, тетушка Матрена, — кивнул сэр Шон.

— Ну и ладно, ну и хорошо. Дядька Друзь, он завсегда безотказный. Да вы проходите, проходите в дом… Цирилка, Мистлейка! Брысь!

— Ой! — восхищенно прижала ладони к щекам Глори. — Кто это? Какое чудо!

«Чудом» оказались две красновато-рыжие зверюшки размером с крупного зайца, выскочившие из дома и принявшиеся нарезать круги на лужайке под окнами. Они были явно кошачьей породы, но куда более поджарые и мускулистые, чем привычные нам мурлыки, с короткими, будто обрубленными, хвостами и забавными кисточками на кончиках ушей.

— Вестимо что, — пожала плечами хозяйка, — крыси это. Аль не видали никогда?

Глори молча помотала головой, и я понял, что на ближайшие пару часов она полностью потеряла интерес ко всему окружающему, включая любимого мужа и друзей. Хорошо, что драконозавры не видят, а то не миновать нам безобразной сцены ревности…

— Так это… они рычали? — все еще слабым голосом поинтересовался Римбольд.

— Что ты, гостенек! Скажешь тоже! Есть, есть они выпрашивали, разбойники, — усмехнулась старушка. — Рычат-то они куда как сурьезнее! И не только рычат. Вот попробовал бы ты ночью через забор перелезть, когда они по двору шастают, так узнал бы, почем фунт лиха! С ними даже ведмеди не связываются!

Кто такие ведмеди, гном, как и все мы, не знал, но в этот момент одна из крысей потянулась, выпустив когти, и широко зевнула, продемонстрировав весьма внушительные для своего размера клыки. Римбольд сглотнул слюну и благоразумно предпочел поверить Матрене на слово.

Хозяйка шмыгнула обратно в дом и тут же вернулась. Вручив нам свежие полотенца и флакон с пахнущим липой жидким мылом, она сообщила, что «Илюша, где у нас умывальник, уже выучил, а я пока поищу чего-нибудь покушать». Надо сказать, насчет «поищу» и «чего-нибудь» она сильно поскромничала. Конечно, мы, весьма соскучившись по даже столь скромным проявлениям цивилизации, провели у умывальника несколько больше времени, нежели обычно, но ведь не настолько же! И тем не менее, когда я увидел накрытый в большой комнате стол, у меня закрались некоторые сомнения в том, что нас тут не ждали. И не у меня одного.

— Ох! — простонал Бон. — Прощайте, друзья! Погибну, погибну во цвете лет от обжорства!

— Если на твою долю что-нибудь останется, болтун! — невнятно пробурчал Римбольд, каким-то волшебным образом переместившийся из-за моей спины на лавку, стоящую перед столом, и с урчанием вгрызаясь во что-то, источающее восхитительный аромат.

До сих пор не могу понять, где я нашел силы для того, чтобы усадить Глори, вежливо поблагодарить Матрену, выслушать ее отказ присоединиться, подождать, пока она не выйдет из комнаты, и лишь потом попытаться отбить у прожорливых друзей немного пищи. А она стоила того, чтобы за нее побороться, ей-ей! Последний раз нас так вкусно кормили в королевском дворце Тилианы, но тогда, по известным причинам, я не испытал и сотой доли нынешнего удовольствия.

В разгар пира вновь прозвучал уже слышанный нами ранее грозный рык крысей. На этот раз звучал он еще внушительнее, поскольку к двум, виденным нами, присоединились еще три. Глори, к тому моменту уже успевшая утолить первый голод, тут же принялась выискивать на столе самые лакомые кусочки (иногда даже вытаскивая их из моей тарелки!) и скармливать прожорливым зверюшкам. Надо сказать, что если голодная крысь издает просто громкие звуки, то ее сытое, довольное урчание звучит до безобразия громко. Особенно если оную крысь гладят и чешут за ухом.

Наконец гастрономическая вакханалия подошла к концу.

— Детка, гони своих усатых на улицу или сама иди вместе с ними! — категорически потребовал Римбольд.

— Это еще почему? — возмутилась Глори. Лежащая у нее на коленях крысь, тут же уловив перемену настроения, открыла один глаз и тихонько рыкнула, а остальные, отирающиеся вокруг ног моей ненаглядной, дружно поддержали. Гном мигом оказался на противоположной стороне лавки и затараторил:

— Ничего-ничего! Я просто собирался вытянуть свои старые, больные, стертые ноги и вздремнуть чуток, но теперь подумал, что лучше мне устроиться не на жесткой лавке, а в том симпатичном стоге сена, где…

— Здравы будьте, гости дорогие!

Эге, а вот и хозяин дома появился! Никем другим этот могучий, кряжистый старик быть не мог. Дальне-Руссианский Предел, конечно, находится на другой стороне Чемодана, и все такое, но вряд ли тут все пожилые мужчины поголовно ходят в холщовых небеленых рубахах, расшитых непонятными узорами, опираясь на посохи с навершиями в виде совы, а живая сова сидит у них на плече. Одним словом, выглядел он вполне легендарно.

— И тебе, мудрый Друзь, здоровья и всего наилучшего! — ответил за всех я, попытавшись говорить максимально «по-местному». — Да и за теплый прием спасибо.

— Полноте, — огладил бороду кудесник. — В Пределе нашем закон гостеприимства свят. Да и в животе бурчание — худая музыка к беседе.

— Правильно, — важно кивнул Римбольд и похлопал по своему изрядно вздувшемуся животу. — Мы в Стоунхолде придерживаемся тех же взглядов.

— Да и мы в Геймсе…

— И мы в Хойре… — не сговариваясь, одновременно заявили мы с Боном. А вот Глори ничего не сказала — она была чересчур занята обихаживанием крысей. Впрочем, даже без упоминания с ее стороны о Гройдейле я почти услышал тот стук, с которым отвалилась нижняя челюсть Друзя. Отшвырнув в угол посох и небрежно выкинув обиженно ухнувшую сову в раскрытое окно, он буквально рухнул на лавку и очумело помотал головой, а потом замысловато выругался:

— Ох, чтоб я сдох! Извините, барышня, не удержался. То двадцать лет с родины вестей не было, а то соотечественники табуном пошли! Не иначе, Альпенштокский перевал растаял…

— Ничего, господин Друзь, я понимаю.

— Сомневаюсь. Я ведь уже скоро четверть века в этой глуши сижу, думал, что и говорить-то по-человечески разучился, без всех этих «вельми» и «доколе». Ну что, господа, давайте знакомиться?

Следующие три часа мы, сменяя друг друга, пересказывали сначала все мировые новости, а потом и наши собственные приключения. Друзь только головой качал да машинально жевал один пирожок за другим.

— Да, дела-а… — протянул он, когда мы наконец закончили. — Значит, яйцо феникса в этот раз всплыло у нас? И ты, парень, настолько любишь ту девицу, что готов отдать такое сокровище?

— Скажем так: у меня нет выбора, — хмуро ответствовал Бон.

— Сэр Бон — истинный рыцарь, для которого верность даме сердца превыше любых сокровищ!

Взгляд Друзя, брошенный на Ки Дотта, был весьма характерен. Как видно, подобные неисправимые идеалисты водились на этой стороне Чемодана примерно в том же количестве, что и у нас.

— И потом, яйцо ведь еще нужно достать, — добавил я. — На вас, уважаемый Друзь, вся надежда. Поможете?

— Помогу, помогу, куда ж я денусь, — махнул рукой тот. — Вот поговорим еще немного и займемся. Дело-то нехитрое. Вы мне другое скажите: теперь что же, оттуда сюда любой шастать может? Хоть пешком, хоть верхом?

— Это вряд ли, — покачал головой Бон. — Я вот, например, человек, в силу профессии, весьма наблюдательный.

— Допустим. И что с того?

— А то, что даже я ни в жисть не отличу в Ущелье Хрюкающей Погибели иллюзорную стену от настоящей.

— Ерунда! Способов уйма. Ох, порадовали вы старика! За такую новость и выпить не грех!

Мы с удивлением взирали на пребывавшего в эйфории волхва и никак не могли понять, что же в нашем рассказе его так обрадовало. В конце концов Римбольд не выдержал и поинтересовался.

— Что?! — возмутился Друзь. — И вы еще спрашиваете?! Да вы же фактически подарили мне свободу и обеспечили до конца дней!

— Простите, но мы считали, что божественное проклятие…

— А, вы уже слышали? Так вот, вся эта история с явлением мне Ссуфа и его грозным предостережением — высокохудожественный свист моего же собственного сочинения.

— Но тогда почему вы двадцать лет прожили в этой глуши? Вы наверняка привыкшие к совсем иной жизни?

— Знаете, милая барышня, привычка именно тем и хороша, что от нее при определенных обстоятельствах можно избавиться. Вот, к примеру, на родине я активно баловался трубкой, но в Дальне-Руссианском Пределе и окружающих его странах не растет табак, и — вуаля! — я бросил курить и чувствую себя превосходно. Что же до остального, то в этой глуши я сам себе господин — раз, живу на всем готовом — два, и работаю только от случая к случаю — три. Но этого не будет, если надо мной будет постоянно довлеть князь Вольдемир Красно Солнышко, хан Ушат Помоев, конунг Свен Занудссен, автократор Дуля Мелиоратий или любой другой хозяин. Они тут же заставят меня предсказывать с утра до ночи, сами будут грести деньги лопатой, а мне останется лишь облизываться.

— Но разве тут вы не пророчествуете совершенно бесплатно? Или это тоже выдумка?

— Увы! Это горькая правда. Но все дело в том, что любой прибегающий к моей помощи считает своим долгом оставить небольшой подарок. Слава богам за то, что право принимать подарки они у меня не отняли. Остается лишь намекнуть, что именно я хотел бы получить в дар, — и дело в шляпе.

— Понимаю. Вы намереваетесь вернуться на родину и приняться за свой старый бизнес.

— А вот и не угадали, господин Каменный Кукиш! С РПЦ «Что? Где? Почем?» покончено навсегда. Я не собираюсь искушать судьбу и вновь привлекать к своей скромной персоне божественное внимание. Тем более что теперь у меня есть грандиозный и фактически неиссякаемый источник обогащения… Кстати, кроме жены и детей мне явно потребуются помощники. Не хотите войти в долю на правах, так сказать, первооткрывателей?

— О чем вы?

— Я намереваюсь стать первым межчемоданным контрабандистом!

Что и говорить, мы откровенно опешили. А Друзь продолжал вещать, с каждой фразой все более воодушевляясь:

— То есть контрабандой наши действия будут только на первых порах, пока мы не раскрутимся. Вы только представьте, какое будущее нас ждет! Никакой конкуренции! Никаких посредников! Выбор товаров и клиентов исключительно на наш собственный вкус! О, я уже вижу себя главой торговой империи «Друзь и Компаньоны»… нет, «Иномирье»! Да, именно так будет называться мое предприятие. Лучшие товары из другого мира — оптом и в розницу! Надеюсь, тридцать процентов прибыли вас устроят?

— Тридцать?! — восхищенно переспросил я.

— Хм, тридцать? — заинтересовался Бон.

— Всего тридцать?! — возмутился Римбольд.

— Сэр Шон, можно попросить вас о маленьком одолжении? — потянулась Глори.

— Разумеется, миледи! — вскочил с места Ки Дотт.

— В седельной сумке моей Лаки карта. Не будете ли вы столь любезны принести ее?

Подождав, пока рыцарь Лохолесья удалится достаточно далеко, моя жена оперлась руками о стол и подалась вперед, сразу напомнив мне готовую к прыжку крысь:

— Ничего не выйдет!

— Но почему? — хором воскликнули мы все, включая Друзя. Он, видимо, впервые сталкивался со столь корыстолюбивой девушкой, о чем с подкупающей прямотой тут же и сообщил. Глори очень нехорошо ухмыльнулась. Некоторое время после они молча сверлили друг друга глазами, а мы, прекрасно зная об исходе подобной «дуэли», не вмешивались. Как и следовало ожидать, моя любимая победила.

— Хорошо, госпожа Глорианна. Сколько вы хотите? Сорок процентов? Пятьдесят?

— Деньги тут не играют роли, уважаемый Друзь. Вы когда-нибудь слышали такую аббревиатуру, как КГБ?

По лицу волхва было ясно, что о подручных душки Робина он слышал, и неоднократно.

— Тем лучше. Я сберегу уйму времени, если не буду вдаваться в подробности. Да и сэр Шон, которому все это слушать совсем ни к чему, скоро должен понять, что никакой карты в моей седельной сумке нет… Итак, как вы думаете, друг мой, долго ли вы сохраните монополию своей лавочки, после того как господин Робин Бэд о ней узнает?

Друзь вновь витиевато выругался, но на этот раз даже не подумал извиняться. Зная Глори, я понял, что мысленно она накрутила экс-волхву еще пару-тройку процентов — в счет моральной компенсации.

— Вы правы. Без «крыши» в таком деле вряд ли обойдешься, а лучшей «крыши», чем КГБ, не найти. Но вы же должны понимать, что в таком случае я не могу предложить вам даже тех тридцати процентов, о которых говорил изначально. Что вы думаете о десяти?

— Двенадцать.

— Одиннадцать.

— Я не торгуюсь, я предупреждаю. Независимо от того, на чем вы порешите с Робином, мы получим двенадцать процентов от общей суммы заключенной сделки. В данном случае — от совокупной прибыли Комитета за отчетный период времени. Так что не продешевите, дорогой Друзь, — сладко потянулась Глори, упиваясь ошарашенным видом экс-волхва. — А то за двадцать лет жизнь у нас здорово подорожала…

К тому моменту, как на пороге комнаты вновь возник расстроенный донельзя сэр Шон, Друзь успел выхлебать мелкими глоточками половину эдак четвертьведерной бутыли какой-то настойки, пахнущей валерианой, и прийти в себя. Вторую половину бутыли сообща уговорили крыси, после чего их нежная привязанность к Глори переросла в пылкое обожание.

— Мне очень стыдно, миледи, но я ничего не нашел, — сокрушенно развел руками лохолесец. — Несмотря на то что тщательно осмотрел не только вашу седельную сумку, конюшню и подворье, но и всю местность вокруг дома в радиусе десяти метров. Видимо, вы потеряли карту где-то в лесу.

То-то его не было чуть ли не полтора часа! Вот уж действительно, пошли дурака богу молиться — он и лоб расшибет, и нос, и все остальное. Кстати о дураках и травмах:

— Что с вашей рукой, сэр Шон?

— С рукой?.. А, ничего особенного, сэр Сэдрик, обо что-то поцарапался…

Угу, как же! Знаю я это «что-то»! Большое, черное, хвостатое, зубастое, любит кушать и не любит, когда в вещи его обожаемого хозяина залезают без спроса. Ки Дотт, не иначе, подумал, что Глори что-то напутала, и решил поискать карту и в моей сумке заодно. Счастье его, что Изверг к нему уже попривык и не стал хватать в полную силу…

— Бедный, бедный сэр Шон! Это все из-за меня и моей рассеянности! — всплеснула руками Глори. Она достала носовой платок, смочила его кончик в вине и стала осторожно промывать длинные кровоточащие царапины, тянущиеся через всю руку Ки Дотта до самого локтя. Судя по блаженной физиономии «богатыря», он здорово сожалел, что Изверг не разделал его с ног до головы. Впрочем, пару раз он приходил в себя и кидал на меня извиняющиеся взгляды, явно опасаясь, что я взревную и дам ему в ухо. Ох, молодежь! Да не знай я свою женушку, я бы ему еще два года назад ноги повыдергал!..

Подождав окончания медицинских процедур, Друзь хлопнул ладонями по коленям и решительно встал:

— Ну, коли все в сборе, то нечего зря время тянуть. Матреша! Тащи-ка в дальнюю светелку мой Вещий баян!

Вещий баян оказался странного вида музыкальным инструментом, больше всего похожим на большой раздвижной ящик с мехами наподобие кузнечных и двумя ручками по бокам, усеянными махонькими кнопочками. Закинув на плечи ремни, фиксирующие баян на уровне груди, Друзь кивнул на лавку:

— Садитесь и ждите. Сейчас я при помощи баяна войду в транс, а когда придет время, один из вас громко и четко задаст вопрос. Понятно?

— Чего уж непонятного, — проворчал Римбольд. — Только откуда нам знать, что это самое время пришло?

— Не волнуйтесь, не ошибетесь! — Волхв глубоко вздохнул, с чувством произнес: «Ну, боги в помощь!», закрыл глаза и растянул меха.

Мама моя! Столь душераздирающих звуков я не слышал с тех самых пор, как один мой знакомый еще в Сосновой Долине вознамерился научиться играть на волынке, совершенно не обладая слухом.

— Я, пожалуй, пойду… — дернулся было в сторону двери позеленевший гном.

— Сиди! — сквозь зубы приказала Глори. — Вдруг твой уход что-то изменит.

— А моя смерть от разрыва сердца, по-твоему, ничего не изменит?! — возмутился Римбольд, но все же подчинился.

— Скорее уж — от разрыва барабанных перепонок! — не согласился Бон. — С другой стороны, все могло бы быть и хуже.

В этот момент Друзь издал совершенный по дисгармонии пассаж, от которого у меня заломило зубы.

— Да куда уж хуже?!

— Он мог бы вдобавок петь!

— Ну?

— Что «ну»? — не понял я. Парень пожал плечами:

— А я откуда знаю?

— Разве это не ты сказал?

— Ну?! — на этот раз в вопросе чувствовалось явное нетерпение.

— Тпру! — фыркнул Римбольд, поковыряв в ухе пальцем. — Хватит дурака валять!

— Слушайте, вы не хамите! А то прокляну! Только теперь мы поняли, что, во-первых, Вещий баян уже молчит, а во-вторых, «нукал» не кто-то из нас, и даже не Друзь, а кто-то еще.

— Ой, господи! — зажала рот ладонью Глори.

— Наконец-то! Дошло! — чужим и на редкость ехидным голосом отметил волхв и тут же добавил другим, чуть выше: — И не «господи», а «господа». Нас тут двое.

— А ты зачем влез?! — возмутился «Друзь-баритон».

— Это ты влез! Сегодня моя очередь! — завопил «Друзь-тенор».

— И ничего не твоя! Твоя была в прошлый раз!

— Щаз! В прошлый раз была очередь этого булькающего зануды Рус'Алка, но ему было лениво, поэтому он попросил ответить меня.

— Эй, ты ври, да не завирайся! И ничего он тебя не просил! Ты сам предложил.

— Но он же согласился!

— Э-э… господа… — вмешался я, чувствуя, что от всего происходящего моя крыша плавно съезжает набок. — Простите, что перебиваю, но вы кто?

— Нет, Буйли, ты это слышал?! Он еще спрашивает!

— Ох, Магги, и не говори! Почаще в храм ходить надо, приятель, а не пользоваться услугами сомнительных шарлатанов вроде Друзя!

— Правильно, Буйли! Так их! И про жертвы, про жертвы не забудь!

— Мы бесконечно счастливы, что великие боги Буйль и Магиотт снизошли до наших скромных нужд и смогли уделить нам немного драгоценного времени, — торжественно склонила голову Глори. — И нам горько слышать, что незнанием своим мы вызвали неудовольствие божественных. Уверяю, что если бы мудрый Друзь хотя бы намекнул…

— Ладно, детка, расслабься! Мы — боги милостивые, не чета другим.

— Точно, братец! Но вот в храм ходить все равно надо! И жертвовать. А то не будет никакого покровительства.

— К нашей глубокой скорби, среди нас нет ни магов, ни ученых, божественные, — вмешался Бон.

— Да знаю, знаю, — сварливым баритоном отозвался, кажется, Буйль. — Уж адепта Ссуфа я как-нибудь отличу!

— Эт-точно! — поддакнул Магиотт. — Из любой ситуации без мыла вывернется. Не хочешь жертвовать — не надо, перебьемся как-нибудь, хотя пару подношений в год мог бы и сделать. Из вежливости… Ладно, спрашивай, что ли.

— Мне жизненно необходимо найти яйцо феникса, божественные. Я знаю, что оно где-то в Дальне-Руссианском Пределе…

— А если знаешь, то чего спрашиваешь?

— …но я не знаю, у кого именно оно хранится, а Предел так велик и в нем так много жи…

— А ты так мал, и у тебя так мало вре… — передразнил парня Буйль. — Ладно, не дуйся. Ту, кого ты ищешь, зовут Степанида.

— Ты чего несешь, Буйли?! Яйцо у Стефании!

— А я говорю, у Степаниды!

— Ша! Будешь из себя умного корчить, когда будут спрашивать касательно твоего любимого живодера Павлоффа!

— Ученого!

— Все равно мне лучше знать, как зовут моих адептов из первой пятерки!

— Может, тебе и лучше знать, но в Дальне-Руссианском Пределе ее знают как Степаниду!

— Божественные, божественные! — взмолился Бон. — Я понял. Но где мне ее искать?

— Ой, какой ты нудный! У Друзя спросишь. Тут ее избушку на гусиных лапках всякий знает…

— На раковых шейках! — вставил Магиотт.

— Братец! Ты опять?!

— Нет, это ты опять! Кто из нас отвечает?

— Я!

— А я?

— А ты потом!

— А я хочу сейчас!

— Нет ничего проще, божественные, — улыбнулась Глори. — Давайте мы просто зададим вам еще один вопрос.

— Ишь, какая шустрая! — возмутился Магиотт. — А ритуал, значит, побоку?

— А на воззвание при помощи Вещего баяна, значит, можно плюнуть и растереть? — поддержал его Буйль.

— А очередность ответов на людские воззвания среди богов, значит, нагло проигнорировать?

— А… а… а здорово!

— Необычно!

— Небанально!

— Нешаблонно!

— Спрашивай!

С трудом придав лицу серьезный вид, приличествующий общению с богами, Глори покосилась на сидящего в дальнем углу и совершенно очумевшего Ки Дотта и торжественно произнесла:

— Где скрывается Кенарей-разбойник?

— Ну что, братик? Хором?

— Ага. Три, четыре!

— В этом доме на чердаке! — слаженно гаркнули божественные близнецы. — Вау! Круто получилось!

— Ага! Улет! Ладно, пора нам. Вы в храмы-то все-таки заходите. Поболтаем! Пока!

— Счастливо!

В следующий же миг Друзь мятой тряпкой сполз с лавки и распростерся на полу. Видно, быть сосудом сразу для двух богов — штука не из легких, а когда они вдобавок одновременно пользуются твоим речевым аппаратом…

Мы тут же вскочили, но волхв уже открыл глаза и выдохнул:

— Ох, утомили! Помогите подняться, что ли… Когда мы с Боном осторожно усадили его на лавку, старик вытер рукавом пот со лба и поинтересовался:

— Ну что, господа, все выяснили?

— Не совсем, — прищурилась Глори. — Для начала скажите, по какой причине вы прячете Кенарея-разбойника в своем доме?

Вещий баян с громким стуком упал волхву на ногу.

— М-мм! — промычал Друзь, хватаясь за поврежденную конечность. — М-матрена! М-мать его!

ГЛАВА XIII.

В которой мы разрешаем очень непростую ситуацию, пинаем Колобок, а потом знакомимся с детскими страхами Римбольда и еще одним идеалом женской красоты.

Сын жены Друзя от первого брака — наводящий ужас на всю округу Кенарей-разбойник — на деле оказался самым обычным мужиком лет сорока, выглядевшим отнюдь не грозно. По крайней мере, когда сэр Шон именем князя Вольдемира категорически потребовал привести Кенарея сюда, тот даже не попытался бежать или сопротивляться.

— Пузо, значит, как пивной котел? — не без ехидства в голосе поинтересовался я у сэра Шона, когда знаменитый разбойник, потупив очи и смущенно тиская в руках шапку, предстал пред нами.

— И роста гигантского? — добавил Бон, оказавшийся выше Кенарея чуть ли не на полголовы.

— Ничего не понимаю! Эй ты, отвечай честно: кто ты такой?

— Дык эта… Илейка я, боярин, — пробасил тот. — А люди Кенареем кличут.

Эге, стало быть, тезка нашего «богатыря» получается?

— Разбойник? — продолжал допрос Ки Дотт. Детина вздохнул:

— Есть грех. Люблю с кистенем по дубраве погулять, купчишек потрясти. Верь, боярин: не корысти ради, токмо для развлечения.

— Об этом не мне судить, а Вольдемиру-князю, — надулся сэр Шон. — Поедешь со мной в столицу — ответ держать. Говорят, ты не только грабил, но и убивал изрядно.

Глаза Кенарея загорелись, ноздри раздулись, борода воинственно встопорщилась:

— Ложь! Не душегуб я! Дружки мои — Ванька Болото, Степка-Растрепка да Омеля-Царь — и впрямь иной раз купчин да хватов служивых под ребром щекотали, а мне нельзя!

— Вера, что ли, не позволяет?

— Заклятый он, — тихо проговорил Друзь.

— Как это?

Волхв обвел нас глазами, тяжело вздохнул и начал рассказывать.

Буйный нрав Матренину сыну достался в наследство от отца, лихого атамана Еремы. Из-за этой лихости, кстати, Матрена и овдовела: атаман, напившийся зелена вина до полного позеленения, решил на спор повторить подвиг былинного богатыря Чапая и переплыть широкую да бурную речку в полном доспехе. Очевидцы говорили, что в том месте, где Ерема пошел ко дну, круги на воде образовали надпись: «Летописец Фурманий — брехун!».

В то время будущему Кенарею было четырнадцать лет. Жалея неокрепшую психику подростка, Матрена скрывала от сына истинную профессию папы. Быть может, если бы Илюша не был твердо уверен в том, что Ерема — служивый человек, живота не пожалевший на службе великокняжеской, ничего бы и не случилось, а так…

Как-то раз, когда мать пошла в лес за ягодами, оставив сына дома колоть дрова, постучался в ворота какой-то странник: дай, дескать, молодец, напиться. Илья ему в ответ: «Вон колодец, вон ведро, доставай и пей на здоровье». Странник головой качает: «Негостеприимный ты, парень, неласковый — простой водой угощаешь, да еще и самому доставать велишь». Пожал Илья плечами, топор в колоду воткнул, принес из дома ковш кваса да ломоть свежего хлеба. Только странник опять рожу кривит: «Ай-ай-ай, совсем старших не уважает! Али ничего получше нет?» Вскипел Илья: «Да что ж тебе, окаянный, вина заморские подносить с пряниками печатными?» Тот ухмыляется паскудно: «Не откажусь. Батя-то твой, Ерема-разбойник, поди, много награбил, отчего ж с ближним не поделиться?» Илья хлеб с квасом — на землю, странника — за грудки: «Брешешь, пес! Никогда в нашей семье разбойников не было! Ну-ка, быстро проси прощения у меня да у родителя покойного, а не то…» «А не то что?» — нагло спрашивает тот. «А вот что!».

Короче, припечатал ему Илюша от души так, что тот кубарем до самой калитки катился. А докатившись, встал, выплюнул три выбитых зуба и прошипел: «Никогда, говоришь, разбойников не было? Будут!» Илюша ему в ответ: «Вали, вали, а то еще добавлю!» «Я-то уйду, — отвечает тот злорадно, — но только сперва на руку свою посмотри!» Глядит Илья и видит: испачкан кулак кровью из разбитых губ странника. А странник шипит по-змеиному: «Кровь моя на твоих руках, парень. Еще чьей-нибудь кровью их замараешь — помрешь лютой смертью. А пока лежи, отдыхай…» Прошипел это и пропал, а у Ильи разом ноги отнялись. Таким его мать и нашла, когда из леса вернулась.

И вот год проходит, другой, третий — сидит Илья сиднем, а лекари да знахари окрестные только руками разводят: не справиться никак с неведомым недугом, уж больно сильный колдун заклятие клал. По всем окрестностям уже слухи ползут: дескать, в простом селе, на самом краю мира богатырь великий своего часа дожидается, силу копит. Кто говорит — пять лет, кто — десять, а иные решили не мелочиться и прямо заявляют: тридцать три! А что, цифра красивая, внушительная. В одном только все сходятся: как пройдет срок, накопит богатырь силы столько, сколько надо, так и пойдет по Пределу чесать мелким гребнем всех супостатов. Змеям крылатым — шею на тройной узел, китоврасам диким — хвост на пробор, болотникам пакостным — пасть еще шире (хотя, казалось бы, куда уж шире!). Ну и, само собой, ближайших соседей не забудет, всех приголубит: хану Помоеву — в ушат, конунгу Занудссену — по рогам, а чванливому автократору Мелиоратию и вовсе устроит полную ирригацию. Что такое эта самая «ирригация», никто толком не знал, но упоминали все, причем с чувством, раскатисто произнося двойное «эр» и восхищенно причмокивая. Так и жили.

А на четвертый год появился в тех краях чужеземный волхв Друзь. Он-то, обратившись к богам, и выяснил, как можно парню помочь. Стащил волхв Илью с лавки, выволок за околицу, всунул в руку кистень папин (Матрена сберегла) и кивнул на большак: «Хочешь опять человеком стать — иди, и чтоб без добычи не возвращался. И про запрет на убийство не забывай». Потом повернулся спиной и ушел, ни разу не оглядываясь. Будто знал, что совсем немного времени пройдет — и встанет парень на ноги, впервые за долгие годы, сам, без поддержки. И не просто встанет, а шагнет. Раз, другой, третий, десятый, сотый. И кистень в его руке засвистит счастливо, рассекая воздух, не хуже певчей птахи-кенарея…

Сразу же после окончания рассказа сэр Шон вскочил и потребовал, чтобы Друзь и Кенарей вышли и подождали в соседней комнате, пока княжеские посланцы — то есть мы — будут держать совет относительно дальнейшей судьбы разбойника. Друзь только крякнул, взглянув на «княжеских посланцев», но ничего не сказал и послушно удалился, подталкивая пасынка в спину.

Не успела за ними закрыться дверь, как Ки Дотт вскочил и начал нарезать по комнате круги, заламывая руки и издавая прерывистые восклицания. Когда нам надоело крутить вслед за ним головой, я вспомнил уроки Изверга и как следует рявкнул.

Не помогло.

— Сэр Шо-он! — ласково пропела Глори. — Вы не остановитесь на минуточку?

— А? — замер на месте тот.

— Благодарю вас. Теперь сядьте и спокойно поведайте нам все, что хотели.

Помогло. Ну, женушка! С другой стороны, чему я удивляюсь? Изверг вот тоже и крупнее, и сильнее, и ревет куда как громче, но в итоге все равно все происходит так, как хочет Лака. Видно, судьба у нас такая…

Как бы там ни было, после того как наш богатырь разместился на лавке, слова хлынули из него полноводной рекой. Впрочем, лично я и так прекрасно знал все, что он может сказать. Видели бы вы его лицо во время рассказа Друзя! Сказать, что оный рассказ его ошарашил, значит, ничего не сказать. И в самом деле, назвать себя вымышленным именем — это одно, но узнать, что ты самозванец, пусть и по ошибке — совсем другое. При этом самозванец, на которого буквально молятся во всем Пределе, а каждый более-менее серьезный злодей мечтает прибить его голову на почетное место среди своих трофеев.

— Ничего, сэр Шон! — хлопнул я бедолагу по плечу, когда горе-богатырь изложил все вышеперечисленное. — Такова нелегкая, но славная жизнь великого героя. Зато теперь вам не нужно будет тратить время на поиски достойных противников — они сами будут искать встречи с вами.

Сэр Шон затравленно кивнул и робко поинтересовался:

— Все это так, сэр Сэдрик, но как же мне быть с Кенареем?

— А в чем проблема? — подмигнул Бон. — Вы его нашли, теперь смело вяжите по рукам и ногам, волоките к этому своему краснолицему правителю и получайте заслуженную награду.

— Я не могу!

Да, даже при всей своей недалекости лохолесец понимал: привези он сейчас Кенарея князю, и тот молчать не будет. А как отреагирует Вольдемир на такое откровение — это еще вопрос. И потом, разбойник по прозвищу Кенарей никак не тянул на защитника и избавителя (разве что от ценностей).

— Тогда еще проще! — фыркнул Римбольд. — Берете одной рукой этого бедолагу за шиворот, другой — свою замечательную булаву, трах — и нет проблемы!

— Не могу! Он же, по сути, ни в чем не виноват! Да, благородство сыграло с нашим приятелем злую шутку. Жаль все-таки, что Кенарей — отнюдь не великан с выдающимся пузом. Можно было бы устроить роскошный показательный поединок, а так…

— Тогда плюньте и возврашайтесь к Вольдемиру. Судя по всему, тут поиски Кенарея-разбойника — далеко не единственное развлечение.

— И это не могу! — Бедняга чуть не плакал. — Я князю слово дал! Ну пожалуйста, придумайте что-нибудь!

Как ни странно, выход из создавшейся ситуации нашла не Глори и даже не Бон.

— А скажите, сэр Шон, помните ли вы дословно то, что пообещали Вольдемиру?

— Разумеется. Я пообещал не возвращаться без доказательств того, что Кенарей-разбойник больше не будет докучать жителям Предела.

Римбольд разгладил бороду и ухмыльнулся:

— Тогда проще простого…

…Когда Друзь и его пасынок вновь предстали перед нами, оба заметно нервничали.

— Допустим, то, что мы услышали, правда, — важно начал окрыленный предложением гнома Ки Дотт. — И допустим, что ты действительно разбойник поневоле. Но ведь не выбрасывал же ты награбленное в канаву, так ведь?

— Так, боярин, — покорно кивнул Кенарей.

— И не раздавал его всем встречным-поперечным?

— Не раздавал.

— Тогда куда же оно девалось?

— Дык, это… — Разбойник виновато покосился на Друзя и шумно вздохнул.

— А что вы все на меня так смотрите?! — вскинул голову тот. — Что, если у него нормальной работы нет, то я его должен кормить до самой смерти? А вы знаете, какой у него аппетит?!

— Можем себе представить, — кивнул Бон. — С другой стороны, я сильно сомневаюсь, что от добытого совсем ничего не осталось. Я прав?

Волхв мрачно кивнул:

— Вроде в дальней клети было малость. Золотишка бочонок, мехов чуток, еще кой-какая ерунда…

— Очень хорошо. Вот всю эту ерунду вы сложите на телегу и прибавите к ней его знаменитый кистень. Думаю, этого, вкупе с красочным рассказом о затяжном мордобое с попутным вырыванием дубов, свистом и гиканьем, князю за глаза хватит.

— Значит…

— Значит. Но при одном условии: Илья исчезнет из Дальне-Руссианского Предела с максимально возможной скоростью. Исчезнет навсегда. Я понятно выражаюсь?

— Вы намекаете на…

— Именно, — кивнула Глори.

— Но как же быть с заклятием?

— Головой думать! С чего вы вообще взяли, что беднягу надо непременно отправлять на большую дорогу? Посадили бы его в лавку, подкинули кой-какого товара… Талантливый купец, между нами говоря, любому разбойнику сто очков вперед даст. Недаром же и тем и другим Ссуф Игрок покровительствует!

Пока остолбеневший волхв переваривал информацию, Глори, как бы между делом, добавила:

— И учтите: если разбойник по прозвищу Кенарей еще хоть раз всплывет в землях князя, то я вас найду. Лично.

Не знаю, как насчет Кенарея, но Друзь, по-моему, здорово перепугался…

Реализация нашего плана прошла без сучка и задоринки. Некоторые проблемы доставил разве что Бородуля — вот когда мы пожалели, что он так некстати стал убежденным трезвенником. Но и на него в конце концов нашлась управа: ранним утром следующего дня сэр Шон вызвал его и приказал сопровождать богатыря Сэдко (так он исковеркал мое имя на местный манер) в поисках утерянной его женой в лесу карты. Тот не возражал, хотя почему-то сначала поинтересовался, не является ли Глори дочерью какого-то морского царя, а получив отрицательный ответ, долго ворчал по поводу брехунов-сказителей. Не иначе как Ки Дотт опять что-то напутал.

Поисками несуществующей карты мы занимались долго и со вкусом, вернулись обратно, лишь когда перевалило за полдень. Разумеется, не найдя ничего, кроме большого количества грибов, которыми набили прихваченный с собой короб. К тому моменту нагруженная сокровищами телега уже стояла во дворе, а сэр Шон с Боном в лицах повествовали Глори, Римбольду и семейству Друзя о сражении Шона с Кенареем. Слушатели вполне натурально ахали, охали и восхищались; Глори один раз даже взвизгнула, хотя это, по-моему, было уже чересчур.

Бородуля придирчиво осмотрел знаменитый кистень, покопался в сокровищах, как бы невзначай стянув золотую застежку для плаща, горько посетовал на то, что после удара «Илюшиной» булавой от головы разбойника мало что осталось (моя идея, горжусь!) и согласился, что далее обременять мудрого Друзя своим присутствием им смысла не имеет.

Пока наш «поисковый отряд» занимался «делом», Глори тоже времени не теряла. Во-первых, она реквизировала у Друзя изрядный запас харчей и настоящую карту. Большую и подробную. Во-вторых, выклянчила Колобок — магическую штуковину, представляющую собой зачерствевший до состояния булыжника круглый хлебец. Работала штуковина примерно так же, как волшебный клубочек, виденный нами в Спящих Дубравах: стоит громко произнести название нужного вам места и как следует пнуть Колобок, он и будет катиться до тех пор, пока не приведет вас куда следует. Наконец в-третьих, Друзю был устроен настоящий допрос с пристрастием на тему Степа-ниды-Стефании, и вот что удалось выяснить доподлинно:

1. В Пределе ее знают именно как Степаниду (очко Буйлю!).

2. Сам Друзь ее никогда не видел.

3. Она явно практикует магию.

4. Лучше ее самогона и хуже ее характера не найти во всем белом свете.

Все прочие сведения о достойной (или недостойной) женщине, включая расу, возраст, внешность, привычки, домашних любимцев, предметы обихода и степень разрушительного воздействия на окружающую действительность, относились к разряду слухов и мифов, в подавляющем большинстве противоречащих друг другу. Даже про знаменитую избушку, кроме уже упомянутых божественными близнецами гусиных лапок и раковых шеек, не было известно ничего, включая ее местонахождение. Те немногие счастливцы, которым удалось-таки ее найти, по возвращении таинственным образом забывали напрочь как внешний вид обиталища Степаниды, так и его местоположение. Ладно, как говаривала в том анекдоте архимышь, разгрызая доспехи на неизвестном рыцаре: «Дожуем — увидим»…

Итак, простившись с Друзем и Матреной (а Глори дополнительно — со всеми крысями), мы вновь выехали на дорогу. С сэром Шоном и Бородулей нам было по пути до ближайшей развилки (километров десять), а дальше — как Колобок даст.

— Вы уверены, что мне не стоит ехать вместе с вами? — наверное, в двадцатый уже раз с утра вопрошал Ки Дотт.

— Абсолютно. И потом, разве вам не нужно доставить князю свидетельство вашей победы?

— Это может сделать и Бородуля.

— Но вы же на службе у Вольдемира, и ему вряд ли понравится, если его богатырь без разрешения пропадет неизвестно куда и неизвестно насколько.

Аргумент Бона оказался решающим — чувство долга возобладало над дружеским расположением. Правда, гулкие, протяжные вздохи рыцаря всю дорогу распугивали окрестных птиц.

Но вот наконец и долгожданная развилка.

— А может… — по привычке начал Ки Дотт, но тут же осекся, душераздирающе вздохнул и начал прощаться. Сие весьма достойное уважения занятие в его исполнении растянулось минут на двадцать, не меньше. Ни ерзающий от нетерпения на козлах Бородуля, ни тщетно скрываемая на наших лицах мука не могли ни прервать поток цветистых словоизлияний, ни хотя бы уменьшить его напор. Более того, нашу муку лохолесец понял совершенно превратно, поскольку прослезился и торжественно начал декламировать, сочиняя, видимо, на ходу:

Душа измучена, страдает — Ведь расставанье нелегко! В даль путь-дорога убегает, Как из кастрюли молоко. Друзья, друзья! Мы расстаемся. Как знать, быть может, навсегда! Но…

Но тут уж лопнуло терпение у Изверга, Забияки и Лаки. Я всегда знал, что с литературным вкусом у наших зверюшек все в порядке. Они синхронно цапнули всех трех запряженных в телегу Бородули драконозавров за хвосты. Ветерок, лишенный жертвы, сопроводил поступок старших товарищей оглушительным ревом, обещая тягловым коллегам кучу неприятностей, если они по-прежнему будут стоять на месте. Голосом же наш малыш, равно как и статью, вылитый папочка. В общем, тройка рванула с места так, будто по пятам ее преследовал торнадо, а мы минут десять жмурились и закрывали рты и носы от поднявшегося облака пыли. Но вот пыль рассеялась. За это время «богатырь» и его спутник давно скрылись из глаз. Пора было и нам приниматься за дело.

Я вытащил из сумки Колобок, попутно подивившись его тяжести, и слегка постучал по поверхности костяшками пальцев. Угу, примерно так и отзывается на прикосновение булыжник. И они хотят, чтобы я бил по этому своей любимой ногой? Правда, ног у меня, разумеется, две, но одна ничуть не менее любима, чем другая… — Ну и чего ты ждешь? — словно подслушав мои мысли вякнул Римбольд. — Пинай скорее это хлебобулочное изделие, и поехали! — Сам пинай!

Чуть не уронив протянутый мною Колобок, гном мигом растерял весь свой энтузиазм, невнятно пробормотал, что он маленький и слабый, как следует пнуть не сумеет, и вообще Бон, с его точки зрения, справится куда лучше.

Понятное дело, что игрока такая перспектива тоже не сильно обрадовала, но перекладывать ответственность на Глори он все же не решился. Вместо этого парень, демонстративно кряхтя, уложил этот своеобразный «камень преткновения» на дорогу, после чего повернулся к нам, сделал скорбное лицо и закатил пространную лекцию. Суть ее сводилась к тому, что кости ног человека только с виду такие крепкие, а на самом деле сломать их — раз плюнуть, и как будет тяжко нам нянчиться с ним, Боном, в случае его инвалидности, которая неминуемо наступит, если…

Из всего этого следовало, что пинать Колобок все-таки придется мне.

Выругавшись про себя в адрес подлого волхва и его сомнительных даров, я обернулся к магической дряни, которая, забытая всеми, валялась посреди дороги.

— Ветерок! Не смей!!!

Но драконозаврик уже разбежался и наподдал клятый хлебец со всей своей юной энергией, помноженной на три с лишним центнера живого веса. Со свистом, сделавшим бы честь любому заряду катапульты, Колобок пронесся над головой ойкнувшего Римбольда и куда-то помчался с каждым мгновением уменьшаясь в размерах.

— ИЗБА СТЕПАНИДЫ!!! — наперебой заорали мы вслед, запрыгивая в седла. О боги! Только бы сработало!

И началась гонка. Проклятый Колобок не иначе как собрался нас уморить. Или он так обиделся на несоблюдение ритуала? Как бы там ни было, но после я узнал, что в трех или четырех селениях, которые мы миновали на запредельной скорости, долго ходили слухи о пришествии Великой Троицы. Дескать, жители настолько часто повторяли по поводу и без повода «Авось пронесет», что Авось таки пронес. Точнее, конечно, «пронесся», но кто будет сетовать на лингвистические огрехи, имея дело с богами, даже такими безалаберными и флегматичными, как эти? Наиболее занудные даже уточняли: нет никакого противоречия, поелику великий Авось сам хоть и пронесся, но уж Небося и Абыкака строго в соответствии с традицией пронес. Зачем пронес? А так, за компанию…

С моей точки зрения, кстати, для пришествия аж трех божеств сразу мы не особо и нахулиганили. Подумаешь, поломали пару плетней (крепче строить надо было!), разворотили несколько поленниц и стогов (лучше укладывать надо было!), да устроили какой-то молодке роды малость прежде времени, зато четверню разом (и вовсе радоваться надо!). Что же касается тех, кому после нашего визита пришлось отстирывать исподнее, то не они ли сами надеялись, что «Авось пронесет»? Вот и пронесло…

Колобок измывался над нами часов шесть. И только в течение первого из этих часов мы двигались по нормальной дороге. Потом же пошли поля, канавы, буераки, перелески, звериные тропки и прочие прелести весьма пересеченной местности. Еще через пару часов вновь начались густые смешанные леса, которые, как я понял, в этой части Предела преобладали над всеми прочими видами ландшафта. Не будь с нами Колобка, мы бы ни в жисть не нашли в них дороги. Кстати о Колобке. Справедливости ради стоит отметить, что, миновав последний населенный пункт, бесноватый подарок Друзя слегка сбросил скорость, иначе даже я как минимум пару раз навернулся бы из седла, не говоря уж о прочих членах команды. С другой стороны, всего благородства нашего «проводника» хватало лишь на то, чтобы держаться в поле зрения, не исчезая совсем, так что наша скачка была чем угодно, но уж никак не легкой верховой прогулкой. Я даже думаю, что, если бы не эта скачка, Ветерок бы не выиграл впоследствии главную гонку своей жизни и не стал бы тем самым Ураганом, о котором пелись песни и рассказывались сказки.

Но все это случится еще очень и очень нескоро, а пока будущий абсолютный чемпион континента несся сквозь лес впереди отряда и, пожалуй, единственный из всех нас, наслаждался жизнью. У него была цель, цель убегала, цель можно и нужно было догонять, позади влюбленными глазами смотрели мама, папа и хозяева — что еще надо юному драконозавру, помешанному на беготне?

Что по мне — так не врезаться в дерево. Но именно это шустрый отпрыск Изверга и учудил. Здоровый был такой дуб, раскидистый…

К счастью, по плотности этот дуб ничуть не отличался от той самой скалы, в которую я влез по пояс в Ущелье Хрюкающей Погибели. Говоря проще, дуб был иллюзией. И не только дуб, но и все прочие деревья, кусты, папоротники и травы, стоящие густой стеной на участке шириной в добрых сто метров. Так что, если бы не наш малыш, мы бы явно проскочили мимо, а так…

По ту сторону иллюзии не было ничего похожего на тот лес, по которому мы мчались последние минут сорок. Нашим глазам предстала сумрачная полянка в обрамлении каких-то особенно противных корявых деревьев, голые сучья которых как-то подозрительно напоминали жадные лапы со множеством пальцев. Ветерок как раз принюхивался к одному из свисавших почти до земли сучьев, и мой предостерегающий окрик, как всегда, опоздал. Несмотря на полное отсутствие в воздухе хоть какого-то волнения, сук пришел в движение и шлепнул драконозаврика по носу. Обиженно взвизгнув — скорее от обиды, чем от боли, — Ветерок отскочил назад, воинственно поднял уши и угрожающе замахал хвостом. Тут уже вмешалась Лака. Ее шлепок был куда ощутимее, чем у дерева, и категорично утверждал, что если непоседа немедленно не присоединится к папе, то… Непоседа благоразумно решил не уточнять. Зато он тут же нашел себе новое занятие: с довольным урчанием принялся вылизывать большие прямоугольные плиты темно-коричневого цвета, которыми была вымощена уходящая вдаль дорожка.

— Ветерок! — дружно рявкнули мы. Драконозаврик поднял голову и недоуменно воззрился на нас. «Ну что вы ко мне привязались? — было написано на его морде. — Сами не едите и другим не даете!» После чего возобновил свое занятие. Изверг и Лака подумали-подумали да и присоединились к чаду. И не пожалели. Несколько секунд спустя к ним присоединился Забияка, и вскоре все наши скакуны сосредоточенно облизывали странную дорогу. Честное слово, если бы я не был твердо уверен в том, что драконозавры не сходят с ума, я бы заподозрил наших любимцев в легком помешательстве.

Как оказалось, подобные мысли посетили не только меня. Прикоснувшись к ближайшей плите, на которой было выбито загадочное слово «Бабаевский», и понюхав кончики пальцев, спешившаяся Глори констатировала:

— Шоколад.

— Что?!

— Шоколад. Темный. С бренди.

Ох, час от часу не легче! Мостить лесную дорогу шоколадными плитами, да еще и с бренди — это… это ж сбрендить можно!.. Стоп! А если он отравленный?!

Оттащить вошедших во вкус сластен стоило нам немалых трудов. После чего отряд осторожно двинулся в ту сторону, куда уводила шоколадная дорога, во избежание недоразумений — пешком, ведя драконозавров в поводу и читая на плитах странные слова: «Красный Октябрь», «Россия» и даже загадочное — «им. Н. К. Крупской». Само собой, от коварных деревьев все норовили держаться подальше.

Как говорится, дальше — больше. Шоколадная дорога вела к небольшому возвышению, на котором высился самый необычный дом из всех, что я видел. Представьте себе самый что ни на есть обыденный сельский сруб. Ну да, одноэтажный, крытый дранкой. Представили? А теперь увеличьте его раза в три. Уже хорошо? Так ведь это только цветочки, как, помнится, говаривал мне, сержанту хойрианской гвардии, играющий в дурачка хозяин подпольной маковой плантации. Допустим, в доме живет хримтурс или еще какой великан. Они, конечно, чаще всего строят свои жилища из камня, но камня поблизости не наблюдается, зато леса — хоть отбавляй. Но ведь дом-то был совсем не деревянный!

— Это что, галлюцинация? — слабым голосом поинтересовался у нас Бон, созерцая лакричный плетень, бисквитные стены, «оштукатуренные» сахарной глазурью, витражные окна из разноцветных леденцов в переплетах из сливочной тянучки, мармеладное крыльцо и крышу, крытую медовым «хворостом», посреди которой гордо возвышалась шоколадная труба.

— Угу! Массовая! — прорычал я, сражаясь с рвущимися к кондитерскому строению драконозаврами.

— Мамочка моя! Куда вы меня привезли?! Это же пряничный домик! — истерично заорал Римбольд и опрометью бросился назад, петляя, как заяц. Никогда еще наш гном не развивал такую скорость. Пожалуй, даже Ветерок не смог бы его догнать, но тут одно из деревьев-стражей вытащило из земли свой узловатый корень. Получив классическую подножку, бородатый зарылся носом в землю, а когда вновь вскочил на ноги, я уже крепко держал его за шиворот.

— Пусти меня!

— Римбольд!

— Пусти, я говорю!

— Римбольд!

— Что Римбольд?! Нет! Не пойду! Не хочу! Не буду!

— Римбольд!!!

При всех своих достоинствах, наш гном — известный паникер. Но сейчас его действительно буквально колотило от страха. Подбежавшая Глори наградила бородатого двумя звонкими оплеухами и двумя глотками бренди, а после того как он немного пришел в себя, категоричным тоном потребовала:

— Рассказывай!

Из рассказа Римбольда мы поняли, что в детстве он жутко боялся одной сказки. В ней фигурировала некая злая ведьма, приманивающая неосторожных гномиков своим пряничным домиком и пожирающая их. По словам гнома, даже сейчас, по прошествии стольких лет, жуткий домик с тянущейся из его дверей когтистой лапой иногда преследует его в кошмарах.

Минут за десять нам все же удалось уговорить Римбольда вернуться. Решающим аргументом стал мой обнаженный меч и торжественное обещание Глори в случае чего защитить бедняжку «от всех нехороших».

Пока мы бегали за гномом, оставленные без присмотра драконозавры успели основательно обглодать плетень и теперь нацеливались на крылечко. Восстановив порядок, мы продолжили осмотр «достопримечательностей». Первое, что бросалось в глаза, — это исполинская ель, возвышающаяся слева от дома. Точнее, нет. Первое, что бросалось в глаза, — это цепь из чистого золота, каждое звено которой было толщиной с мой кулак. Сверкая так, что было больно глазам, она обматывала ствол ели в его видимой глазу части тройным витком и терялась где-то в вышине. Увидев рядом такое количество золота, Римбольд сразу приободрился и начал вслух рассуждать на тему того, что будет технически проще: срубить дерево или влезть на него и попытаться освободить от драгоценной ноши. Не успели мы остановить разошедшегося гнома, как еловые лапы зашуршали и нашим глазам явилась белка. Но что это была за белка! Во-первых, размерами она могла с легкостью потягаться с матерым тигропардом, а из-за пушистого красноватого меха казалась чуть ли не вдвое больше своих реальных размеров. Во-вторых, лично у меня создалось впечатление, что ей грозит скоропостижная смерть от ожирения. Самое же главное, что белка распространяла вокруг себя стойкий запах сбивающего с ног перегара, а ее глаза, и без того не сильно выразительные, как и у всех обыкновенных белок, были откровенно остекленевшими.

— Здрасьте! — выдохнул Бон.

Белка медленно повернула голову в его сторону, пошевелила носом и вдруг затянула хриплым, простуженным баском: «Во саду ли, в огороде, девица гуляла!..».

После этого она явно решила наглядно продемонстрировать, как же именно гуляла упомянутая девица, и прогарцевала три шага до цепи. На четвертом шаге запоздало вмешался закон всемирного тяготения, белка сверзилась вниз. Земля ощутимо дрогнула.

— Ротфронт! Опять «пьяной вишни» объелся, паршивец?!

Мы все (кроме Римбольда, вновь задрожавшего как осиновый лист и зажмурившегося) дружно обернулись к пряничному домику (хотя какой, к бесу, «домик» при таких-то размерах!). Двери из ореховой халвы были раскрыты настежь, а в проеме возвышалась грандиозная фигура.

Ну, что я могу сказать… Быть может, эта великанша была ведьмой. Я даже не исключаю, что она была злой. Но одно совершенно неоспоримо: никакими маленькими гномиками питаться она не могла. В противном случае либо она уже давным-давно скончалась бы от хронического недоедания, либо гномья раса сошла бы на нет из-за отсутствия молодняка. А скорее и то и другое сразу, поскольку если существо раза в три превосходит меня по всем параметрам, то это правило должно распространяться и на аппетит. А уж я на него отродясь не жаловался.

— Так-так, — пророкотала хозяйка, в три шага преодолевая разделяющие нас десять метров и нависая над нашими головами хмурым утесом. — Гости дорогие пожаловали!

— А мы, собственно…

— Да уж вижу! Незваными заявились, Колобка до полусмерти загоняли…

— Но мадам!

— Не перебивай старших! Плетень испортили, бельчонка чуть не загубили…

«Загубленный бельчонок» при этих словах приоткрыл один глаз и сделал слабую попытку приподнять голову. Разумеется, голова упала обратно, после чего Ротфронт явно решил не искушать судьбу, прикрыл морду хвостом и заливисто захрапел.

— О чем бишь я?.. Ах да! В общем, безобразие! И что мне теперь с вами делать?

За нашей спиной раздался слабый писк — дошедший до предела Римбольд все-таки лишился чувств и привалился к пушистому боку пьяной белки.

— Что делать? — прищурилась Глори, не обратив на гнома внимания. — Допустим, для начала сказать, зачем вам, уважаемая Степанида, понадобился весь этот балаган? — Она внимательно посмотрела великанше в глаза (чтоб я провалился, если у нее не получилось, несмотря на разницу в росте!) и медленно добавила: — Или я должна была сказать: «леди Стефания»?

Степанида — если только это была она — смешно почесала нос и прищурилась в ответ:

— Вот вы, значит, какие… Впрочем, она ведь предупреждала…

Не успели мы спросить, кто «она» и о чем предупреждала, как великанша легко махнула рукой, словно сдергивая с чего-то невидимого тонкую кисею.

И, повинуясь ей, окружающее нас вновь изменилось.

Нет, лес, конечно, остался лесом, но лично мне он сильно напомнил Спящие Дубравы. Лес был, как бы это помягче, сильно окультуренный. Ей-ей, порой мне встречались парки высокопоставленных особ, которые не выглядели и вполовину такими аккуратными и ухоженными. Я не преувеличиваю — на деревьях я не заметил ни одной не то что засохшей ветки, но и просто смотрящейся… негармонично. Вот нужное слово: любой, даже самый малейший элемент в этом лесопарке (или парколесе?) настолько удачно сочетался со всем остальным и был настолько на своем месте, что в голове не укладывалось, что может быть как-то по-другому.

Пряничный домик тоже разительно изменился. Теперь на его месте стоял чудный двухэтажный особняк, который… в общем, я бы не отказался в таком пожить, особенно если внутри он также хорош, как и снаружи. Глори, стоящая рядом со мной, закусила губу и начала что-то прикидывать, загибая пальцы и неразборчиво бормоча под нос. Ох, сдается мне, что по возвращении наш милый дом ждет некоторая доработка. Осталось только вернуться. Особенно если взять в расчет, что вместо пьяной белки из-под ели на нас оч-чень внимательно поглядывал самый настоящий лазурный дракон. Да знаю я, что они официально вымерли чуть ли не пять веков назад. Это вы ему расскажите. Ишь, облизывается, ископаемое! Но хорош, хорош, мерзавец!

Лака тут же начала строить глазки, пофыркивать и всячески показывать, какая она у нас привлекательная. Изверг, само собой, принял самую угрожающую стойку из своего богатого арсенала «скверного мальчишки» и проревел в морду красавчику что-то оскорбительно-угрожающее. Лазурный, разумеется, вызов проигнорировал, причем с тем возмутительным шармом, который дается аристократам в двадцать каком-то поколении при рождении. Один-единственный взгляд его сапфировых глаз, брошенный на моего приятеля, явно давал понять, что, даже не беря в расчет разницу в весовой категории, связываться с плебеями — ниже его достоинства. Этого Изверг снести уже не смог и бросился в самоубийственную атаку, начисто проигнорировав тот факт, что я вцепился в его хвост. — На место!

Интересно, как это у них, великих магов, получается: вроде говорят тихо, голос не повышают, но в нем кроется нечто такое, что с легкостью перекрывает любой шум и действует подобно удару дубинки промеж глаз. По крайней мере, лазурный тут же почтительно склонил голову и улегся на место, запахнувшись в свои роскошные крылья, как в дорогой шелковый плащ. Изверг резко остановился (чего я не ожидал, поэтому плюхнулся на землю, так и не выпустив кончика его хвоста) и виновато потупился. Ругаясь про себя последними словами, я встал на ноги и увидел ЕЕ.

Если бы минут пять назад кто-нибудь сказал мне, что в мире существует женщина, способная сравниться красотой с Элейн, я бы не поверил. Но тем не менее она стояла передо мной: совершенно другая, с гривой золотистых вьющихся волос (у второй супруги моего тестя они прямые и иссиня-черные), белоснежной кожей (Элейн тоже нельзя назвать смуглой, просто ее кожа имеет цвет того самого идеально-золотистого загара, которым может похвастать далеко не каждая женщина), но ничуть не менее прекрасная. Да, не знать мне покоя! Теперь все время буду думать, какая же из двух лучше… Ай! Разумеется, это острый локоток моей жены врезался мне под ребра. Впрочем, она совершенно права. Я уже давным-давно решил, кто является девушкой моей мечты, и нечего себе голову морочить! Мы с Глори обменялись долгими взглядами, и меня тут же простили.

— Итак, господа, раз уж вы предложили играть в открытую — извольте! — произнесла красавица, слегка улыбнувшись при виде наших «семейных разборок». — Вы знаете, кто я, а я знаю, кто вы, поэтому сэкономим время на знакомстве и приступим к делу. Как я понимаю, одному из вас нужно яйцо феникса.

— А оно у вас действительно есть?

Стефания пожала плечами и коротко свистнула. Казалось заснувший лазурный мигом открыл глаза, расправил крылья и взмыл в небо, к самой макушке опоясанной золотой цепью ели. Вернувшись через пару минут, он осторожно положил у ног хозяйки небольшой металлический сундучок без каких-либо украшений и, как мне показалось, даже без замка. Магесса вытянула перед собой руки ладонями вверх и как будто слегка оттолкнула от себя воздух, попутно шепнув что-то неразборчивое. Повинуясь приказу, верхняя часть сундучка беззвучно откинулась, и мы наконец-то увидели предмет своих поисков.

Скажу честно, меня он не сильно впечатлил. Самое обыкновенное гусиное яйцо, только из золота, да еще и тусклого, не отполированного. И вы хотите сказать, что за ЭТИМ мы прошли полмира?

Видимо, скепсис на моем лице был написан чересчур явно. Стефания вытащила яйцо из сундучка, положила на землю, а потом кивнула мне:

— Доставай меч и руби. Немного помешкав, я подчинился. Дзинь!

— Я сказала «руби», а не «прикасайся»! — фыркнула магесса.

Дзин-нннь!

— Странно, такой вроде бы сильный мужчина… — продолжала издеваться Стефания. — Что, мало каши ел? Какую предпочитаешь? Овсяную, гречневую, манную?

Ладно, сама напросилась. Я поплевал на ладони, сжал рукоять обеими руками и встал над яйцом, как лесоруб, широко расставив ноги.

Бом-ммм! Эй, так нечестно! Мало того, что это был мой любимый меч, так еще чуть осколком глаз не выбило!

Отбросив бесполезную рукоять, я поднял яйцо и внимательно осмотрел. Ну разумеется — ни царапинки. А еще оно было теплое и живое даже на ощупь.

— Могу принести топор, — заботливо предложила ехидная Стефания.

— Лучше новый меч, — не поддался на провокацию я и кивнул друзьям: это оно. — Что вы за него хотите?

— Давайте прикинем, — наморщила лоб магесса. — Я думаю, вы должны понимать, что в деньгах я не особенно нуждаюсь. К тому же вряд ли у вас с собой бездонный мешок, в котором поместится больше четырехсот тысяч, обещанных Робином Бэдом.

— Вы и об этом знаете?

— Я много чего знаю. Итак, деньги или драгоценности отпадают. Что еще?

— Что-нибудь такое, чего нет по эту сторону Чемодана? — предложил Бон.

— Ой, не смеши меня! К твоему сведению, я способна, не сходя с этого места, попасть не только на другую сторону Чемодана, но даже в его двойное дно.

— А что такое…

— Большой объем знаний не способствует крепкому сну, господин Каменный Кукиш. К тому же мы отвлеклись. Итак, неужели вам больше нечего мне предложить?

— А неужели есть нечто, чего не способны сделать вы, но можем мы?

— Нет, все-таки, не в обиду присутствующим мужчинам будет сказано, до женщины вам далеко! — улыбнулась Глори магесса. — Умница, девочка. Только давай сразу конкретизируем: я не «не способна», мне просто лень.

— И чего же вам лень?

— Заткнуть Мусорный портал.

ГЛАВА XIV.

В которой мы узнаем много нового относительно техники магической транспортировки людей и предметов, расширяем понятие «городская свалка» и до одури пугаем трех взрослых хримтурсов.

— Мусорный что, простите?

— Портал. Телепорт, если хотите.

— Но разве телепорт — это не такая дверь, в которую входишь в одном месте, а выходишь в другом? — блеснул своими познаниями я.

— Можно сказать и так, хотя все зависит от настройки передающего канала.

Я, разумеется, ни шиша не понял, но на всякий случай важно покивал. Само собой, мне не поверили.

— Понимаете, при помощи магии неодушевленные предметы можно транспортировать в пространстве разными способами, — принялась объяснять Стефания. — Для единичных случаев, требующих скорости, проще всего воспользоваться Заклинанием переноса. Эти чары действуют лишь в одну сторону, от отправителя к получателю, и их действие заканчивается в тот же момент, когда посылаемый объект достигает конечной точки. Для того, чтобы отправить в то же самое место другой предмет, пусть и полностью идентичный первому, магу нужно начинать все сначала.

— То есть можно отправить или тысячу груш разом, или одну грушу тысячу раз?

Магесса посмотрела на Бона с явным одобрением:

— Соображаешь! Именно так. Понятное дело, что груши — совсем не та вещь, которую стоит транспортировать столь сложным способом, требующим от посылающего мага больших энергетических затрат. К тому же затраты эти тем больше, чем больше расстояние, на которое нужно отправить объект, его вес и количество. В истории не так уж редки случаи, когда маги надрывались на непосильном для них переносе, навсегда утрачивая свою силу или даже погибая. Вот, к примеру, один такой молодой и весьма перспективный, но чересчур самонадеянный чудак влюбился в девицу, не отвечавшую ему взаимностью, и решил исправить положение, переслав ей посреди зимы ни много ни мало миллион алых роз.

— И что? — заинтересовалась Глори.

— Как это «что»? Во-первых, миллион — это чересчур много для разового отправления, а во-вторых, предмет его воздыханий находился на другом берегу океана. Самое печальное, что у девицы оказалась аллергия на запах роз, к тому же они буквально погребли под собой ее дом, а предварительно удалить со стеблей шипы влюбленный маг как-то не догадался. В общем, гневное письмо с требованиями навсегда забыть ее имя наследники покойного получили аккурат к похоронам.

Подождав, пока мы отсмеемся, Стефания продолжала:

— В том же случае, когда магу необходимо перенести живое существо, а также, — тут она улыбнулась Бону, который засветился от счастья, — тысячу раз по одной груше, не начиная всякий раз все сначала, он может открыть портал. В свою очередь, этот портал может быть односторонним и двусторонним. Во втором случае перемещение осуществляется не только от мага, но и к магу. Конечно, портал — штука куда более трудоемкая и скрупулезная, нежели простой перенос: стоит неправильно рассчитать координаты — и привет. К тому же его необходимо поддерживать постоянно, до тех пор, пока в нем есть необходимость, и делать это может лишь тот маг, который открывал этот портал.

— Значит, если этот маг умрет…

— Портал тут же лишится подпитки и схлопнется. Более того, любой предмет, живой или неживой, который в этот момент окажется в состоянии перехода, бесследно исчезнет навсегда. Между прочим, именно по этой причине было утрачено немало бесценных сокровищ. Вообразите: идет война, враги осаждают в замке некоего лорда. Вообразите также, что лорд имеет кучу вещей, отрадных для глаз и кошелька, которых может лишиться в случае поражения, а также мага. Итак, маг открывает портал в какое-нибудь безопасное место, в него швыряются сокровища, и тут — бац! — в окно влетает арбалетная стрела. Маг помирает, портал схлопывается, все вещички — тю-тю. И хорошо еще, если не вместе с хозяином, который как раз осознал, что эта осада у него уже в печенках сидит. Вот так мир лишился, к примеру, эпического батального полотна кисти великого Близи «Бравый Поручик, купающий красного кота в пиве», а также могущественной Штучки Для Доставания Торта, созданной великим магом и кондитером Джеймсом Бейкером.

— Только торта? — прыснула Глори. — А пирожное — никак?

— Зря иронизируешь. Хотя Бейкер создал Штучку именно для доставания торта, ею можно было достать кого угодно, — Стефания мечтательно прищурилась. — Легенды гласят, что перед ней трепетали армии… Увы, теперь это лишь история. — Немного помолчав, магесса продолжала: — Впрочем, свойство портала схлопываться может оказаться и весьма полезным. Скажем, вам нужно уничтожить некое письмо. Что вы сделаете?

— Сожжем, разумеется.

— Вот именно. Но любой худо-бедно владеющий Искусством ученик без труда его восстановит. А искушенный магистр — и такие случаи тоже были — может даже собрать развеянный по ветру пепел. Что остается? А вот что: вы нанимаете мага, он открывает слабенький — другого и не потребуется — портал, вы кладете в него свое письмо, и маг тут же схлопывает портал. Всё. Можете не волноваться, ваше письмо исчезло навсегда, и достать его под силу разве что богу. Ничего лучше пока не придумали, хотя услуги любого мага, способного открывать порталы, не из дешевых, и позволить их себе могут лишь весьма обеспеченные люди. На этом объявляю наш маленький урок магической теории законченным и жду вопросов и комментариев.

— Если я все правильно поняла, — тут же откликнулась Глори, — кто-то создал портал специально для того, чтобы переправлять из одного места в другое… мусор?

— Да.

— И как давно он действует?

— Не очень давно. Где-то с месяц, хотя объемы выбросов впечатляют: городок Ухрюпинск, в котором он раскрылся, полностью обезлюдел.

— Но это же бред! Целый месяц некто оплачивает услуги высококлассного мага только для того, чтобы самостоятельно не заниматься утилизацией отходов?!

— Точно. А также его проживание и питание, поскольку этот маг не может удаляться от исходной точки портала более чем на километр, иначе он будет не в состоянии его подпитывать. Самое же интересное, что я знаю всех магов нужной для подобного дела квалификации, и ни один из них не взялся бы за него добровольно.

— Что, слишком тяжело?

— Нет, слишком непрестижно. Магию ведь недаром именуют Искусством, причем — с большой буквы. Как, выдумаете, посмотрят художники на собрата, изображающего навозную кучу или городскую канализацию? А ведь маги — народ куда как более щепетильный… Одним словом, я хочу, чтобы вы не только прекратили творящееся безобразие, но и выяснили личность того, по вине которого оно творится, в идеале — убедили его заглянуть ко мне в гости. Мало ли какой самородок прозябает в неизвестности…

— А далеко отсюда до этого самого Ухрюпинска? — поинтересовался практичный Римбольд.

— К счастью для вас, да. Верхом около месяца пути.

— Ну ничего себе! — возмутился гном. — И это вы называете «к счастью»?

— Именно. В противном случае я бы не утерпела и отправилась разбираться сама. Не люблю, знаете ли, когда гадят у меня на пороге. С другой стороны, пока вы доберетесь, пока будете разыскивать этого, мага, он, чего доброго, прикроет свою лавочку. Именно поэтому я решила доставить вас в нужное место также при помощи портала.

— А, ну тогда другое дело, — Римбольд кивнул с таким видом, будто по пять раз на дню шастал при помощи портала в уборную. Готов спорить, что после этих слов самоуверенность Стефании слегка пошатнулась. Да, мы, конечно, простые смертные, в магии ни шиша не смыслим, лазурных драконов не держим, но с порталом на практике познакомиться успели. Не без помощи Элейн, разумеется, хотя об этом пока упоминать не станем.

— Итак, вы отправляете нас в Ухрюпинск, мы находим Мусорный портал, ныряем в него, выясняем, кто его создал, заставляем прекратить это безобразие, потом берем умельца за шиворот и тащим к ногам вашей милости. Кстати, вы намерены держать свой портал в Ухрюпинске до тех пор, пока мы не вернемся?

— Вот еще глупости какие! — фыркнула магесса. — Между прочим, вы ведь вообще можете не вернуться.

Нечего сказать, обрадовала.

— Значит, по возвращении нам все-таки придется месяц добираться своим ходом?

— Нет, не значит.

Элейн вытряхнула из висящего у нее на поясе мешочка нечто, напоминающее непрозрачный стеклянный шарик, а также пузырек с маленькими желтыми пилюлями, и протянула Глори:

— Шарик — это направленный портал, настроенный на мой дом. Когда придет время, просто бросьте его на землю и раздавите ногой. Если не случится конца света, то через пару минут будете у меня.

— А если случится? — попытался сострить Римбольд.

— То никакой портал вам уже не понадобится. — Что ж, с этим было трудно спорить. — Что же касается пилюль, то, оказавшись в Ухрюпинске, проглотите по одной и скормите по паре драконозаврам. Уверяю, вы сразу оцените мою заботу… Еще какие-нибудь вопросы, просьбы, пожелания?

«Попросить или не попросить? — мучительно размышлял я, косясь на обломки своего верного меча. — Обидится или нет?».

Перехватив мой взгляд, Стефания мигом разрешила все мои сомнения: молча вытянула вперед руки тем же жестом, которым она открывала сундучок с яйцом феникса, закрыла глаза и пропела на неизвестном мне языке какую-то сложную фразу, в которой я смог разобрать только имена Боинга и Монгольфьера. Как только последний звук сорвался с этих совершенных губ, ладони магессы окутало мягкое синеватое мерцание, буквально через пару секунд обернувшееся длинным свертком из перевязанной ремнями замши.

— И что это? — поинтересовалась Глори.

— Заклятие обратного переноса в действии, — не без нотки гордости в голосе ответила магесса. — Между прочим, сейчас во всем мире такое могут проделать всего пять человек.

— Впечатлены, польщены и тронуты, — нахально ответствовала моя супруга, — но вообще-то я спрашивала не об этом.

— Ах, это… Это подарок твоему мужу. Не люблю оружие, однако мужчина с пустыми ножнами на поясе выглядит не самым лучшим образом.

— Спасибо, — слегка покраснев, кивнул я, принимая сверток. — Я и не думал, что у вас может быть меч…

— Ой, не за что. Эта железяка попала ко мне совершенно случайно, и я давно размышляла, кому бы ее всучить.

— Случайно? — заинтересовался я, развязывая ремешки.

— Ну да. Давным-давно мне ее притащил один дед, а он, в свою очередь, выловил меч неводом из моря. Подсмотрел, понимаешь, как какой-то раненый король его туда закинул, и две недели тягал морскую траву и тину, выслушивая проклятия своей жены, прежде чем ему улыбнулась удача. Не совсем понятно только, почему он решил, что этот меч мне так необходим, но не пожалеть бедолагу было бы просто жестоко. Итак, я взяла меч и в благодарность заколдовала его лодку «Наутилус» — жуткое было корыто, постоянно протекало. Дед прослезился, два часа бил земные поклоны, величая меня Золотой Рыбкой, и, счастливый, уплыл домой.

— Какой странный комплимент, — удивилась Глори.

— Нормальный. Бедолага всю жизнь имел дело с рыбой, как до того его отец, дед и прадед, отсюда и лексика. Был бы бортником, назвал бы пчелкой…

— А золотая — из-за ваших чудесных волос? — благоговейно спросил Бон.

— Хотелось бы верить, — усмехнулась магесса. — Хотя, боюсь, тут все гораздо прозаичнее: для бедняка что дорого, то и красиво.

Тем временем я наконец справился с ремешками и извлек меч. Ну ничего себе!

— Подойдет? — поинтересовалась Стефания.

И, когда я не ответил, уже Глори:

— Что это с ним?

— Онемел от восторга при виде новой игрушки, — тяжело вздохнула та. — Теперь, неровен час, в постель ее с собой потащит.

— И потащу! — не поддался я на провокацию, любуясь самым потрясающим мечом из всех, что мне доводилось держать в руках. Если в деле он так же хорош, как и внешне… Я не удержался и проделал разученный когда-то фехтовальный канон «Пьяный журавль верхом на трехногом тигропарде выбивает глаз хромому отшельнику в зарослях бамбука на южных склонах благословенной горы Бу». Меч слушался беспрекословно. С сожалением убрав его в ножны (как будто под него делались!), я объявил:

— Хоть режьте меня, но того короля звали Артуром!

— Почему?

— Потому что самого большого идиота, встретившегося мне в жизни, звали именно так. Это ж надо быть на всю голову раненым, чтобы такой меч в море выбросить!..

Как и в прошлый раз, переход через портал меня совершенно не вдохновил. Тем более, беря в расчет лекцию, прочитанную нам Стефанией. Просто темнота, холодок по коже — и все. Месяц пути — за пару секунд. Кстати, интересно, две секунды внутри портала и две секунды снаружи — это одно и то же? Видимо, нет, иначе все те сокровища, о которых разглагольствовала магесса, не успевали бы пропадать при его схлопывании. Не забыть бы уточнить, когда… если вернемся. Вот ведь зар-раза! Что бы ей стоило тогда промолчать?!

Как бы там ни было, мы очутились в месте, которое я идентифицировал как главную площадь достославного града Ухрюпинска… Экое, однако, словосочетание! Впрочем, наша любимая Райская Дыра звучит не намного лучше.

С первого же взгляда было ясно, что Мусорный портал поработал на славу. Точнее, нет — с первого же нюха. Городок благоухал так, что тут можно было вешать не только топор, но и целую артель лесорубов или как там в той поговорке… Невыразимая словом вонь, в которой смешались все самые омерзительные запахи этого мира, сбивала с ног, кружила голову и выжимала из глаз горючую слезу.

— Пилюли! — прохрипел Бон, в молитвенном жесте протягивая к Глори руки. Впрочем, моя жена всегда отличалась сообразительностью — не дожидаясь просьбы парня, она уже извлекла пузырек и сейчас сражалась с его затычкой. С другой стороны, кто нам сказал, что подарок магессы поможет? А-а-а, была не была! Хуже все равно вряд ли будет, даже если там пресловутый яд коралловой гадюки. По крайней мере, быстро отмучаемся.

Против моего ожидания, пилюля была не горькой, как большинство лекарств, а сладковатой, с легким привкусом мяты. И тем не менее проглотить ее мне удалось не сразу. Возмущенный вонью желудок отчаянно бунтовал и грозил исторгнуть не только фармакологическое изделие, но и остатки завтрака. То-то Стефания так активно возражала против нашего намерения пообедать. Как бы там ни было, но из стычки со своим организмом я вышел победителем, а буквально через мгновение жизнь вновь была прекрасна. Мой нос не чувствовал ничего! Вообще! Взглянув на радостные лица друзей, постепенно утрачивающие бледно-зеленый оттенок, я понял, что и они успешно проглотили пилюли.

— Я люблю ее! — По-моему, слезы на глазах Бона навернулись уже не из-за вони.

— Тоже мне новость! — фыркнул Римбольд. — Мы ее все любим! Сейчас.

— Вот-вот, — поддержала гнома Глори. — Между прочим, она могла бы предложить нам съесть эти пилюли до того, как отправлять сюда.

— Да как вы можете быть такими неблагодарными?! — искренне возмутился парень. — Стефания могла нам вообще ничего не давать!

— Ой, только не надо переоценивать благородство этой штучки! — Глори явно была не в духе. Странно, в последнее время я все чаще замечал у жены повышенную раздражительность. — Если ты забыл, мы попали сюда по ее милости, и она первая заинтересована в том, чтобы все прошло как можно более гладко.

— Ничего она не заинтересована! — Парню тоже вожжа под хвост попала. — Она же сказала, что сама могла с легкостью устранить эту проблему.

— Вот именно! Но ей, видите ли, лень лазить по свалкам! Конечно, она ведь такая вся из себя утонченная, совершенная и прекрасная! А ты, по-моему, банально втюрился!

— А ты, по-моему, банально завидуешь!

— Я?! Этой белобрысой задаваке?!

— Хватит! — Я поспешил развести спорщиков в разные стороны, пока они не наговорили друг другу лишнего. — Вы часом не забыли, зачем мы здесь?

— Я-то помню, — пробурчала Глори, но уже более миролюбиво, — а вот он явно забыл.

У Бона достало такта, чтобы смутиться.

— Отлично, тогда давайте осмотримся и приступим к поискам, — поспешил закрепить достигнутое я. — А то кто знает, как долго длится действие этой пилюли?

— Искренне надеюсь, что это не навсегда, — напоследок фыркнула Глори. — К нашему возвращению мои розы еще не должны отцвести, и если я не смогу их понюхать, то устрою кое-кому веселую жизнь!

На том и порешили. Растянувшись цепочкой и стараясь объезжать самые захламленные места, мы двинулись вперед, озираясь по сторонам. А посмотреть и вправду было на что. Что по мне, то ощущение было такое, будто по Ухрюпинску прогулялся торнадо или впавший в детство великан с дурным чувством юмора. Не говоря уж про горы мусора, громоздящиеся тут и там, местами превращаясь в холмы выше меня ростом, а местами переходя в болота из темной жижи, не так уж часто увидишь, к примеру, колокольню, на макушке которой висит трехногий стул без сиденья. Или медную вывеску над кузницей, украшенную неопределенного цвета носком из времен юности моего прадедушки. Или терем какого-то богатого горожанина, возможно, местного князя, с резных ворот которого свисает гирлянда картофельных очисток, а на левый столб надета изъеденная ржавчиной кастрюля. Или наконец статую какого-то местного божества, чем-то похожего на Пругга Тяжкого Молота, на воздетое копье в руке которой насажен сапог, хищно скалящийся гвоздями, торчащими из полуоторванной подошвы. Слепые глаза божества взирали на творящееся кругом безобразие с немым укором, тем более что из-за мерзких жирных птиц, целые стаи которых рылись в мусорных кучах, он весь был в весьма характерных белесых потеках. Ну и мухи, крысы, тараканы…

— Отсутствие запаха — это, конечно, хорошо, — зажимая рот, прошипела Глори, — но еще немного, и меня вывернет. Да где же, в конце концов, этот грешный портал?!

— Вот он!

И вправду, выехав из-за очередного завала, мы увидели светящийся голубым овал метра эдак три в диаметре, висящий почти над самой землей. Без сомнения, это и был Мусорный портал.

Как бы подтверждая наши догадки, из портала со свистом вылетел гнилой помидор и размазался о стену ближайшего дома.

— Ничего себе! — охнул инстинктивно пригнувшийся Бон, стряхивая с рукава брызги. — А если бы чуть левее?

— А если бы это была чугунная сковородка? — в тон ему съехидничала мстительная Глори. — Кстати, твоя милая магесса предупреждала, что мы можем не вернуться.

— Моя кто?.. Ах, Стефания… — покраснел игрок. — Нет, она наверняка имела в виду опасность схлопывания портала…

— Что по мне, то и какой-нибудь гнилью в лоб получить тоже мало приятного! — заявил Римбольд и на всякий случай натянул свой колпак почти до самых глаз.

— Уж тебе-то точно нечего бояться! — огрызнулся Бон. — Пристроился за моей широкой спиной… Что бы оттуда ни вылетело, а первым из нас двоих в лоб все равно получу я!

— Тем не менее, — пришло мне на ум, — слегка подстраховаться не мешает. Предлагаю для начала немного понаблюдать за тем, с какой периодичностью портал извергает мусор.

— Смерти моей хочешь? — тут же откликнулась Глори. — Это еще зачем?

— А затем, что вряд ли мусор сбрасывают в портал постоянно. Наверняка он где-то копится и… утилизируется через определенные промежутки времени.

— Ну посмотрим, и что?

— А то, — просек Бон, — что, прыгнув в портал в нужное время, мы меньше рискуем столкнуться с какой-нибудь выброшенной дрянью.

— Правильно, — подхватил я, — и это еще не все. Когда мы установим периодичность выбросов, то не будем нырять в портал все разом. Первыми пойдем мы с Извергом, а все остальные — немного погодя.

— Что, давно не геройствовал?

Так и знал, что с ее стороны будут возражения. Ладно, попробуем убедить.

— Мы не знаем, что с другой стороны портала. А я и Изверг деремся лучше всех вас, вместе взятых.

Шлеп! Из портала вылетела какая-то тряпка.

— Особенно когда кто-нибудь прикрывает вашу спину.

— Если в наших расчетах что-то пойдет не так, то мы не дадим сбросить вам навстречу очередной гнилой овощ… или чугунную сковородку.

Бац! Глиняный кувшин. Осколки разлетелись весьма живописно.

— А если мы пойдем все вместе, то это вообще перестанет быть проблемой.

Тиу! А вот этот предмет я идентифицировать не успел — уж больно быстро он промчался вдаль. Ладно, не хотел я до этого доводить, но уж коли вынудила…

— Если в момент перехода портал схлопнется, то внутри останусь только я. Бух!

— Так не честно!

— Но логично, ты не находишь?

Бабах!

— Нет.

Ситуация зашла в тупик, а время шло. Даже зловредный портал, будто ожидая, прекратил изрыгать мусор. Копит, должно быть, пакость этакая, для одного хорошего парня…

— Послушай, Римбольд, — тем временем обратился к гному Бон, — по-моему, на горловине твоего мешка ослабла завязка.

— Не болтай ерунду! Когда это мои узлы развязывались сами собой? — фыркнул тот, но на всякий случай скосил назад глаза.

— Да нет, я серьезно, — не унимался игрок. — Ты бы перевязал, не то потеряешь что-нибудь.

Ворча, Римбольд спешился и отцепил мешок от седла.

— Я же говорил… — начал торжествующе он, но в этот момент парень пришпорил Забияку и что есть мочи понесся к порталу.

— Стой! Куда?! — заорали мы вслед, но было уже поздно: разогнавшийся Забияка красивым прыжком взмыл в воздух и вместе со своим седоком исчез в портале.

Прежде чем я осознал, что делаю, я ударил Изверга пятками в бока, на лету поймал Римбольда за шиворот и устремился следом. Лака с Глори мчались с нами нос к носу.

— Убью! — пообещал я.

— Расцелую! — улыбнулась жена.

— Я про Бона.

— Я тоже.

«Тогда точно убью!» — собирался сказать я, но не успел: Изверг уже оттолкнулся задними лапами от земли. А потом был только беспросветный мрак и мороз по коже…

Каюсь, свою угрозу я не исполнил. А вот Глори оказалась человеком слова, хотя перед поцелуем она пару минут оттирала физиономию смущенного Бона от липкого сока какого-то цитрусового — прощальный привет Мусорного портила. Вот ведь, как знал!

Итак, нам удалось! Так и не схлопнувшийся портал и оскверненный Ухрюпинск остались у нас за спиной, а впереди расстилалась… кстати, а что это у нас расстилается? Песчаное побережье, море, в которое медленно погружается солнце, пальмы — просто курорт какой-то! А вон, вдалеке, и город виднеется. Неслабый такой городок, сказал бы я. Если представить, что мы каким-то чудом вновь очутились на своей стороне Чемодана, то я бы предположил, что это Файлис или Варракеш. Ну, на худой конец, Читтанга. Вся беда в том, что спросить не у кого… а впрочем, я поспешил. Судя по всему, к нам направляется кто-то из местных.

Первый абориген оказался хримтурсом в грубой рабочей робе, он толкал впереди себя здоровенную тачку, груженную всеразличным хламом. Ага, так вот кому Бон обязан испачканной физиономией! За хримтурсом в отдалении следовал роскошный, наглухо зашторенный паланкин. Более идиотскую картину трудно было себе представить.

— Поедем навстречу или подождем тут? — поинтересовался Бон.

Мы с Глори переглянулись.

— Подождем, — решила моя жена. — Несолидно как-то…

Ладно, им, принцессам, хоть и отставным, насчет политеса виднее.

Первым нас заметил, разумеется, хримтурс с тачкой. Сказать, что он удивился, значит ничего не сказать. По крайней мере, тачка была мигом забыта и перевернулась, рассыпав по песку свое содержимое.

— Добрый вечер, приятель, — как можно дружелюбнее обратился я к хримтурсу. — Славная погодка, правда?

Остолбеневший великан ничего не ответил и лишь хлопал глазами. Хотя, если задуматься, то что тут такого удивительного: три человека, гном и четыре драконозавра? Ладно, по крайней мере, он не проявлял агрессии и не пытался убежать. Попробуем иначе.

— У вас тут очень мило. Тот замечательный город, как я понимаю, Варракеш?

Молчание.

— Файлис? Молчание.

— Эй! Ты, часом, не глухонемой? Я говорю, мы прибыли… — тут я непроизвольно махнул рукой за спину, желая сказать этим, что мы приплыли на корабле. И только потом осознал, что за спиной у меня не только море.

— А-А-А!!! Демоны!!! Мусорные демоны!!!

— Да-а, — протянул Бон, как и все мы, с удивлением глядя вслед улепетывающему мусорщику. — Насчет глухоты не уверен, но не немой он, это абсолютно точно…

Хримтурс и впрямь вопил не переставая, а какая у него глотка — можете себе представить. Должно быть, даже обитающие на другом берегу моря были в курсе того, что «пришли Мусорные демоны», и если какой-то «Шлема Великий» не спасет, то «все пропало».

Добежав до паланкина, хримтурс бухнулся на колени, не переставая молить загадочного Шлему о защите. К тому времени носильщики (тоже хримтурсы, хоть и одетые куда приличнее) уже опустили свой груз на песок и теперь переминались с ноги на ногу, явно напуганные не меньше мусорщика.

Наконец полог паланкина откинулся, и из него неторопливо выбралась крохотная на таком расстоянии фигурка. Это явно был или гном, или…

— Опять лепрехун! — скривился Римбольд. — О Пругг, за что?!

О чем высокопоставленный лепрехун говорил со своими слугами, нам слышно не было, хотя жестикулировали все трое весьма оживленно.

— Ну, теперь-то, может быть, поедем? — спросил Глори Римбольд.

Та покачала головой:

— Вот именно теперь нам как раз нужно стоять и ждать. Я понятия не имею, отчего местные жители приняли нас за каких-то Мусорных демонов, но сделай мы шаг вперед — и они явно будут бежать до самого города без остановки.

— И сколько мы еще будем торчать на этом солнцепеке?

— Недолго. Он наконец-то определился. Разумеется, «он» относилось к важному лепрехуну, который властным мановением руки отправил слуг по направлению к городу (те, рады-радешеньки, припустили, словно и не замечая веса паланкина) и степенно направился в нашу сторону.

— Значит так, Сэд, — быстро произнесла Глори. — Я, разумеется, весьма высокого мнения о твоих дипломатических способностях, но со Шлемой Великим говорить буду сама.

Я пожал плечами.

— А откуда ты знаешь, как зовут этого жалкого башмачника? — удивился Римбольд.

— В отличие от тебя, — поддел гнома Бон, — она не только слышит, но и делает из услышанного выводы.

— Умный нашелся, да? — тут же надулся тот. — Отчего вы так уверены, что этот лепрехун и тот Шлема — одно лицо.

— Не уверены, — ответила за парня Глори. — Но лично я сильно на это надеюсь. Как, впрочем, и на то, что…

— Тихо! Он идет.

С первого же взгляда было ясно, что лепрехун изрядно трусит, хотя и старается не подать виду. Разумеется, обильный пот можно было списать на жаркое южное солнце, но не от солнца же (которое к тому же почти село) он кусает губу и теребит свой роскошный шелковый пояс с кистями. Да и бегающие глаза тоже признак весьма характерный.

Остановившись от нас в паре шагов, Шлема (если только это был он) вскинул руку в приветственном жесте и слегка дрожащим от волнения голосом поинтересовался:

— Вы и вправду демоны?

— Ага, — хитро подмигнула Глори. — Видишь, все как положено: клыки, рога, копыта…

Внимательно посмотрев на каждого из нас, включая драконозавров, лепрехун тяжело вздохнул:

— Не вижу.

— Здорово! — обрадовалась моя жена. — А то мы уж боялись: может, выросли?..

— Почему? — осторожно поинтересовался тот.

— А почему тот олух с тачкой так разволновался? — ответила Глори вопросом на вопрос.

Лепрехун вновь вздохнул:

— Боюсь, это моя вина. Вы ведь попали сюда с той стороны моего портала?

ГЛАВА XV.

В которой рассказывается о том, как сильна любовь и переменчива фортуна, а также раскрывается методика воссоздания заклинаний, не требующих энергозатрат.

— Твоего портала?! — хором воскликнули мы с Боном; Глори удовлетворенно кивнула, а вот Римбольд вышел вперед, уперев руки в боки, и окинул ненавистного родственника презрительным взглядом:

— Недаром у нас говорят: «Словам хримтурса верь смело, услышанное от человека дважды перепроверяй, а башмачнику не верь никогда!». Он вам в глаза врет!

— Я?! Вру?! — вскинул голову лепрехун.

— Врешь! — злорадно подтвердил Римбольд. — Мы все-таки родственники, хоть и тошнит от такого родства, и вашу породу я знаю куда лучше этих, — кивок в нашу сторону, — простаков. Не бывает среди лепрехунов и гномов магов! Не бы-ва-ет! Вообще!

— Постой, а как же Мукра, который над Бедулотом Болотным измывался? — удивился я, вспомнив рассказ «Сирины ле Берж».

— А что Мукра? — фыркнул Римбольд. — Мукра был чистокровный человек! Просто карлик. А для вас, балбесов, все, что ниже полутора метров ростом, да еще и с бородой, — обязательно гном!

— Ну а Нефенор Предатель? — медовым голосом спросил лепрехун.

— Вранье! — взвился гном. — Чистой воды вранье, придуманное вашим подлым родом, чтобы очернить наш!

— А кто такой этот Нефенор и почему он предатель?

— Да что вы его слу…

— Помолчи, — прервала гнома Глори. — Так что там с Нефенором?

— Насчет Мукры ваш товарищ совершенно прав, — охотно откликнулся Шлема, усаживаясь на песок, — а вот Нефенор и впрямь был гномом. Поначалу. Правда, не магом.

— А я что говорил?!

— Не влезай! — рявкнули хором мы, и Римбольд, надувшись, демонстративно повернулся к нам спиной.

— А кем он был?

— Самым обыкновенным гномом. Впрочем, нет. Необычным. Он был безнадежно влюблен в женщину.

— И это ты называешь необычным?

— В человеческую женщину. Оп-паа!

— Безнадежно в прямом смысле. Она его в упор не замечала, и немудрено — красавица вбила себе в голову, что отдаст свое сердце только магу. Узнав про это, бедный Нефенор перестал пить, есть и вообще потерял вкус к жизни. Отец же его был в то время верховным жрецом Пругга Тяжкого Молота. Само собой, бедный родитель страх как переживал за свое единственное чадо и дни напролет молился, прося бога спасти сына от смерти.

— Погоди, — перебила рассказчика Глори, — но я считала, что гномы по своей природе не способны на самоубийство.

— Правильно, но сила любви Нефенора была столь велика, что он пошел против своей природы. В конечном счете именно это и привлекло внимание Все-отца Пругга. Он явился к строптивцу и потребовал, грозя страшными карами, чтобы тот не позорил своего рода и заканчивал маяться дурью. Но для влюбленного не было хуже кары, чем разлука с любимой, о чем он прямо и заявил и, как Пругг ни бился, стоял на своем. В конце концов бог пообещал выполнить любую просьбу Нефенора, если тот одумается.

— И он попросил смягчить сердце красавицы?

— Нет. Она ведь была человеком, и у Пругга не было над ней власти…

— Богохульник! — не оборачиваясь, констатировал Римбольд. Проигнорировав его слова, лепрехун продолжал:

— Тогда Нефенор попросил, чтобы Пругг даровал ему магические способности, и тому ничего не оставалось делать, как исполнить эту просьбу.

— Но неужели же девушка согласилась выйти за гнома?

— Разумеется нет. Замуж она вышла за человека. А то, что под его личиной скрывался гном, узнала совершенно случайно почти через год после свадьбы. К тому времени она так привязалась к мужу и так привыкла считаться женой могущественного чародея, что не только простила обман, но и всячески поддерживала реноме Нефенора в обществе. Легенды гласят, что жили они долго и счастливо.

— Знаем мы эти легенды! — фыркнул Римбольд. — Говорил бы уж прямо — сказки!

— Сказка — ложь, да в ней намек, — дернул ворчуна за кончик колпака Бон.

— Ну да, конечно! Сейчас он вам заявит, что и его Всеотец Пругг сделал магом, поскольку он сгорал любовью к одной чудесной хримтурсихе! А те, кто его тащил в паланкине, его родные сыновья!

Лепрехун покачал головой:

— Не заявлю. Потому что я не маг.

Честное слово, если бы в эту минуту грянул гром с ясного неба, я бы удивился меньше.

— Как «не маг»? А это? — Бон кивнул на Мусорный портал.

— Позвольте, я расскажу все по порядку. — Шлема покопался в кармане и достал трубку, расшитый жемчугом кисет и круглое увеличительное стекло.

— Опять вонь! — проворчал Римбольд, но он был неправ: когда лепрехун, ловко поймав стеклом солнечный луч, раскурил трубку, из нее поплыл самый ароматный дым из всех, какие я когда-либо нюхал. Слышал я о таких табаках, привозимых боги знают из какой дали. Стоимость этого кисета, должно быть, равна его весу.

— Итак, прежде всего разрешите представиться. Шлемазл, можно просто Шлема. Родился и вырос в Кошере, в древнем лепрехунском квартале города Одисс, где и работал…

— Башмачником!

— …цирюльником, — проигнорировал шпильку Римбольда Шлема. Ух ты, да они, по сути, коллеги! Ну все, теперь гном беднягу просто заклюет…

— Жил я не сказать что богато, но и не бедно. Нормально жил. А потом в соседнем городе Виннице скончался мой дальний родственник. Приезжаю я со всей семьей на похороны, и тут выясняется, что покойный восьмиюродный дядюшка, которого я впервые увидел уже в гробу, отчего-то решил меня облагодетельствовать. Его душеприказчик вручил мне длинный узкий деревянный ящик и письмо, но прежде, как велел его клиент, взял страшную клятву, что я прочту письмо и вскрою ящик лишь по возвращении домой и в одиночестве. Надо ли говорить, что все похороны и поминки я провел будто сидя на колючем безобразе — так мне хотелось поскорее взглянуть на неожиданное наследство. Наконец, приехал я домой, дождался вечера, запер в доме все окна и двери, открыл яшичек и увидел великолепный меч. То есть в оружии я разбираюсь еще хуже, чем в сортах навоза, а в них не разбираюсь вовсе…

— Что странно! — вновь вякнул Римбольд. — Самое то для лепрехуна!

— В море закину, — будничным голосом пообещал я.

— Лучше не надо, — замахал руками Шлема. — Там пилозубы косяками ходят. Оглянуться не успеешь — до костей обглодают.

Да уж, это верно. Пилозуб — рыбка хоть и небольшая, но жуткая: не плавает — летает со свистом, пасть открывает почти под прямым углом, а в пасти-зубки в шесть рядов. Да еще и плавает, как правильно заметил Шлема, исключительно косяками. В Лоране, куда меня как-то занесла нелегкая, пилозубов во время Божьего суда используют: переплывет подозреваемый в преступлении узкую лагуну — никто ему слова худого не скажет. Но то ли и вправду все испытуемые виноваты были, то ли богам они чем-то сильно не нравились, а я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь из них испытание то выдержал…

Видимо, Римбольд, хоть и не был в Лоране, о пилозубах слышал. Или просто понял, что от рыбки с таким многообещающим названием хорошего ждать не приходится. Как бы там ни было, но до конца рассказа лепрехуна он был нем, как покойник.

— О чем бишь я? Ах да, о мече, — продолжал Шлема. — В мечах я ничего не понимал, но этот меч был безумно красив и дорог даже на первый взгляд. В его навершие был вделан крупный рубин, а сама рукоять инкрустирована золотом и костью слонопотама. Ножны тоже были мечу под стать — бархат, золото, самоцветы… Одним словом, меч стоил целое состояние.

«Надо будет завтра же вознести благодарственную молитву духу усопшего родственника, — подумал я. — А меч — продать и…» Но тут я понял, что расстаться с чудесным мечом выше моих сил. Наоборот, сам последние штаны продам, только бы им владеть. «Повешу на ковер у себя в кабинете», — наконец решил я и вскрыл письмо.

«Дорогой Шлема! — писал дядюшка. — Ты, должно быть, удивлен моему подарку? Я и сам, признаться, удивился, когда понял, что из всех моих обожаемых родственничков оставить Меч-Закладенец могу только тебе. Как ты знаешь, мой мальчик, я очень богат, но здоровье за гольд не купишь. Не так давно я узнал, что неизлечимо болен и жить мне осталось, в лучшем случае, пару месяцев. К сожалению, узнал об этом не только я. Ты бы видел их, мой мальчик, этих алчных существ, моих родственников! Как падальщики с горящими алчностью глазами, они наводнили мой дом и принялись делить мое имущество еще до того, как закрылись мои глаза! Ты один, Шлема, не стал отравлять последние минуты старика на этой земле, и за это я решил тебя наградить.

Ты, должно быть, уже видел меч. Красивая штучка, правда? И сама мысль расстаться с ней кажется тебе кощунственней куска свинины на обед? Успокойся, так и должно быть. Меч этот волшебный, и он достался мне… впрочем, какая разница, как он мне достался? Главное, что отныне он твой, и если ты сумеешь превозмочь его чары, то очень скоро сравнишься со мной достатком, а эти паразиты пусть кусают локти!

Итак, повесь ножны от меча где-нибудь в укромном месте, а сам меч отнеси к любому богатому ростовщику и заложи. Не беспокойся, что продешевишь: чары меча столь сильны, что ростовщик обязательно даст тебе, не торгуясь, хорошие деньги. Придя домой, ты обнаружишь, что меч преспокойно висит в ножнах, там, где ты их оставил, а ростовщик и любой другой, кто видел его, навсегда забыли о нем и о тебе. Кстати, не удивляйся, что меч будет выглядеть совершенно по-другому, таково еще одно его свойство. Вряд ли кто-нибудь, кроме мага, который его создал, и первого ростовщика, которому он его заложил, видел истинный облик этого оружия. Ну да это дело десятое!

Итак, запомни четыре правила, которые нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах.

1. Не закладывай меч два раза подряд у одного и того же ростовщика, иначе сам факт залога не сотрется из его памяти и расходных книг.

2. Меч можно только заложить. Продай его — и больше ты его не увидишь.

3. Не вздумай заложить меч вместе с ножнами, иначе ему некуда будет возвращаться.

4. Не увлекайся. Меч может оказаться пострашнее любой дурь-травы.

Теперь ты знаешь все. Прощай же и вспоминай хоть иногда в своих молитвах старого дядюшку Самуила».

— И вы тут же побежали в ломбард? — спросила Глори. Лепрехун покачал головой:

— Стыдно сказать, но поначалу я не поверил дяде, который всегда слыл в семье чудаком и выдумщиком. К тому же по своей природе я никогда не был авантюристом, а дела мои в тот момент шли неплохо, и я не испытывал острой потребности в деньгах. Поэтому я повесил меч на стену в своем кабинете и каждый вечер любовался им, сидя в кресле и покуривая трубку.

Идиллия закончилась где-то через пару месяцев: банк, в котором работал мой отец, лопнул, все служащие оказались на улице. Семье нужно было помочь, а моя маленькая цирюльня, разумеется, не могла всех прокормить. Так что я поохал, повздыхал и понес дядин меч в ломбард.

— В ножнах? — уточнил Бон.

— Нет. И вы будете смеяться, но вовсе не из-за предостережения дяди. Просто к тому моменту я так привык к мечу, что решил выкупить его при первой же возможности. А ножны, одиноко висящие на стене, служили бы мне постоянным напоминанием.

Как и предсказывал дядюшка, ростовщик с первого взгляда влюбился в меч и, едва дыша, спросил, сколько я за него хочу. Я понятия не имел, сколько может стоить такое оружие, и брякнул какую-то несусветную по своим меркам сумму. Кажется, двести роблоров. Ростовщик внимательно посмотрел на меня, поинтересовался, не издевается ли над ним молодой господин, а потом заявил, что, при всем уважении ко мне, сейчас никак не может дать больше пяти.

— Роблоров?

— Тысяч.

Ох, ничего себе! Да за такие деньжищи можно снарядить небольшую армию наемников, включая обоз с маркитантками и шлюхами! Вслух я этого, разумеется, не сказал. Из-за жены. Еще поинтересуется, откуда такие сведения…

— Я такой суммы в руках отродясь не держал, — продолжал тем временем Шлема, — поэтому все, что было дальше, помню весьма смутно. Очнулся я уже около дома, мертвой хваткой сжимая вексель на предъявителя. Банковский служащий, у которого я побывал тем же вечером, не иначе как подумал, что я отбирал вексель у владельца силой — такой мятой была бумага. Но это было потом, а пока я вихрем влетел на второй этаж, рывком распахнул дверь в кабинет и едва удержался на ногах от изумления.

— Меч висел на месте? — скорее утвердительно, нежели вопросительно, сказал я.

— И да и нет, — вздохнул лепрехун. — Меч висел, и именно на том самом месте, где я оставил пустые ножны. Но это был другой меч! Абсолютно! Кажется, он относился к тому виду, который называют ятаганами. И вновь — золото, самоцветы. И вновь чувство, что расстаться с этой красотой куда сложнее, чем с собственным пальцем. Или даже двумя. «Тем более что теперь не только родители, но и сам я весьма и весьма обеспечен», — думал я. Как оказалось, я ошибся.

После того как у меня нежданно-негаданно появилось столько дармовых денег, я медленно стал погружаться в пучину лени и мотовства. Нет, поначалу я, как и раньше, ежедневно ходил на работу, обслуживал клиентов и был вполне доволен, но червячок сомнения уже поселился в моей душе. «Чего ради, — все чаще и чаще спрашивал я себя, — я верчусь, как пчелка? Причем за сущие гроши, а ведь дома мертвым грузом лежит такая сумма, что…» Короче говоря, закрыл я лавочку, якобы по состоянию здоровья, и принялся оное здоровье активно поправлять. Сначала просто бездельничал, отсыпался и отъедался, но деньги будто и не думали заканчиваться. И тогда я ударился в загул и стал завсегдатаем в лучших ресторанах, швейных ателье, антикварных лавках и прочих заведениях, приятных для глаз, но губительных для кошелька. Новые знакомства, увлечения, светские приемы, театры, игорные дома, ипподромы — блеск золота и хрусталя, отраженный в блеске меча на стене моего кабинета.

Не скажу точно, как долго это все продолжалось, — может, месяц, может, два… Но в один прекрасный день я полез в мешок под столом и обнаружил, что он пуст. Совсем. А у меня не оплачен новый костюм, вечером нужно идти в оперу на премьеру, хорошая подруга, тамошняя прима, ожидает привычную корзину своих любимых тигропардовых орхидей, да и вообще… Посмотрел я на ятаган, вздохнул и вытащил его из ножен.

Жизнь вновь вернулась в ставшее для меня привычным русло, но на этот раз деньги ушли еще быстрее. Я одалживал такие суммы, которые еще совсем недавно зарабатывал за месяц упорного труда, и тут же забывал об этом. Я мучился от изжоги после экзотических блюд, которые, судя по их стоимости, готовились из чистого золота. Я дарил подарки, достойные владетельного князя, в том числе и самому князю. Но, приобретая за золото новых друзей и знакомых, я терял друзей старых, и в первую очередь свою семью.

— Неужели они не были рады тому, что их сын сумел подняться так высоко, а их старость обеспечена?

— О да, конечно, поначалу они были рады, однако чем дальше, тем больше я чувствовал отчужденность. Эти суммы, которыми я оперировал… Многие знали, что дядя оставил мне какое-то наследство, но что могло уместиться в подобном ящике? Наркотики? Эйлоны? Или ящик был магический, реально куда больший, чем кажется на первый взгляд? К тому же отец и мать были воспитаны в старых правилах и совершенно не одобряли мой новый образ жизни. С их точки зрения — и с точки зрения любого нормального лепрехуна, — в неожиданно свалившемся на голову богатстве нет ничего предосудительного. Другое дело, что деньги должны не разлетаться по ветру, а прирастать, делать новые деньги. Не раз и не два отец и прочие родственники пытались увещевать меня, наставить на путь истинный, но поздно — я уже сполна вкусил сладкой жизни и совсем не хотел становиться ни коммерсантом, ни землевладельцем, ни даже покровителем какого-нибудь перспективного таланта. А главное, я отнюдь не горел желанием в ближайшее время обзаводиться семьей, что и вовсе было странно и возмутительно. Так что постепенно я превратился в негласного изгоя и был вынужден покинуть лепрехунский квартал. Впрочем, я и без того собирался это сделать — уж больно не соответствовало прежнее жилье моему новому положению в обществе.

Итак, я поселился в самом центре города и сразу же столкнулся с целым рядом проблем. Во-первых, снятый мною роскошный дом и устраиваемые в нем чуть ли не ежедневно шумные приемы требовали уймы слуг — от полотеров и поваров до официантов и охранников, а значит — новых трат, так что за месяц мне пришлось дважды заложить Меч-Закладенец. Во-вторых, центр — это вам не старый лепрехунский квартал, в котором все друг друга знают и где любой чужак на виду, а богатство привлекает не только друзей, но и завистников, а то и просто уголовников. Дом пытались трижды ограбить, на меня самого тоже несколько раз пытались напасть, в последний — даже с использованием магии. Весьма скоро я привык выходить из дома, обвешавшись защитными амулетами и в сопровождении двух дипломированных телохранителей из ДОСААФ, братьев-хримтурсов с весьма характерными именами Вломил и Влупил. Меч уже не радовал меня своей красотой: он был надежно упрятан в магическом сейфе в моей спальне. Лишь перед сном, проверяя его сохранность, я минут пять любовался своим сокровищем.

Не знаю, сколько бы продолжалась такая жизнь, если бы не один из моих новых «друзей», виконт Жулио Хмурилли. Этот спесивый аристократ в энном поколении и заядлый картежник не мог простить, что какой-то жалкий нелюдь регулярно оплачивает его долги, кормит и поит его, покупает безделушки для его подруг и так далее. То есть против моих денег Жулио ничего не имел, его унижал сам факт зависимости от лепрехуна. Но обо всем этом я узнал только потом, а тогда… С самого первого дня нашего знакомства виконт был само дружелюбие и обходительность и при этом то и дело пытался мягко, но настойчиво вызнать у «дорогого Шлемы» причину его неожиданного обогащения. Я, разумеется, молчал, как легендарный провокатор Паоло Отморозок на допросе, но Жулио не унимался. И вот однажды, будучи у меня в гостях, он подсыпал в мой бокал вина по щепотке правдорубита и бодунина. Надо сказать, я никогда не отличался склонностью к алкоголю, и одного бокала за вечер было для меня вполне достаточно…

Пока Шлема переводил дух, я припомнил, что про бодунин раньше уже слышал. Этот порошок без вкуса и запаха лет сорок назад разработал один фармацевт, большой любитель пропустить стаканчик. Страшная штука: разведи малую толику в какой угодно жидкости, хоть в стакане простой воды, выпей — и через пару минут будешь таким пьяным, словно осушил пару бутылок жохха тройной перегонки. Помнится, в большинстве стран был даже принят закон, в соответствии с которым хозяина любого питейного заведения, пойманного при использовании бодунина, без разговоров отправляли на каторгу, а заведение отходило государству. А вот правдорубит для меня оказался загадкой, в чем я тут же честно признался.

— Это официальное название эликсира правды, — пояснил Шлема.

Ах вот в чем дело! Так бы сразу и сказал.

— Но ведь эликсир правды, если я не ошибаюсь, не позволяет лишь лгать в ответ на поставленный вопрос, — вступил в беседу Бон. — Кто вам мешал промолчать или прямо отказаться ответить?

— Бодунин, друг мой, бодунин, — вздохнул лепре-хун. — Недаром ведь говорят: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»… Одним словом, выложил я всю историю с наследством дядюшки Самуила как на духу. А коварный Хмурилли головой качает и говорит: «Не верю. Обманываешь ты меня, дорогой Шлема». У меня, что называется, ретивое взыграло. Побежал я в кабинет, потайной сейф открыл и меч приволок. Вместе с ножнами. «Штука очень красивая, — соглашается виконт, — а все одно — не верю!» И кто меня за язык тянул? «Спорим!» — говорю. «Спорим, — соглашается Жулио. — Вот на все, чем каждый из нас владеет, и спорим!» Тут я даже слегка протрезвел: «То есть как? Совсем на все?». — «Совсем, — отвечает подлец. — А что это ты, дорогой друг Шлема, так переполошился? Нет, все-таки обманывал ты меня. Поджилки, небось, затряслись?» — «И ничего не затряслись!» — «Ну так вперед! Был богат, станешь вдвое богаче!» — «Не нужно мне твое богатство!» — «А коли не нужно, потом обратно вернешь. Или хочешь, чтобы о тебе слава пошла как о врале и трусе?».

В общем, поехали мы к нотариусу, — тот, в планы виконта заранее посвященный, нас давно поджидал, да не один, со свидетелями, что по закону положены. Увековечили мы спор наш на бумаге — и в ломбард. Там-то я меч и оставил. В ножнах. Потом Хмурилли меня на собственной карете до дома довез и в постель уложил, а сам обещал утром приехать.

Проснулся я ближе к полудню — голова трещит, во рту гадко, руки трясутся… Только успел привести себя в порядок и сесть за стол — Жулио пожаловал.

Со вчерашним нотариусом, свидетелями и судебным приставом. «Утро, — говорит, — доброе, дорогой друг Шлема. А предъяви-ка ты нам свой волшебный меч, как договаривались!» Тут-то я все и вспомнил, да поздно. Через час стоял я у дверей своего бывшего дома, и всего имущества у меня было — одежда, что на мне надета, да десяток пятироблоровых монет, зашитых на черный день в подкладку камзола. Даже перстни с пальцев поснимали, не погнушались.

— Но ведь не все еще было потеряно, — покачала головой Глори. — Вы ведь не продали меч, а значит, его можно было выкупить у ломбардщика назад?

— Все верно, — кивнул Шлема. — Разумеется, я сразу же бросился к нему. Но там меня ожидал еще один жестокий удар. Оказалось, что я, обуянный гордыней и бодунином, дал обязательство выкупить меч до полудня. Я опоздал!

— Меч был так хорош, что ломбардщик отказался его продать? — понимающе кивнул я.

— Хуже! Меч был так хорош, что он незамедлительно отправил его своему хозяину, в Хойру.

Так-так… Случаются же совпадения на свете!

— Вы там бывали? — поинтересовался Шлема, заметив удивление, написанное на наших лицах.

— Хуже! — с теми же интонациями, что и лепрехун, ответила Глори. — Мы там, можно сказать, живем.

Теперь уже настала Шлемина очередь изумляться:

— Так выходит, что этот портал ведет…

— Нет. Отнюдь не в Хойру. Но для начала мы хотели бы дослушать вашу историю до конца. Каким образом вы из Одисса попали в эти края… кстати, что это за края?

— Варракеш. Разве вы не знали?

Ага! Мое предположение оказалось верным. Действительно, крупный торговый город Варракеш, жемчужина в составе Накого Халифата. От Одисса, если мне память не изменяет, дней эдак пять морем.

— Разумеется, не знали, — отозвался Бон. — Мы ведь пришли с той стороны портала.

— Да, действительно… А насчет Варракеша все было весьма прозаично. В самых расстроенных чувствах я вернулся в лепрехунский квартал. Слава богам, моя маленькая мастерская была на месте, так что без куска хлеба я бы не остался. Конечно, мне было нестерпимо стыдно, конечно, я не знал, как смотреть в глаза родителям и знакомым, но другого выхода не было.

Но не тут-то было! Уже через пару дней после моего вынужденного переселения меня навестила уйма народа, общаться с которым мне меньше всего хотелось, — кредиторы. Счета за продукты и уборку, обеды и приемы и все прочее на сумму почти четыреста золотых. Будь у меня мой меч, я бы и внимания не обратил на эту проблему. Но меча не было. Будто мало мне было прочих бед — месяц закончился, и куча служащих в моем доме горела желанием узнать, кто будет платить им честно заработанные деньги. Не иначе как подлец Хмурилли подсказал им, где можно найти их бывшего хозяина. Самое же печальное, что от лица делегации выступали мои любимые телохранители Вломил и Влупил. Поняв, что сейчас с меня взять нечего, хримтурсы намяли мне бока, разгромили дом и пообещали, что если к завтрашнему утру я не выплачу им все жалованье вплоть до медной орлинки, то следующим моим местом жительства станет лепрехунское кладбище.

Итак, альтернатива была совершенно безрадостной: собрать необходимую сумму с родителей, тем самым обрекая их на нищенское существование, умереть или податься в бега.

— И вы выбрали последнее?

— Именно. Той же ночью я купил себе койку на торговом судне, идущем в Варракеш, и покинул родной город.

К моменту высадки в порту Варракеша у меня осталось что-то около десяти роблоров. Понятное дело, с такими деньгами нечего было и думать о том, чтобы открыть свое дело. Значит, нужно было устраиваться на работу. Вот тут-то и выяснилось, что в городе явный переизбыток рабочих рук и страшная конкуренция. К тому же практически все занятия, которые я счел бы достойными себя, подразумевали членство в соответствующей гильдии. Не говоря уже о том, что вступление в гильдию требовало как минимум двух гильдийцев-поручителей, необходим был вступительный взнос. Узнав о его размере, я впал в уныние. Впору было возвращаться назад, на родину, но денег на обратную дорогу уже не хватало. Что делать?

— Но вы все-таки нашли работу?

— Нашел. Выбирать не приходилось — или голодная смерть, или… Вэй, папочка, увидев, как низко пал его сын, проклял бы час его зачатия! Я стал мусорщиком! Мусорщиком!!!

— А портал?

— Я как раз к этому подхожу. Видите ли, Халифат — островное государство, живущее в первую очередь торговлей. Это чревато, с одной стороны, постоянным дефицитом свободного места, а с другой — большим количеством всеразличного хлама. Разумеется, все, что можно переработать, перерабатывается, но это лишь капля в море. Поэтому на центральной свалке днем и ночью горят костры, сжигающие все отходы, способные гореть, а все прочее специальными кораблями вывозится на материк. Вот на этой-то свалке я и поселился — в ветхой хибарке, в компании крыс, чаек и постоянной вони.

Однажды, выполнив свою дневную норму, я сидел на крылечке и жарил на жаровне двух тощих рыбешек без соли — свой обычный ужин. Внезапно мной овладела смертная тоска. Я вспомнил свой маленький уютный домик в лепрехунском квартале, свою цирюльню, родителей, и слезы хлынули у меня из глаз. Мой ужин сгорел и был уже несъедобен, ветер с моря приносил «ароматы» свалки, а я сидел у шатающейся под ветром развалюхи, кутался в рваное одеяло, найденное на той же свалке, и плакал, размазывая по чумазому лицу слезы рукавом грязной, вонючей робы. И в довершение всего какая-то наглая чайка, пролетавшая мимо, сочла мою голову идеальной мишенью для своего помета.

Это стало последней каплей в чаше моей скорби. Она перехлестнула через край и внезапно обернулась такой же жгучей злостью и даже ненавистью ко всему, что меня окружает. На какой-то период я утратил рассудок и принялся проклинать всех и вся. Я проклинал себя и свою глупость. Виконта Хмурилли и дядюшку Самуила. Меч-Закладенец и эту мерзкую чайку. Богов и свою судьбу. Я в исступлении катался по песку, давясь проклятиями на трех языках и просто какими-то нечленораздельными звуками, которые невозможно описать. Потом вскочил и принялся крушить все вокруг: свою хибару, рабочий инвентарь — все. На моем пути попалась жаровня с рыбой, и я что было сил вдарил по ней ногой, выкрикнув: «Да чтоб оно все провалилось!» Жаровня полетела в сторону, тут что-то замерцало, и она пропала. А я увидел портал.

То есть, что это портал, я тогда не знал. Для меня это была просто сияющая дыра в воздухе. Я даже подумал, что боги, должно быть, разгневались на мои слова, и сейчас грянет воздаяние нечестивцу. Правда, в тот момент любая участь казалась мне предпочтительней такой жизни. Поэтому я расстелил на песке остатки своего одеяла, лег на него пластом, глазами к небу, и стал ждать конца…

На следующее утро меня разбудили крики чаек. Разлепив веки, я некоторое время пытался прийти в себя и вспомнить, кто я и как сюда попал. Первое, что я увидел, поднявшись на ноги, — портал. Он по-прежнему сверкал и переливался, даже не думая изрыгать молнии, небесный огонь или еще какую-нибудь кару на нечестивца и богохульника Шлемазла. Он просто был. А вот моя жаровня, как я выяснил, тщательно осмотрев все вокруг, таки исчезла.

— Провалилась, — ехидно уточнил Бон.

— Именно. Подумав немного, я нашел полусгнившее яблоко и, подойдя к порталу, закинул его туда. Яблоко исчезло. Часа через два, когда оно так и не появилось, в портал отправился сапог без подошвы. Еще через час — половина глиняного кувшина.

Так я развлекался до глубокой ночи. Светящийся овал совершенно равнодушно поглощал все, что я ему ни скармливал сначала в единичном экземпляре, а под конец — большими лопатами. На следующее утро, выгрузив в него две тачки подряд, я кое-как привел себя в порядок и отправился к своему непосредственному боссу — главному начальнику свалки. Еще через три дня я стал главным (и единственным в своем роде) магом-утилизатором на службе градоначальника — с отдельными покоями во дворце, дюжиной слуг, бесплатной кормежкой и жалованьем пять золотых в неделю.

— Совсем неплохо, — оценила Глори. — И в чем заключается ваша служба?

Лепрехун махнул рукой:

— Ничего особенного. Работка — не бей лежачего. Каждый день, на восходе и закате, меня приносят к порталу, и я заклинаю Мусорных демонов, дабы они не вырвались на свободу.

— Это нас, что ли? — не удержался я. Шлема потупился:

— Ну, вроде того…

— И в чем состоит заклинание?

— Так… Прыжки на месте, махи руками в разные стороны и прочие элементы лечебной гимнастики вкупе с невнятным бормотанием и гримасами. А кроме того, за последние два месяца я извел изрядное количество свечей и благовоний. Само собой, за казенный счет.

— А что, без этого всего портал не работает? — невинно поинтересовалась Глори.

— Вы не хуже меня знаете, что работает, — фыркнул лепрехун. — Но должен же я поддерживать свое реноме великого мага и уникального специалиста. Если градоначальник узнает, что страшные Мусорные демоны всего лишь выдумка, а портал, ежемесячно экономящий казне кругленькую сумму, работает сам по себе, то лучшее, на что я могу надеяться, с треском вылететь с должности.

— Но неужели же в городе нет других магов, которые могли раскрыть ваш обман?

— Есть, конечно, но они не будут мараться в прямом и переносном смысле, к тому же градоначальник слишком ко мне благоволит, чтобы поверить просто словам. Он обо мне даже поговорку придумал: «Мал золотарь, да дорог». И хотя я совсем не золотарь, но…

— Значит, вы ничего не делаете и лишь гребете деньги лопатой? — подытожил Бон.

— Что вы, отнюдь не лопатой! — замахал руками Шлема. — Разве что совочком… А теперь я надеюсь услышать вашу историю. Наверняка она ничуть не менее захватывающая, чем моя.

Что ж, можно и рассказать. Тем более что в последнее время мы так часто рассказывали о своих мытарствах, что хоть в профессиональные сказители подавайся. Так и вижу себя, завывающего на рыночной площади под аккомпанемент чего-нибудь струнного. На худой конец, одолжу у Друзя его Вещий баян…

После того, как Шлема выслушал отредактированную версию похождений «Глори и К^О» в поисках яйца феникса, я поинтересовался:

— Насколько я понимаю, самостоятельно закрыть портал вы не в состоянии?

— Совершенно правильно понимаете. И, спешу заметить, не имею к тому никакого душевного расположения.

— Но вы же должны осознавать, какие проблемы он создает в Дальне-Руссианском Пределе?

— Осознаю и даже сочувствую, но помочь ничем не могу. Я тоже хочу кушать и желательно что-нибудь получше жареной рыбы без соли.

— Да что вы с ним рассусоливаетесь?! — наконец-то нарушил молчание гном. — Дать паршивцу по голове, и вся недолга!

— Можете, конечно, и дать, — покладисто закивал Шлема. — Но только я бы сильно не советовал.

— Это еще почему? — воинственно встопорщил бороду Римбольд.

— Потому что тогда я, точно, ничего не скажу — раз; потому что с минуты на минуту сюда заявится уйма народа поглазеть на то, как их маг будет изгонять демонов, — два; и потому что у меня к вам есть деловое предложение — три.

— Что ж, мы — само внимание, — кивнула Глори. Судя по тому, как загорелись ее глаза, мы подошли к самому интересному. И хотя о мастерстве лепрехунов торговаться давно ходят легенды, по сравнению с моей любимой они просто дети.

— Я очень хочу вернуть назад свой меч.

— Догадываюсь.

— Если он вернется ко мне, изображать из себя великого мага уже не будет нужды.

— Логично. Стало быть, вы хотите, чтобы мы нашли его и привезли вам?

— Именно. По-моему, это вполне равноценный обмен.

— Для вас, но не для нас. Вы ведь только что сказали, что понятия не имеете, как закрыть портал.

— Не отрицаю. Но вы, если я все правильно понял, действуете по поручению весьма могущественной чародейки. Принесите мне Меч-Закладенец, и я с радостью отправлюсь к ней вместе с вами. Пусть пошарит в моем сознании и попробует самостоятельно создать закрывающее заклинание на базе открывающего. В любом случае, после закрытия портала мне придется уносить из Варракеша ноги, а другой мир куда как предпочтительней любого места для того, чтобы отсидеться.

Что ж, звучало все вполне логично.

— Если хотите посовещаться, не стесняйтесь, — махнул рукой Шлема. — Я пока буду готовиться к ритуалу вашего изгнания.

— Нашего чего?

— Изгнания. Договоримся мы или нет, я как-то должен объяснить добрым горожанам, куда делись зловещие Мусорные демоны. — Шлема хихикнул: — Глядишь, еще премию удастся выторговать. За вредность.

Насвистывая под нос популярную лепрехунскую песенку, он принялся расставлять вокруг портала свечи и курильницы с благовониями, чертить на песке непонятные загогулины и создавать прочий подобающий антураж.

— Похоже, этот паршивец взял нас за горло, — высказал свою точку зрения Бон.

— Искренне надеюсь, что проклятый меч все еще в Хойре, — задумчиво протянул я. — Тогда, зная имя босса одисского ростовщика, мы найдем его достаточно быстро.

— Я тоже об этом подумала, — кивнула Глори. — Тем более что самим нам искать совершенно не требуется. Яйцо феникса кому нужно?

— Мне, — хмуро потеребил шарфик парень.

— Это понятно. А еще кому?

— КГБ.

— Умница. Вот пусть КГБ и суетится. А получит оно его или нет — это уже дело десятое.

— Да с мечом, способным делать за раз пять тысяч золотых, нам никакое яйцо не нужно! Лично я бы… — начал было Римбольд, но тут же спохватился: — Это я так, чисто теоретически…

— Вот-вот. И не вздумай переносить эти выкладки на практику! — на всякий случай предупредил я. Гном проворчал что-то из серии, что мой кулак он за годы нашего знакомства успел изучить вдоль и поперек и зрелище это не относится к числу его любимых.

— Но согласится ли на это Стефания? — продолжала тем временем рассуждать вслух Глори.

— Пойдем и спросим, — предложил я. — К тому же, мне кажется, что она способна доставить нас в Хойру куда быстрее, чем мы доберемся туда сами.

— Тоже верно. Итак, все согласны? Мы кивнули.

— Ну что, господа, надумали? — поинтересовался как раз подошедший к нам лепрехун.

— Для начала вы поклянетесь, что, скажем, в течение месяца не попытаетесь удрать из Варракеша.

— А оно мне надо? — искренне изумился Шлема.

— Оно нам надо! — фыркнул Римбольд.

— Да нет, я не об этом… Ладно, я согласен. Но и вы, в свою очередь, поклянитесь, что не будете пытаться закрыть портал как-то иначе.

Вот ведь паршивец! У меня, признаться, теплилась надежда, что, если Стефания не согласится на предложение лепрехуна, то нам удастся уладить дело по-другому…

После того как мы обменялись торжественными клятвами, я поинтересовался:

— Итак, мы горим желанием услышать имя того, кому повезли меч.

— Нет ничего проще, — улыбнулся Шлема. — К тому же вы, в первую очередь, уважаемый Римбольд, вполне можете его знать.

— Эй, ты на что намекаешь?! — возмутился наш бородатый приятель. — У меня среди ростовщиков знакомых отродясь не водилось!

— Ну, я просто подумал, что в большом городе гному легче найти другого гнома…

— Да ты совсем ополоумел! Знаешь, сколько в Хойре живет моих соплеменников?! Взять хотя бы Фила Красного Носа…

— Грандиозно! — расцвел Шлема. — Я почему-то с самого начала был уверен в том, что вы его знаете!..

ГЛАВА XVI.

В которой я навещаю сначала старого друга, потом старого врага, а потом оказываюсь ограбленным собственной женой.

Хойра за время нашего отсутствия ничуть не изменилась. Все тот же большой и шумный город, в котором я мог пройти с завязанными глазами по любому закоулку. Даже в Старом городе, который многие вполне заслуженно именовали лабиринтом. Что ж, как-никак, Хойра съела два года моей жизни, и что за лихие это были годы! До сих пор не пойму, какой злой дух дернул меня, гвардейского сержанта и правую руку легендарного Капитана, неожиданно бросить службу? Да и то — только для того, чтобы тут же завербоваться в охранники купеческого каравана, уходящего на восток. Не иначе как здоровенное сапожное шило в седалище, о котором я столько раз слышал от окружающих.

Как бы там ни было, а мое прошлое было весьма и весьма кстати в том деле, за которое мы решили взяться. Шутка ли: вырвать у самого Фила Красного Носа, князя шантажистов, принца ростовщиков, некоронованного короля местного преступного мира и самого аморального существа по эту сторону Великого океана, то, на что он наложил свои лапы! Почему именно «вырвать»? Да потому, что Фил никогда не будет настолько нуждаться в деньгах, чтобы продать вещь, подобную Мечу-Закладенцу, даже если Шлема и преувеличивал его притягательную силу. Нет, если меч все еще у Фила, то действовать придется весьма решительно, но вот в чем беда: я мог обещать хоть миллион, хоть луну с неба, но так и не найти ни одного охотника на подобное мероприятие. Впрочем, была одна идея…

Когда я в прошлый раз посетил Гвардейское управление, оно представляло собой крайне плачевное зрелище. Власть в конторе захватил некий молодой человек с дурными манерами, подкрепленными внушительной мускулатурой и близким родством с бургомистром. Навязанный Капитану в помощники, этот тип быстро смекнул, какие перспективы открываются перед ним, и времени зря не терял. Ведь Хойра относится к тем городам, в которых не бывает абсолютно законопослушных жителей, за исключением грудных детей. И если городская стража занимается преимущественно мелочевкой, то гвардия — это уже серьезно. Преступления с использованием магии, крупные наркоторговцы, войны группировок, флотилии речных пиратов и еще много того, что не даст заскучать. Разумеется, Фил Красный Нос стоял первым номером в почетном списке наших врагов, но старый гном был слишком богат, хитер и осторожен, для того чтобы дать Капитану хотя бы один шанс.

Так вот, после того как Капитан понял, какой масти его новый помощник, и осознал, что бороться с ним бесполезно, он в сердцах подал в отставку. А бургомистрову зятю только того и надо было. В общем, когда два года назад мы с Глори приехали в Хойру, гвардия была близка к смерти, а Капитан — к безвозвратному запою. Само собой, подобное положение дел нас с Извергом не сильно устроило. Тем более что драконозавр нового начальника гвардии был во всем под стать своему хозяину — такой же большой, холеный и наглый. Одним словом, драконозавр остался с изжеванными в бахрому ушами, а хозяин — с парой шишек, роскошным фингалом и перспективой в скором времени получить еще, если… «Еще» не потребовалось — в тот же день я вручил Капитану две бумажки. Первая была заявлением бургомистрова зятя об отставке по состоянию здоровья, а во второй были кратко изложены самые впечатляющие из его многочисленных «подвигов». И пока вторая бумажка лежит в доме Капитана, в специальном сейфе, здоровье это не поправится. Люблю я все-таки делать своим друзьям неожиданные подарки!

Итак, мы с Извергом, как и обычно, напрочь проигнорировали парадный вход в Управление и направились к служебному. Именно тут, у коновязи, два с лишним года назад произошла наша встреча с зятем бургомистра. Я даже вспомнил, в какой позе прислонил к стене бесчувственное тело этого грубияна по ее завершении. Нужно отметить, что за прошедшее время в Управлении явно произошло много изменений в лучшую сторону: у коновязи стояла минимум дюжина драконозавров — не холеных красавцев типа того, которого отделал Изверг, а настоящих боевых зверей, ветеранов, послужному списку которых мог позавидовать любой профессиональный наемник. Им, как и их хозяевам, не было нужды производить впечатление крутых — они были крутыми. Многие — с самого рождения.

Оставив Изверга в компании старых знакомых, я вошел в здание.

— Ты не ошибся дверью, приятель?

Молодой капрал, заполняющий за конторкой формуляры, поднял на меня взгляд, одновременно опуская правую руку вниз. Готов спорить, что его палец лег на спусковой крючок заряженного арбалета. Молодец! В мой прошлый визит я прошел совершенно беспрепятственно, да и в Управлении не было никого, кроме дряхлого архивариуса Билла-Выдроскунса.

— Я к Капитану.

— По какому делу?

— По личному.

— Часы приема…

— Знаю. И знаю, что сейчас старик сидит со старшими офицерами в комнате для совещаний и проводит утренний инструктаж. Кстати, он должен закончиться с минуты на минуту, а сама комната — прямо по коридору до конца.

Парень некоторое время размышлял, а потом кивнул:

— Звучит убедительно. Ладно, сдай оружие и назови себя.

— Ты его знаешь, Кеннет. — По коридору к нам направлялся Выдроскунс, сияя беззубой улыбкой и раскрыв мне свои костлявые объятия. То-то я и смотрю, что потянуло дешевой гномьей самогонкой!

— Дедушка! — на лице капрала было написано явное удивление.

— Привет, старый! Рад, что ты еще топчешь эту землю, — кивнул я и, задержав дыхание, позволил архивариусу облапить себя за пояс — выше этот сморчок просто не доставал.

— К Капитану? — поинтересовался Билл, напрочь игнорируя внука, изо всех сил пытающегося привлечь к себе внимание.

— Угу. За ним с того раза остался небольшой должок…

— Эх, парень! С того раза у всех нас остался перед тобой должок. Да что там, у нас! У всей Хойры и окрестностей! — закудахтал Выдроскунс. — Ты, надеюсь, не смоешься сразу же после разговора с Капитаном? А то ребята мне не простят.

— Посмотрим.

— Дедушка! — отчаянно взвыл нам в спину Кеннет, вскакивая с места.

— Остынь, паренек, — добродушно проворчал я, оборачиваясь. — И на будущее: не напрягайся так, когда берешься за спрятанный арбалет. Будь я злоумышленником, я бы все прочитал по твоему лицу и ударил раньше, чем ты успел бы сказать «мама».

— Да кто ты такой?! — От возмущения Кеннет дал петуха. — Приходишь сюда, как к себе домой, дед виснет у тебя на шее, да еще и Капитан, оказывается, чем-то тебе обязан! Подумать, так ты чуть ли не Сэд из Сосновой Долины!

Каюсь, смеялись мы с Биллом очень громко. Настолько, что дверь в глубине коридора открылась, и раздался демонстративно строгий голос Капитана:

— Сэд, нельзя ли потише? Я уже закругляюсь! Тащи свою задницу в мой кабинет, выпей чего-нибудь и представь, что ты снова на службе.

— Еще чего не хватало! — фыркнул я. — Кстати, Кеннет. Я уже два года как Сэд из Райской Дыры…

— Я вижу, ты серьезно взялся за дело, — вырвавшись из стальных объятий Капитана, я вновь плюхнулся в кресло.

— Что делать, вертимся помаленьку… На днях даже ухитрились слегка прижать хвост моему любимому другу Филу.

— Слегка? — Там, где дело касалось его самого или сделанной им работы, Капитан всегда был склонен к преуменьшению. Помнится, когда его в последний раз «слегка ранили», хирургам пришлось наложить что-то около двух десятков швов.

— Всего-навсего успокоили Кривого Чаппу.

— Что, совсем? — поднял бровь я. Кривой Чаппа — маркиз-бастард, редкостно гнусный тип с замашками садиста, обожающий потрошить свои жертвы широкой ландскнехтой с кишкодером. Все бы ничего, в Хойре встречались головорезы и пострашнее, но десять лет назад Чаппа и его банда принесли Филу вассальную клятву и рьяно принялись устранять неугодных Красному Носу, а заодно — и возможных конкурентов.

— Практически, — ответил на мой вопрос Капитан, наливая себе яблочного сока, — ни один гвардеец на службе не прикасался к спиртному, это был железный закон. — После нашей встречи он потерял изрядное количество крови и второй глаз. Все, разумеется, исключительно в рамках закона. Так что теперь ему нужно срочно менять кличку.

— Фил, я так понимаю, был не в восторге.

— Надеюсь. По слухам, он утроил награду за мою голову.

— Что, триста тысяч?!

— Опомнился! — насмешливо фыркнул Капитан. — Сотня была при тебе. С тех пор много воды утекло.

— Значит, былой дружбе конец?

Капитан давным-давно спас Фила от верной смерти, после чего между ними установилось как бы боевое перемирие. Оба врага весьма уважали друг друга и изредка делились ценной информацией. Впрочем, ни одному, ни другому это не помешало бы при любом, удобном случае втоптать противника в грязь и после этого спать спокойно.

— Дружба — дружбой, а бизнес есть бизнес, — пожал плечами Капитан.

— Кстати о бизнесе: почем нынче капитаны гвардии?

Капитан наклонился к моему уху и шепнул цифру.

— Сильно! — восхитился я. — Продать тебя, что ли?

— А не надорвешься, щенок? — ухмыльнулся мой старый начальник.

— Ты не молодеешь… — в тон ему ответил я.

— А ты не умнеешь… Ладно, что тебе от меня надо?

— Почему сразу «надо»? Неужели я не могу просто прийти к бывшему шефу в гости?

— Это ты кому-нибудь другому расскажи. Нет, я, разумеется, бесконечно тронут и вообще — за мной должок, как ты правильно заметил в коридоре.

Вот ведь конфуз какой! Казалось, мне ли не знать громкости моего голоса и великолепной акустики Управления?

— Забудь, старик. Ничего ты мне не должен, — опустил глаза я.

— Это уж мне решать. Итак, во что ты влип на этот раз? Спасаешь очередного короля?

— Нет уж, хватит! Зачем мне еще одна жена? Подождав, пока Капитан отсмеется, я продолжил:

— Сейчас я приторговываю раритетными артефактами.

— Ничего себе дело! — одобрил мой бывший шеф и подмигнул: — Подкинуть пару адресов скупщиков?

— Нет, спасибо. Адрес мне нужен только один, и я его прекрасно без тебя знаю. Осталось только придумать, под каким предлогом по нему прогуляться. Не тащить же тебя, в самом деле, перевязанного розовой ленточкой…

— Что, опять? Слушай, ты теряешь хватку. Два раза в течение неполных трех лет сталкиваться с Красным Носом — это уже чересчур.

— На себя посмотри, — не остался в долгу и я. — По крайней мере, за мою голову он пока не назначал награду в размере годового дохода среднего королевства.

— Только не говори, что тебя зависть заела!

— Что-то вроде того…

Мы немного помолчали, а потом Капитан решительно хлопнул по столу ладонью:

— Рассказывай.

— Рассказывать, в сущности, нечего. По моим данным, около трех месяцев назад в руки Фила должен был попасть один редкий артефакт. Так уж получилось, что мой близкий друг вляпался в одну очень дурно пахнущую историю, и теперь спасти его шкуру может только могущественный маг. Мага мы нашли, но он требует в качестве награды именно этот артефакт, и ничто другое.

— Ты сказал, «должен был попасть». Значит, стопроцентной гарантии того, что эта штука действительно у Фила, нет?

— Нет. Я знаю наверняка только то, что в обозначенный мной промежуток времени артефакт был отправлен Филу морем из Одиссы.

— Уровень артефакта?

— Трудно сказать. Судя по всему — предельный.

— Класс?

— По классификации братьев Натансонов — неразменный роблор.

— Специфика?

— Обладает большой притягательной силой. При смене владельца полностью меняет форму и внешний вид.

— Неизменные отличительные признаки?

— Дорогой и очень красивый клинок в ножнах. Капитан немного подумал и развел руками:

— Не припомню. За последнее время подобная штука не попадала в поле моего зрения. Впрочем, это еще ни о чем не говорит… Эх, как не вовремя мне попался Кривой Чаппа! Если теперь я попытаюсь действовать от твоего лица, бородатая дрянь демонстративно не захочет иметь с тобой дело, чтобы только мне насолить!

Видно было, что старик очень расстроился. Мне, в общем-то, тоже нечего было радоваться: без помощи Капитана провернуть эту операцию будет неимоверно сложно.

— Еще какие-нибудь зацепки есть? — с надеждой спросил начальник гвардии.

— КГБ, — медленно, как бы разговаривая сам с собой, протянул я.

Капитан подскочил, как ужаленный:

— Что ты сказал?

— КГБ. Это расшифровывается, как Комитет…

— Я знаю, как это расшифровывается! Каким образом тут оказалась замешанной самая могущественная преступная группировка за всю историю мира?

Пришлось вновь рассказывать. Капитан не перебивал и лишь качал головой.

— Да, парень… — протянул он, когда я замолчал. — В умении посреди чисто вылизанной мостовой ступить в дерьмо ты не знаешь себе равных! Арестовать тебя, что ли?

— И что ты мне инкриминируешь?

— Не беспокойся, у меня богатая фантазия… — и Капитан вновь погрузился в раздумья, вертя в пальцах ясак КГБ.

— Ответь предельно честно, — наконец произнес он. — Все дело только в неприятностях твоего друга?

— Не совсем. Меч нужно обменять на одну вещь, единственную в своем роде, которая действительно спасет его голову. Вся беда в том, что эту же вещь я должен попытаться добыть для Комитета. Любыми средствами и невзирая на расходы.

— Да уж вижу. — Капитан подбросил на ладони ясак. — Подразумевается, что в итоге Комитет останется с носом?

— Да.

— Ты самоубийца.

— Я в курсе.

Мы еще немного помолчали, а потом начальник гвардии коротко рубанул ладонью воздух:

— Ладно, можно рискнуть. Ты знаешь, как происходит управление комитетом?

— В общих чертах. Робин Бэд — Генеральный секретарь, еще какое-то количество командного состава входят в Центральный Комитет. Основные решения принимаются простым голосованием. При равном числе решающим является голос Робина.

— Все верно. А теперь я раскрою тебе две страшные тайны. Откуда я их узнал — не важно, но информация гарантированно верная. Первое — Фил Красный Нос совсем недавно стал членом ЦК. Второе — очередное заседание Комитета пройдет на его загородной вилле. Завтра…

Копье ткнулось в спину. Слегка, но даже сквозь куртку весьма чувствительно. Надо было кольчугу надеть. Впрочем, там, куда я направляюсь, мне никакая кольчуга не поможет.

— По-моему, ты выбрал неудачное место для прогулок, приятель.

Трое. Два хримтурса и человек. Все увешаны оружием и смотрят на меня, как домохозяйка с занесенным для удара тапком — на таракана. А уж какими взглядами буравят мою широкую спину бравые ребята с луками-арбалетами, шуршащие листвой во-он в тех кустах — и подумать страшно!

— Прогулки прогулкам рознь, — лениво отвечаю я, стараясь не делать резких движений.

— Точно, — хмыкает человек, не опуская копья. — Вот поедешь так погулять — и не вернешься!

Хримтурсы ржут; я, немного подумав, присоединяюсь. Чуть потише, но так же искренне. Троица заметно смущается.

— Значит, так, — резко бросает человек. — Ты, шутник, забрался в частные владения, которые принадлежат очень влиятельному господину. И он крайне не любит незваных гостей. У тебя есть ровно минута на то, чтобы доходчиво объяснить, что ты тут забыл, а потом с тобой начнут происходить разные неприятные вещи. Но для начала — обыскать его!

Я покорно позволяю хримтурсам избавить себя от кинжала — другого оружия, чтобы не гневить судьбу, при мне нет — и выворачиваю карманы. В то время, пока один хримтурс внимательно изучает их содержимое, второй ощупывает мою куртку. Через какое-то время глаза его радостно вспыхивают:

— Эй, Крис, тут что-то зашито за подкладкой!

Ну, наконец-то! Я уж боялся, что придется подсказать.

— Что?

— Без понятия. На ощупь похоже на жетон легавого!

Опущенное было копье вновь утыкается мне между лопаток. Господи, надо же быть такими кретинами!

— Легавый? — шипит человек, названный Крисом. — Очень опрометчиво с твоей стороны…

— От легавого слышу! — со всей возможной наглостью фыркаю я.

— Хват!

Крис делает кистью короткий рассекающий жест. Я внутренне собираюсь, но хримтурс просто берет мой кинжал и наискось хлещет по подкладке. Вот ведь неаккуратная тварь! Придется Робину счет за загубленную куртку выставлять, если все пройдет удачно.

— Нет, не жетон. — Хват вертит ясак в пальцах, и на его физиономии явно написано недоумение. О нет! Неужто эта троица — просто наемные головорезы, понятия не имеющие о КГБ?

— Дай сюда! — Крис выхватывает у подручного ясак и медленно расширяет глаза. Пронесло!

— Где ты это взял?

— А как ты думаешь? — вопросом на вопрос отвечаю я, попутно складывая пальцы левой руки в тайный опознавательный знак Комитета. — Робин уже приехал?

— Должен быть с минуты на минуту. Почтения в голосе Криса изрядно прибавилось. Да и копье он опустил. Вот давно бы так.

— Ладно, тогда проводите меня к господину Филиппию, — милостиво киваю я и протягиваю руку за бесценным кусочком кожи.

— Значит, ты человек господина Бэда?

— Один из.

Я сижу в антикварном кресле, в личном кабинете Красного Носа, и не спеша прихлебываю горячий грог.

Сам Фил сидит напротив меня и задумчиво потирает свой знаменитый нос. Кстати, он у него действительно красновато-сизый — то ли от природы, то ли в силу предрасположенности к алкоголю.

— И пригласил тебя сюда, разумеется, он?

— Нет. Он понятия не имеет о том, что я тут окажусь.

— Самоуправствуем, значит? — щурится гном, и огонь в камине играет в его медно-рыжих волосах и бороде.

— Что делать. Дела Комитета не терпят отлагательств…

— Быть может, быть может… Пейс!

Дверь открывается, и в комнату входит маленький и юркий, похожий на хорька человек. Эге, старый знакомый!

— Знаешь его? — кивает на человечка Фил, баюкая в ладонях керамическую кружку с грогом.

— Знаю. — Скрывать не имеет смысла. — Пейс из Нексии, в определенных кругах известный как Обрезок. Профессиональный шулер и фальшивомонетчик. Четыре судимости.

— Все верно! — шипит Обрезок. — И в последний раз угодил на галеры по твоей милости, сволочь!

— Пейс, исчезни!

Подождав, пока за Обрезком закроется дверь, Фил усмехается:

— Вот так-то, господин гвардейский сержант…

— Бывший, — спокойно поправляю я и не могу удержаться, чтобы не поддеть своего собеседника: — Вы ведь тоже уже давно не торгуете пирожками вразнос…

Ни одна морщинка не дрогнула на лице старого преступника, но в душе, я уверен, он рвет и мечет. Почему-то всех ворюг, многого добившихся в жизни, выводит из себя напоминание о той грязи, из которой они вылезли в князи.

— Очень давно, — подчеркнуто нейтральным тоном произносит Фил. — Ты тогда еще не родился, юноша.

Это явный намек на то, что молод я еще, чтобы отпускать такие замечания. Тем более что пирожками гном, недавно разменявший два с половиной века, торговал в далеком детстве.

— И что же мы с тобой будем делать, пока не появится Робин?

Я окидываю кабинет взглядом и останавливаюсь на роскошной доске для игры в фишки. В конце концов, Фил — чудовище в той же мере, в которой и Большой Волосатый Ы…

Как я и предполагал, играл гном просто блестяще. Впрочем, как я уже отмечал, времени для оттачивания мастерства у него было не в пример поболе моего. Позорно продув три партии подряд, я был опасно близок к тому, чтобы продуть и четвертую, но тут раздался знакомый голос:

— Филиппин, Сэдрик, добрый вечер!

В этом весь Робин Бэд: ничем не показал удивления, увидев меня в компании Фила. Понимает, что я не стану дергать архимышь за хвост без должных на то причин.

— Я так понимаю, Робин, вы знаете этого молодца? — сварливо вопросил Фил, пожимая руку главе КГБ.

— И очень неплохо. Он и его товарищи вот уже два года числятся среди моих лучших полевых агентов и в данный момент как раз занимаются одним делом, весьма важным для всего Комитета.

Пожевав губами, Красный Нос позвонил в маленький золотой колокольчик.

— Отбой, мальчики, — устало приказал он выросшему в дверях телохранителю. — Наш друг Сэдрик — действительно наш друг. Снимайте усиленные патрули.

Оказывается, мой незапланированный визит изрядно переполошил обитателей усадьбы. Впрочем, памятуя о том, что за сборище тут сегодня намечается, неудивительно.

— А могу я узнать, что за дело?

— Разумеется. Проект сорок два.

— Вот как? Яйцо феникса, значит?

Да-а… Если это — всего лишь сорок два, то какой, интересно, тогда проект номер один? Свистнуть у Старичка Контратия его ржавый секатор?

— Я так понимаю, Сэдрик, вы прибыли сюда именно из-за яйца? — прищурился Бэд, наливая себе грога.

— В том числе. Хотя и не только.

— Мы с многоуважаемым Филиппием внимательно вас слушаем.

Никогда бы не подумал, что когда-нибудь в жизни мне придется инспектировать склад Фила Красного Носа. Спешу заметить — без санкции суда, зато с устным и письменным распоряжением от хозяина всем слугам слушаться меня, как отца родного. И тем не менее вот он я, вот распоряжение, а вот и пяток Филовых служащих, вытянувшихся в струнку. И глядят на меня так, будто я сейчас начну их свежевать. Живьем. Зубами.

— Не угодно ли господину уточнить, какого числа прибыл интересующий его груз?

Господину не угодно. Господин понятия не имеет, какого числа прибыл этот треклятый груз. Господину плевать на то, что он, возможно, еще не распакован. И вообще, господин изволит сильно гневаться, поскольку он торчит на складе уже час, так и не получив вразумительного ответа, а на дворе давно полночь.

Получив легкую затрещину от прибывшего с господином Хвата и дважды перекувырнувшись через голову, кладовщик смиренно просит прощения и исчезает «буквально на секундочку». Вернувшись («Через семь!» — педантично уточняет хримтурс, грозя бедолаге кулаком размером с его голову) с ворохом бумаг, кладовщик с поклоном протягивает их мне. Это что такое? Сопроводительные документы? За последний месяц? Ладно, поглядим.

В третьей бумаге я натыкаюсь на очень интересную строчку: «Ножны от прямого меча. Материалы: красное дерево, телячья кожа, бархат, белое золото, рубины, золотистые топазы, жемчуг. Приобретены за 4370 роблоров».

Ножны?!

— Где меч?!

В течение следующих десяти минут кладовщик пытался прикинуться глухим. Потом дураком. Потом жертвой обмана. Потом несчастным отцом девятерых голодных детишек мал мала меньше. Наконец когда я, скрепя сердце, приказал Хвату для начала сломать пройдохе пару пальцев, тот взвыл, бухнулся на колени, облапил мой сапог и принялся каяться.

Оказалось, приказчик, сопровождавший груз из Одисса, в дороге каким-то образом лишился меча, и за весьма щедрое вознаграждение уговорил приятеля-кладовщика подделать бумаги. Судя по времени суток, стервец в настоящий момент видел десятый сон, но меня такая ерунда смущала крайне мало. Тем более именно в это время суток. В общем, через неполный час мой сапог вновь орошался горючими слезами, а их источник, вытащенный из постели в одном исподнем, умолял не лишать четырех малюток их единственного кормильца. Какие, однако, у Фила многодетные сотрудники!

Ситуация оказалась настолько идиотской, что мне захотелось взвыть и начать биться головой о стену. Головой этого болвана!

Оказалось, что во время плавания он решил произвести на капитана неизгладимое впечатление крутостью хозяина и продемонстрировал драгоценный меч. Продемонстрировал, положил обратно в сундук, лежащий в трюме, а вот запереть сундук забыл. И надо же было тому случиться, что той же ночью корабль попал в шторм и получил пробоину. Вот в нее-то — как нарочно, ни на метр в сторону! — и ахнул меч, выскользнувший из ножен, когда сундук при качке перевернулся. Воспользовался оплошностью приказчика, распахнувшейся крышкой — и утонул, зар-раза!

Стоп! Я понял, что начинаю рассуждать о клятой железяке словно о живом существе, решившем причинить милому парню по имени Сэд максимум хлопот. Эдак и до сиреневых хримтурсов недалеко. Нет, на сегодня хватит! Пишу расписку, забираю с собой злополучные ножны и валю домой. В смысле — в гостиницу. Спать! А меч… Подумаю об этом завтра, как говаривала матушка, ссылаясь на какую-то Скарлетт…

Проснулся я за полдень и не по своей воле. Просто кто-то настойчиво барабанил в дверь моей комнаты.

«Кем-то» оказалась вся наша команда в полном составе, за исключением драконозавров. Не дав мне очухаться, меня обозвали всякими нехорошими словами за то, что я не поехал, как обещал, домой. Ну да, им-то легко говорить! Они не торчали на филовом складе до трех часов ночи.

Кратко объяснив жене и друзьям свое возмутительное поведение, я попросил их озаботиться насчет завтрака, а сам отправился в ванную приводить себя в порядок. Это достойное занятие заняло вполне приличное время — ванна просто-таки требовала, чтобы ее принимали долго и со вкусом. Зря, что ли, я остановился в самой дорогой гостинице города?

Когда я, облаченный в пушистый банный халат, вновь появился в комнате, в ней прибавилось на целый завтрак и убавилось на целых Бона и Римбольда.

— Пошли прогуляться, — небрежно махнула рукой Глори, но за этой небрежностью мне почудилась некоторая напряженность. Такое иногда случается все с тем же Боном во время карточной партии, когда он берет из прикупа очередную карту.

«Ладно, не маленькие, не заблудятся», — вполне здраво рассудил я и воздал должное великолепной стряпне. Тем более что, судя по качеству и количеству блюд, Глори решила вознаградить своего бедного мужа за вчерашние мытарства. А такие гуманные поступки вышеозначенный муж всегда только приветствовал.

Сама Глори сжевала лишь половинку булочки с джемом да выпила кружку горячего шоколада, а теперь с улыбкой наблюдала, как я лихо приканчиваю остальное. И все же, несмотря на эту улыбку, на расслабленную позу и беззаботное болтание ножкой, я был уверен, что с ней что-то не так.

— Дом в порядке? — на всякий случай поинтересовался я. Кто бы знал, каких трудов мне стоило уговорить ее отпустить к Филу меня одного! Перепробовав все аргументы, я задействовал последний и предложил ребятам проведать наше гнездышко. Кто знает, когда нам вновь доведется оказаться поблизости? И доведется ли вообще?..

— В полнейшем, — ответила на мой вопрос Глори. — Заклятия Нотуса в полном порядке, Черч с Полом тоже приглядывают…

— Тогда что тебя так беспокоит?

— Меня?

— Ну не меня же! Извини, дорогая, но у тебя такой вид, будто ты сидишь на безобразе и при этом пытаешься показать, что тебе чудо как удобно!

Жена попыталась наградить меня легким подзатыльником. Я попытался перехватить ее руку. Несколько секунд шутливой борьбы завершились, как я и планировал, тем, что со своего стула Глори переместилась ко мне на колени.

— Нахал! — ласково взъерошила она мне волосы, когда я оторвался от ее губ.

— Но ты же меня все равно любишь?

— Мог бы и не спрашивать. И вообще, это мне положено напрашиваться на ласковые слова и комплименты!

— Как только скажешь, в чем дело, я наговорю тебе целую кучу.

— Вы просто вымогатель, сударь!

— Взаимно, сударыня!

Глори не удержалась и прыснула в кулак:

— О боги! Посмотрел бы на нас кто-нибудь со стороны…

— Мы в качестве наблюдателей сойдем?

О, уже нагулялись!

Что интересно, наши друзья, хоть и улыбались, но выглядели такими же взволнованными, как и Глори. Римбольд даже не попытался стянуть со стола что-нибудь вкусненькое. Это еще раз подчеркивало тот факт, что эта троица устроила за моей спиной какой-то заговор.

— Ты проверяла? — с порога спросил гном.

— Нет. Вас ждала. Как все прошло?

— Нормально. Мы стали богаче на четыре с половиной тысячи, — ответил Бон, помахав в воздухе сложенной вдвое бумажкой. — Ну что, пойдем смотреть?

— Никуда вы не пойдете, — категорически заявил я, — пока кто-нибудь мне не объяснит, что здесь происходит!

— Ты что, так ему и не сказала? Глори покачала головой.

— Не сказала о чем?!

— Понимаешь, мы не были уверены, что ты одобришь эту идею…

— …ведь ты так к нему привязался…

— …а стопроцентных гарантий у нас не было…

— Какую идею? К кому привязался? Каких гарантий? Вы что, нормально говорить разучились?!

Вместо ответа жена распахнула одежный шкаф и отошла в сторону.

— Есть!

— Получилось!

— Ай да мы!

Три восторженных вопля слились в один, а потом Глори, Бон и Римбольд взялись за руки и принялись отплясывать какой-то безумный танец. А я, дурак дураком, стоял и тупо пялился в недра шкафа. На крючке рядышком висели двое ножен. Первые — мои, из простой черной кожи со скромными бронзовыми накладками, были пусты. Зато во вторых — вовсе не тех, что я вчера сюда повесил, хотя и ничуть не менее роскошных: отделка мехом архимыши, множество искрящихся самоцветов — покачивался варварски роскошный кривой двуручник, и самый крупный из всех виденных мной турмалинов насмешливо подмигивал с его навершия.

— И что это значит?

— Это значит, — погладила меня по плечу Глори, — что у Шлемы опять есть меч. А у тебя, бедный мой муж, опять нет…

ГЛАВА XVII.

В которой мы прикидываемся магами и демонами, злодейски похищаем Великого Шлему, а также узнаем о том, как поссорились и помирились две великие волшебницы.

Вот за что я действительно благодарен Стефании, так это за то, что она не заставила нас своими силами добираться из Хойры в Накий Халифат. Видимо, магесса вполне здраво рассудила, что удачное завершение столь долгого вояжа весьма сомнительно, а потому решила подстраховаться. Раздавив шарик с наведенным порталом, мы мигом очутились в Варракеше, в каком-то глухом переулке. К нашему счастью, совершенно безлюдном. Впрочем, ближе к рассвету это немудрено.

— О боги! Что это?

Ан нет! Не совершенно. Я совсем забыл, что это добропорядочные граждане по ночам спят, а вот те, кому наличность в чужом кошельке покоя не дает, — совсем наоборот. Как раз на пару таких любителей перераспределения частной собственности мы и напоролись. Готов спорить, что вид возникшего из воздуха сияющего портача, из которого появились три человека, гном и четыре драконозавра, не оставил их равнодушными. По крайней мере, ножи они выхватили мигом, а один открыл шторки потайного фонаря и поднял его повыше:

— Вы кто такие?

— А по нам не видно? — ухмыльнулся Бон, продемонстрировав фокус с появляющейся из ниоткуда и в никуда исчезающей монетой. — Маги мы, сынок.

То, что «сынок» был старше его минимум вдвое, нахала нисколько не волновало.

— Маги? — недоверчиво протянул грабитель. — С каких это пор маги шляются ночью по бедняцким кварталам?

Второй тут же дернул его за рукав и громко зашептал:

— Заткнись! Слыхал, что с Лысым Алимом стало?

— Нет.

— Шел он вечерком домой, трезвый, что удивительно, никого не трогал, что еще удивительнее, — и тут появляется такая же светящаяся штука, а из нее вываливается мужик вроде этого, — кивок в мою сторону, — только голый.

— Как голый?

— Так. Ни чалмы, ни халата, ни шаровар. Одни волосы на груди. Встает он, поднимает Лысого одной рукой за шиворот…

— Лысого Алима? Одной рукой? Врешь!

— Чтоб мне сдохнуть! Поднимает, да и говорит: «Мне нужна твоя одежда».

— И он дал?

— А ты бы на его месте не дал?!

— И что Алим?

— Все Алим. Нет больше Алима. Сидит в приюте для придурков, слюни пускает и бормочет: «Будущее не определено!».

Да, веселые дела творятся в Варракеше. Интересно, тот маг что, прямо из бани на улицу телепортировался?..

Оставив приятеля переваривать полученную информацию, рассказчик изобразил раболепный поклон и залебезил:

— Смиренно молим сиятельных господ не гневаться на скудоумных. Мы сейчас избавим вас от своего назойливого присутствия! У вас, должно быть, дела…

— Это точно, — кивнул Бон. — Вот как проводите нас к дворцу градоначальника, так сразу и избавите.

— К дворцу?

По гримасе грабителя стало ясно, что названный парнем маршрут явно не входит в число его любимых, что, в общем, не странно…

— Ага. Нас там друг ждет, тоже маг. Великий Шлема зовут. Слыхал?

— Это который Мусорных демонов заклинает?

— Точно. Мы их тоже заклинаем, только немного по-другому. Вот, приехали, так сказать, опытом поделиться, о неопределенном будущем побеседовать. Правда, Сэд?..

К нашему облегчению, Великий Шлема в то утро маялся бессонницей и отправился заклинать Мусорных демонов несколько раньше обычного. Подождав каких-нибудь полчаса, мы увидели вдалеке знакомый паланкин, а еще через десять минут уже выслушивали восторженные приветствия лепрехуна. Счастье его не омрачило даже ворчание гнома по поводу того, что из-за всяких там паршивых башмачников и их не менее паршивых железяк он, Римбольд, скоро ноги протянет от голода. Более того, благодарный Шлема распорядился доставить в его комнаты столько восточных деликатесов, что следующие полчаса наш бородатый друг молчал, как покойник, — с набитым ртом не очень-то позанудствуешь. Внакладе остался разве что Бон — должен же был кто-нибудь остаться на улице с драконозаврами.

Впрочем, сам Шлема оценить по достоинству кулинарное изобилие не смог: едва дождавшись, пока слуги, доставившие завтрак, отправятся восвояси, он торопливо сдернул со стены небольшой гобелен. На освободившийся гвоздь были повешены ножны от меча, а сам меч завернут все в тот же гобелен.

— Я мигом! — Крик лепрехуна еще висел в воздухе, а самого его уж и след простыл.

Не спеша закончив завтрак, мы расселись полукругом и уставились на стену. Ждать пришлось недолго. Неожиданно ножны замерцали, подернулись рябью, как отражение в потревоженном пруду, на несколько секунд исчезли и — пожалуйста! Гвоздь не выдержал, и тяжелый эспадон с грохотом сверзился на пол.

— Представляю, как этот замухрышка будет таскать за собой подобную оглоблю, — фыркнул Римбольд, с трудом поднимая почти двухметровый меч. Мы с Глори переглянулись и прыснули: наш гном был ниже лепрехуна на целую ладонь.

Минут через десять в комнату влетел Шлема, за которым выступал слуга, тащивший мешок размером вполовину хозяина.

— Где мой меч?! — воскликнул он, недоуменно глядя на оставшуюся от гвоздя дырку в стене.

— На столе, — проворчал Римбольд. — И имей в виду: как ты его будешь транспортировать — исключительно твои трудности.

— Клади туда и пшел вон! — приказал лепрехун слуге, кивая в дальний угол комнаты. Сбросив глухо звякнувший мешок в указанном месте, тот поклонился и вышел. Стоило двери за ним захлопнуться, как Шлема очутился возле стола, несмело прикоснулся к рукояти эспадона и зажмурился.

— Не бойтесь, не растает! — улыбнулась Глори. Шлема, судя по всему, пришел к такому же выводу.

Он высоко подпрыгнул, издав нечленораздельный вопль восторга, прошелся по комнате колесом и полез к нам обниматься. Разумеется, ближе всего к нему оказался Римбольд.

— Уберите кто-нибудь от меня этого ненормального извращенца! — завопил гном, пятясь. — Я ведь его сейчас прибью, клянусь молотом Пругга! Сами со Стефанией будете разбираться!

Впрочем, лепрехун уже сумел справиться с нахлынувшими на него эмоциями: он слегка выдвинул эспадон из ножен, пылко поцеловал лезвие, как какой-нибудь кумир сэра Шона перед боем, и торжественно объявил, что готов отправиться в путь. Дня через три.

Само собой, это заявление не вызвало у нас энтузиазма.

— Ты еще скажи, что через месяц! — фыркнул Римбольд.

— У меня была такая мысль, — признался Шлема, — но я боялся, что вы ее не оцените.

— И правильно боялся! У нас какой уговор был: мы тебе железяку, ты нам — свою голову. Точнее, не нам, но ты понял. А будешь юлить, и впрямь одну голову с собой заберем! А все остальное тут оставим! — И гном кровожадно покосился на эспадон.

— Но у меня тут куча дел, которые надо зако…

— Не надо! Ты ведь отсюда бежать собираешься? Думаешь, градоначальник такое простит? — не отступал бородатый.

Шлема жалобно обвел нас глазами. Знаете, таким специальным взглядом бедной голодной кошки, который растопит самое каменное сердце и заставит вас в восьмой раз доверху наполнять миску этой прожорливой бестии. Само собой, основной удар был направлен на Глори.

— Ну хоть сутки!

Но сегодня был явно не день Бэкхэма, как говорили у нас в Сосновой Долине, когда старый пропойца после четырех стаканов жохха пытался залезть на своего драконозавра Перегара. Разумеется, падая с другой стороны седла. Даже присказка была, когда хотелось подчеркнуть нереальность чего-то: «Случится, дескать, когда день Бэкхэма настанет!».

— Полчаса! — отрезала Глори, покосившись на большие настенные часы. — Время пошло.

Шлема ахнул, взвыл, сорвался с места и принялся спешно опустошать многочисленные шкафы и полки, сваливая их содержимое в центре комнаты.

— Что вы делаете? — с ужасом спросила Глори, наблюдая за стремительно растущей грудой барахла.

— Неужели непонятно? Собираю вещи. Всего, к сожалению, не забрать, но самое необходимое… — И лепрехун торжественно водрузил сверху кучи фарфоровый ночной горшок.

— Что?!

— Самое необходимое?!

— Совсем сдурел?!

Эти вопли мы издали практически одновременно.

— А телега с драконозавром у тебя есть? — От возмущения я позабыл о хороших манерах и перешел со Шлемой на «ты».

— Увы, нет, — вздохнул тот. — Именно поэтому я и просил вас денек подождать. Деньги у меня теперь, благодаря вам, имеются, а…

— А как ты собирался притащить эту телегу во дворец? — перебил я. — В кармане? Или хотел поставить ее аккурат у парадного крыльца, а потом полдня грузить своим «самым необходимым»? Попутно объясняя градоначальнику и всем прочим любопытным: «Ничего страшного, уважаемые. Просто я от вас сбежать собрался»?!

— Но ведь у вас целых четыре драконозавра…

— Да хоть четыреста! Берешь только меч и деньги, а если не будешь готов через две минуты, то…

Уточнять не потребовалось — Римбольд явно с пользой проводил время в компании Изверга. Это ж надо было так оскалиться! Шлема даже не пытался протестовать — тут же ринулся к мешку с золотом, дрожащими пальцами развязал его и стал ссыпать в него содержимое вытащенных из тайника за ковром кошельков.

— Так-так, господин маг!

Мы обернулись. В дверях стоял дородный дядька в роскошном, шитом золотом халате и грандиозном белоснежном тюрбане, украшенном пышным пером неведомой мне птицы. За его спиной маячили трое здоровяков в шлемах и кольчугах, а также давешний Шлемин слуга-носильщик.

— Господин эмир… — Пальцы лепрехуна задрожали, и блестящие золотые кругляши весело запрыгали-зазвенели по полу.

Градоначальник — судя по всему, это был он, — не спеша вошел в комнату и с преувеличенным изумлением всплеснул руками при виде тугого мешка:

— Ай-я-яй! Сколько золота! Откуда бы ему тут взяться?

— Я все объясню…

— А этот меч! — Игнорируя слабый писк Шлемы, эмир взял со стола эспадон и, восторженно цокнув языком, небрежно швырнул обратно. — Великолепное оружие! Вот уж не думал, что кроме магии вы занимаетесь еще и фехтованием, почтенный!

— Это… это…

— Это мой меч, — шагнул вперед я.

— Вот как? — Цепкие холодные глаза остановились на мне. — Что ж, очень может быть… А тот, что уважаемый маг сегодня заложил в лавке Хапира Беспалого, тоже ваш? А может, этой дамы? А может, украден из моей оружейной?! Взять их!

Это, разумеется, стражникам. Но тут градоначальник явно просчитался. Впрочем, ему ведь еще не доводилось иметь с нами дело…

Как бы там ни было, пока три меднолобых болвана пытались одновременно протиснуться в узкую дверь, да еще выставив вперед копья, я подхватил круглый стол, а Глори — серебряный кувшин. Пока стражники, ругаясь и стеная, пытались подняться на ноги, эмир получил кувшином по голове и обмяк. Не дав достойному господину упасть, я подхватил его под мышки. На все про все у нас ушло секунды три не больше.

— А ну назад! — рявкнул я стражникам. — Я — Мусорный демон! Сейчас вашему эмиру… это… голову откушу!

Должно быть, мы презабавно смотрелись: я с эмиром под мышкой, строящий зверские рожи, Глори, готовая метнуть тяжелый кувшин в первого, кто пошевелится, и Римбольд, держащий эспадон двумя руками за зачехленное лезвие, как оглоблю. За рукоять меча, скребущую по полу, цеплялся слабеющей рукой находящийся в полуобморочном состоянии Шлема. Но стражники, несмотря на это, прониклись и, не дожидаясь приказа, побросали оружие. Интересно, их начальника что, не в первый раз демоны в заложники берут?

— Молодцы! — одобрил я это мудрое решение. — Теперь мы все вместе пойдем к выходу. Медленно и торжественно. Вы — впереди. И если хоть кто-нибудь попробует заступить нам дорогу…

Ребята оказались понятливыми. По крайней мере, до самых дверей нас никто не попытался остановить. И слава всем богам, спешу заметить. Угрозы угрозами, но я с трудом представлял себе, как их в случае чего реализовывать. Так что самым трудным во время нашего отступления было отцепить пальцы Шлемы от мешка с золотом.

— Тут оставлю! — прошипел багровый от натуги Римбольд, со скрежетом волочащий по полу эспадон. — Вместе с твоей железякой!

Уж не знаю, какая из двух угроз оказалась действенной, но лепрехун мигом подхватил другой конец меча и припустил вперед, едва ли не обгоняя гнома.

Но вот и улица, вот и Бон с драконозаврами, изумленно глядящие на нас.

— Открывай портал!!! — ору я, мощным пинком отшвыривая в сторону только-только начавшего приходить в себя эмира. Стражники, как я и рассчитывал, несутся поднимать господина. Не дожидаясь, пока они вспомнят о нас, я подхватываю одной рукой Римбольда вместе с мечом, другой — Шлему, и мы бежим. Ух, как мы бежим! А Бон роется в кармане. О боги! Ну кто придумал отдать шарик ему? Нас же сейчас прикончат! Вон те двое с копьями, что выбегают из-за угла, и прикончат. Б-О-О-О-Н!!!

Все последующее произошло буквально за пару мгновений, но мне каждое из них показалось длиною в вечность.

Вот Бон, наконец-то отыскав шарик с порталом, кидает его на землю. Подлый магический прибор рикошетит от брусчатки и отпрыгивает в сторону.

Вот стражники заученным движением отводят руки с копьями назад. Само собой, моя спина — заманчивая мишень. Чтоб в такую с двадцати шагов не попасть — это ж сильно постараться надо!

Вот я, разумеется, спотыкаюсь на последней ступеньке и лечу головой вперед. Изверг, зная меня весьма давно, успевает отскочить. Насчет прочих я не уверен…

Как только я открыл глаза, надо мной тут же склонились три лица. Женских и красивых. И если по поводу двух первых — Глори и Стефании — я особого удивления не испытал, то третье…

— Привет-привет, — беззаботно помахала ручкой Элейн.

— Как… — начал было я, но магесса тут же приложила палец к губам:

— Тс-ссс! Ты уже третий, кто задает мне этот вопрос…

— И третий, кто получает этот ответ, — хмыкнула Глори.

— Правильно. Потому что я не попугай, чтобы повторять несколько раз одно и то же.

— Пр-ррессинг! — хором заявили мы с Глори и захохотали как сумасшедшие.

Слегка неодобрительно покосившись на нас, Стефания спросила:

— Элли, они у тебя всегда такие?

— Что ты, Стеф! — притворно возмутилась та и подмигнула мне. — Обычно они куда хуже! Но я их все равно люблю.

— А где остальные? — поинтересовался я, вставая и морщась — на моей левой ноге явно полежал кто-то тяжелый. Вроде драконозавра. — И вообще, что произошло?

— Самое великое везение в вашей жизни! — хмыкнула Элейн. — Сначала ты очень вовремя споткнулся и упал, и оба копья пролетели над тобой. А Бон как раз дернулся в сторону, чтобы раздавить укатившийся шарик с порталом. Так что одно копье воткнулось аккурат в то место, где он только что стоял.

— А второе?

— А второе угодило как раз в шарик, — подхватила Стефания. — И это вообще беспрецедентный случай.

— Метко, — вынужден был признать я.

— И это все, что ты можешь сказать? Да ты знаешь, какова была вероятность того, что портал сработает и отправит вас именно сюда?

— Нет, — честно признался я.

— И слава всем богам! До категории «до фига» твой разум еще не дорос.

— До чего?

— Как-нибудь в другой раз, — отмахнулась Элейн. — Просто поверь мне: в такой ситуации отделаться всего-навсего непродолжительным обмороком — это нечто!

Я пожал плечами и спросил у Глории, где все остальные.

— Ой, ты это должен видеть! — тут же оживилась она. — Мы их специально не стали в чувство приводить, чтобы картину не портить.

Заинтригованный, я вслед за женой прошел к той самой гигантской ели, у которой в прошлый раз сидел лазурный дракон. Он и сейчас там сидел. А вот рядом…

— С ума сойти! — искренне восхитился я. — Ки Дотт бы от умиления обрыдался!

— Или от возмущения удавился! — радостно закивала Глори: лицом друг к другу, один на правом боку, другой — на левом, лежали Римбольд и Шлема. А между ними — обнаженный эспадон!

— Только не говори мне, что мы опять потеряли ножны! — давясь от смеха, прошептал я.

— Боги милостивы. Это Бон постарался. Для пущего, так сказать, соответствия.

— Кстати о Боне: он-то куда делся?

— По его словам, пошел смеяться в лес. Чтобы не разбудить… Кстати, вот и он!

И действительно, из-за дома показался наш игрок. В руках он держал три букета лесных цветов.

— Глори…

— Спасибо! — Моя жена взяла протянутый ей букет и слегка погладила парня по щеке. Тот слегка смущенно кивнул: «Не за что», — несколько секунд помолчал, потом глубоко вздохнул и решительно зашагал к беседующим магессам. Мы с Глори подумали-подумали и потянулись следом.

— Что это его на галантность потянуло? — тихонько прошептал я. — Уж вам-то с Элейн пыль в глаза пускать совершенно не обязательно… — Бон как раз вручил второй букет Элейн, в качестве ответного дара получив звонкий поцелуй.

— Что б ты понимал! — так же тихо ответила ему Глори. — Мы тут исключительно для отвода глаз. Главное — она… Кстати, сбавь шаг. К чему лишний раз его смущать?

Мы остановились в нескольких шагах от троицы, якобы засмотревшись на причудливые облака. Впрочем, если на нас кто и обратил внимание, то только Элейн.

— Сте… Стефания… Это вам… вот…

— Спасибо, Бон… Очень красивые цветы…

— Да ну… Пустяки… Пойду-ка я, пожалуй, будить нашу сладкую парочку! — И парень стремительно прошагал мимо нас. Как я успел заметить, уши его пылали закатным огнем.

— Послушай, но ведь ее букет самый невзрачный из всех трех… — недоуменно шепнул я Глори.

— Зато в нем такие цветы, которые поблизости не растут.

— А какая разница?

— Большая! Готова спорить, что он своего добился. Как всегда, моя любимая жена оказалась права.

— Ну, теперь ты меня понимаешь? — лукаво спросила Элейн у нашей хозяйки. — Как можно таких не любить?!

— Да, — задумчиво протянула та, улыбаясь скорее глазами, чем губами. — Кажется, понимаю…

И тут на этой в высшей степени романтической ноте от ели раздался истошный вопль дуэтом:

— А-ааа!

— Проснулись и увидели друг друга, — констатировал я.

— А-ааа!!!

— Вскочили и увидели дракона, — кивнула Глори.

Спустя пару часов мы сидели в уютной гостиной и переваривали чудесный ужин. Несмотря на то что в доме было совсем не холодно, в камине весело потрескивали дрова. Какая же нормальная гостиная без камина? И какая беседа? Впрочем, уют от камина присутствовал, а ни жара, ни — тем более — дыма и в помине не было. Магия, что тут сказать!

— Ребята, я просто в восторге! — отметила Элейн. — У вас, я так понимаю, от вопросов голова пухнет, и при этом никто не стал портить нам аппетит. Хвалю!

— Спасибо, конечно, ваше мажество, — хмыкнул Римбольд, — но просто мы уже ученые. Из вас же, когда вы не хотите, слова не вытянешь!

— Есть такое дело. Ну вот, теперь мы со Стеф в вашем полном распоряжении. Итак, с чего начнем?

— С начала, — кивнула Глори. — Вы давно знакомы?

— Очень. Буквально со школьной скамьи.

— С университетской, — поправила Стефания.

— Ой, да какая разница? В общем, давно. Точную дату не скажу, а то вы испугаетесь.

Тоже мне, нашла пугливых! Будто я не понимаю, что эти красавицы вполне могут оказаться постарше моего дедушки…

— И ты с самого начала знала, что яйцо у Стефании, могла перенести нас к ней за две минуты или, что еще проще, принести его сама?

Магесса прищурилась и взглянула на Глори через бокал вина:

— Тут не один вопрос, а целых три. Да, я знала. Да, чисто теоретически, могла и то, и другое.

— А практически?

— Практически куда сложнее. Видите ли, мы со Стеф не разговаривали на пять лет меньше, чем знакомы.

— В смысле? — не понял я.

— В смысле — поссорились, — мягко пояснила Стефания.

— Угу. Вдрызг, — поддакнула Элейн. — На последнем курсе университета, за пару месяцев до окончания. Дело чуть не дошло до полномасштабной магической дуэли, но профессора нас вовремя растащили.

— Что же вы не поделили?

— Звание королевы выпускного бала, разумеется.

— А что, разве королеву не назначают непосредственно на балу?

— Дай я расскажу, — попросила Стефания. — Значит, так. Сидим мы как-то с лучшей подругой Элли в университетской библиотеке и готовимся то ли к семинару, то ли к коллоквиуму. А мимо идут декан нашего факультета, мастер Гед…

— Мы его еще Гадом звали, — подхватила Элейн. — И правда, другую такую сволочь еще поискать надо. Лучше бы он из своего лабиринта не выбирался, Тесей недоделанный!

— Ты еще скажи — минотавр! — прыснула Стефания.

— А что! Ты его рожу помнишь? Истинную, а нету слащавую личину, что господин декан на людях носил? И как такому было рога не наставить?

Магессы явно пустились в воспоминания. Я бы, конечно, с удовольствием послушал, но когда из трех слов понимаешь в лучшем случае одно…

— Значит. Гед и еще пара профессоров… — правильно растолковав выражение наших лиц, продолжила Стефания.

— Трое, — опять вклинилась Элейн. — Гессер Светлый, Гиннес Темный и Тинькофф Никакой!

— Слушай, хватит перебивать!

— Молчу, молчу…

— И вот как раз в тот момент, когда они проходят мимо нашего стола, декан возьми да и скажи так задумчиво: «Обе хороши. Но ведь королевой бала обеих не сделаешь…» И дальше идет как ни в чем не бывало. Проходит пара минут, и тут Элли…

— Стоп! Почему сразу Элли? — возмутилась Элейн.

— А кто? Я, что ли?

— Ну ладно, ладно, не важно. Ты — мне, я — тебе, как говорится…

— Это точно. А потом — опять ты мне, и по кругу. От мелких пакостей — к крупным, от крупных пакостей — к настоящим подлостям, а от них и до откровенной войны дело дошло.

— Это когда ты мне шпаргалку подменила? И я при всем честном народе вместо сильфа инкуба вызвала?

— А ты мне вместо моего котла урановый втюхала! И мирный атом чуть пол-университета не разнес!

— А ты…

— А ты…

Магессы вскочили на ноги и скрестили взгляды не хуже мечей. Честное слово, за малым искры не посыпались!

Римбольд и Шлема, после пробуждения под елью старавшиеся держаться вместе (это гном-то с лепрехуном! Кому другому скажешь — на смех поднимут!), тут же в свои кресла вжались. Да и мне, что уж греха таить, тоже не сильно комфортно стало. Кому охота разъяренному магу под горячую руку попасть? Тем более — под горячую молнию…

— Что, испугались? — неожиданно подмигнула нам Элейн. — Вот так мы в те времена развлекались, правда, Стеф?

— Ага! — с улыбкой кивнула та. — И ведь сколько лет прошло, а как будто вчера… Давай, Элли, за юность и дружбу! До дна!

Магессы звякнули бокалами, осушили их и поцеловались. Я украдкой вытер пот со лба, а Римбольд проворчал что-то про дурацкие шутки, после которых сухих штанов не напасешься.

— А дальше что? — Глори, похоже, единственная из всех нас не попалась на удочку.

— А дальше — последние экзамены, вручение дипломов с автоматическим зачислением в Гильдию и — бал. Цветы и зеркала, шелк и атлас, гордые родственники и счастливые кавалеры — ну, вы меня понимаете. И вот залезает декан на трибуну и вещает: «Дорогие коллеги. Настало время подвести итоги и назвать самую достойную магессу этого выпуска». И замолчал так многозначительно. Ну, тут все взгляды, понятное дело, на нас с Элли остановились. Даже горгулий на балюстраде Университета ясно, что все прочие девчонки нам не соперницы. Декан откашлялся и продолжает: «Позвольте представить вам нашу королеву бала — мисс Татьяну Гроттер!».

— Ох, что тут началось! — подхватила Элейн. — Свист, смех, крики, топот… И немудрено. Гроттер, дурищу, у которой всех достоинств — отдаленное родство из серии «седьмая вода на киселе» с самим Четырехглазым Гарри, лишь по большому блату в Университет приняли. Если она в чем-то первой и была, так только в наушничестве да еще насчет вкусно пожрать. А тут — такое. Похлопала она глазами своими коровьими, похлопала и в обморок рухнула. Мы со Стеф размышляем, кого первым прикончить — Гада, Гроттер или друг друга. Одно радует: декан, паразит, голос сорвал, призывая к спокойствию. Так что его спич заканчивать профессору Гессеру пришлось. «Мы, говорит, премного извиняемся перед всеми за свою шутку. Разумеется, мисс Гроттер не заслуживает звания лучшей выпускницы, но не заслуживают его и Стефания с Элейн. Спорить нечего, по красоте и мастерству им сегодня в этом зале равных нет, да вот только красота и мастерство для магессы — это еще не все. Добрее надо быть и человечнее, дружбу на звания не менять, а если и возвышаться, то не за счет унижения другого. Мы — Иные, только во Тьме — Свет… ой, это я не из той оперы… В общем, слушайте решение ректората: в этом году королевы бала не будет.

Вообще!».

И опять вопли, и опять свист, и опять Гроттер, которую только-только в чувство привели, рушится на пол. А мы со Стеф — в дверь. Какой уж тут, к бесу, бал, когда так при всем народе унизили?!

«Давай, говорю, подруга, хоть для себя раз и навсегда выясним, кто круче!».

«А тут и выяснять нечего! — слышим за спиной ехидный голос профессора Гиннеса. — Потому как круче — горы». Оборачиваемся — мать честная! — практически все профессора тут. И, судя по всему, накладывают на нас какое-то могущественное заклятие. А как закончили, вперед декан выползает и сипит: «Эх, девушки! Мы-то думали, что происшедшее вас хоть чему-то научит, да, видно, рано вас взрослыми посчитали… Ну ничего, какие ваши годы… Одним словом, брысь отсюда! И если в ближайшие десять лет задумаете друг другу какую-нибудь пакость учинить, помните: по вам же в десятикратном размере ударит. Это я вам лично обещаю».

Вот так оно все и получилось. Разошлись мы в разные стороны, а в дальнейшем — даже по разные стороны Чемодана. Думали, что навсегда.

— Точно, — это вновь Стефания. — И вот представьте себе мое удивление, когда несколько месяцев назад является ко мне Элли, как будто ничего и не было.

— И давай мириться! — фыркнула Элейн. — Целую неделю. Сколько мы тогда с тобой выпили?

— Ой, и вспомнить страшно! Я, кстати, именно после этого придумала бабку Степаниду, Пряничный домик и белку Ротфронт. С похмелья… Так о чем бишь я? Ах да. Вот тогда-то Элли мне и выложила все подчистую: про себя, своего супруга-короля, его дочь, ее друзей и их проблемы. И попросила сразу вас не убивать.

— Что, так прямо и сказала? — восхитился Бон.

— Слово в слово. Они, говорит, у меня хорошие, только недостаточно серьезные. Вроде нас с тобой в молодые годы — учить и учить еще. Вот и давай поучим, чтобы впредь глупостей не делали. Особенно… — Стефания запнулась и почему-то посмотрела на Бона.

— Особенно? — с вопросительной интонацией повторила Глори, пристально глядя на Элейн.

— Ой, да что ты на меня смотришь, как новый приятель Римбольда на окорок? — Шлема страдальчески поморщился. — Ну, сказала. И сейчас повторить могу: «Особенно Бон, который, если за ум не возьмется, обязательно влипнет в историю».

Игрок покраснел и затеребил свой шарфик:

— И вы решили учить?

— Точно. Да и Стеф приглядеться к вам получше не мешало — яйца феникса, чай, на дороге не валяются. Дружба дружбой, но должна же она была убедиться, что вы достойны такого подарка.

И тут у меня в голове будто что-то щелкнуло:

— Сирина ле Берж!

— Точно, милорд Сэдрик. Кстати, я, равно как и граждане Нексии, безмерно вам благодарна за короля Неодора.

— Нидочка!

— И снова угадали. Бон, вы были так трогательно заботливы, что мне, честное слово, и впрямь захотелось вновь стать маленькой девочкой.

— Ну и, разумеется, бабушка Штефа, — кивнула Глори. — Наконец-то я поняла, почему она, то есть вы, говорили насчет трех должков.

— А Меч-Закладенец? — спросил я. — Его вы тоже мне не просто так подарили? Заранее знали, что он нам пригодится?

— Э нет. С мечом вообще вышла чудная история. Когда я рассказывала вам, как ко мне попала эта железка, то не сказала ни слова лжи. Просто кое о чем умолчала. Честное слово, без какого-либо злого умысла… Итак, рыбак выловил меч из моря и принес мне.

— В ножнах?

— Да. Магией это роскошество «фонило» просто безбожно, поэтому мне не составило особого труда понять, что оно из себя представляет. Только к примитивному оружию я всегда была более чем равнодушна, да и в деньгах особой потребности не испытывала. В общем, через какое-то время я обменяла меч у одного знакомого мага на пару редких свитков. А жил тот маг в славном городе Виннице.

«Интересно, почему она сделала такой акцент именно на названии города? — подумал я. — Не все ли равно, где именно жил этот маг?» Но тут Глори наступила мне на ногу и незаметным кивком указала на Шлему. Взглянув исподтишка на лепрехуна, я тут же понял: нет, не все равно.

— Итак, меч осел у моего уважаемого коллеги. Скажу сразу, для него он представлял исключительно научный интерес.

Римбольд, даже не таясь, презрительно фыркнул. По этому звуку любому стало бы понятно, что гном думает о тех, для кого Меч-Закладенец — просто объект исследований.

— Но маг этот неожиданно умер, — как ни в чем не бывало продолжала Стефания, — и все его имущество унаследовали трое внучатых племянников — молодых оболтусов, в магии понимающих примерно столько же, сколько тигропард — в кораблестроении. Меч понравился всем троим, никто не хотел уступать, поэтому его, как и многое другое, продали на аукционе, а деньги поделили. Как я понимаю, приобрел его почтенный винницианский купец по имени Самуил.

— Дядя Самуил?.. — пролепетал Шлема.

— Да. А дальше вы и сами все знаете. Каким-то образом — возможно, примерно так же, как и вы, Шлема. — Самуил узнал о свойствах меча. Правда, в отличие от вас, пользовался он им достаточно редко, отчего и жил долго и счастливо.

— Но второй-то раз он как к вам попал? Неужели тоже рыбак принес?

— Именно. Правда, не тот же самый, а его внук. Зная, что дед когда-то получил за меч чудо-лодку, рыбак также притащил его мне.

— И что попросил?

— Чтобы я из его невзрачной жены сделала писаную красавицу.

— Но ты же не могла этого сделать, — прищурилась Элейн.

— А вот и не угадала, подружка! Вот увидишь, эта махинация когда-нибудь войдет во все учебники. По настоящему изменить бедную женщину я и правда, не могла, равно как и постоянно поддерживать иллюзию. Но зато никто не мешал мне немного подправить зрение ее супруга.

— Это как же?

— Очень просто. Я напоила его банальным любовным зельем — правда, высокой концентрации. Теперь он ее горячо любит, а значит, для него во всем свете нет женщины прекраснее.

— Ух ты, грандиозно! Я тобой горжусь, Стеф!

— Вы что, серьезно? — не поверила Глори. В ответ Стефания кивнула на меня:

— А ты у мужа спроси.

Ну, спасибо, ваше мажество, удружили!

— Сэд?

Что тут скажешь? Да и нужно ли вообще что-нибудь говорить?..

Я посмотрел на жену. На двух ослепительных красавиц рядом с ней. И молча улыбнулся.

ГЛАВА XVIII.

В которой происходит подмена, звучат стихи и льются слезы.

— Итак, теперь мы можем наконец отправляться домой?

— Нет, не можете.

Элейн произнесла это так спокойно, что до нас даже не сразу дошел смысл сказанного.

— То есть как?

— Элементарно. По незыблемому Правилу Чехонте.

— Слушайте, это уже не смешно! — не выдержал Бон. — У меня со дня надень может голова взорваться, а вы про какого-то Чехонте?

— Не «какого-то», а великого драматурга середины прошлого века.

— Да хоть позапрошлого! — поддержал парня Римбольд. — Нам с того что за беда?

— Правило Чехонте гласит: если в оформлении сцены использован заряженный арбалет, то до конца пьесы обязательно найдется идиот, который нажмет на спуск.

— Ничего не понимаю. При чем тут арбалет?

— А я, кажется, поняла, — медленно протянула Глори. — Мы не закончили в Дальне-Руссианском Пределе какое-то дело?

— Умница!

— А какое?

— Вот этого, к сожалению, сказать не могу. Просто предчувствие. С другой стороны, предчувствие мага моего уровня не относится к тем, от которых можно просто отмахнуться.

— Роскошно! — всплеснул руками Римбольд. — Мы знаем, что что-то должны сделать, но не знаем, что именно и где! Это, получается, опять топать к Друзю с его Вещим баяном?

Магесса покачала головой:

— Друзя в Пределе уже нет. Вашими, между прочем, стараниями. Раньше думать нужно было, прежде чем пугать дядьку до полусмерти.

Глори слегка покраснела и опустила глаза. Вот! Наконец-то она поняла, каково мне иной раз приходится!

— Ну, допустим, на вопрос «где» я ответить смогу, — предложила Стефания. — Я все-таки долго живу в Пределе и чувствую, когда в нем что-то не так. Вы должны отправиться в город Муром.

Поскольку время было уже позднее, все единодушно решили, что утро вечера мудренее. Но мне не дали выспаться.

Не успел я плюхнуться на постель в отведенной нам с Глори комнате, стащить один сапог и взяться за другой, как в дверь постучали.

— Не заперто! — крикнула Глори, расчесывающая перед сном волосы.

— Не спите? — в комнату вошла Элейн.

— Как видишь.

— Это хорошо. У меня для вас новость. Глори, ты никуда не едешь.

— Что?!

— Что слышала. В твоем положении уже давно пора сидеть дома и морально готовиться к тому, что вскорости произойдет.

— В каком положении? Что произойдет? — наполовину снятый сапог меня явно не красил, но сейчас было не до условностей. Тем более что обе женщины игнорировали меня самым возмутительным образом.

— Так уж и вскорости! — только и буркнула Глори. — Всего-то третий месяц пошел.

— Вот именно. Целых два месяца назад тебе уже не стоило бы трястись в седле, питаться непонятно чем, спать на земле и подвергаться стрессам.

— По твоей, кстати, милости! — не осталась в долгу моя жена. — Проверки ей, видите ли, понадобились! Ума нам, видите ли, не хватает! Что я вижу!

Элейн покраснела и опустила глаза!

— Вот поэтому я и говорю — хватит! — тут же заявила она. — Ребята закончат все в лучшем виде и без тебя.

— Сомневаюсь.

— Это не обсуждается. Собирайся. Сегодня ночью ты будешь спать в собственной постели, не будь я Элейн из Спящих Дубрав!

— Нет!

— Да!

— Да объясните вы мне, наконец, что тут происходит! — взмолился я. — Глори! Элейн!

— Вот-вот, расскажи ему! Может, хоть муж тебя убедит, упрямая девчонка!

Элейн плюхнулась в кресло и сложила руки на груди. Вид у нее был такой решительный, будто магесса собирается в одиночку покорить Альпенштокский перевал. Впрочем, оно, может статься, и проще, чем переупрямить мою принцессу, когда на нее находит.

— Были бы глаза, сам бы давно увидел!

— ЧТО УВИДЕЛ?! — Я вскочил с постели и чуть не упал. Сапог, будь он неладен! С остервенением брыкнув ногой и закинув его в дальний угол, — я бухнулся на колени перед стулом Глори, взял ее за руки и заглянул в глаза:

— Что с тобой, принцесса? Ты заболела?

— Нет… То есть да… То есть не совсем… немного…

— Отпад! — фыркнула магесса. — Немного беременна — это сильно!

Я как стоял, так и сел…

— Ладно! — Через полчаса перекрестных уговоров Глори выбросила белый флаг. Сдается мне, лишь для того, чтобы от нее отстали. — Я поеду домой. Но у меня есть условие.

— После завершения всего я в тот же день доставлю тебе Сэда лично, перевязанного розовой ленточкой с бантиком, — торжественно пообещала Элейн.

— Не сомневаюсь, но я не об этом. Ты поедешь вместе с ними. Это мое последнее слово.

Магесса наморщила лоб, а потом медленно кивнула:

— Идет! В конце концов, моя помощь и впрямь может понадобиться, а то три мужика без чуткого женского руководства… Заодно не придется объяснять всем остальным причину твоего отсутствия.

— Почему?

Вместо ответа Элейн отвернулась и, что-то еле слышно прошептав, слегка помассировала лицо кончиками пальцев.

— Только, чур, в дороге не приставать, муженек! — произнесла Глори № 1.

— А то в глаз дам! — пообещала Глори № 2. Лишь после этой фразы я понял, кто из них моя настоящая жена.

Если Бон и Римбольд и были удивлены тем, что Элейн уехала, не попрощавшись, то вида они не подали. И действительно, мало ли срочных дел могут требовать участия могущественной магессы. Может, его бывшее величество Лейпольдт XIV опять затеял женские монастыри эйлоновыми дождями поливать? Тем более что Стефания никуда не делась, а это значит, что нам не придется тратить время на дорогу в таинственный Муром, где бы он ни находился. А то, что драконозавры, и в первую очередь Лака, вели себя с «Глори» несколько более прохладно, чем обычно, приятелей особенно не удивило. У зверюшек, поди, тоже перепады настроения случаются…

Пресловутый Муром оказался весьма похож на Ухрюпинск. Тот же небольшой деревянный городишко, обнесенный хлипкой стеной типа «толкни — рассыплется». Кстати, судя по нескольким свежим проломам и воротам, висящим на одной петле, кто-то совсем недавно толкнул. Странно, куда стража смотрела?

Внутри город был еще более странным. Несмотря на то что на дворе было позднее утро, немощеные улицы поражали практически полным отсутствием жизни. Редкие жители, собаки и куры передвигались от дома к дому быстрыми солдатскими перебежками, молча и уставившись в землю. Даже вездесущие мухи и то, кажется, жужжали вполсилы.

— Такое ощущение, что город оккупирован, — поделился я с друзьями своими наблюдениями.

— Тогда где оккупанты? — вполне резонно возразил Бон.

И правда, где? Почему нас никто не пытается остановить? Да и вообще, никто не реагирует на наше появление. Зыркнут искоса, вожмут голову в плечи — и скорее дальше.

— Может, у них тут мор?

— Ты когда-нибудь был в моровом городе?

В голосе «Глори» было столько скепсиса, что парень тут же смешался и не стал развивать тему. Надо будет при случае шепнуть Элейн, чтобы не увлекалась: моя жена подобным опытом тоже вряд ли могла похвастаться.

Не знаю, как долго мы бы размышляли о природе постигшей Муром напасти, но тут из-за угла ближайшего дома послышалось задорное «гей, гей!» вкупе со звоном бубенцов.

— А вот и ответы на наши вопросы едут! — потерла руки Элейн. И, как всегда, не ошиблась.

Сначала из-за дома высунулся пятачок. Знатный такой, с Глорину ладошку размером. Несколько раз с шумом втянул воздух, смешно сморщился.

— Чего ты, волчья сыть, принюхиваешься? Али кто чужой пожаловал? И то ладно! Встретим, приветим, по делам отметим. Кому блин, кому пирог, кого пинком за порог, кому красну рубаху, кому в ухо с размаху!

Н-нно!

Давненько я не встречал никого, способного по колориту сравниться с выехавшим нам навстречу существом. Во-первых, это был самый настоящий карлик. Не гном, не лепрехун, не пикси — человек, хотя и примечательный. Горбатый, кривоногий, он был одет лишь в старый и грязный мешок с дырками для головы и рук, подпоясанный обрывком колодезной цепи. Картину завершали чумазая физиономия, неровно поросшая пегой бороденкой, слева изрядно длиннее, чем справа, и рваная шапка, украшенная облезлым петушиным пером. Во-вторых, карлик гордо восседал на здоровенном борове — белом, с черными пятнами, накрытом вместо чепрака линялым куском парчи, и в самодельной узде, увешанной множеством разнокалиберных колокольчиков и бубенчиков. Глазки и у скакуна, и у седока были на диво умными и шельмоватыми.

— Чу, чу, скачу, кричу, на гостей дорогих поглядеть хочу! — завопил карлик, завидя нас, и всадил немытые, должно быть, с рождения пятки в бока борова. Боров обиженно всхрюкнул и потрусил вперед. Не доезжая нескольких метров, человечек натянул уздечку и, приставив к глазам руку козырьком, стал нас внимательно рассматривать. Потом нагнулся, приподнял ухо борова и громко зашептал:

— Ох, братец Хрюк, впал Евсей в испуг! Приехали бояре, числом в четыре хари, богатые да знатные, шибко занятные. Что ж нам делать: в гости звать али за Ильей бежать?

— Слушайте, долго мы еще будем стоять и пялиться на этого недоумка? — выглянул из-за спины Бона Римбольд. И зря. Увидев гнома, карлик всплеснул руками и заголосил:

— Радость! Радость-то какая! Любимый братец Доумок в гости пожаловал! Уж не гадал и свидеться, впору бы обидеться. Ладно, не стану драться, будем целоваться. Эй, хряк, подставляй пятак!

Гном тут же спрятался обратно и обеими руками вцепился в пояс игрока.

— Вот те раз, — надулся дурачок, — горел, да угас. Евсейку обижают, совсем не уважают, подарков не дают, в сторону плюют. А раз так — поворачивай, хряк! Вот ужо Илейка проспится, пропишет им всем ижицы!

С этим словами он дернул за уздечку, но тут вмешалась Элейн:

— Не сердись, Евсейка. Вот тебе от нас гостинцы. Получив кусок сахара, розовую ленточку и зеркальце, карлик мигом сменил гнев на милость:

— Во рту сладко, на душе приятно! — воскликнул он, повязывая ленточку борову на правое ухо. — А уж Хрюк-то хорош, краше в мире не найдешь! Ну, боярыня белая, румяная, умелая, чем тебе услужить? Может, песню сложить?

— Спасибо, Евсейка, потом, — улыбнулась магесса. — Скажи-ка лучше, что в городе творится? Почему все такие тихие, испуганные…

— И ворота сорваны? — добавил я.

— Шуметь-то богатырь не велит, что в посадском тереме сидит, — охотно откликнулся тот. — Кличут его Ильею, зело он могуч собою: ножищами топ, ручищами хлоп — будь ты воин, купец, холоп, убегай поскорее прочь, не то может пинком помочь. Воевода слушать не стал, к Илье с кулаками пристал, вот и вылетел вон, нахал, да в ворота чуть-чуть не попал. Лежит теперь — ох! — совсем плох.

— Кажется, я догадываюсь, что это за богатырь Илья, — прошептал Бон.

— А почему, Евсейка, Илья-богатырь так шума не любит? — продолжала расспрашивать Элейн.

— Да как же его любить, коль от браги башка трещ-щить? — засунув сахар за щеку, невнятно пробормотал дурачок. — Уж седмицу горькую пьет, покоя себе не дает, никого не видит, не слышит, все вирши любовные пишет.

— Ну, точно, наш сэр Шон, — озвучил общую мысль игрок.

Из дальнейших переговоров с Евсейкой, стоивших нам еще два куска сахара (Ветерок отчаянно ревновал), мы выяснили, что нашего старого знакомого угораздило влюбиться. Причем ни много ни мало — в дочку князя Вольдемира, княжну Амельфу. А влюбившись, получить от ворот поворот. Самое обидное, что сам князь, судя по всему, был совсем не против заполучить такого зятя: после триумфального похода на Кенарея-разбойника слава о могучем богатыре молниеносно разнеслась по Пределу. Но княжна уперлась, и пришлось Вольдемиру, скрепя сердце, искать женихов у ближних и дальних соседей, как искони повелось. Неудачливого же сэра Шона, дабы в припадке ревности дров не наломал, выслали в маленький Муром до особых распоряжений. Видимо, князь решил, что если обиженный богатырь тут чего и сломает, то невелика потеря.

И вот уже восьмой день страдающий влюбленный уничтожал в городе запасы спиртного. Напившись же, выходил на улицу «следить за порядком» и «гонять супостатов». А с пьяных глаз и собачка невинная может чудищем показаться, не то что человек. Немного побузив, «Илья» возвращался в терем, изливал тоску на берестяную кору и слал в столицу с гонцами из местных добровольцев. В связи с буйным характером непросыхающего богатыря в добровольцах недостатка не было, и еще ни один из них с ответом не вернулся. Последний факт характер буяна явно не улучшал.

— Ну что ж, Евсейка, — вздохнул я. — Веди нас к тому терему. Один раз я от «Илюшиной» булавы уже увернулся, авось и во второй обойдется…

Окна посадского терема были распахнуты настежь, но даже будь они закрыты, цветная слюда в свинцовых переплетах вряд ли смогла бы сдержать тоскующий бас, выводивший:

Ах! За что, судьба-злодейка, Ты играешься со мной?! Вновь тоскливая идейка Властвует моей душой. Уж давно тебя не вижу, Разлюбезная моя. Из себя стихи я пыжу, Шлю в далекие края…

Как я посмотрю, ни чувство ритма, ни чувство слова лохолесцу не изменило. Его дядюшка Вайнил, сорок с лишним лет назад едва не доведший своими балладами до инфаркта самого сэра Андерса Гансена, мог спать спокойно. Ишь как завернул:

Для меня — творца-поэта, Оболганного толпой, — Ах! любезна тема эта Под насмешливой луной!

— По-моему, ваш приятель совсем того, — покрутил пальцем у виска Римбольд. — Во имя молота Пругга, какая луна?! Ясный день на дворе!

— Луна — традиционный символ поэзии и влюбленных, — со вздохом пояснил Бон.

— Ага, а также вервольфов. Он, часом, кусаться не начнет?

— Уж не знаю насчет кусаться, — вмешался я, — но в таком состоянии он вполне способен встретить незваного гостя палицей. Так что я первым пойду — в случае чего моя голова покрепче будет…

— Никаких «в случае чего»! — фыркнула Элейн. — Попрошу не разбрасываться ценным имуществом, которое тебе не принадлежит.

— То есть как это, не принадлежит? — опешил я. — Голова-то моя!

— Не-ет, — протянула магесса, — моя! И все остальное тоже.

Интересно, это она нарочно слегка переигрывает или настоящая Глори тоже так выражается, а я просто привык? Судя по тому, что Бон и Римбольд тут же стали сочувственно причмокивать и подмигивать, скорее второе. Злые они. Уйду я от них… вот хотя бы к сэру Шону. Будем вместе напиваться, бузить и рифмоплетствовать. Погодите, как это у него было…

Я люблю тебя, красотка, Прямо я тебе скажу. (Да объемлет мя чесотка, Коль в словах найдешь ты лжу!),

— процитировал я, страстно закатывая глаза и протягивая к «Глори» руки. Изверг покосился на меня с явным осуждением.

— Нет, я тебя вперед не пущу, — задумчиво произнесла Элейн. — Потому как, «если что», то эта голова больше не выдержит. По ней и так, судя по всему, били чересчур часто…

Парень с гномом откровенно заржали.

Нет, точно, уйду!

Но смех смехом, а пора была приводить Ки Дотта в чувство. Тем более что вездесущий Евсейка, судя по всему, времени зря не терял и к терему стали подтягиваться первые — самые смелые — зрители.

Я вздохнул, решительно взялся за металлическое витое кольцо, заменяющее дверную ручку, потянул.

Заперто. На засов. А дверь, между нами говоря, совсем новая, из резного дуба. В такую стучать — только зря кулаки сбивать. Вот разве что ногой…

— Эй, сэр Шон! Открывайте! Это я, Сэд… в смысле — сэр Сэдрик!

Даже пташки и цветочки Жить не могут без любви! Я ж — тем более. И строчки Пышут у меня в крови! —

Восторженно откликнулся из окна невидимый Ки Дотт. М-да-а, тяжелый случай…

— Знаю я, что у тебя в крови пышет, алкоголик! — фыркнула магесса. Судя по всему, ей очень хотелось применить какой-нибудь фирменный фокус, но как? Как говорится, что позволено Элейн, то не позволено Глорианне, будь она хоть дважды Теодорой и трижды — Нахаль-Церберской.

Без тебя я чахну, право, Словно фикус без воды. О любовь! Сколь ты лукава! Ты сестра самой беды! — не унимался «Илья-богатырь». — Образ твой мне в грезах снится, Я худею день за днем. За тобой, моя синица, Полечу я журавлем!

— И желательно из окна! — буркнула Элейн. — Сэд, ты долго стоять будешь? Ломай дверь, а то публика ждет.

Публика и впрямь с каждым мигом множилась, как грехи Фила Красного Носа. На крышах и в окнах ближайших домов, на колокольне местного храма Троицы, на ветвях деревьев в яблоневом саду по соседству…

Я опять вздохнул и расчехлил висящий у седла топор. Но даже его гулкие удары были не в силах заглушить самозабвенно декламирующего лохолесца:

Роза мира! Я страдаю Без тебя: люблю, но все же, Что с тобою — я не знаю, Кто с тобой — не знаю тож. Ах! Неужто позабыла Ты несчастного меня?! Ах! Неужто разлюбила?! Плачу я, судьбу кляня… Так отбрось свое жеманство И сомнения отбрось! В чувстве главно постоянство: Будем вместе, хоть и врозь!

— Будем, будем! — прорычал я, остервенело вгрызаясь топором в трещащую дверь. — Еще с пяток ударов, и будем! И тогда возьму я, писака паршивый, твое перо…

Напиши же мне хоть строчку (Не прошу ведь мадригал!), Чтоб хотя бы одну ночку Я в подушку не рыдал.

— …Щас, разбежался! Возьму — и знаешь куда засуну!

А засим — прощай, родная. Остаюсь, тебя любя. (Нет на свете лучше края, Чем тот край, где ждут тебя!)

Последние слова стиха совпали с моим финальным ударом. Противник пал. В духе лучших батальных полотен я переступил через его искалеченные останки и отбросил изрядно затупившийся топор. А то ведь и вправду приложу сгоряча…

— Одного не пущу! — тут же подхватила меня под локоть Элейн. — Ты же его прибьешь!

— Нет, — обнадежил я. — Разве что искалечу…

— Именно это я и имею в виду. — Ласково улыбаясь, магесса наступила мне на ногу и прошептала: — Мне нужна пара минут с ним наедине. И чтобы они не видели.

«Они» — это, разумеется, Бон и Римбольд.

С ребятами особых проблем не возникло. Гном и сам не шибко рвался под кулаки хмельного Ки Дотта, а парня я самым серьезным тоном попросил стоять тут и держать аркан наготове — вдруг наш приятель, вняв предложению Элейн, и впрямь надумает сигануть в окошко… Бон тут же купился и стал деловито разматывать веревку, а мы с магессой рука об руку вошли в терем.

— О, женщины! О, злая судьба! О, как я несчастен!

Элейн явно поскромничала: чтобы привести Ки Дотта в чувство, ей хватило нескольких секунд. Правда, легкую головную боль и сухость во рту она ему все же оставила, но — исключительно в воспитательных целях. Так что уже полчаса спустя бледный и осунувшийся сэр Шон, то и дело прикладываясь к изрядного размера кружке с огуречным рассолом, излагал нам свою печальную повесть.

Само собой, наш бедолага влюбился с первого взгляда. У ему подобных иначе не бывает. Лишь только узрел княжну, вышивающую шелками победу славного предка, князя Ольгерда, над коварными ромеянами с последующим прибитием черепа любимого коня к вратам поверженного Попандополиса, — и готово дело. Да вот беда — утонченная Амельфа, до момента совершеннолетия воспитывавшаяся все в том же просвещенном Попандополисе, да еще и в славящемся строгостью нравов пансионе Томной Варвары, к этим ухаживаниям отнеслась весьма прохладно.

— «Не видала я, что ли, богатырей? — говорит она мне, — всхлипывая, рассказывал сэр Шон. — Вам бы только друг друга в чистом поле калечить, а потом у папы на пиру хвастаться, мед пить, да столы-лавки ломать! А мне не богатырь, мне витязь нужен».

— А в чем разница?

— О, разница колоссальна! Это как… как ландскнехт и рыцарь.

— Но неужели вы не пытались ее переубедить?

— Я не пытался?! — оскорбленно вскинул голову лохолесец, но тут же со стоном схватился за виски. — Да что я только не делал! Самому куртуазному кавалеру в истории, сэру Мебойну Дивная Ступня, окажись он рядом, не в чем было бы меня упрекнуть! И цветы, и стихи, и даже сервента под окном.

— Сервента? — заинтересовался Бон. — Это которую ближе к рассвету исполняют?

— Сразу видно куртуазного вельможу, — обрадовался Ки Дотт. — Именно перед рассветом, чтобы последний аккорд совпал с первым лучом солнца.

— Неужели вы, ко всем своим прочим достоинствам, еще и играете на музыкальных инструментах? — улыбнулась Элейн. Сэр Шон слегка погрустнел:

— Увы, леди Глорианна. Как я уже имел честь вам сообщить, на это мое желание ифрита не хватило.

— И что же, сервента исполнялась — а капелла?

— Обижаете, сэр Сэдрик! Разумеется, мне аккомпанировал профессиональный музыкант. По причине отсутствия в Пределе лютнистов я тщательно изучил весь перечень местных музыкальных инструментов и остановился на аналоге арфы, именуемом «гусли». По-моему, вышло вполне пристойно — весь княжеский терем слушал.

Ох, могу себе представить! Это перед самым-то рассветом…

— А она?

— Да, и, судя по всему, была весьма впечатлена. Когда песня закончилась, она даже бросила мне чудный цветок фикус. Правда, вместе с горшком, но это не иначе как из-за полноты чувств. Окрыленный этим несомненным знаком расположения, я тем же утром отправился к князю Вольдемиру и попросил руки его дочери.

— И он отказал? — Разумеется, от Евсейки мы знали, что нет, но не спросить было бы в глазах влюбленного верхом бестактности.

— Если бы! — простонал сэр Шон, заламывая руки. — Не согласилась она!

— А фикус?

— Фикус якобы упал случайно, но дело даже не в этом. Нет, Амельфа заявила, что человек столь откровенно богатырской внешности просто не может быть галантным кавалером. Что все мои высокие чувства — суть низкое притворство. И что она никогда не сможет связать свою судьбу с таким лжецом! Ах я, несчастный!

Крупная мутная слеза выкатилась из уголка глаза лохолесца и повисла на кончике выдающегося носа. Ей-ей, мне его правда стало жалко!

— Мне осталось рассказать совсем немного, — некуртуазно утерев нос рукавом, продолжал Ки Дотт. — Быть может, со временем мне бы и удалось убедить княжну в искренности своих чувств, но увы! Вольдемира так разгневал ответ дочери, что он поклялся незамедлительно послать пригласительные письма всем окрестным правителям, имеющим детей и прочих близких родственников брачного возраста, и хоть за кого-нибудь да выдать строптивицу! Мне же повелел отправляться в Муром и не покидать его до тех пор, пока «все не утрясется». И теперь женихи наверняка уже в столице, а все, что я могу, — это писать неприступной красавице в надежде горячей строфой растопить ее сердце… Кстати! — Лохолесец вскочил и стал лихорадочно рыться в беспорядочно наваленных на столе обрезках бересты, бормоча: «Не то… Не то… Где же оно?.. Где?..».

Наконец восторженный вопль в лучших традициях поклоняющихся Бой-Бабе варваров ознаменовал успешное окончание поисков.

— Вот! — потрясая исписанным желтым лоскутом, взволнованно заявил сэр Шон. — Это мое последнее творение, которым я более всего горжусь. Да вот беда — никак не могу решить, каким глаголом закончить постскриптум. Быть может, вы сумеете мне помочь… Он откашлялся и громко прочел:

Знай, что, коли я посланья Твоего все ж не дождусь, От такого от страданья. Право слово…

— И каков выбор? — заинтересовался Бон.

— «Отравлюсь», «утоплюсь», «удавлюсь». Пока я склоняюсь к первому варианту, как наиболее возвышенному.

— Напишите «застрелюсь»! — сдерживая смех, предложил я. На лице Ки Дотта отразилось удивление.

— Но помилуйте, сэр Сэдрик! КАК?!

— Очень просто. Из арбалета на растяжке. Помните, как в той сказке про Старичка Контратия и гоблина Красную Шапку: «Дерни, деточка, за веревочку — дверь в Лучший мир и откроется…».

— Гениально! — с благоговейным придыханием в голосе прошептал лохолесец. — Где перо?! Эй, люди! Немедленно перо и чернила мне, и еще нужен доброволец для доставки письма!

— Не нужно, — мягко положила ладонь ему на плечо Элейн.

— Но леди Глорианна! Почему?

— Потому что как только вы будете готовы, мы незамедлительно отправимся на пир к князю Вольдемиру! — Пока мы совершенно ошарашенно переваривали услышанное, магесса подмигнула и лукаво добавила: — Как говорила Элейн: «Если очень верить в чудо, оно случится».

— Леди Глорианна! Вы просто волшебница! — бухнувшись на колени и простирая к ней руки, воскликнул расстроганный до слез сэр Шон.

Жаль, что кроме меня больше никто не мог по достоинству оценить этой фразы!

ГЛАВА XIX.

В которой идет пир горой, подтверждается Правило Чехонте и исполняется последняя часть пророчества елфов.

Столица княжества, названная по имени правителя Вольдемирском, от всех прочих виденных нами городов Дальне-Руссианского Предела отличалась только размерами и относительно большим количеством каменных построек — целых шесть штук: великокняжеский терем, главный храм Троицы, арсенал (по совместительству — сокровищница) и дома трех самых именитых и богатых бояр: Твердилы Плюхича, Нудилы Стоича и Зубрилы Зауча. Последнее, впрочем, говорило о богатстве Вольдемирска: своих каменоломен во владениях Волъдемира не наблюдалось, и ценный строительный материал приходилось завозить от соседей по знаменитому торговому пути «из ворюг в греки». Ворюгами руссианцы именовали северных соседей скандинов за склонность к пиратству и грабительские торговые пошлины, а греками — южных соседей-ромеян, намекая на их мифического правителя Греку, которому в незапамятные времена гигантский рак оттяпал то ли кисть, то ли всю руку по локоть, то ли еще чего. По крайней мере, умер Грека бездетным… В общем, с формальной точки зрения Тилиана с точностью до наоборот, а если по совести — то просто большая и бестолковая деревня. Тем более что, по моим прикидкам, совокупное количество праздношатающихся собак, крысей, свиней и мелкого рогатого скота (крупный представлен в основном гостями из Скандинии, которые, говорят, даже рождаются в своих знаменитых рогатых шлемах и постоянно напиваются до скотского состояния) заметно превышало плотность населения.

Нашего лохолесского приятеля в городе, похоже, знала каждая собака. Дружинники в воротах, завидев его, взяли копья «на караул», а стайка ребятишек, игравших неподалеку, помчалась впереди вспугнутыми воробьями, оглашая округу радостными криками: «Илья! Илья-богатырь вернулся!» Народ подхватил, и скоро уже со всех сторон слышались возбужденные голоса:

— Вернулся, заступник!

— Не побоялся приказ княжий нарушить!

— Прямо к терему путь держит!

— За зазнобушкой своей!

— Младшого брата в подмогу привез!

— Вот потеха-то будет!

«Это кто тут еще младшой?!» — уже собирался было возмутиться я, но локоть Элейн чувствительно врезался мне под ребра. Шагавший рядом с Извергом Ки Дотт виновато покосился на меня и развел руками.

В общем, когда мы наконец добрались до великокняжеских хором, вокруг нас образовалась такая толпа, что впору хоть переворот устраивать. Тем более что многие на всякий случай прихватили с собой топоры, вилы, грабли и прочий сельхозинвентарь, а неимущие на ходу подбирали камни и выламывали из заборов штакетины.

Встречающая делегация тоже оказалась на высоте: дорогу перегородили человек тридцать агрессивных молодцов. Что странно — русобородые княжеские копейщики стояли бок о бок с чернявыми ромеянскими латниками и угрюмыми скандинами с топорами, а за их спинами еще десяток — скуластые, круглолицые, в мохнатых шапках степняки — с луками наготове. Наглядный, так сказать, пример единения братских народов! Уж не гвардии ли это конкурентов нашего женишка?

— Как ты смел, наглец, из ссылки без приказа явиться?! Народ на бунт подбивать?! — По ступеням расписного крыльца, тяжело топая сапогами со стальными набойками, сбежал мордатый чернобородый детина в блестящей кольчуге и алом плаще. В правой руке он держал обнаженный меч, в левой — наполовину обглоданную поросячью ножку.

«Воевода! Щек Киевич!» — прошелестело по толпе.

— Это неправда! — Заранее подученный Элейн, сэр Шон сделал шаг вперед. — Разве не князь Вольдемир приказал объявить повсюду, что все славные рыцари… то есть богатыри… приглашаются в столицу на пир княжеский? Или ты, воевода, — тут он слегка повысил голос, обернувшись к застывшим за его спиной жителям Вольдемирска, — сомневаешься в моей принадлежности к оным?

Толпа зашумела; несколько пробных метательных снарядов — к счастью, пока не камней, а подгнивших овощей — живописно размазались по выставленным щитам стражников.

— Тише, друзья! — поняв, что пора вмешаться, поднял я руки. — А то воевода и впрямь решит, что мы задумали терем князя нашего, славного Вольдемира, штурмом брать.

«Друзья» ответили нестройными «нет!», «да!» и «посмотрим!».

— А ты кто таков будешь? — набычился Щек, чувствуя, что теряет инициативу.

— Я-то? — а правда, кто?

— Это мой гость и побратим, непобедимый сэр Сэдрик! — с пафосом произнес лохолесец. — Воитель столь славный, что на его родине о нем слагают легенды!

— Сэ-эдрик? — насмешливо протянул воевода. — Имя-то не наше, не руссианское. А вот для скандина — самое оно. С каких это пор, люди добрые, вы ворюг слушаете?

В толпе зашумели — рогачей тут явно недолюбливали. Нужно было срочно спасать ситуацию.

— От ворюги слышу! — презрительно обронил я, состроив презрительную гримасу. — То-то ты рядом с ними против своих встал. Да и внешне похож! Только у них рога — от кузнеца, а у тебя — от жены!

Толпа поддержала мои слова восторженным ревом, гоготом и свистом.

— Да и вообще, друзья, странно получается! — влез в перепалку Бон. — Князья да бояре иноземцев привечают, на пирах угощают, а вам и корки сухой не кинут!

Ох, что тут началось! Видно, парень наступил горожанам на любимую мозоль:

— Верно!

— Правильно!

— Понаехали!

— Всю бражку выпили!

— Всех поросят съели!

— Всех девок перепортили! — громче всех заорала дородная молодка, выставив вперед необъятный бюст и призывно поглядывая на ближайшего скандина.

— Доколе?!

— Бе-ее-ей!

К счастью, до драки дело не дошло.

— Кхе-кхе! Ох! Чего орете?

На крыльцо, поддерживаемый под руки двумя слугами, вышел изрядно хмельной мужчина лет пятидесяти. Богатая, шитая золотом одежда его в нескольких местах темнела подозрительными пятнами, в тронутой сединой бороде запутались хлебные крошки, а глаза изрядно осоловели.

«Князь! Сам князь! Вольдемир! Красно Солнышко!» — пронеслось по толпе. Шум стих, горожане мигом скинули шапки и согнулись в низком поклоне. Так вот ты какой, Вольдемир Красно Солнышко! Хотя, судя по цвету лица правителя, уместнее было бы сказать «Сизо Солнышко».

— Княже! Илюшка, разбойник, приказов не слушает… — начал было воевода, но тут зрачки Вольдемира сфокусировались на Ки Дотте.

— Илюша! Друг сердешный! — воскликнул он, широко раскинув руки. Слуги успели подхватить падающего правителя в самый последний момент. Э-э, да он пьян куда сильнее, чем я думал…

— Что ж ты, пес! Я тут, понимаешь, третий день иноземных послов пою… в смысле — принимаю, — продолжал правитель, с трудом восстановив равновесие, — а тебя все нету! Нехорошо!

— Такты же, к-княже, сам его в М-муром послал, — от возмущения Щек даже начал заикаться.

— Князю лучше знать, кого и куда послать! — поспешно вмешался я. — Так что ты бы, воевода, не нарывался…

— Пра-ально! — одобрительно мотнул головой Вольдемир. — Насчет послать — мне завсегда лучше! А с Илюшей — вдвойне лучше! Пошли, богатырь! И друзей с собой бери. Пропустите их!

— Всех? — ужаснулся Щек Киевич. Вольдемир, судя по всему, только сейчас заметил, сколько народа собралось перед теремом.

— Нет. Все, пожалуй, не влезут… — задумчиво протянул он. — А ну, воевода, разыщи ключника! Открывай кладовые, выкатывай бочки! Пусть народ руссианский погуляет на славу, выпьет за здоровье княжны Амельфы да зятя моего будущего…

«Народ руссийский» после этих слов издал такой восторженный рев, что я так и не расслышал окончание фразы князя. То ли «еще б его знать», то ли «ети его мать»…

Гуляли в княжеском тереме с размахом, сразу видно, что третий день. Столы ломились от блюд и ковшей, лавки — от многочисленных гостей, а в воздухе витали здравицы, ругань и перегар. Слуги, несмотря на многочисленность, метались туда-сюда, как обитатели горящего муравейника. Шутка ли сказать: заменить пустые тарелки на полные, а из полных вытащить физиономии перебравших гостей и вновь заменить; вытереть пролитое из опрокинутых кубков и налить заново; обновить мебель и посуду, пострадавшие от неумеренной удали пирующих; не привлекая к себе излишнего внимания, рассортировать валяющихся вперемежку на полу хмельных гостей и борзых собак, первых оттащить в сторону, чтобы проспались, а на вторых прикрикнуть, чтобы чересчур не борзели, и так далее. В общем, подвиги куда как более трудные, чем все богатырские деяния, вместе взятые. Не ценят тут истинных героев, ох не ценят!

Само собой, место князя было за центральным столом, стоявшим на возвышении, а рядом предавались чревоугодию самые знатные придворные.

— А ну, князья да бояре, потеснитесь! — скомандовал Вольдемир. — Ко мне друг Илюшка приехал, да не один, с товарищами!

Князья да бояре покосились на нашу пятерку и кисло переглянулись.

— Али на ухо тугими стали?! — Красно Солнышко на глазах побагровело, над переносицей тучами сомкнулись брови, громом ударил в пол золотой посох.

— Не гневайся, княже! — прошамкал какой-то знатный старичок. — Илье-богатырю меж нами завсегда почет и место наилучшее, а вот прочие… Не знаем мы их. А достойны ли чужеземцы сии сидеть за столом великокняжеским рядом с нами, внуками Авосевыми?

— А ведь верно говорит Нудила Стоич! — кивнул Вольдемир. — Ты бы, мил-друг Илюшенька, познакомил нас с друзьями своими, что ли?

Сэр Шон коротко поклонился, откашлялся и начал представление:

— Справа от меня — славный и могучий сэр Сэд… — Тут Ки Дотт вспомнил, как чуть не опростоволосился недавно с воеводой, и поправился: — Сэдко.

— Тот самый? — скривился какой-то жирный воитель, на выдающемся пузе которого трещал роскошный панцирь. — Который на гуслях тренькал и чуть на русалке не женился?

— Нет, — быстро, пока я не успел вмешаться, ответил лохолесец, — тезка.

— А-а. Значит, богатырь?

— Богатырь! — торопливо подтвердил сэр Шон и просительно взглянул на меня. Ладно уж, уговорили. Я тщательно прицелился и жахнул кулаком по столу, как раз между блюдом с исполинской усатой рыбиной и миской каких-то солений. Стол сложился пополам, гости попадали, орошаемые хмельным и безалкогольным, постным и скоромным. Князь задумчиво снял с носа веточку укропа, тщательно рассмотрел ее со всех сторон, прожевал и авторитетно подтвердил:

— И впрямь — богатырь!

Вставшие бояре и дружинники одобрительно зашумели, попутно стряхивая с себя остатки яств и черепки от посуды. Трое чудом сберегших чаши и кубки тут же завопили что-то про «по такому делу», «за знакомство» и «штрафную».

— А прочие? — не унимался боярин Нудила, вполне оправдывая свое имя.

— Слева — сэр Бон… Он… э-ээ…

— Не богатырь! — отрезал князь, смерив нашего игрока взглядом. Бон покосился на меня, на остатки стола, которые как раз уносили слуги, и кивнул:

— Увы, нет. Можете считать, что я его оруженосец.

— Кто?

— Отрок, — быстро «перевел» Ки Дотт.

— Годков-то ему изрядно, — насмешливо пробасил жирный богатырь, по зерцалу которого расползалась причудливая клякса из густой мясной подливы. — Наши в это время уже вовсю змеям хвосты крутят!

— А коли отрок, — поддержал другой, между делом прикрываяр тарелкой темное винное пятно прямо в центре малиновых шаровар, — то пусть прислуживает, а не пирует за столом княжеским!

Бон вопросительно взглянул на меня. «Нет, мне, конечно, не слабо, если для пользы дела, — говорил его взгляд, — но…» И с этим «но» я был полностью согласен. Ишь, чего придумали!

— Отрок-то отрок, — торопливо замахал руками сэр Шон, правильно оценив выражение моего лица, — но рода знатного, княжеского. Неудобно как-то. Политический скандал может случиться.

— Доподлинно знаешь, Илья? Не холоп? Не смерд?

— Да чтоб мне провалиться!

— Добро, пусть княжич остается. Слева, как я мню, Сэдкова супружница?

— Угадал, — брякнул я, не подумав. — Тоже княгиня и повелительница…

— Что?! — нахмурил пышные брови Вольдемир. — Сроду того не бывало, чтобы жена над мужем власть имела!

— Это он, князь, иносказательно, — поспешил на помощь Бон, окрыленный производством в княжичи. — Говорят у нас так про супружниц: «Повелительница моего сердца».

— Красно говорят! — одобрил тот. — Не забыть бы, Фросю порадую. Ну а карла? Тоже княжич али сразу анператор?

Богатыри и бояре захохотали.

— Это мой шут, — спокойно ответила Элейн. Да вот беда, нашего гнома, и без того донельзя самолюбивого, она о его новой должности предупредить как-то забыла.

— КТО?! — аж подскочил от возмущения тот. — Да я! да мне! да меня!..

— Цыц, дурень! — Бон, решив подыграть магессе, сдвинул колпак гнома ему на глаза.

— Совсем обнаглел?! — Ослепленный Римбольд сделал шаг назад, и тут же раздался ужасающий визг. Борзой кобелек, привлеченный укатившейся под ноги гнома колбаской, как раз пытался незаметно ее стянуть, и остроносый башмак Римбольда опустился ему на лапу. Собака метнулась в одну сторону, донельзя перепуганный Римбольд — в другую. А в этой другой стороне какой-то слуга как раз тащил кучу столовой утвари. Грохот, звон — и вот уже гном с нахлобученным до самого подбородка горшком (пустым, к счастью) бестолково мечется по залу, налетая на всех и вся и отчаянно ругаясь.

Смеялись абсолютно все, а князь хохотал так, что даже оперся рукой о стену. Немного успокоившись и вытерев слезы, он самолично стащил с головы наконец-то упавшего Римбольда горшок, хлопнул гнома по плечу, пожаловал за великое мастерство перстнем с собственного пальца, местом за своим столом и долго уговаривал Элейн уступить ему «затейника». Та ответила туманным «дальше видно будет», — а там и новый стол приготовили.

Место мне досталось рядом все с тем же боярином Нудилой. Почтенный старец, видимо истосковавшись по внимательному слушателю, тут же закатил пространную лекцию на тему: «Все-то у нас в Переделе не ладно, все-то не хорошо. Только две отрады и есть: люди умные да дороги хорошие». Похоже, ни опровержения, ни подтверждения этой теории с моей стороны не предусматривалось, да и, вообще, все мое участие в «беседе» ограничилось кивками невпопад, что бесконечно устраивало обе стороны.

Отменно отобедав, я стал искать глазами друзей. На первый взгляд все устроились с относительным комфортом. Элейн, судя по всему, с первых же минут завладела вниманием Вольдемира и больше уже не отпускала его до самого вечера. Зная магессу, можно было смело утверждать, что в самом скором времени правитель руссианцев будет есть у нее из рук и преданно смотреть в рот. Бон, как это у него водится, тоже быстро освоился в богатырской среде и вовсю сыпал шутками и анекдотами, то и дело вызывая громовой хохот и одобрительные возгласы. Римбольд, несмотря на княжескую ласку, все еще дующийся на нас за «шута», молча предавался обжорству. Сидевшие рядом с ним руссианцы делали квадратные глаза и спорили, сколько еще снеди влезет в «карлу» до того, как он лопнет. Эх, сразу видно, что не знают они наших гномов! А вот Ки Дотт был мрачнее тучи. То ли из-за того, что любезная его сердцу княжна на пиру отсутствовала, то ли из-за соседей.

Соседи бедняге достались и впрямь знатные во всех смыслах, нам с боярином Нудилой было впору позавидовать. Номером первым шел совершенно квадратный вислоусый дядя с лошадиной физиономией, шлем с золочеными рогами на голове которого недвусмысленно намекал на скандинское происхождение. Вторым был невысокий, но из-за этого даже более квадратный кочевник, весь в кожах, мехах и амулетах и, несмотря на молодость, густо покрытый шрамами. И завершал троицу горбоносый и чернявый ромеянин, разодетый райской птичкой и с трудом держащий кубок из-за обилия драгоценных перстней на пальцах. Он был не только не квадратным, а даже не прямоугольным, но из всех троих показался мне самым опасным. Как бы там ни было, троица косилась на Ки Дотта и друг на друга весьма недобро. Эге, да это конкуренты нашего «Илюши»!

Обратившись с вопросом к Нудиле, я узнал, что попал в точку. Скандии был братом конунга Занудссена, ярлом Харяльдом Гейзером («и полугода не прошло, как овдовел. С тех пор только сечей и живет, а в мирной жизни — что рыба-сом: усами горазд, да ленив. Молва идет, будто боли не чует, ран не замечает, а коли проголодается в походе — щит свой погрызет, тем и сыт»); кочевник — сыном хана Помоева, темником Жбаном («жесток степняк, ох, жесток. С врагов кожу на сапоги сдирает, из черепов такие башни ладит, что за версту видать. Был сыном младшим, стал сыном единственным — перессорил с отцом всех братьев, а кто с ханом в ссоре, тот живет недолго»); чернявый — племянником автократора Мелиоратия, Фокой Прохиндеисом («снаружи — пава, внутри — аспид. У дяди советник ближайший. Однако ж не только языком трудиться горазд: десятью ножами влет десять мух сбивает, в зельях толк знает, может, и колдун в придачу»). Закончив представлять высоких гостей, старый боярин испытующее посмотрел на меня. «В общем, даже если забыть об их происхождении, все трое — те еще типы, — говорил его взгляд. — Искренне не советую связываться, юноша, — дольше проживете…».

— Сэд!

Элейн смотрела на меня крайне сердито. Оказывается, она уже пятый раз пыталась до меня докричаться. Я виновато развел руками и, повинуясь ее взгляду, поднялся из-за стола.

— Куда бежишь, княгиня? — Ну вот, что я говорил! Не успела магесса встать, а Вольдемир уже схватил ее за руку. И глядит на мою «супружницу» глазами страдающего с похмелья бедолаги, у которого отбирают вожделенную бутылку.

— Не сердись, Дема, — очаровательно улыбнулась та, мягко высвобождая пальцы из великокняжеской клешни. — Душно тут очень. Прогуляться хочу.

Ого! Уже Дема?! Как все-таки хорошо, что это не настоящая Глори! Трудновато было бы уломать княжну, если перед этим друг жениха его будущему тестю «фонарь» подвесит…

— Неужто меня тут одного покинешь? — пригорюнился тот. — Неужто с собой не позовешь?

— Пока нам с мужем вдвоем пошептаться нужно, — Элейн заговорщицки подмигнула. — По семейным делам. Так что прикажи проводить нас куда-нибудь, где никто мешать не будет, да и сам потом туда приходи.

Вольдемир покосился на меня, как ни в чем не бывало стоящего рядом, и на его круглом лице отразились глубокие сомнения. В ответ я лишь пожал плечами, говоря этим: «Она знает, что делает, так что я буду лезть?» Странно, но после этого князь совсем растерялся. Переведя пару раз взгляд с Элейн на меня и обратно, он хлопнул в ладоши и что-то прошептал на ухо подбежавшему слуге. Тот низко поклонился — сперва Вольдемиру, потом нам — и приглашающе махнул рукой в сторону двери.

— Вот, значит, как у них тут трактуется «пошептаться»! — подавилась смехом Элейн и упала на роскошное ложе, занимавшее две трети комнаты, в которую нас привел слуга. — Не забыть бы на будущее, а то может конфуз случиться! А вот стульев не наблюдается, так что присоединяйся, муженек, места хватит. Даже для тебя.

— Так вот почему князь так удивился! — осенило меня. — Сначала ты… то есть вы…

— Слушай, давно собиралась сказать, кончай «выкать», — фыркнула магесса. — Брал бы с жены пример.

— Неудобно как-то… — замялся я.

— Неудобно тем, о чем Дема подумал, на потолке заниматься! — отрезала Элейн. — Одеяло падает… Так о чем ты начал говорить?

— О том, что он явно посчитал нас извращенцами, — вздохнул я. — Точнее, меня. А ва… тебя… как бы это помягче…

— Да говори уж прямо, — сладко потянулась магесса, — шлюхой. Слушай, а оно тебя что, так волнует? Лишь бы Глори не узнала, что я тут вытворяю в ее облике. Хотя будет забавно, если князь заявится неглиже…

Лично я в подобном развитии событий ничего забавного не видел, о чем честно сообшил.

— Ладно, расслабься! — махнула рукой магесса. — Как говаривал один известный герой на родине моей кузины Фины, «проблемы будем обрубать по мере их отрастания». Расскажи лучше, что ты успел выяснить за время пира?

— Не очень много, — честно покаялся я и изложил услышанное от Нудилы касательно претендентов на руку Амельфы.

— Данные любопытные, хотя для нашего дела совершенно бесполезные, — подвела итог Элейн.

— Я почему-то тоже так подумал. Надеюсь, тебе повезло больше?

— Разумеется. Значит так. Во-первых, в настоящий момент княжна заперта у себя в светлице, где проводит сидячую голодовку. Во-вторых, дальше тянуть Вольдемир не может — сегодня к вечеру он должен определиться с кандидатурой зятя. Пока он склоняется к племяннику Мелиоратия, тем более что, с точки зрения Амельфы, из всей троицы Фока больше других похож на витязя.

— Слушай, а что, если нам воспользоваться опытом Стефании и напоить княжну каким-нибудь приворотным зельем? — озарило меня.

— Я об этом уже думала. Не пойдет.

— Но почему?

— По Правилу Чехонте.

— Опять Чехонте? Дался он тебе, в конце концов!

— Поверь, так надо. Если вовремя не прятать хвосты, однажды тебя за них обязательно схватят. — Похоже, сегодня магесса была настроена изъясняться исключительно афоризмами.

— А это какой герой сказал? — съехидничал я.

— Мышиный Король. Только это не герой, а монстр. Герой во время этого монолога как раз схватил его за хвосты.

— А ско…

— Хватит. Тебе не кажется, что мы слишком увлеклись? Тем более что за дверью изнывает Дема.

Ох, час от часу не легче! Мы тут, значит, распинаемся на тему, как бы его дочь охомутать, а он слушает!

— Ничего он не слышит, кроме ахов и вздохов, — усмехнулась магесса, как обычно прочитав мои мысли. — Шучу. Вообще ничего не слышит. И не услышит, пока я не захочу. Скажи-ка мне лучше: ты раскрыл Робину Бэду тайну Ущелья Хрюкающей Погибели?

— Пришлось. Я решил, что пусть лучше он узнает все от меня, чем от Друзя.

— Разумно. А это означает, что в скором времени местным жителям придется столкнуться с разведчиками КГБ. Тем лучше. — Элейн пристально посмотрела мне в глаза. — Скажи, а желание немного подстраховаться было единственной причиной твоей откровенности?

Вот всегда она так! Все знает!

— Нет. Я поставил ему условие: чем бы ни закончилось дело с яйцом, «Глори и К^О» с Комитетом в расчете. Навсегда.

— И он согласился?

— Мы дарим ему целый мир, — пожал я плечами. — К тому же за собой я оставил право сам предложить КГБ наши услуги, если у нас возникнет такое желание. И на наших условиях.

Брови Элейн поползли вверх:

— Браво! Будь ты торговцем, я бы сказала, что ты заключил лучшую сделку в своей жизни. Глори уже в курсе?

— Нет. И я очень прошу тебя не говорить ни ей, ни остальным.

— Любишь сюрпризы? — усмехнулась магесса.

— Нет. Не люблю выглядеть дураком!

Я ожидал какой угодно реакции, но только не такой. Элейн весело рассмеялась.

— Ох, Сэд! Ты прелесть! Чем больше я тебя узнаю, тем больше понимаю, что у дочери Френги мог быть только такой муж!

— Весьма благодарен! — буркнул я. — Хотя и не вижу ничего смешного.

— Это как посмотреть. Я по-прежнему считаю, что ты отменно натянул КГБ… нос.

— Это ты по поводу того, что яйцо феникса получит не Робин, а Мунин Дубадам? Неужели ты думаешь, что Комитет, узнав, как мы его надули, оставит нас в покое? Мне что-то не хочется всю жизнь провести в бегах, тем более с женой и ребенком. Сам того не осознавая, я практически слово в слово повторил сказанное Римбольдом в самом начале этой истории.

— И что ты думал делать?

— Если честно, попросить у вас с Френгисом политического убежища. Дотянуться до Дубрав, как мне кажется, даже у Робина руки коротки. Пересидим лет пять-семь, а там видно будет.

— Не самый плохой план, — одобрила Элейн. — Разумеется, мы всегда будем рады видеть вас у себя в гостях, особенно Френги. Я уже вижу, как он сидит с внучкой на коленях, светясь счастьем, а борода у него густо вымазана кашей.

— А может, с внуком? — против воли улыбнулся я.

— Внучкой, внучкой. Уж в этом ты можешь мне верить и начать заранее придумывать имя. А что касается политического убежища… знаешь, давай сначала закончим тут, а потом, если у тебя еще будет желание, вернемся к этому разговору.

Я пожал плечами.

— Отлично. Что ж, пора впускать князя. Только я тебя прошу: не вмешивайся! Входи, Дема!

— Ох, голова кругом идет! — через полчаса пожаловался Вольдемир, рассматривая карту мира. Нашего мира.

— Сочувствую, но времени на обмороки от изумления у нас нет. — Элейн, на время принявшая свой собственный облик, говорила весьма жестко.

— Значит, говорите, проход в земли те в моих владениях? — вздохнул князь. — И ни у кого из соседей такого нет?

— Нет. Ни автократор, ни конунг, ни хан не получат доступа к нашим товарам без твоего согласия, — кивнула магесса. — Ты подумай, Дема, какие перед тобой горизонты открываются! Да тебя же в веках будут поминать как князя, что в новый мир окно прорубил! Ни одним династическим браком такого не получить!

— Так-то оно так. — Вольдемир задумчиво поскреб в затылке. — Но скажи, Елена Прекрасная, — Элейн против воли улыбнулась, — с женихами заморскими мне что теперь делать? На свадебный пир позвать, а потом всех троих ни с чем оставить — страшней обиды не придумаешь. Ну, коли объединятся они да зажмут нас с трех сторон?

— Женихов оставь мне. Провернем все в лучшем виде, комар носа не подточит. Ты только подыграй немного.

— Так ведь не люб Илья девке! — задействовал князь последний аргумент. — Я ж с самого начала предлагал, а она — ни в какую. Заладила: «Не витязь, не витязь!».

— Спокойно, Дема. Если ты согласие дашь, витязь будет.

Немного помолчав, Вольдемир тихо спросил:

— С внуками хоть дозволите видеться?

— Обещаю, — так же тихо ответила магесса.

Еще немного помолчали. Наконец князь резко встал и хлопнул шапкой об пол:

— Добро! Коли уговорите дочь, я тоже противиться не стану!

«Раз вечернею порой в спальню к ней пришли толпой», — вспомнилась мне фраза из слышанной в детстве сказки. Пожалуй, из всей компании решительно настроена на успех была одна Элейн. Последнее, впрочем, обнадеживало. Вот если бы наоборот — мы были бы спокойны, а магесса мандражировала, — ситуация представлялась бы мне несравненно паршивее.

Вольдемир вытащил из-за пояса ключ, своим размером и весом больше напоминающий рыцарский шестопер, поплевал на ладони и, крякнув, вогнал в скважину висящего на двери замка. Замок, кстати, габаритами также наводил на мысли о том, что дверь ведет не в светлицу княжны, а по меньшей мере в застенок, где содержатся особо опасные преступники. Если честно, избранница сэра Шона меня совершенно не впечатлила. И так-то от природы бледная и не сильно дородная, после трехдневной голодовки она, со своим заострившимся носом и лихорадочно горящими глазами, и вовсе напоминала неупокоенный призрак. Голосок у княжны тоже был под стать облику — высокий и визгливый, как вопль проклятой души, качающейся на рассохшейся калитке:

— Доколе вы, папенька, надо мной измываться будете?!

— Ягодка моя… — робко начал Вольдемир, нервно облизывая губы. — Мы тут, вот…

— Доколе мне, горемычной, еще страдать?! — продолжала, не слушая его, Амельфа, начиная подвывать в тональности Вещего баяна.

Князь обернулся к нам. «Вы же обещали!» — безмолвно молили его глаза.

— Вот что я тебе скажу, детка, — вперед выступила Элейн, на ходу вновь принимая свой истинный облик, будто сбрасывая с себя легкую накидку. Амельфа открыла рот, да так и застыла, не в силах издать ни звука.

— Я так и знал! — пробормотал в спину Элейн Бон, машинально подхватывая Римбольда, явно вознамерившегося в своих лучших традициях грохнуться в обморок. Послав парню воздушный поцелуй и показав кулак Ки Дотту, осипшим голосом потребовавшему у меня объяснений, магесса вновь повернулась к княжне.

— Замуж хочешь?

Та завороженно кивнула.

— Но по любви?

Новый кивок.

Повинуясь щелчку пальцами, я выпихнул вперед вспотевшего сэра Шона, от испытанного стресса едва переставляющего ноги. Взяв в расчет нынешние габариты лохолесца… Картина была та еще. С другой стороны, после того как пять минут назад мы вытащили его из-за стола и на вопрос «зачем?» ответили: «Жениться!», заставить передвигаться нашего жениха стало возможно только после залпом выпитого им двухлитрового ковша браги.

— Знаешь его? — Элейн продолжала изъясняться исключительно односложными предложениями. Заметив, что Амельфа вновь пытается кивнуть, магесса рявкнула:

— Вслух!

— Д-да, — запинаясь, промямлила княжна. — Илья это, богатырь папенькин.

— Ответ неверный! — Магесса говорила, как чеканила. — Это заморский витязь сэр Шон Ки Дотт. Заколдованный. А расколдует его только искренняя любовь невинной девицы. Коли девушка, что витязя полюбит, своими руками ему воду для умывания да полотенце для обтирания поднесет, то он из чудища обратно витязем станет, краше не придумаешь.

Насчет чудища и «краше не придумаешь» Элейн явно хватила лишку, но в сложившейся ситуации на эту оговорку никто не обратил внимания.

— Бон! Сэд! А ну-ка организуйте нам чашу и полотенце!

Оба требуемых предмета мы предусмотрительно захватили с собой. Подозвав меня поближе, Элейн жестом фокусника, вынимающего из пустого ящика кролика, извлекла из воздуха фиал со Слезами Замученной Девственницы и опорожнила его в чашу.

— Ну что, девочка? — подмигнула княжне магес-са. — Твой выход!

Амельфа попятилась и замотала головой.

— Дема, Дема, — покачала головой Элейн. — Что же дочка-то у тебя такая пугливая, от своего счастья шарахается? А может, — тут она хитро подмигнула девушке, — она просто для ритуала не подходит? Представляешь, выдадим мы ее за ханского сынка, и тут такой конфуз…

Бледное лицо княжны мгновенно пошло пунцовыми пятнами. Она молча вырвала из моих рук чашу, едва не расплескав ее содержимое, и, держа на вытянутых руках, ткнула Ки Дотту под нос.

— Умываться подано, милорд! — с гнусной ухмылкой первостатейного лакея произнес Бон, перекинув через руку полотенце.

Лохолесец затравленно посмотрел на нас.

— Колено преклони, бестолочь! — мягко предложила Элейн. — Видишь же, девушка ждет.

Подчинившись, сэр Шон с видом смертника, кладущего голову на плаху, погрузил правую руку в Слезы, глубоко вздохнул и несколько раз энергично потер свою физиономию.

— Ап! — Бон ловко перебросил ему полотенце. Но прежде чем Ки Дотт успел вытереться, Слезы начали действовать.

— Ничего себе! — дружно выдохнули мы все. Кроме Элейн, разумеется.

— Драгоценная Амельфа! — по-прежнему коленопреклоненный лохолесец простер руки вперед. — Молю вас, будьте моей женой и хозяйкой фамильного замка Ки Доттов!

И тут он обратил внимание на то, что с этими руками что-то не так. Равно как и со всем остальным.

— Шоня! Я ваша навеки!!!

Княжна кинулась на возлюбленного, как коршун на добычу, и повисла у него на шее. Как и следовало ожидать, вновь став знакомым нам юнцом (правда, уже не прыщавым), тот не сумел удержать равновесие. Так и не разжав объятий, пара рухнула на пол.

— Бесстыдница! — всплеснул руками Вольдемир, вновь обретя способность говорить. — Не срамись! Сейчас же поднимайся!

— Остынь, Дема, — махнула рукой Элейн. — Нет чтобы отвернуться и молодежь не смущать. К тому же теперь он просто обязан на ней жениться…

Внезапно Бон потряс головой:

— Мне показалось — или тут что-то зазвенело?

— Пить меньше надо! — фыркнул Римбольд. — Лично я ничего не слышал. А ты, Сэд?

— Нет.

— Вы и не должны ничего слышать, — встала на защиту парня магесса. — Вас пророчество елфов никаким боком не касалось.

Ах, вот оно в чем дело! Как это никто из нас сразу не вспомнил об услышанном под кронами Борзелианда? «Камень», то есть свинкс, давно получил свободу, былая дружба двух магесс тоже еще когда восстановилась, а теперь, при помощи подарка короля Неодора, о котором все давно забыли, и изменившееся стало прежним. Элейн, как всегда, оказалась права — Правило Чехонте и впрямь незыблемо.

— Ладно, дети! — прервала поток моих размышлений вышеупомянутая магесса. — Переходим ко второй части нашей программы. Сейчас я буду немножко колдовать…

Во избежание недоразумений мы выждали в пиршественной зале еще около часа (Элейн все равно нужно было связаться со Стефанией и объяснить наш план), а потом демонстративно стали прощаться. Вольдемир столь же демонстративно нас не отпускал, уговаривая остаться на свадьбу дочери, и некоторое время мы куртуазно препирались. Наконец князь «позволил себя уговорить», но при условии, что мы все примем от него подарки и возьмем любого богатыря на выбор в сопровождение. Богатыри от такой перспективы явно не пришли в восторг — иные тут же стали громко сетовать на толком не залеченные раны, другие засобирались в поход на самых разных супостатов, а третьи — самые хитрые — с шумом рухнули под стол, притворившись мертвецки пьяными. Оглядев оставшихся, мы остановили свой выбор на Илье (Ки Дотту, несмотря на явное нежелание невесты, вновь пришлось влезть в шкуру сэра Амры Аквилон-Киммерийского. Что интересно, сама Амельфа была совсем не против принять облик моей жены. Губа, как говорится, не дура!). Вольдемир посетовал на то, что «мил-друга Илюшеньку совсем загоняли, толком выпить не дали», но все же согласился. По залу прошелестел радостный слух: павшие мигом протрезвели, раненые исцелились, а боевитые утихомирились. Больше всех радовались чужеземные женихи — как-никак, одним конкурентом меньше.

Потом князь толкнул небольшую речь, в которой пожелал нам прямой и ровной дороги, всего наилучшего и побольше детишек, пригласил заезжать еще, а Ки Дотту приказал не возвращаться назад, пока не доставит дорогих гостей до места назначения, и мы торжественно удалились.

Княжеские «подарки» — три сундука изрядных размеров и двуколка для их транспортировки — уже ждали нас во дворе терема. Кстати, насчет подарков была моя идея: уж больно Вольдемир сокрушался, что его единственная дочка идет замуж бесприданницей. Рядышком дожидался княжеский отрок, держа корзинку с еще одним подарком — единственным, что я согласился принять для себя лично. Ну, точнее, не совсем для себя. Я рассудил, что Глори сейчас просто необходимы положительные эмоции, а когда еще выдастся возможность притащить на нашу сторону Чемодана котенка крыси?

Пушистая рыженькая кошечка тут же была предъявлена собранию, оглажена двуногими и обнюхана четвероногими, после чего единодушно принята в команду. Бон даже заявил, что крысь чем-то напоминает его давнюю подругу по имени Шана. «Шана так Шана, — недолго думая, решил я. — Надо же ее как-то назвать». На имя котенок отреагировал благостным мурлыканьем, потерся о мою ладонь и решительно перебрался из корзинки ко мне за пазуху. Ки Дотт занял место возницы в двуколке, мы забрались в седла и тронулись в путь. Несмотря на то что мы — особенно влюбленная парочка — здорово волновались, все прошло без сучка и задоринки. Задержка случилась только однажды — Бон категорически отказывался уезжать до тех пор, пока он не купит «для одной леди» букет, и не абы какой. Ей-богу, у парня это превращалось в назойливую манию!

Как бы там ни было, но минут через сорок после выступления отряд все-таки благополучно миновал городские ворота. Еще через два часа, в соответствии с инструкциями магессы убедившись, что вокруг ни души, мы задействовали портал и оказались во владениях Стефании.

Элейн уже ждала нас, довольная донельзя.

— Ну и спектакль мы устроили с твоим отцом, девочка! — похвасталась она, вернув Амельфе и Ки Дотту их истинный облик. — Достойный самого великого Чехонте!

Как оказалось, подождав часа полтора, дабы обеспечить нам стопроцентное алиби, Вольдемир как бы невзначай предложил уважаемым женихам прогуляться по саду. Туда же должна была прийти и княжна, чтобы, побеседовав с каждым, сделать окончательный выбор. И она туда таки пришла. Но не успела сделать и десяти шагов, как с неба спикировал лазурный дракон, на глазах у потрясенных женихов плюнул огнем, дотла спалив пару яблонь, сграбастал «Амельфу» и — только его и видели.

— Что тут началось! — жестикулируя, рассказывала магесса. — Придворные бегают, орут, руки заламывают. Точнее, придворные бегают и орут, а княжеская охрана под шумок наиболее подозрительным из них руки заламывает. Посреди сада Дема причитает, из бороды волосы рвет и посыпает голову пеплом сожженных яблонь. А как напричитался, подходит к женихам и говорит: «Каждый из вас, молодцы, хорош, каждый руки дочери моей достоин. Никак я выбрать не мог, да боги нас рассудили. Слушайте мое слово: тот, кто Амельфу найдет, из лап чудища окаянного вырвет, тому она и женой будет». После этих слов женихов как ветром сдуло. Ярл и темник, по-моему, даже не попрощались.

— А вы откуда это знаете? — удивился Римбольд.

— От Верблюда! — улыбнулась магесса. Гном обиженно надулся.

— Не могла же я смотаться, не убедившись, что операция завершилась успехом. Как только мы поднялись, я тут же набросила на себя и дракона Непроницаемый покров. А разработал это заклинание, господин Каменный Кукиш, не кто иной, как величайший маг востока Абу-Салим ибн Камель, прозванный Верблюдом.

— Значит, теперь все они будут нас искать?

— Ага, как же! Скорее я хримтурсом стану! — фыркнула магесса. — Не беспокойся, девочка. Мы с любимцем Стеф на твоих ухажеров такого страха нагнали, что они теперь только дома дух переведут.

Как мне показалось, ответ Элейн княжну изрядно разочаровал. Нет, никогда я не пойму этих женщин!

ГЛАВА XX.

В которой рассказывается о том, как мы приперли к стенке Великого друида Мунина Дубадама.

В тот же вечер Элейн лично доставила влюбленную пару прямо к воротам фамильного замка Ки Дотта. Прощание было хоть и кратким, но бурным. Сэр Шон смахивал с ресниц слезы, клялся всем нам (даже Римбольду) в вечной дружбе и требовал ответных клятв посетить Лохолесье, как только выдастся свободная минутка. Лично я оные клятвы давал от чистого сердца, поскольку знал: в ближайшее время таких минуток будет явный дефицит.

Шлема тоже не стал дожидаться нас и еще накануне отбыл в неизвестном направлении.

— А как же заклинание? — хором спросили мы.

— На самом деле я-то сразу поняла, что за заклинание создал ваш новый приятель, — улыбнулась Стефания. — Намеренно воссоздать его простому человеку просто физически невозможно, поскольку оно относится к так называемым Заклинаниям Первого Порядка.

— Ну и что? — пожал плечами Римбольд.

— Ничего особенного. Просто Заклинания Первого Порядка — творческий инструмент богов.

— Кого?!

— Кого слышал. А боги, хотя и обожают шутки — смотри случившееся со Шлемой, — к своим собственным разработкам относятся весьма ревностно. На роль же Прометея мы с Элли пока, к счастью, не тянем…

Поняв, что спрашивать о том, кто такой Прометей и почему «к счастью», бесполезно, я поинтересовался:

— И куда он отправился? Стефания пожала плечами:

— Он и сам не знал. Безвылазно сидеть в Варракеше и заклинать Мусорных демонов ему до смерти надоело, а тут как раз подвернулся целый неизведанный мир.

— Не волнуйтесь! — Элейн хлопнула по плечу слегка приунывшего гнома. — С Мечом-Закладенцом и мешком золота еще ни один лепрехун не пропал. Даже если его зовут Шлемазл…

Хотя до назначенного Мунином Дубадамом срока было еще долго, мы тоже решили не засиживаться в гостях и отправиться домой на следующее утро. Бон, конечно, душераздирающе вздыхал, предвидя расставание со Стефанией, но и он прекрасно понимал — чем раньше он избавится от бешеного каштана, тем лучше.

— Вот чего я никак не могу понять, — рассуждал за прощальным ужином Римбольд, — так это почему Ки Дотт опять стал самим собой? Он ведь должен был превратиться в красавца!

— Распространенное заблуждение, — покачала головой Стефания. — Слезы Замученной Девственницы вовсе не обязательно делают человека красавцем. Они всего лишь изменяют его внешность настолько, чтобы она соответствовала представлениям о красоте тех, кто его любит. Улавливаете разницу?

— Во имя Пругга! Какой у этой бедняжки ужасный вкус! — поморщился гном.

— Ты несправедлив к Амельфе, — ухмыльнулся я. — Физиономию она ему изрядно облагородила!

Мы еще немного поболтали ни о чем, а потом Элейн решительно поставила на стол свой кубок:

— Стеф! Тебе не кажется, что давно пора отдать Бону яйцо? А то он может подумать, что ты решила его надуть.

— Как вам не стыдно! — воскликнул игрок. А вот Стефания промолчала и принялась демонстративно медленно и тщательно освобождать от кожуры мандарин.

— А что такого? — пожала плечами Элейн. — Я бы на твоем месте не успокоилась до тех пор, пока эта штука не оказалась у меня в кармане.

— Да какая разница, где она лежит?!

— Большая. Стеф, не притворяйся глухонемой.

Яйцо на бочку!

— Оставьте леди Стефанию в покое! Оно и так у меня! — Парень рывком расстегнул куртку, попутно оторвав две пуговицы, вытащил из внутреннего кармана простую черную коробочку и швырнул ее на стол.

— Вот так да! — вытаращился на коробочку гном. — И давно оно у тебя?

— Не твое дело!.. Со вчерашнего утра.

— Браво, Стеф! — зааплодировала Элейн. — Ты поступила так благородно, что я, право же, должна перед тобой извиниться. Хотя это на тебя так не похоже, подружка. Что с тобой случилось?

— Я бы тоже хотела это знать! Извините, я скоро вернусь!

С этими словами хозяйка дома резко встала и гордо, расправив плечи и ступая на всю стопу, удалилась из столовой.

— Сядь! — коротко приказала Элейн вскочившему Бону.

— Я на минутку…

Магесса щелкнула пальцами — и парень рухнул на свой стул, будто у него разом отнялись ноги.

— Я ведь могу и ползком!

— А я ведь могу и по-настоящему рассердиться. Стеф сейчас нужно побыть одной. К тому же мы с Сэдом начали в Вольдемирске один любопытный разговор, и сейчас, как мне кажется, самое время его продолжить. Если вкратце, то не задумывались ли вы насчет того, чтобы не отдавать яйцо феникса этому дуболюбу-вымогателю?

— Ты в своем уме?! — чуть не подавился я спелой клубникой.

— Я, конечно, думал, — мечтательно начал Римбольд, — да только кто ж меня послушает?..

— Я тоже думал, — медленно процедил Бон, терзая злосчастный шарфик. — Не далее как несколько минут назад. Останавливает меня только одно — полгода, конечно, не так уж и мало, но леди Стефания вряд ли обрадуется, если ей придется оттирать мои мозги со своей мебели!

Я чуть не подавился второй раз. Сговорились, они что ли?

— Ладно, — покачала головой Элейн, — теперь послушайте меня все очень внимательно. Предупреждаю сразу: если кто-нибудь посмеет рот открыть до тех пор, пока я не закончу, быть ему до конца жизни мокрицей. Все уяснили? Вот и отлично. Итак, яйцо феникса вы, как и договаривались, отдадите Робину Бэду. А потом…

Закончив излагать свой план, магесса откинулась на спинку стула и блаженно прищурилась:

— Эк я вас напугала-то… Ладно, теперь можете разок заорать «ура!», но сразу после этого переходите к благодарностям и восхвалениям. Бон, милый, тебя это не касается. Кажется, ты собирался куда-то идти?..

Примерно через два месяца после того вечера, погожим летним днем мы с Боном ехали из столицы Райвэлла по направлению к Заповедному лесу. Глори в последнее время верховые прогулки были противопоказаны, поэтому она осталась дома под охраной Лаки, Ветерка и Шаны, а Римбольд и сам не рвался с нами. Получив свою часть вознаграждения, он тут же отправился в Стоунхолд. Судя по обрывкам рассказов, дошедших до нас, гном при первом удобном случае принимался напропалую хвастать своими подвигами в Дальне-Руссианском Пределе; за один из которых князь Вольдемир даже наградил его перстнем с руки.

— Неужели все это через пару часов закончится? — задал я риторический вопрос.

— Хотелось бы верить! — Бон нервно потянул за шарфик. За последние полгода я так привык к этой детали костюма нашего друга, что уже не представлял его без нее.

— Боишься?

— Боюсь, — честно ответил парень. — Конечно, план Элейн выше всех похвал, но ведь это только план… Ты был совершенно прав, что уговорил Глори остаться дома. Мало ли что…

— Знал бы ты, сколько крови мне это стоило!

— Надеюсь, в переносном смысле? — пошутил Бон. В ответ я вздохнул и помахал левой рукой с перевязанным указательным пальцем:

— К сожалению, в самом прямом.

Несмотря на более чем среднее самочувствие, Глори всенепременно желала отправиться с нами. И что самое обидное, из-за этого самочувствия с ней даже невозможно было нормально поругаться. Только положительные эмоции, чтоб они сгорели! В разгар спора Глори попыталась встать с кресла, в котором она сидела с Шаной на коленях, а я попытался силой усадить ее обратно. Крысь, растущая не по дням, а по часам, тут же решила, что я хочу обидеть ее обожаемую хозяйку, и прокусила мне палец. Насквозь.

Пока я излагал все это, впереди показался Заповедный лес, а позади — трое верховых, нещадно нахлестывающие своих драконозавров.

— Скачут, будто за кем-то гонятся, — поделился я своими наблюдениями. Бон пожал плечами и достал из седельной сумки дорогущую подзорную трубу. Несколько мгновений посмотрев назад, он торопливо сложил прибор и прошептал.

— К сожалению, ты прав. Гонятся, и причем — за нами. Скорее к лесу!

— Ты что, шутишь? — заорал я, пришпоривая Изверга.

— Если бы! Это мышкодавы!

Вот тут-то и мне стало не до шуток. Понятия не имею, откуда Плато-Генетики узнали о том, что мы едем к Мунину, да и знать не хочу. Даже если не брать в расчет банальной конкуренции, после нашего столкновения в Кунгуре добра от тройняшек ждать было нечего.

И началась гонка. С одной стороны, мы опережали преследователей примерно на километр, но с другой Изверг и Забияка сегодня уже проделали изрядный путь и подустали, чего нельзя было сказать о зверях мышкодавов. К тому же братишки, в отличие от нас, явно намеревались загнать драконозавров насмерть, но добиться своего.

Когда до границы леса было рукой подать, а нас разделяло метров четыреста, я понял, что нам не уйти, и резко натянул поводья. Бон и Забияка, которых мы опережали примерно на три корпуса, по инерции пролетели несколько метров вперед и тоже остановились.

— В чем дело? — крикнул парень.

— Слезай и заряжай арбалет! — ответил я, выхватывая меч. — Будем драться!

Не успели мы приготовиться, а преследователи уже останавливались. «Для легкого оружия Бона расстояние в самый раз, — прикинул на глазок я. — Хотя в данной ситуации я бы предпочел длинный лук или тяжелую цангру панцирной пехоты. В идеале — многозарядную».

— Эй вы, там! — заорал Плагго (или Плугго?).

— Стойте где стоите! — ответил Бон, поудобнее пристраивая ложе арбалета на седле Забияки.

Мышкодавы перекинулись парой фраз, а потом один из них — Плугго (или Плаггт?) вышел вперед, держа руки на виду.

— Вы нас здорово подставили, так? — проревел он.

— Это произошло случайно.

— Но у вас яйцо, так? — не слушая, продолжал Плато-Генетик.

— Я бы мог сказать, что не так, — вздохнул парень, — но они ведь все равно не поверят.

Как в воду глядел.

— Позавчера мы слышали, как какой-то гном об этом рассказывал в таверне, так? — помотал головой «парламентер». — В вашей команде был гном, так?

К сожалению, так. Ну, Римбольд! Ну, трепло паршивое!

— Давайте так: вы отдаете нам яйцо, а мы вас отпускаем.

— А если не так? — вмешался в переговоры я. — Если первый из вас, кто сделает лишнее движение, схлопочет стрелу, а остальных я нашинкую, как капусту?!

Что-то невнятно прорычав, мышкодав развернулся и потопал к братьям. К тому моменту те тоже спешились и сейчас проверяли свое излюбленное оружие: гибкие сети, сплетенные из металлических нитей, и зазубренные трезубцы. Время игр кончилось.

— Не спеши! — сквозь зубы процедил я Бону. — На перезарядку и второй выстрел времени у тебя не будет.

— Сам знаю, — облизнув губы, ответил парень. Мышкодавы двинулись вперед.

— Целься в того, что слева, — продолжал наставлять друга я. — Я возьму центрального, а Изверг с Забиякой займутся оставшимся. И учти, все трое в кирасах из толстой кожи, а под ними еще и кольчуги. Так что целься в горло или в глаза.

Внезапно Бон опустил арбалет, ухмыльнулся и заявил:

— Знаешь, а у меня, кажется, есть идея получше. Не успел я возмутиться неуместности шуток, а он уже набрал в грудь побольше воздуха и заорал:

— ОМ МУНИН ПАДМЕ ХУММ!!!

Над полянкой раскатисто прозвучало многоголосое эхо. С ближайших деревьев с карканьем вспорхнула стайка ворон. Один из мышкодавов — кажется, Плагго — на мгновение сбился с шага.

И только-то.

— Стреляй!

Бон очумело тряхнул головой. Мышкодавы сократили разделяющее нас расстояние вполовину.

— Да стреляй же!!!

Сухо щелкнула освобождаемая тетива. Болт отправился в полет. С такого расстояния и слепой бы не промахнулся, а мой друг на зрение отродясь не жаловался. Ладно, минус один!

Я прыгнул вперед. Изверг прыгнул вперед. Забияка прыгнул вперед. Мышкодавы — тьфу ты, пропасть! все трое! — прыгнули вперед.

И все остались на месте.

Давным-давно меня угораздило попасть под заклинание «Поцелуй Галатеи». Скажу честно — редко когда я чувствовал себя более глупо: все видишь, все слышишь, все понимаешь, а тело не слушается. Не то что шагнуть — голову повернуть или нос почесать не в состоянии. Впрочем, это я погорячился — пока торчишь эдаким живым изваянием, нос не чешется…

В этот раз все было еще интереснее: замерли не только мы, но и все вокруг нас: примятые травы, так и не успевшие распрямиться; прядь волос Бона, поднятая ветром; шмели и бабочки, зависшие в воздухе; арбалетный болт, замерший на расстоянии ладони от левого глаза одного из тройняшек.

— Ох, дуба дам! Еле успел! — раздался у меня за спиной сварливый голос. Даже не поворачиваясь, я точно знал, кому он принадлежит.

— Так-так! Женихи пожаловали! — Великий друид Мунин Дубадам радостно потер руки. — Да еще в количестве, превышающем исходное.

Он прошелся перед нами взад-вперед, заложив руки за спину.

— Насчет этой пары, — кивок в сторону Плато-Генетиков, — я и сам догадался. А вот ты, друг мой, кто такой?

Взглядом я постарался выразить свое отношение к тому, кто задает такие вопросы человеку, у которого подвижны только глаза. Мунин хлопнул себя по лбу:

— Ох, дуба дам! Совсем забыл! Ладно, сейчас все исправлю. Только сначала подстрахуюсь, чтобы вы глупостей не наделали.

Он взялся за арбалетный болт и с усилием направил его острие вверх и вбок. Потом вытащил из моей безвольной руки меч и отбросил его подальше. Та же участь постигла оружие Бона и тройняшек. Проделав все это, друид что-то скороговоркой пробормотал, плетя пальцами в воздухе невидимое кружево, и в завершение всего громко хлопнул в ладоши.

Трава распрямилась. Прядь волос Бона опустилась. Бабочки и шмели продолжили свой полет. Болт со свистом унесся в небо. Мышцы пяти человек и двух драконозавров вновь напряглись, готовые бросить тела навстречу друг другу.

— Стоять на месте! — скомандовал Мунин. — Первый, кто сделает лишнее движение, получит молнию в лоб!

Ворча и исподлобья посматривая на противников, все подчинились.

— Хорошие мальчики, — одобрил Великий друид. — Теперь медленно подбираем свои железяки, садимся на драконозавров и едем за мной. Добро пожаловать в Заповедный лес!

— То есть как это — было, а теперь нет?!

— Обыкновенно, — пожал плечами я. — Мы его продали.

Мунин еле слышно скрипнул зубами:

— Смешно! — сухо проговорил он. — Ну вот что, господин Сэдрик. С вами и двумя Плато-Генетиками я не ссорился, поэтому вам лучше убраться на все четыре стороны, пока я не передумал. А у вас, — палец друида поочередно указал на Бона и третьего из близнецов, — еще есть время до конца года, чтобы достать яйцо, иначе…

— Одну минуту, уважаемый Мунин! — перебил его я. — Позвольте мне закончить.

— Ну, что еще?

— Дело в том, что, продав яйцо феникса, мы с господином Геймсом навестили его величество Недолёка Третьего, милостью богов правителя-королевства Райвэлл. И кое-что у него приобрели.

— Это ваши частные дела. Меня они не касаются!

— Ошибаетесь. Не сочтите за труд ознакомиться вот с этим документом.

— Дуба дам! — жалобно выдохнул Мунин, пробежав глазами первые строки протянутой мною бумаги.

Недолёк Третий торговался отчаянно. В итоге покупка Заповедного леса обошлась паевому товариществу «Глори и К^О» в триста сорок две тысячи семьсот пятьдесят роблоров. Плюс оформление всех необходимых документов за счет покупателя.

— Знаете, господин Гейме, — дочитав до конца, прошипел Мунин, — хорошо смеется тот, кто смеется последним! А без головы смеяться очень неудобно!

— Догадываюсь, — кивнул Бон. — Но в таком случае вы и ваш Зеленый орден можете уже сейчас подыскивать себе новое место жительства. В оставшиеся два года как раз уложитесь. А как только вы съедете, мои друзья пустят Заповедный лес на дрова.

Разумеется, Бон блефовал. Разумеется, Мунин это знал. Разумеется, на риск он не имел права.

Выдержав кульминационную паузу, Бон медленно размотал свой шарфик, скомкал его и убрал в карман.

— Вы не окажете мне одну маленькую услугу? После этого я и господин Сэдрик с радостью приступим к обсуждению условий, на которых Орден сможет продлить аренду Заповедного леса…

ЭПИЛОГ.

В котором рассказывается о том, что Бон Гейме так ничего и не вынес из истории с яйцом феникса.

В кухне стоял ужасный тарарам. На плите убегало молоко. Крысь Шана висела на занавеске и угрожающе шипела, намекая, что любой, кто попытается ее оттуда снять, здорово рискует. Под ногами жалобно хрустели черепки от какой-то разбитой посуды. Кажется, миски, но приглядываться мне было некогда. Шла восемнадцатая минута военной операции «Папа Сэд кормит дочку кашей». Я безнадежно проигрывал.

Все началось с того, что сегодня утром я имел глупость сказать Глори: «Подумаешь, велик труд — ребенка накормить!» В результате жена сбежала за покупками, а я раз и навсегда понял, какое наказание ждет в загробной жизни самонадеянных дураков — без помощи женщины кормить маленьких гиперактивных и не по годам смышленых девочек. Честное слово, с мальчиком было бы проще. Наверное…

Как бы там ни было, насчет кормления наше самостоятельное чадо имело совсем другое мнение, чем папа. Во-первых, кашей нужно было кормить любимого плюшевого зайца и крысь. Во-вторых, ее (кашу) нужно было размазывать по столу, по себе, а также по вышеупомянутым зайцу, крыси и папе. В-третьих, метать по сторонам, соорудив из ложки катапульту. Всякий раз, когда очередной плевок каши шлепался на стену или мебель, ребенок издавал радостное «пу!» Ребенку было хорошо. Мне — не очень. С другой стороны, все могло бы быть и хуже — драконозаврам в кухню вход был воспрещен.

— За маму! — упрашивал я, преследуя ложкой ротик ребенка. Ребенок улыбнулся, надул щеки и сделал в ложку «пуф-фф!».

— За Изверга! — выругавшись про себя и протерев заляпанный кашей глаз, продолжал я. Никто не посмеет сказать, что Сэд из Райской Дыры отступился на полпути!

Сработало!

— За Лаку! За Ветерка! За Шану!

Еще три ложки. Я, уже торжествуя победу, зачерпнул четвертую.

Оп-паньки! Звери кончились.

— За Шану! — сделал я слабую попытку. Дочь посмотрела на меня своими огромными голубыми глазищами. Чтоб мне сгореть, если в них не читался явный укор папе-мошеннику.

— За… за… — беспомощно пролепетал я, озираясь по сторонам. Проклятие! Ну почему мы до сих пор не дали имена рыбкам из аквариума в гостиной?! Это ж верные четыре ложки, а там, глядишь, произойдет одно из трех: я придумаю что-нибудь еще, вернется Глори или закончится каша.

И в этот момент в дверь позвонили. О! Идея!

— За дядю, который пришел к нам в гости! — провозгласил я. — Две ложки, потому что он голодный.

Ребенок немного подумал и купился. Неизвестный гость позвонил опять. Ничего, подождет! У меня только-только процесс пошел.

— Или за тетю, если пришел не дядя! — поспешил я развить неожиданный успех. — Тетя еще голоднее дяди!

Виват! Три ложки! Конец каше! Конец моим мытарствам!

Новый звонок прозвучал так, будто веревка колокольчика лопнула. Плевать! Ради такого дела я три колокольчика повешу!

Я отправил ложку с тарелкой в мойку, вытер измазанные руки, строго-настрого приказал ребенку не двигаться и охранять зайца («а то мало ли что!») и отправился открывать дверь.

На пороге, улыбаясь до ушей, стояли Бон и Элейн.

— Беру свои слова назад! — торжественно провозгласил парень, пожимая мне руку.

— Насчет чего?

— Насчет того, что вы с Глори глухие, — любезно пояснила магесса, при помощи батистового платочка очищая мою щеку для поцелуя. — Он просто молодой еще и не знает, что такое маленький ребенок в доме.

Неожиданно она принюхалась и глубокомысленно изрекла:

— А у вас молоко убежало…

Я всплеснул руками и бросился обратно на кухню.

Четыре часа спустя, когда усталый, сытый, вымытый — в общем, счастливый — ребенок сладко спал, прижимая к себе обеими руками три свежеподаренные игрушки (третья — от дедушки Френгиса), мы собрались в гостиной.

— Как я понимаю, у вас мало что изменилось с того момента, когда мы виделись последний раз?

Глори посмотрела на Бона и рассмеялась:

— Ну, если ВСЕ для тебя «мало»…

— Нет, я в глобальном смысле… — смутился парень.

— Именно в глобальном, — улыбнулась Элейн. — Но ты этого никогда не поймешь до тех пор, пока у тебя не будет своей семьи.

Парень отхлебнул бренди, покатал его на языке, проглотил и неожиданно ухмыльнулся:

— Ты права. И вот ведь странно: я два года думал, взвешивал все «за» и «против», поехал сюда для того, чтобы посоветоваться, а не успел приехать — и все понял. Решено!

— Решено что?

— Я еду в Дальне-Руссианский Предел!

— Отлично! Заодно привезешь Шане приятеля, — одобрил я. — А то знаешь, сколько у нас просят за экспортную крысь?

Тут я понял, что, как у меня водится, говорю что-то не то.

— В Дальне-Руссианский Предел? — медленно переспросил я. — А что ты там забыл?

— Не «что», а «кого», — поправила меня Элейн и пристально посмотрела Бону в глаза. — А ты уверен, милый, что поступаешь правильно?

— Да! Нет… Не знаю… И все равно должен попытаться. Я и так все эти два года места себе не находил. Даже, — он грустно улыбнулся, — пытался намеренно влюбиться в кого-нибудь еще. Не вышло.

— Но ведь она не давала тебе повода надеяться…

— И не надеяться тоже.

— … к тому же она тебя старше…

— Ну и что? Элейн вот тоже старше твоего папы, но ведь живет-поживает… Подумаешь, несколько лет…

— Несколько?! — фыркнула магесса. — Чтоб ты знал, это «несколько» измеряется в «до фига»!

— Опять это таинственное «до фига»! — не выдержала Глори. — Теперь-то ты расскажешь, что измеряется в этой системе, о которой никто из нас не слышал?

— Еще бы! — Элейн горделиво расправила плечи. — О ней вообще мало кто слышал, поскольку система магическая. Она создана специально для обозначения того, что простыми числами не выразить. Вот, к примеру, вы слышали о том, что в капле обыкновенной воды уйма живых существ?

Мы дружно кивнули.

— А знаете, сколько их там?

— Много? — осторожно предположил я. Магесса смерила меня снисходительным взглядом.

— Типичный ответ обывателя! А правильный ответ — три раза по «до фига»!

— Ну и как же это «до фига» вычисляется?

— Очень просто. Выходишь с утра пораньше в лес, находишь самую высокую и пушистую елку и начинаешь считать у нее…

— …ветки?

— Иголки! Вот считаешь себе и считаешь. Как окончательно из сил выбьешься — половина «до фига» будет!.. Кстати, Бон, раз уж ты привел в пример нас с Френги… Ты ведь не маг.

— Нет, — пожал плечами парень. — И даже не бывший король. И совсем не уверен, что предназначен ей судьбой. Ну и что?

Я хотел было возразить, но тут взгляд мой упал на Глори, я понял, что Бон прав. Действительно — ну и что?

Видимо, все остальные сделали аналогичные выводы.

— Тебя подбросить?

— Разве что до Ущелья Хрюкающей Погибели. А дальше я двину своим ходом. Заодно и проверим, действительно ли Стефанию может найти лишь тот, кто действительно в ней нуждается… И потом, — тут он улыбнулся, — мне еще нужно найти подобающий случаю букет…

— М-да… — протянула Элейн после непродолжительной паузы. — У меня тост. За Бона Геймса, которого история с яйцом феникса так ничему и не научила. За человека, который, спасаясь от женитьбы, забрался аж на другую сторону Чемодана, чтобы вновь туда вернуться с целью женитьбы! Итак: «Женить! Нельзя помиловать!».

— Кстати, о яйце феникса, — произнесла Глори, когда мы осушили бокалы. — Мы тут сидим с ребенком фактически в четырех стенах, новости узнаем с большим опозданием… Никто случайно не слышал о мышкодавах и племяннице Мунина?

— А как же, — ухмыльнулся парень. — Великий друид воспользовался нашим советом. Барби, судя по всему, тоже была не против — три мужа вместо одного ее более чем устраивали. Единственное что, Плато-Генетики уже не мышкодавы.

— Вот как?

— Да. При всех своих вольностях их общая супруга все-таки оставалась дриадой, которая отнюдь не одобряет убийства бедных, маленьких, беззащитных архимышек, да еще и с целью наживы. Так что тройняшкам пришлось срочно менять специализацию.

— И чем они теперь зарабатывают себе на хлеб?

— Кажется, водными перевозками. Паромы там, и все такое прочее. Когда я ехал сюда, то слышал в таверне, что на такой-то, мол реке четверо в лодке, не стесняясь собаки…

— Не «собаки», а «Собаки»! — давясь от смеха, поправила Глори.

— Как я мог забыть?! — сделав испуганное лицо и молитвенно сложив ладони перед грудью, закивал Бон. — Тысяча извинений. Разумеется, Собаки. И никак иначе!..

Апрель — ноябрь 2004 г.