Всем застрявшим в лифте.

Всем застрявшим в лифте. Сергей Кобах.

Дизайн и оформление переплета П. Петрова.

Скан - Larisa_F.

КАК МЫ ПЕТУХА КУПИЛИ.

Поехал как-то к шурину в гости. Станица Грушевская под Новочеркасском. Лето, пиво, вотка, овоща всякие разные свежие там. В общем, после трех дней нифиганеделанья нашим женщинам захотелось супчика куриного. Да чтоб кура свежая была!

Нивапрос! Берем под козырек и на машине едем по деревне искать птаху. Но у меня всегда так. Иду за грибами — нет грибов. Иду на рыбалку — рыба куда-то в панике уплывает. Вот и щас везение мне не изменило — ни в одном дворе этих курей не оказалось. Не, куры, конечно, были, я слышал как они нас за заборами обсуждали, но ни одна бабка так и не продала нам вожделенную пернатую.

Проехав полдеревни, мы наткнулись на магазин местный. Здраво рассудив, что за пару часов куры не состарятся нас ожидая, мы с шурином взяли немного алкоголя, и, мечтая о курином супчике, так незаметно весь алкоголь приговорили. Но делать неча, надо ехать птиц искать, дома ждут добытчиков с добычей.

Проехав остальные полдеревни, я предположил, что мы похожи на фашистов и местное население специально прячет от нас куру-яйки.

Осмотрев друг друга и придав физиономиям улыбок, мы как два арлекина, ломанулись в какую-то калитку, из-за которой раздавалось призывное кудахтанье. На удивление, нас оттуда не послали и куры не успели попрятаться, видимо, сработал эффект внезапности. Стоя посередине двора, мы как оккупанты плотоядно рассматривали копошащуюся под ногами живность. Вышел хозяин, еще довольно крепенький мужичок и заявил, что курей он не продаст, но может продать петуха. Птицеводы из нас хреновые: чем по вкусу петух от курицы отличается, мы не знали и поэтому радостно согласились. Став подозрительно радушным, хозяин предложил по рюмочке. Почему-то это хлебосольство нас не насторожило, и, усевшись за стол, я попросил хозяина тушку петуха положить в пакет и отнести в багажник. Пока мы поднимали тост за вечерний супчик, хозяин метнулся и на удивление быстро вернулся к столу. Мы понимающе переглянулись — сразу видно, опытный товарищ. За пять минут из живого петуха сделать полуфабрикат может не каждый. Но дело сделано, вотка внутрях, тушка в багажнике — надо ехать.

Проехав пару километров, я услышал, как шурин что-то курлычет. Причем не открывая рта. «Ну, чревовещатель долбаный, — подумал я и вежливо попросил прекратить издеваться надо мной». Шурин офигевшим взглядом уставился на меня:

— А я думал, это ты водки обожрался и курлычешь!

Еще пару секунд мы смотрели друг на друга, ни фига не понимая.

— Мож, остановимся, проветримся, — предчувствуя нехорошее, предложил я.

Меня поддержали и со всей дури топнули на тормоз. Сзади раздался грохот и возмущенный крик раненного в интим павиана. Машина еще не остановилась, а из багажника, ломая полку и кроя нас по матушке, вырывался на волю петух. Живой! Ужасно злой!! И, по-моему, готовый на все!!! За долю секунды, роняя перья и обсирая все вокруг, эта хищная птица сделала пару кругов по машине и в качестве первой жертвы выбрала почему-то меня. «Ну почему опять я?» — мелькнула мысль, и в этот момент шурин, уже порядком обкаканный и улепленный перьями, нажал на газ.

В деревне мало развлечений. Там каждое событие обсуждается неделями, и поэтому я ничуть не удивился, когда засек гогочущую толпу местных глазеющих на экипаж, которым управлял какой-то индеец в перьях. А второй индеец метался по салону, матеря какого-то мужика, хозяина какого-то петуха, грозя из самого мужика петуха сделать.

Загнав петуха в угол и для верности придавив его остатками полки, я оглядел место побоища. Ну что сказать? Злой, напуганный и к тому же, видно, больной диареей петух явно не обучался правилам поведения в общественных местах. Вобщем не петух, а натуральный козел какой-то! Привезли мы этого ишака домой, выскочили из машины и хлопнули дверями. Женщины попадали, когда два укаканных Чингачгука вылезли из автомобиля и, трусливо заглядывая в салон, столпились у задней двери.

— Ну как зверя вынимать будем? — задался вопросом шурин.

— Давай так, приоткрываем дверь, он высовывает голову, ты за нее хватаешь, — предложил я.

— Ок, — согласился родственник. Встав по двери багажника, шурин дал команду. Я приоткрыл багажник, ожидая финала драмы. Но эта тварь, вместо того чтоб высунуть свою петушиную бошку в щель возле шурина, она вылезла возле меня. Одной рукой я держу полуоткрытый багажник, во второй обломки полки, а эта скотина уже целится куда-то в меня. Увидев такое дело и реально оценив свои возможности, шурин одним прыжком скрылся в доме, женщины с визгом разбежались. «Ну песец тебе, Паников-ский», — пронеслось в голове. Обе руки заняты, а это животное еще чуть-чуть — и начнет меня рвать.

Все-таки есть у человека инстинкты самосохранения. Отпустив дверь, которая поползла наверх, я развернулся вполоборота к петуху и, когда он уже оттолкнулся ногами, чтоб заклевать меня до смерти, я, работая остатками полки как теннисной ракеткой, придал петуху направление, перпендикулярное ранее намеченному. Такого удара не проделывала даже Курникова на пике своей карьеры! Со страшным матом наш лебедь, развив космическую скорость, скрылся в доме, благо, убегая туда, шурин не закрыл дверь. Из дома раздались знакомые матерные слова, крик петуха и звуки борьбы. Через пару минут на пороге появился наш гладиатор. Из-под мышки на мир взирал офигевший петух. Супа расхотелось, но захотелось водки и в душ. Что и было немедленно исполнено.

МИЛАЯ СОБАЧКА.

Все там же у шурина под Новочеркасском. Та же казацкая станица, лето, водка, пиво живое, беседка, обвитая виноградом, ммммм… А года два до этого шурин собачку прикупил. Ниче так собачка, пушистенькая, лохматенькая, веселая. Была. А когда выросла… Наверно, когда тираннозавр поимел мамонтиху, то итогом их любви стало такое же нечто, огромное и лохматое, как мамонт, и хищное, как тираннозавр.

Назвали его Рэдик, но впоследствии получился Редис.

И вот сидит себе эта Редиска на цепочке в руку толщиной, щурится на солнышко и ждет, когда же какая-нибудь пища пройдет мимо. Иногда пища проходила в виде кур. Иногда в виде индюков. Иногда в виде ног соседа. Кстати, со временем птицы, да и сосед тоже, обрели достаточную скорость и реакцию, чтоб не попасть на клык этому мастодонту. Хозяйки все удивлялись — у всех птицы как птицы, и только у них куры с реактивным двигателем в заднице.

И имело это Существо привычку срываться с цепи и в жаркий летний денек забираться по уши в речку, охлаждаться. Надо ли говорить, что в эти моменты станица пустела, поскольку слух, что.

Это Плотоядное опять порвало цепь, мгновенно облетал отчаянно смелых казаков и казачек, и эти бесстрашные люди смело запирали калитки и смело сидели по домам.

А я этого не знал, поскольку с момента покупки щенка до его вызревания в «то что выросло» я как раз два года не приезжал туда.

И вот, о радость! После тысячекилометрового марш-броска я въезжаю в станицу. Глаз радует все: и дымящиеся трубы, и запах свежего хлеба пополам с запахом свежескошенной травы, и даже грязные куры, кидающиеся на машину с отчаянием камикадзе…Но где же люди? Люди в станице испарились. Но, несомненно, они были где-то рядом, но я их не видел. Вот на окне шевельнулась занавеска. Вот скрипнула калитка. Вот через высокий забор перелетела курица, подброшенная чьим-то Мощным пинком с той стороны. Определенно, жизнь в станице была, но по непонятным мне причинам она была скрыта от глаз постороннего.

Медленно я подъехал к дому шурина. Вышел из машины. Еще ничего не подозревая, я заорал во весь голос:

— АУУУ!!! Водку охладииииил?!!

За окошком в доме напротив мелькнуло чье-то испуганное лицо.

Не придав этому значения, я хотел во второй раз призвать шурина к ответу, но заметил пустую будку.

«Интересно, — подумал я, глядя на собачью будку, — это для кого же он такой домище отгрохал? Для этого маленького щеночка, которого я видел два года назад? Да ему же, бедненькому, там неуютно будет! И цепь. Да он просто издевается над миленькой собачкой, привязывая его на такую цепь!».

Я подошел к будке и пнул ее.

Со стороны реки послышался глухой рык. «Дизель заработал», — подумал я и огляделся. Вокруг будки валялись кучи дерьма, которые ну никак не могли принадлежать той собачке, которую я помнил.

«Сюда что, вся станица по-большому ходит? — подумал я. — Устроили тут сад камней, то есть дерьма». Я с отвращением пнул цепь. Со стороны реки дизель заурчал еще громче.

«Да где он есть?!» — разозлился я и поперся к речке. Выйдя на берег, освещаемый теплым летним солнышком, я увидел ЭТО. В воде сидела лохматая башка размером с коровью, и два маленьких глазка оценивающе смотрели на меня.

— Т-т-т-ты к-к-кто? — задал я башке идиотский вопрос.

Вместо ответа башка начала подниматься из воды, являя моей расшатанной психике лохматое тело какого-то гризли.

— Не бойся, — раздался голос шурина из окна, — он не укусит.

В глазах животного читалось: «Ты верь ему, верь, я не укушу. Щас, тока вот подойду и не укушу».

Пристально глядя на меня, Редиска вылез на берег и, стряхнув полтонны воды, направился ко мне.

— Ты этттта! — взвизгнул я. — Ттты зачем сюда идешь?!!

Животное что-то мне ответило и пустило слюну до земли. В моей голове пронеслись и вымершие улицы, и огромная будка, и порванная цепь. «Ндааа, а станичники-то совсем не дураки!» — подумал я, взлетая на яблоню.

Угнездившись на ветке, сорвав яблочко и хрумкнув им, я поглядел вниз и подумал: «А жизнь-то налаживается!».

Сверху Животина уже не казалась такой страшной и кровожадной. Только спина, шириной со взлетно-посадочную полосу, наводила на некоторые размышления. Редис подошел на то место, откуда я секундой ранее стартанул ввысь, обнюхал его и озадаченно огляделся. «Вот же блин, — читалось на его харе, — закусь исчезла!».

«Только вверх не смотри, только не смотри наверх!» — шептал я, представляя, как эта Образина ляжет под деревом, дожидаться, когда я созревшим плодом свалюсь ему в пасть.

Ндааа, Редис наверх и не смотрел. А на фига ему это, когда у него есть инстинкты? Эта тварь обоссала место, где я стоял, и села рядом.

Прошло минут десять. Шурин, занятый приготовлением шашлыка, особенно не заморачивался по поводу моего отсутствия.

Постепенно картина «волки, загнавшие охотника» мне надоела. Сорвав маленькое яблочко, я запустил его в псину. Бинго!!! Яблоко попало точно меж ушей Вурдалака.

От неожиданности Хищник икнул и описался.

— Ага! — радостно воскликнул я и полез повыше за новыми снарядами.

Редис поднял лохматый жбан вверх и засек меня.

Я покрепче схватился за ветку.

Ветка хрустнула.

«Твою… — мелькнуло в мозгах, — мать!» — на выдохе приложился я об землю рядом с Субаком.

Приоткрыв один глаз, я увидел, что Псина в отупении смотрит наверх, туда, где я находился секунду назад. «Смотри, смотри», — подумал я, пытаясь отползти от него.

Голова Животной начала медленно опускаться.

«А ведь я такой молодой», — подумалось мне, когда мы встретились глазами. В этих глазах промелькнул я, пинающий ЕГО будку, я, пинающий цепь, и опять я, зарядивший ему яблоком. Короче, в глазах читалось признание в вечной дружбе и любви.

— …! — пока звук еще висел в воздухе, я уже с низкого старта ушел по направлению к дому. За мной, тяжело дыша и нехорошо улыбаясь, скакало Оно.

— Ко мне! — раздался грозный рык шурина, и здоровенная злющая кобелина, в момент превратившаяся в маленького ласкового щеночка, завиляв хвостом, потрусила к хозяину.

Через минуту Редис был водружен на цепь, а я пил воттку под успокаивающий рассказ шурина, что щас просто очень Псине жарко и поэтому он такой ленивый. А то фиг бы…

И УГНАЛИ МЫ БОЧКУ С КВАСОМ…

В раннем юношестве был я не совсем послушным ребенком. И посему как-то вечером, гуляя с такими же благополучными друзьями, мы заметили бочку с остатками кваса. Ну стоит она и стоит. Неправильно она стоит — решили мы. Да и кваску что-то захотелось. Ну что б сделал нормальный придурь? Сломал бы замок, напился бы до поноса и успокоился. Но мы были ненормальными. И поэтому, хрюкнув-пукнув, подняли дышло и незаметно, матерясь на всю деревню, покатили ее к месту дислокации за два километра.

Смеркалось.

В предвкушении халявного кваса мы поначалу перли ее с такой скоростью — лошади на ипподроме плакали от зависти, но потом немного притомились. И бросили бы ее там, но впереди маячил спуск, обещая облегчить транспортировку халявного продукта. Остановившись на краю, мы открыли вентиль, похлебали кваску и разлеглись отдохнуть перед новым этапом.

Стемнело.

Пришла пора переть эту бочку дальше. Небольшой техсовет решил: оптимальнее всего будет одному спуститься вниз, а остальным на этой бочке съехать с горки (дышлом назад). Отрядив самого толстого из нас идти вниз и ловить бочку, мы начали располагаться на ней кто где. Кто-то уселся наверх, кто-то по краям, один (самый, блин, умный — на столик перед «краником»), последний остался сзади, так как по сценарию он должен был предать этому бобслею необходимое ускорение и потом запрыгнуть в сани.

Стемнело напрочь.

Со стоящей на склоне бочки толпа пыталась разглядеть стоящего внизу главного ловчего этой конструкции. Но темнота на то и темнота, и разглядеть можно было только натруженно пыхтящего толкача, который уже минуты три пытался сдвинуть нас с места. Наконец бочка тронулась и не спеша зашуршала в темное никуда.

Зашуршала — это сначала. Очень скоро шуршание переросло в свист. Бочка стремительно, набирая скорость, неслась в темень по направлению к деревне.

— Биииляяааа!!! — Донеслось сзади.

Мы тревожно переглянулись. — Бль-бль-бльиияяя!!! — откуда-то снизу из темноты продолжали раздаваться неравномерные звуки.

— Миха!!! — догадался товарищ.

Всмотревшись сзади вниз, мы с уважением наблюдали, как Миха (который сталкивал бочку) шагами Гулливера несется за нами, держась за дышло.

— Брось его и полезай на борт, — скомандовал кто-то из нас.

— Н-н-ее-е-мммо-огууу!!! — завыл Миха. — Оно мне ногу отдавит.

Один впередсмотрящий был не в курсе происходящего. Пристально вглядываясь в стремительно приближающиеся светящиеся окна, он немного какал от страха, но спрыгивать уже было поздно.

Скорость нарастала.

Удаляющийся по диагонали мат показал, что Миха все же благополучно бросил дышло и теперь без помощи оного катится кувырком почти параллельным курсом.

Скорость стабилизировалась на уровне звуковой.

— А где же наш встречающий? — задались мы вопросом.

В соответствии со всеми выкладками он нас должен был встретить еще метров двадцать назад. Переместившись по бочке вперед, мы хотели спросить впередсмотрящего об этом, но спустя мгновение поняли всю глупость вопроса. Встречающий нас внизу, этот чемпион по сумо, молча, как сказочный леший, бежал впереди бочки, трусливо оглядываясь на нас. Бочка стремительно его догоняла.

— Убирайся с дороги, конь ретивый!!! — заорали мы.

Конь послушно свернул влево и потерялся в темноте. Спустя мгновение мы поняли, что, залетев на такой скорости в деревню, мы попалимся. Причем в лучшем случае у кого нить на огороде. Разнообразные матерные композиции огласили мирно спящую деревню. Начали зажигаться окна. Какая-то не вовремя открутившаяся от бочки запчасть начала создавать необходимый фон.

Картина.

Мимо тревожно глядящих в окна лиц мы, как белогвардейская тачанка, врываемся в мирно спящую деревню. Отважные всадники во весь опор на квасной бочке-самоходке атакуют противника который, вероятно, засел на том конце деревни. Хотя, судя по скорости передвижения, отчаянные бойцы не имели намерения задерживаться тут.

Жители трут глаза. Некоторые крестятся. Некоторые кидаются проверять замки. Кто-то по-быстрому допивает самогон. Короче, вакханалия в разгаре.

Яма. Всего лишь одна яма прервала наш усеянный матом путь. Неслабый взбрык бочонка разметал нас, как козявок.

Квасу все же мы напились.

Пилюль не получили.

КРЫША ПОТЕКЛА.

В одно раннее субботнее утро разбудила меня истерика телефона.

— У нас крыша течет! — трагичным матушкиным голосом сообщила трубка.

— И у бати тоже? — еще не проснувшись, осведомился я.

— Тебе бы все ржать и ржать! — зазвенела негодованием труба.

Дело серьезное, понял я, и, растопырив глаза и ухи, приготовился внимательно слушать.

Дело, собсно, было простое. В одну прекрасную ночь во время ливня протекла крыша. Есть у нас под лестницей небольшая темнушка, закрытая дверью, вот там по стене и текло. Туда никто не ходит, поэтому и спохватились поздновато. А еще в этой темнушке в тазике на ворохе старого тряпья любит спать наша карликовая такса.

Как обычно, рано утром матушка вышла из комнаты и офигела. Из темнушки на своем тазике, навстречу ей не спеша выплыла такса. От непонимания происходящего шары у таксы вылезли так, будто она уже года два страдает собачьим запором. «Песец пришел!» — запаниковала такса и, перевернув свой баркас, кинулась к отцу под бок. Он еще спал.

Отборнейший мат из дальней комнаты возвестил о том, что мокрая такса достигла цели.

И мать позвонила мне.

Я приехал. Взял Пашку. Взял пену и герметик. Взял раздвижную алюминиевую лестницу. И полез изображать из себя Карлсона.

Поскольку крыша высокая, то никакая лестница до нее не достанет. А у соседа (жадина который) есть пристройка к дому, через крышу которой можно прекрасно попасть на нашу крышу.

И вот, приставив лестницу к соседской пристройке, мы с энтузиазмом обкурившихся мартышек ломанулись наверх. Подъем был в два этапа. Сначала на соседскую пристройку, потом, втянув за собой лестницу, мы могли попасть и на нашу крышу. Быстро заделав щели, мы начали спуск вниз, который неожиданно оказался труднее подъема.

Самое страшное было на шатающейся лестнице спуститься на соседскую пристройку, но это упражнение мы выдержали с честью. Побросав вниз пустые емкости из-под пены и герметика, мы начали спускать лестницу. Лежа на мокрой крыше на животе и свесив руки вниз, мы болтали лестницей, которая вдруг зажила своей жизнью. Она становилась и так и этак и еще хрен знает как, но только не так, как нам нужно.

В доме над нами ржала такса.

— Какая-то фигня творится, — сообщил мне.

Пашка через десять минут безуспешных попыток установить девайс как надо.

— Угу, — согласился я.

Перспектива до ночи сношаться с лестницей меня как-то не вдохновляла.

А из трубы ветерок доносил запах жаренной в собственном сале свининки. И жаренной в ее же сале картохи. Урчащий от голода желудок — плохой советчик мозгам. Запомните это!

Наконец то мы ракообразно установили лестницу, конец которой уперся под водосточный желоб. Я лег на живот и как загадочная головоногая зверюха пополз ногами вперед к краю крыши, где, по последним данным моего измученного мозга, должна была находиться лестница. Наивный верхолаз! Когда ноги уже больше половины висели над пропастью, я осознал, что эти самые ноги сгибаться в обратную сторону ну никак не хотят, и для того, чтоб нащупать верхнюю ступеньку, мне надо полтела свесить вниз. Запищав, я засучил ручонками в обратном направлении и даже попытался зубами уцепиться за гладкую крышу. Фиг там! Тело с настойчивостью айсберга продолжало движение по мокрой крыше в первоначально заданном направлении. Мне светило гуттаперчевым мальчиком (грустная история кстати), выполнив несколько замысловатых кульбитов, чавкнуться о сыру землю. Но чу! Движение тела приостановилось. Немного передохнув, я понял, в чем дело. Спасибо соседу за водосток! Именно за него я и зацепился этими… Этим… Ремнем, короче. (Чем на самом деле — не скажу.).

Повисев немного таким странным образом, я попытался исправить положение. Немного поизвивавшись, я понял, что назад дорога заказана.

Мокрые листья в водостоке неприятно прилегали к той части тела, которая в данный момент на них лежала. Прямо скажем — мокрые листья в том месте — это некомфортно!

Но делать неча и помощи ждать неоткуда. Ну не от Пашки же, метавшегося по крыше в поиске решения. Его предложения: столкнуть меня ногой — казались какими-то примитивными.

Поерзав немного, я почувствовал — процесс пошел!!! Процесс пошел слишком быстро. Мое нежное тело перевалилось через край и нырнуло вниз. «Ну, песец, — мелькнула мысля, — или об землю, или об лестницу ноги переломаю». Но подляна пришла совсем не оттуда, откуда ее ждали.

Скользнув вниз, я, вдруг ощутил опору под ногами. Это была третья ступенька. Хотя я целился в верхнюю, но и этой обрадовался немеренно.

«Жив», — выдохнул я, и тут освобожденный от моего веса водосток сыграл в обратном направлении. Хат сосед закрепил его на каких-то пружинящих фиговинах.

С радостным звоном освобожденного металла водосток влепляет мне под подбородок нехилую плюху!

Мат застрял в мыслях. Мысли застряли в желудке. Желудок застрял в горле.

Оторвавшись от лестницы, я все-таки изобразил пацана гуттаперчевого. Тока осеннего. Нелепо кувыркаясь и гримасничая, я падал в ворохе осенних листьев, как подбитый летчик.

В доме до истерики ржала такса.

Грохнувшись на свежевскопанную землю и застыв в позе коряги, я самодиагностировал свою биомассу. Все было о’кей.

Главное — водосток от листьев соседу очистили. Теперь будет должен.

Потом я два часа сманивал с крыши Пашку, который, наблюдая кульбиты недоучившегося верхолаза, никак не хотел спускаться вниз.

МОЯ СВАДЬБА.

…Танцующие образовали круг, в котором выкидывал коленца дядя невесты. Плясать он не умел, поэтому его танец напоминал прыжки сумасшедшего по минному полю. Круг расступился, и дядя подошел к жениху.

— А ты кто такой? — задал он оригинальный вопрос. Жених, ожидавший от этого питекантропа что-то подобное, моргнул дружкам. С недоуменным: «А собсно, за чЁ-е-ее?» — дядя, копируя Бетмена, покинул помещение.

Шел пятый час свадебного застолья в одном уютном московском кафе.

Невеста, переволновавшаяся накануне, чувствовала себя очень неуютно, тем более что два малолетних придурка — родственники жениха — пять минут назад стащили у ней туфлю и она одной ногой отчаянно мерзла. Подозвав расшалившуюся молодежь, жених им шепотом пообещал использовать туфлю не по назначению, в результате чего свадебная традиция — красть у невесты туфлю — была соблюдена полностью.

Протрезвевший дядя в центре танцпола опять дергался, как паяц, поражая собравшихся способностями своего организма. Под его ногами хрустело стекло, которое в виде тарелок набила там какая-то сумасшедшая тетя. На счастье. Судя по количеству стекла, счастья у молодой семьи должно было быть, как у дурня махорки.

Пошляк тамада, выдавая очередной корявый перл, испуганно смотрел на жениха, так как не далее как полчаса назад получил по загривку за неумение отличать хорошие тосты от пошлых.

Кинооператор, потратив в начале свадьбы десять минут на молодых, теперь снимал в свое удовольствие стройные ножки, мелькающие из-под коротких юбок приглашенных. Заметив такое дело, жених подозвал оператора и вежливо предупредил, что если в фильме не будет правильного баланса между молодыми и приглашенными, то все очень огорчатся. Скорбные лица друзей подтверждали, что огорчаться они будут очень сильно. Проведя инструктаж, жених пошел покурить. Через двадцать минут на улицу вылетел встревоженный тамада. «Там… это… которое… ну это… оператор очень переживает, что не может Вас снять, так как Вас нет в зале». «Идем», — согласился жених. Происходящее стало его утомлять. Поразмыслив о вечных ценностях и взяв невесту в охапку, жених покинул кафе и поехал домой.

На второй день (ну, какая же свадьба без второго дня?) все те же, но уже порядком помятые лица выехали на лоно природы на Москву-реку. Чтоб, значит, среди нетронутого пейзажа еще раз пожелать любви, счастья и как стадо диких ИА-ИА поорать «Горькооо!» Естественно, купленная перед свадьбой водка, в количестве четверти трехтонного контейнера, занимала все свободное от еды место.

На берегу оказалось много-много диких обезь… (зачеркнуто) отдыхающих. Прикинув все за и за, решили не искать нового места, а остаться там, вежливо потеснив компании. Народ, когда просек, что тут щас свадьба гулять будет, очень воодушевился. А когда увидел все припасы, а особенно водку, которую на протяжении восьми метров мы выложили в воду охлаждаться, совсем от радости ошалел. Постепенно гулянка начала напоминать вчерашний вечер, только главного клоуна дяди не было. Вчера он на очередном танцевальном па не смог с ходу встать в третью позицию и теперь, матеря хореографию, лежал дома с вывихнутой ногой.

Постепенно к свадьбе начали подтягиваться отдыхающие, чтоб, значит, в соответствии со старинным русским обычаем поздравить молодых и в соответствии с тем же обычаем нажраться до белочек. Белочки приходили по две-три штуки зараз, и люди, измученные нарзаном, из последних сил отползали в кусты на отсып, давая место вновь прибывшим. Круговорот гостей на свадьбе был представлен в его классическом виде.

Ближе к вечеру неожиданно кончилась водка. Все восемь метров. Изыскав на берегу сидящего в тоске водителя, жених с товарищами отправился в ближайший магазин.

И тут произошло то, о чем жениху до сих пор стыдно. Но раз уж тут все скелетами потрясали…

Магазин был открыт. Он был не просто открыт, он ждал НАС. В нем было прохладно и не было ни одного человека, кроме симпатичной продавщицы, которая горела желанием поделиться с нами своим запасом ценного продукта. Жених протянул деньги, и тут…

«Эй, дай пузырь!» — хозяйским тоном заявил какой-то местный алкаш, влезая без очереди. Жених алкашей не любил. Нет, не так. Он относился к ним с брезгливостью, хотя дома иногда помогал мелкими деньгами страждущему люду.

Сделав замечание, на которое алкаш не обратил внимания, жених призадумался. В обычный день он бы на такое и внимания не обратил, но сегодня день был необычный. Это был ЕГО день.

Алкаш, размером покрупнее жениха, отоварившись вожделенной посудиной, с торжеством глядя на очередь, произнес:-«Вот так!» Пьян он был гораздо сильнее присутствующих.

Его «Вот так» стало последней каплей. Решение пришло моментально.

Растопырив руки, как Ди Каприо на носу «Титаника», алкаш пробороздил воздушный океан в направлении к выходу. Статус-кво был восстановлен.

Купив все необходимое, свадебные гонцы покидали магазин. Первым шел жених. Он не был экстрасенсом и поэтому не мог знать, что за порогом его ждет сюрприз.

«Сюрпрайз!» — подумал давешний алкаш, притаившийся за магазинной дверью, с размаху опуская свежекупленную бутылку на голову жениха. «Сюрпрайз», — подумал жених, оседая на выходе. Пока друзья суетились вокруг подранка, алкаша и след простыл.

По приходе гонцов на берег невеста была вне себя от счастья и на радостях раздала неслабых п…ей всем присутствующим.

С тех пор минуло десять лет, но иногда, в очередной раз перекладывая семейные архивы, он натыкался на медицинскую справку, которая была «Выдана Жениху по поводу ранения волосистой части головы».

СКВОРЕЧНИК.

Завелась у меня на даче белка. Ну не то что сама по себе завелась, просто жила она раньше у соседей в скворечнике, а они дерево с беличьей будкой завалили, она к нам и припрыгала. Ну и черт бы с ней, но эта лохматая пакость приноровилась жрать семечки из сосновых шишек, а шелуху скидывать вниз на машины. Ну если б только шелуха, черт бы с ней. Но эта, ее беличью мать, животная взвешивала шишку в лапках и, определяя, что она ей по каким-то параметрам не подходит, кидала ее тоже на машины. И вот ведь, сволочь лесная, еще и глаз зажмуривала, чтоб при-цельней бить.

Общее собрание проживающих постановило — скворечнику быть! Собранию что, постановили и разбежались. А воплощать идею выпало мне. Посовещавшись с афта.ру и не найдя в продаже требуемого девайса, решил скворечник сделать сам. Сказано — налито — сделано! Через некоторое время радостные вопли возвестили об окончании работ.

На мой неискушенный взгляд, лучшего шедевра не создавал и Страдивари (кстати, следующий раз скрипку надо будет попробовать сделать), но только весил шедевр столько, что погрузи его на «Титаник», последнему и айсберг не понадобился бы…

Радуясь, что самое сложное позади, и пригубив еще пивка, я радостно поскакал за лестницей.

Ой, не говори гоп…

Разложив лесенку-чудесенку на все три колена и прислонив ее к стволу сосны, я задрал голову. Конец лестницы терялся где-то далеко в кроне дерева. В душе зашевелился червячок сомнения. «Мож, ну ее», — предложил я. И пояснил мысль: «Щас дыру побольше сделаю — и будет прекрасная будка для нашей таксы»? «Ди ты на», — скупо прокомментировало мое предложение собрание.

Взяв в левую руку вышеозначенный девайс и жалобно кряхтя, я пополз ввысь. Преодолев примерно две трети пути с этим беличьим гробом в руке, я глянул вниз. Лучше бы я этого не делал. Если снизу высота и так казалась запредельной, то сверху был вид вообще из космоса. Люди-муравьи суетились где-то внизу, тщетно пытаясь разглядеть меня в ветвях. Одной рукой обняв ветку, другой скворечник, я, как ленивец, висел покачиваясь на дереве, боясь чихнуть, чтоб не свалиться. Немного отвисевшись, я пополз дальше. Энтузиазм постепенно убывал. Добравшись до конца лестницы, я с ужасом понял, что, кроме будки, не взял ничего. Ни проволоки, ни воротка. Подивившись своей предусмотрительности, я начал обратный путь. Народ очень удивился, когда увидел меня, спускающегося с беличьим жильем наперевес. Кто-то подкинул идею — надо скворечник привязать веревкой и потом поднять его! На обсуждение данного действа ушло минут тридцать. Забыв, зачем спускался, я полез опять вверх. Вверху оказалось, что по пути я потерял конец веревки. Спустился вниз. Привязал веревку к руке. Полез наверх. Шимпанзе плакала от зависти.

Оказавшись наверху, я подтянул любимый скворечник к себе и принялся его примерять. Одной ногой обняв ствол, другой обхватив ветку, правой рукой зацепившись за ветку повыше, левой рукой я пытался приладить ставший неподъемным скворечник. Было очень неудобно. Черт-те как росшие толстые ветки не давали развернуться мне, как я того хотел. Скворечник не желал вставать на выбранное для него место. Психанув, я сделал нервное движение телом и расклинился между веток. Руки со скворечником зажало между веток, ноги вообще с той стороны дерева. Что с ними происходило — я не видел. Теперь я просто висел на дереве, но это как-то мало успокаивало.

Если бы это видела будущая жительница скворечника, то он бы ей не потребовался. Бедную белку разорвало бы от смеха.

А тем временем я начал ощущать, как мое поцарапанное брюхо начало прилипать к стволу. Не к месту вспомнилось кино с участием Карабаса-Барабаса. Мысль: «А чем я намотаюсь на дерево» — я старался гнать прочь.

Проявив чудеса акробатики, я все же примотал ставший к тому времени ненавистным скворечник к дереву и весь свалявшийся, как год немытая псина, и в смоле спустился вниз.

Ждем белку.

РОЛИКИ, ЧТОБ ИХ…

Загорелось мне как-то на роликах научиться кататься. А что, красиво, прыг на перила, прыг со ступенек. Крррасота! А ежели что мне в башку встрянет, то никаким штопором не вытащишь. Болезнь такая. Нда…

А как учиться? Черт его знает, инструкторов нет, подсказать некому. Да и фигня. На коньках умею, в школе еще катался, значит, и на этих смогу.

А тут еще такой случай двух зайцев сразу убить — и сам на роликах научусь, и жену водить потренирую. Еще бы, умней меня только Эйнштейн, и то не во всех вопросах!

Выдвинулись к точке старта. Рублевское шоссе. Деревня Раздоры. Направо отходит асфальтированная дорога, которая правильной дугой проходит мимо чьих-то дач и опять вливается в Рублевку. Вот на ней-то и решили оттачивать мастерство. Каждый свое.

Напяливая ролики, я объяснял жене основные принципы езды за рулем. Она кивала головой. Я потел, матерился и продолжал натягивать ролики.

И вот мой звездный час. И как же красиво я щас поеду! Но, блин, что-то не то. Ноги начали движение по траектории, совсем не согласованной с мозгами. Движение плавно преобразовались в шпагат. Раскинув руки и проделав красивое сальто, я прилег на асфальт.

Алина Кабаева за углом грызла ногти от зависти.

Собрав раскиданные по асфальту члены, я опять принял исходную позицию.

Несколько минут я стоял на дрожащих ногах, боясь чихнуть. Через пару минут осмелился моргнуть. Не упал. Потом пошевелил пальцем. Опять не упал. «Оппаньки, — подумал я, — а процесс-то пошел!» Видать, та же мысль посетила и жену, иначе зачем бы она открывала дверь и ею же била меня по филею?

И без того хрупкое равновесие было нарушено. Повторив кульбит, но уже гораздо красивее, я опять воссоединился с асфальтом.

Перспектива кувыркаться на одном месте до вечера меня как-то не радовала. И в несколько раз ушибленный (иначе и не объяснить) об асфальт мозг пришла идея. Не. Пришла ИДЕЯ!!!

— А садись-ка, Оленька, за руль и эдак не спеша катись по дорожке. А я, значит, буду за машину держаться, рядышком ехать и мило с тобой болтать, — высказал я идею. Оленьке че? Сказано — сделано — роллерист знает, что говорит!

Через минуту я, держась за машину и наслаждаясь движением, катился рядом с женой, второй раз севшей за руль. По ходу давая наставления по безаварийной езде на авто, я радовался своей смекалке.

Изредка приходилось перепрыгивать ямки, которые попадались по дороге. Но я быстро освоился, и это не слишком напрягало. До поры…

Во время очередного монолога я с удивлением заметил, что напряжение в ногах возросло. Да и ямки стали попадаться чаще.

Переведя взгляд на спидометр, я икнул: 30 км/ч для меня было слишком.

— Тормози! — заорал я.

Ответом послужила в панике нажатая педаль газа.

— Т-т-ттторм-ммози-иии!!! — верещал я, не отрывая взгляда от спидометра, стрелка которого неумолимо приближалась к очередному рекорду.

В глазах жены царила паника. Забыв напрочь, что надо делать, она, вцепившись в руль, с отчаянием камикадзе давила на газ.

Я же в этот момент с проворством профессионального зайца перепрыгивал ямки, которые теперь шли непрерывно.

Задымилось масло в подшипниках роликов.

Отчаянно прыгая через ямы и периодически попадая в некоторые из них, я продолжал как заклинание выкрикивать:

— Тт-т-тторм-ммоз-ззииии!!!

Наконец боги услышали мой зов, и Ольга со всей дури вдавила тормоз.

Ни до ни после жена так быстро не скрывалась из поля моего зрения.

Космическая сила отделила меня от машины, и теперь я несся совершенно автономно куда-то к Рублевке. От меня отделялись какие-то запчасти, колесики, веревочки. А я как заведенный продолжал перепрыгивать ямки.

Наконец скорость упала до минимума, и я с необыкновенной радостью обнял асфальт напротив дачи какого-то политика.

Машина с женой виднелась где-то далеко на горизонте. Два мастифа офигевшими напрочь глазами смотрели на меня испуганно из-за ровного ряда кустиков. «От так-то, мужики», — пожаловался я им и враскоряку поковылял к машине.

ОСЕНЬ. ДАЧА. ТРАКТОР.

И че ему приспичило куда-то поехать, до сих пор понять не могу. Но надо — значит надо. Я никогда не был любопытным, поэтому без вопросов загрузился на пассажирское сиденье и приготовился бдить. Что-то мне подсказывало, что простым бдением тут не поможешь. Тут надо нечто большее.

Дело в том, что водительское удостоверение у брата, конечно, было, но ездил он как бегемот на велосипеде. Особенно радовали его копыта сорок седьмого размера в зимних ботинках, спокойно покоящиеся на педалях «ВАЗ 2106». Под одним ботинком скрывались все три педали, ручка открывания капота и блок предохранителей. Вторую, если можно так назвать, ногу он застенчиво пытался спрятать где-то под сиденьем, отчего окончательно стал похож на раненного в лапку кузнечика-мутанта. У меня было такое чувство, что такие ноги ему были даны за какое-то страшное прегрешение перед природой.

Не буду утомлять описанием поездки, но закончилась она так, как и должна была закончиться. Технически грамотно мы съехали в кювет на небольшой скорости и под удивленное оханье брата вылезли на воздух.

Только-только занимался рассвет, голубоватый снег тяжелой ношей пригибал ветки деревьев, вокруг стояла звенящая тишина. По-моему, достаточно, чтоб понять, что была весна и утро.

— И че, нна, делать бум? — спросил брат вылезая из канавы и оставляя на снегу такого размера следы, что за ближайшим деревом снежный человек застонал.

— Ё,ё! — передразнил я. — Трактор надо. Или грузовичок какой.

— Надо, — согласился брат.

— Ну раз надо, то иди и ищи, — послал я его.

Он уныло побрел в сторону нашей деревни, загребая каждым копытом по центнеру свежевыпавшего снега. Зрелище было жалкое и страшное одновременно.

— Эй, стой, стой, кому говорю! — окликнул я его, сообразив, что человеку с такими ботинками и тоской во взгляде в пять утра согласится помочь разве что только участковый психиатр.

Братан радостно остался охранять канаву и заодно машину в ней, а я, подпрыгивая, понесся к селению.

Единственное, что я смог найти в это время, был трактор «Беларусь» с таким пьяным водителем, что говорить с ним было все равно, что говорить с трактором. После получаса объяснений что мне надо, он наконец-то понял и с непонятным энтузиазмом рванул в указанную сторону.

Когда я запыхавшийся добежал до места, машина уже стояла на дороге. Внутри сидел брат и, по привычке нажимая одной лапой на все что нажималось в салоне, задумчиво поворачивал ключ. Машина не заводилась.

— Ну что, не заводится?! — отсчитав пятнадцатую попытку завести, догадался тракторист.

И я со щемящей тоскою вдруг отчетливо осознал, что нам сейчас предстоит. Кроме этого трактора, рядом никого не было и в ближайшем времени не появилось бы. Единственно, чем я смог минимизировать потери, как мне казалось, это самому сесть за руль «шестерки».

Объяснив с помощью пальцев и карты, начерченной на снегу, куда ехать, я с нехорошим предчувствием сел за руль.

Мы поехали. К счастью, водила трактора не шибко гнал, но скорость держал постоянную.

И вот уже поворот в нашему дому. Вот до него десять метров. Пять метров, ноль метров.

— Ээээ, стой шелудивыыыыыййййй!!! — мой вопль потонул в тракторном реве. Водила, пристально глядя перед собой, пер вперед с мрачной решимостью тарана.

— Стой, маму твою и твоего трактора!!! — метался я в «шестерке». — Там тупик и чужой участок!!! Стой!!!

Но трос был крепок и водила глух.

Как назло, соседи только закончили ремонт дома и принялись заниматься ландшафтным дизайном. Для чего была привезена земля, аккуратно рассыпана перед домом и укатана ручным катком. Картина воспоминаний пронеслась в голове, когда я понял, куда едет этот тракторный камикадзе!

Чмок-хлюп — и трактор, не сбавляя скорости, с машиной на прицепе и двумя матерящимися в ней людьми въехал на соседский участок. То, что он провалился на тридцать сантиметров в землю, ему не помешало.

К тщательно продуманному дизайну ландшафта прибавились две колеи.

На крыльце показалась толстая старая армянка. При виде трактора она схватила какой-то попавшийся под руку дрын и с криком «гыр-гыр-гыр-вашу-мать» кинулась в атаку. Дебильная улыбка тракториста сменилась гримасой ужаса.

А в это время ландшафт постепенно менялся, приобретая вид танкового полигона.

Высунувшись из окна и явив нам охваченную паникой рожу, тракторист что-то прокричал.

— Назад, назад, штурмовик хренов!! — орал я из окна вездеходу, краем глаза наблюдая приближающуюся к нам толстую мстительницу.

Получить по кумполу нестерильным дубьем ой как не хотелось.

Наконец озарение снизошло на уже протрезвевшего тракториста, и он, намереваясь покинуть поле брани, не сбавляя хода, заложил красивый вираж как раз в том месте, где предполагалось разместить цветочную клумбу.

Тишина опустилась на деревню. Утренние птахи подавились песней. Дождевые черви с ужасом закапывались поглубже в землю. «Гы-гыр» застряло в горле преследовательницы.

— Ы-ы-ы-ыыы, — страшно завывая, хозяйка оскверненной почвы прибавила ходу.

Перекрывая рев «Беларуси», из кабины доносилось удивительное в своей подробности описание группового полового акта всех участников родео. Причем водитель трактора выступал там в главной роли. Половой гигант…

Справа и слева виднелись холмы и холмики свежевспаханной почвы, и ничто уже не напоминало о том, что пять минут назад здесь царил приторный русскому духу порядок.

С шумом выскочив из соседского участка и оставляя позади себя бывший ландшафтный дизайн, наш весь в грязи и каком-то дерьме тандем рванул назад.

Ошалевший от страха тракторист долго не хотел останавливаться, и когда все же остановился, то потребовал двойную оплату.

СТЕНА.

— Что-то не нравится мне эта стенка, — задумчиво произнесла она, глядя на стену, отделяющую зал от кухни. Зная почти маниакальную страсть супруги к перестановке мебели и перепланировке квартиры, я не удивился, но немного прифигел.

— А какого лешего мы ее тут полгода назад возводили? — задал я логический вопрос, памятуя о том, что, когда мы въехали в эту квартиру, стены там не было. А появилась она по лично разработанному супругой проекту.

Получив тефлоновой утварью по голове за провокационные вопросы и пояснения, что на тот момент стена была просто необходима, я приступил к осмыслению ситуации.

Предварительный обзвон ломальщиков стен довел жабу до истерики, и я решил попробовать своими силами.

Взял отпуск на две недели. Спер у тестя кувалду. Размер кувалды навевал мысли о нездоровой гигантомании сделавшего эту кувалду. Вынес мебель.

К операции решил приступить утром. Всю ночь ворочался, просыпаясь от кошмарных снов, вскрикивал во сне и чуть не прозевал момент, когда надо было идти в туалет.

Утро.

Взяв маленький молоточек, я стукнул по стене в том месте, где она частично была сделана из гипсокартона. «Бууммм!» — сказал гипсокартон, но не поддался. Взяв кувалду и хрюкнув от натуги, я с размаху засадил ей по стене. «Хрум!» — сказала стена, и кувалда, увлекаемая силой инерции, устремилась в образовавшуюся дыру.

Писец, мелькнуло в сознании, там же холодильник! А поскольку холодильник в нашей семье является всеобщим домашним любимцем, то покалечить его означало бы подписать себе смертный приговор. А летящая в его сторону кувалда грозилась не просто покалечить, а вообще его убить. Все эти мысли за наносекунду пронеслись по извилинам, и руки еще крепче сжали ручку кувалды. Словно в замедленной съемке я видел, как в дыре скрылась треть кувалды. Потом еще треть. Но все закончилось хорошо. Поскольку дырка была размером с кувалду, которая в нее почти улетела, то я, летевший вслед за кувалдой, так и не выпустивший ручку этого гигантского молотка, с громким чмяком врезался в стену и остановил полет инструмента. Холодильник был спасен, но мне пришлось в корне пересмотреть концепцию завала стены.

Зайдя со стороны кухни, я в качестве пробного удара вломил кувалдой по стене там, где она была сложена как надо. И еле успел увернуться от куска штукатурки, со свистом пролетевшей мимо головы. Подняв его, я, незнакомый с технологией строительства, с уважением рассматривал кусок сантиметров пять толщиной. Из-под обвалившейся штукатурки виднелись кирпичи.

Ну вот, технология валки стены постепенно приобретала конкретные очертания. Сначала штукатурку собью, а потом уж и по кирпичикам разнесу стену, решил наивный юноша и с энтузиазмом принялся за работу.

Вскоре штукатурка на высоте метра от пола была отбита. Принеся стремянку и с натугой затащив на нее кувалду, я сел перекурить. Кухня представляла жалкое зрелище. Весь пол был усыпан штукатуркой, в воздухе клубилась пыль, а наверху стремянки с видом офигительно умной совы сидел белый пыльный человек в строительных очках и задумчиво оглядывал поле брани. В этот момент ко мне впервые закралась предательская мыслишка: «А не лучше ли было это дело доверить профессионалам?».

Докурив, я встал в полный рост. Стремянка заскрипела и закачалась. Взяв в руки кувалду, я отметил некоторое неудобство использования ее на высоте. А именно: при пробном взмахе, даже не ударяя по стене, меня развернуло вместе со стремянкой вокруг оси, и кувалда направилась привычным маршрутом к холодильнику. Но мне было не до нее. В этот момент стремянка контактировала с полом всего в двух точках, и меня как-то больше заботила возможность разбить хлебало о плитку. Но ниче, кувалда не долетела, я устоял. Мне бы остановиться! Ведь уже достаточно было намеков судьбы. Но я был слеп, самоуверен и, как потом оказалось, еще и везуч.

Повторив все сначала до пункта «забрался наверх и взял кувалду», я осторожно помахал ей. Потом так же осторожно рубанул слева направо. Стремянка скрипела, но стояла. Я махнул посильнее. Не упал. То есть при известной доле ловкости и везения можно было поработать на высоте с чудо-инструментом. Наверное, я со стороны, весь пыльный, в очках и совершающий непонятные движения молотом, напоминал какого-нибудь маньячного трижды мутанта черепашку-ниндзя на тренировке.

Кое-как уловив баланс между взмахом и качанием стремянки, я со всей дури долбанул в стену.

Сосед наверху свалился с кровати и накрылся телевизором.

Стайка гастарбайтеров разбежалась из подъезда в разные стороны.

Пыль от штукатурки белым облаком накрыла Москву.

Но мне было не до этого. В этот момент, бросив на фиг инструменты, я всем телом пытался удержать пласт штукатурки, который отошел по всей стене и теперь угрожал мне и стремянке. Ндааа, пласт два на три метра и пять сантиметров толщиной мало не весил. Ситуация усугублялась неустойчивостью стремянки. В общем, композиция «я — стремянка — пласт штукатурки» была крайне неустойчива. Но стояла. При моем малейшем движении пласт отходил от стены еще больше, и холодный пот ручьями стекал куда-то вниз. Тихонько попискивая, я изо всех сил пытался приладить пласт на место. Идиот.

Через пять минут я понял, что вечно так стоять не смогу. Хотелось курить, писать и плакать.

А етить его налево, вскричала королева. И собравшись с духом, красивым (Кабаева, естественно, плачет) прыжком покинул стремянку.

Время остановилось. Я летел в глубь кухни. Пласт медленно отходил от стены. Стремянка сжималась от страха.

Такого грохота дом не слышал, даже когда строился. Во всем подъезде звенели стекла, плакали дети и взрослые, в голос выли собаки и даже хомячки.

Когда пыль рассеялась, я оглядел Хиросиму и, задушив жабу, позвонил профессионалам.

БИТА.

Поехали мы двумя семьями на двух машинах на море и, как обычно, застряли все у того же шурина в хуторе Веселом под Новочеркасском.

Тихий, необыкновенно теплый вечер, во дворе дома все та же беседка, увитая виноградом, на столе домашняя еда, приготовленная гостеприимными селянами. Свежее сальце, огурчики, потрясающе душистые помидоры, свиные рульки, приготовленные каким-то хитрым способом, свежайшее мясо баранины и свинины, поджаренное в огромной сковородке на костре. Да много еще чего там было. И, естественно, огромное количество самогона для привыкших и водка для тех, кто послабее.

Но вот все съедено, но вся водка еще не выпита, и надо бы как-нибудь осадить съеденное. А как? Да все очень просто. Шаловливые умы великовозрастных балбесов придумали развлекуху. Берется бита, срывается зеленое яблочко, и хрясь битой по яблоку! При удачном раскладе оппонент получал этим яблоком в лоб.

На хутор опустилась ночь, и только двое неугомонных дуэлянтов за высоким забором продолжали метать друг в друга яблоки.

Надо сказать, что сия развлекуха захватила нас не на шутку. Но чу! Серега (его тоже так зо-вут) устал и положил биту. Вид обезоруженного врага впрыснул мне адреналина, и я, подкинув яблоко, аккуратно врезал по нему. Пьяный и косой, я, естественно, в него не попал, и яблоко улетело за забор.

— …!!! — раздалось сдавленно за забором.

— Хто там? — насторожился Серега.

Тишина была ему ответом. В этот момент я, пользуясь тем, что он повернулся ко мне задом, заряжаю ему яблоком по заднице. Это был мой самый лучший удар! Курникова? Да что там Курникова! Девчонка неумелая!

Со смачным чмяком яблоко врезалось туда, куда и планировалось.

— Конец тебе пришел!!! — заорал, оборачиваясь ко мне, Серега.

За забором послышался удаляющийся топот кого-то, принявшего эти слова на свой счет.

Порыскав взглядом в поисках яблока и не найдя его, Серега с битой наперевес полез на яблоню, бурча под нос что-то типа, как он щас сверху расстреляет меня, как немец партизан. Постепенно бурчание скрылось в темной кроне дерева.

На хутор опустилась тишина.

Не желая получить яблоком по кумполу от Сереги, я решил произвести опережающий удар. Выбрав несколько яблок, я принялся методично метать их в крону дерева. Иногда из темноты сверху доносились звонкие шлепки и тихий мат, который доказывал, что не все яблоки пролетали мимо. Вскоре мне это надоело, по-видимому, Серега так и не смог найти яблок на яблоне и собирался слазить вниз. Ну, последний снаряд — решил я и размахнувшись зарядил по яблоку битой. Яблоко, пролетев мимо яблони, скрылось в созвездии Козерога.

А вот бита — нет!

Это яблоки такие фруктовые и романтичные. Им бы все небо да звезды подавай. А бита что? Дерево — оно и есть дерево. Вещь, совершенно приземленная.

И вот бита, выскользнув из мокрых от яблочного сока рук, красиво рассекая воздух, решительно направилась в сторону шуршащих веток.

У меня остановилось дыхание и намокла рубашка со штанами.

Через секунду бита скрылась в темноте.

Еще через секунду я услышал, как она достигла цели. Да и не только я услышал. Это услышал весь хутор. Чудовищный по своей силе рев донесся из кроны дерева и разорвал томную летнюю тишину.

Местные, наблюдавшие за нами через забор, тут же наложили под него кучки и, не оглядываясь, кинулись по домам.

А звук, к которому начал примешиваться мат, все нарастал.

Шуршание листвы стало громче.

Первыми упали биты. Моя и та, которую Сере-га захватил с собой, когда лез на дерево.

Затем, ломая ветки и побивая все рекорды по скоростному спуску, летел вниз Серега.

Как огромный раненый Кинг-Конг, он падал, пытаясь хоть чем-то зацепиться за ветки, но ему что-то не цеплялось. Не, это только в кино человек прыгает с восьмого этажа и на уровне первого цепляется за ветки. В жизни все оказалось намного сложнее. Всем, чем Серега попадал на ветки, невозможно было за них схватиться. Ну на самом деле, не схватишься ведь за ветку, ну, скажем, лбом, в который она звезданула? Да? И не обхватишь задницей вон ту ветку, которая только что попала под нее? А вот под руки, к сожалению, ничего такого не попадалось.

Вскоре, оглашая отборным матом перепуганный хутор и пробив в ветвях вертикальную просеку, Серега приземлился. Он сидел и ошарашенно вращал глазами, а его догоняли сучки, веточки и яблочки, которые друг за другом падали на его раненую голову.

А на его лбу красовалась наклейка с биты.

КРЫСОЛОВЫ.

Север. Пятница. На улице сорок градусов ниже нуля. Трое людей, прячась в теплом гараже, занимаются тем, чем и миллионы остальных человеков в эту пятницу. Проще говоря, пьют горькую и разговоры говорят о том и сем.

Отступление. Гаражи кирпичные. Два ряда гаражей, у которых задняя стенка общая. Вдоль этой задней стенки проходит труба, которая соединяет две здоровенные батареи, которые находятся вдоль стен справа и слева.

В гараже стоит «уазик» (козел который). Но, несмотря на это, место в гараже еще предостаточно и хватает для жестикуляции с широкой амплитудой во время очередного диалога.

— Тварь такая подлая!! — донесся до меня обрывок рассказа. — Все пожрала, скотина такая!!!

Заинтересовавшись загадочным, я подошел поближе.

— Сволочь постепенная!! — негодовал рассказчик. — Все продукты в гараже понадкусала! Вот такая сволочь! — и рассказчик развел в стороны руки, обозначая размер средней величины лося.

Оказалось все просто как пень. В гараже поселилась крыса, ну и кушала все, до чего ее крысиная морда дотягивалась.

Под сочувствующими взглядами коллег по столу Серега распалялся все больше. В разговоре стали мелькать крысиные кишки, развешанные на лампе после поимки данной особи, и шампур торчащий у ней в… кхм… ну, сзади, в общем.

— Вон, вон оно!!! — вдруг перешел на шепот рассказчик, показывая в угол. Все обернулись туда.

Из какой щели выползло данное животное, было непонятно, так как ее размеры не позволяли проникнуть в гараж иначе как в распахнутые настежь ворота. Нда-а, если рассказчик и приврал насчет размеров крысы, то совсем немного.

Эта прожорливая тварь, глядя на нас своими наглыми черными глазками, весело скакала по батарее. Не шла. Не бежала. Ойа именно весело скакала. Жирная, какие не должны быть крысы, она направлялась по трубе к противоположной стенке, положив на нас свое крысиное хозяйство. Труба прогибалась и вибрировала. Крысе это нравилось. Добежав до стены, она залезла куда-то под батарею и исчезла.

Мы, офигев от такой наглости, с открытыми ртами следили за ее перемещением.

— Не, ну это п…ц полный! — выразил всеобщее мнение Серега. Все согласно закивали головами.

— Смерть ей! — решило собрание. За что и выпили.

Ну-ну. Нормальные люди поставили бы крысоловку. Или законопатили дыры. Или… Да мало ли нормальных способов избавиться от грызуна? Но это не для нас.

В срочном порядке для заманивания крысы были приготовлены маленькие крысиные бутербродики. Все как положено. И с рыбкой, и с колбаской. Чтоб, значит, отказаться от них у крысы не было сил. Бутерброды были положены на трубу.

Потом затейливые умы выгнали «уазик» и поставили его перед воротами. Расположившись за машиной и зарядив ружо (двенадцатого калибра меж прочим), стали ждать.

Со стороны это напоминало посещение слабоумными деревенского тира. Толпа пианых друзей, сидя за «уазиком» и переговариваясь вполголоса, пила вотку. Главный снайпер, положив ружье на капот, пристально всматривался в сумрачные недра гаража, ожидая одинокую мишень.

Холодало.

Все уже забыли, зачем вылезли из теплого помещения на стужу, и, подпрыгивая, пили вотку.

— Ну все, песец тебе, — раздалось со стороны капота, и в ту же секунду раздался грохот выстрела. Дуплетом.

Еще не развеялись пороховые газы, как наш доморощенный Робин Гуд кинулся в гараж на предмет обнаружения трупа врага.

— Странно, — раздалось из гаража, и в дверях появилась удивленная физиономия. — Странно все это, — повторил он. — Крысы нету. Еды нету. Не могла же она все сожрать со стола?

Полные дурных предчувствий, мы ломанулись в гараж.

Пля!!! Куда целился этот снайпер хренов, мы так и не выяснили. Но после его выстрела все что было на столе, и бутылки, и закуска — в общем все оказалось распылено на атомы дробью нумер семь.

С грустью мы взирали последствия аттракциона неслыханной меткости.

В этот момент веселая крыса проскакала обратно, по пути зацепив один из бутербродов.

Все остались живы.

Впоследствии эту крысу поймали крысоловкой.

НОВЫЙ ГОД.

Канун Нового года. По-моему, 1993.

Я с другами покупаю фейверки-ракеты-петарды и прочую фигню. Первым делом решили купить фейверки. Подходим к палатке, вежливо интересуемся ассортиментом. Продавщица: «А вам какие? Уличные или комнатные?» Я немного прифигел от своей необразованности, так как до сего дня полагал, что фейверки бывают только уличные.

Ну… давайте всяких. Ну и напихала она нам полный пакет каких-то загадочных приспособлений.

Превозмогая стыдливость из-за своего серого кругозора, спрашиваю продавщицу:

— А какие из них комнатные?

— А вот, вот эти маленькие ракетки. (Ракетки были копией гагаринской ракеты, только размером сантиметра четыре.) Ставите на стол, поджигаете фитилек, и она невысоко взлетает. Крррра-сиво…

Честно говоря, я не думал, что во взлетающем кусочке пластмассы с фитильком в заднице будет какая-нибудь красота, но все же чем черт не шутит.

Народ пошел прошвырнуться по магазинам, а я с мешком боеприпасов полез в машину. Темно.

Скучно. А дай-ка, думаю, попробую комнатную ракету. Вытащил ее из мешка, повертел в руках. Хмыкнул. И поджег фитиль.

Я немного ленивый, поэтому из машины выходить не стал. Просто открыл дверцу и поставил готовую к старту ракету рядом с машиной. Захлопнул дверь и стал ждать эффекта.

Ндааа, эффект был, правда, немного не такой, как ожидался.

Когда я захлопнул дверь, ракета упала на асфальт и продолжала готовицца к старту уже в горизонтальном положении.

Сижу я, значит, в теплой машине, курю, разглядываю витрину магазина, мужика, бредущего вдоль витрины, жду, когда комнатная ракета взлетит. Я уже начал волноваться, что она взлетела, а я не увидел. «Комнатная? все-таки, вдруг сантиметров на пятьдесят взлетела, а я пропустил.

И вдруг из-под машины вылетает шар огня и, наращивая скорость, несется на мужика! Я даже подавицца сигаретой не успел. Мужик, уронив челюсть, с испугом смотрел, как в его направлении движется что-то загадочное и явно недружелюбное. Но шок его длился недолго. Видя такое дело и явно не успев сообразить, что к чему, крендель с диким воплем срывается с вялого шага и огромными скачками исчезает в темноте.

За двадцать минут до Нового года.

Стою на кухне, домываю ложки-вилки. Народ торжественно сидит вокруг стола. Ждут, значит. И вдруг какой-то скатин бросает мне под ноги петарду. Естественно, звучит «Ба-Бах!!!». Я, понятное дело, свечой взмываю до потолка и с громким матом прикладываюсь на пол. Ну держитесь, дегенераты!

Тихонечко подкравшись к залу, я заглянул туда. Вся толпа, еле сдерживая смех, продолжала чинно восседать вокруг стола. Вычислить виновного не представлялось возможным. Круговая порука, понял я. Закон Омерты в действии. Ладно, твари дрожащие, отныне прав вы не имеете! «Месть должна свершиться немедленно!» — подумал я. Нехорошо входить в Новый год неотомщенным…

У нас было два типа петард. Одни были маленькие — как та, что бросили мне под ноги. А вторые были толстые и здоровые. Вот второй тип я и выбрал.

Чиркнув петардой по спичечному коробку, я не глядя закинул ее в центр толпы, а сам как ни в чем не бывало ринулся на кухню домывать посуду.

В зале прогремел взрыв необычайной силы, и оттуда потянуло дымком. «Месть удалась!!!» — ликовал я. Выждав контрольные полминуты, я с торжественной лыбой ввалился в зал. Часы показывали 23.52.

То, что я там увидел, навело меня на мысль, что лучше бы я эту петарду в штаны себе засунул.

Не, все прошло по плану. Петарда грохнула, толпа напугалась до поноса и продолжала икать.

Но петарда… Петарда, брошенная моей уже не совсем трезвой рукой, красиво вращаясь в воздухе, пролетела полкомнаты и упала точно в центр стола. Вы помните, что традиционно ставится в центр стола? Нет? Ну так я вам щас напомню! В центре стола стояла офигительных размеров лоханка с оливье!!! И эта петардища удивительно точно воткнулась как раз в середину этой лохани.

Когда я зашел поиздевацца над народом, в лоханке салата уже не было. Он был на лицах. На одежде. На недавно сделанном ремонте. Особенно большое его количество висело на потолке и красиво переливалось под огнями гирлянд.

С экранов на все это безобразие смотрел президент и радостно улыбался.

ДЕНЬ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ.

Сплю я этакий довольный, соплю в подушку, улыбаюсь во сне. А че не улыбацца, когда бодун еще не наступил, а намедни было выпито столько, что при воспоминании об этом меня еще полгода передергивало. И вдруг…

Звонок.

Сопение прекратилось, и улыбка мигом стерлась невидимым ластиком.

— У-ууу, то есть э-ээээ, в смысле это, как его… а, алле…

Звонил шурин.

— Серега!!! Тут понимаешь, какое дело… — И замолчал.

Если он надеялся заинтриговать меня недосказанностью, то ни фига у него это не получилось. Заинтересовать меня можно было только бутылочкой прохладного пива.

— Ну че за на…? — завыл я. — Ведь выходной, нна…

Но шурин был неумолим.

— У меня машина закрылась! — торжественно объявил он и опять замолчал. Я с ужасом представил, как темной ночью его «БМВ 745» осторожно, изгибаясь в тесном и холодном гараже, закрывает сама себя, используя колеса вместо рук. И проснулся окончательно.

— Ты прибегай в гараж и захвати там ченить, — попросил шурин.

Я быстро умылся-оделся, забежал в магазин…

— Нда-а-аааа… — сказал шурин грустно, глядя на принесенное мной пиво. — Я ведь не это имел в виду.

— Ну песец!!!! — возмутился я. — Значит, десять лет «че-нить» было именно этим, а теперь нет?! — Но шурин, с бодуна не менее глубокого, чем я, смотрел так тоскливо, что у меня не хватило совести попрекать его лингвистикой.

— Ну показывай, что тут закрылось? — и я с видом хирурга подошел к машине.

Ситуация была проста и погана до безобразия. Встав на сигнализацию, машина, ессно, закрыла замки. И сдох аккумулятор. А особенности конструкции буржуйского автопрома были таковы, что при севшем аккумуляторе двери даже ключом не открыть. Открывался только багажник.

Парой грустных ботаников мы смотрели на авто с открытым багажником и выдвигали различные предложения вплоть до «а ну-ка я ее монтировочкой!..».

— О! — изрек шурин.

Вот это его «О» мне никогда не нравилось, ибо оно означало тока одно, а именно: — Очередной гемОррОй на мОю бОльную гОлОву.

— О! — повторил родственник. — А ведь там задний подлокотник откидывается, открывая доступ в салон! — осенило его.

Обойдя машину, я сунулся в багажник. Гм, и точно. Подлокотник есть. Доступ в салон есть.

Нет только мозгов…!!!

Задумчиво выкушав бутылочку пивка, я вопросительно посмотрел на шурина. Весь его вид говорил о том, что идея его — исполнение мое. Кроме того, он в задумчивости поглаживал немаленький животик, как бы намекая, что если полезет он, то вместо одной проблемы у нас будет две.

Ну черт с тобой. Для бодрости духа выпив вторую бутылочку, я полез в багажник. И даже просунул голову в салон. Стало страшно и неуютно. Но еще более неуютно мне стало, когда я понял, что застрял. Не, застрять в другом месте — это за ради бога. Но не в багажнике «БМВ»! Пошевелившись немного, я понял, что застрял конкретно.

Снаружи, на воле, чтобы согреться, пританцовывал шурин. До меня доносились его напевы про тридцать три коровы и про Сару Марабу. «Что-то его про коровы прет», — подумалось мне некстати.

Стала подмерзать задница.

— И-эх! — собравшись с силами, рванулся из западни. Ухи, с двух сторон зажатые сиденьем, вывернулись в обратную сторону и немного вытянулись. Голова продолжала торчать в долбаном заднем сиденье, заклиненная ушами, и кроме основного гимора, прибавился еще дискомфорт с Ухами.

Раскорячившись, как осьминог в пещере, я, покряхтывая, пытался вырваться из ловушки.

— Пивка передать? — в районе задницы раздался участливый голос шурина, который был еще не в курсе моей незадачки.

— Как?!! Как ты мне его передашь?!! Только если через…

При мысли о возможности пития подобным образом меня затрясло от нервного смеха. И о чудо! Моя зажатая тыква стала продвигаться к выходу.

— Эй хлопче, ты застрял? — догадался родственник.

— Нет… пива тут жду!!!

И в этот момент моя голова освободилась из плена.

И опять два ботаника стали в задумчивости ходить вокруг машины.

— О! — воскликнул шурин.

— Ну тя на…!!! — сработал я на опережение. — И даже не думай!

— Так ты даже не знаешь, что я хочу предложить, — искренне удивился шурин.

— Ну тя на… — уже не так уверенно пробормотал я.

— Вот что, — от пришедшей на ум(?) идеи его аж распирало.

Идея состояла в том, чтобы позвать на помощь мою дочку пяти лет от роду. Дескать, залезет вовнутрь и откроет двери. Прикинув размеры отверстия в сиденье и габариты дочки, я согласился.

Незамедлительно было поймано такси и уже через двадцать минут дочка, как Гагарин перед стартом, получала последние наставления.

Ну вот собственно и все. Не буду описывать, как доча, сообразив, что два толстых родственника в машину не попадут, еще полчаса играла внутри. А мы, как две обезьяны перед витриной с бананами, прыгали вокруг и уговаривали ее дернуть «вот за эту пимпочку».

ПЕРЕД СЕАНСОМ.

…До сеанса у нас оставалось еще около двух часов, которые надо было как-то убить.

— Пошли в автоматы поиграем? — предложила Сашка.

— А может, поиграем в пиццу? — я кивнул на кафе «Сбарро».

— Хорошо, — покладисто согласилась дочка. — Но потом — в автоматы.

Закинув в желудок пару пицц и залив их мутно-зеленой жидкостью с запахом одеколона, которую почему-то назвали «зеленым чаем», мы навострили лыжи к игральным автоматам.

Детские автоматы призывно сверкали огнями и издавали звуки, при которых перед взором представали ужасные картины карцера психиатрической больницы.

Не, я не противник подобных развлечений, но, блин, нельзя же на такой маленький пятачок ставить такое количество аппаратов! Участники игральной вакханалии носились как вошки от расчески, стреляли, крутили руль, пинали и скакали с таким упоением, что создавалось ощущение, будто ты пописал в термитник.

Какие-то уже несколько лет как половозрелые девахи, тряся головами, как верблюдицы, подавившиеся одноименными колючками, скакали на площадке танцевального аппарата, рискуя раскатать в блин эту самую площадку своими явно за семьдесят килограммами.

У меня сразу в глазах помутилось и почему-то захотелось два-по-сто, а там, глядишь, и сам бы станцевал. Но это было дочкино время, и посему я направился покупать жетоны.

Сашка, как стопроцентная дочь своего отца, схватив жетоны, кинулась к автостимулятору и уже через секунду накручивала руль, как рулевой «Титаника» штурвал за двадцать секунд до исторического ДТП.

Я же, с тоскою глядя на часы, побрел в соседний зальчик в надежде найти укромный уголок.

Ессно, такового там не оказалось. В прострации я подошел в какому-то аппарату, напоминающему хоккейную площадку, и принялся размышлять о принципе его работы.

Вы не ржите, но последний раз я играл в автомат, который назывался «морской бой». Наверное, старожилы помнят это чудо советской игровой промышленности, который снаружи напоминал аппарат для ингаляции глаз. Надо было подойти к нему, крепко взяться за ручки, а морду как можно плотнее впечатать в резиновую маску, и тогда твоим глазам представала водная гладь, напоминающая парящие болота Смоленщины. Справа налево плыли корабли, а ты, хитро прищурив глаз, шептал пересохшими губами: «Врешь, не уйдешь!», и изо всех сил давил на кнопку пуска чего-то там. Чем оно стреляло, для меня до сих пор загадка, но таинственные светящиеся точки вырывались откуда-то из-под носа и с жалобным «пиу-пиу-пиу» уходили вдаль.

Ну ладно, я отвлекся.

…Небольшая площадка действительно оказалась чем-то типа хоккея, только вместо ворот узкие прорези, вместо шайбы — плоский блин, и толкать эту шайбу надо было с помощью штуки, напоминающей печать.

Из-за нездорового любопытства я сунул жетон в аппарат. Зажегся свет, между полем и шайбой образовалось, как я подозреваю, магнитное поле с одинаковыми полюсами, в результате чего шайба обрела силу трения, близкую к нулю.

Я с интересом стукнул по шайбе, которая шустро ударилась в борт, потом во второй и, отрикошетив, вернулась ко мне. Не, не спорю, наверно со стороны я напоминал мартышку в интернет-кафе, но мне стало интересно.

В течение нескольких минут я с восторгом подростка, впервые увидевшего порнуху, гонял шайбу по полю. Мои удары становились все более сильными и точными. От одного особо красивого удара шайба вылетела с поля и покатилась по полу.

Мне ее принес администратор зала, паренек лет двадцати. Насупив брови, он протянул мне шайбу и пробурчал что-то типа «осторожнее» и еще что-то.

Если бы он мог заглянуть в будущее хотя бы на десять минут, он бы на фиг закрыл бы свою развлекаловку. Но он не был провидцем. Он был администратором. И поэтому на мой вопрос: «А в чем, собсно, суть игры? Суть-то в чем?», высокомерно решил не вдаваться в объяснения, а показать, так сказать, на практике, тем самым посрамив меня, аццтойного лоха, ни фига не понимающего в игровых автоматах.

Удар, и шайба, отскочив от борта, залетает ко мне в ворота. Пока я ковыряюсь, вытаскивая ее из лотка, противник снисходительно улыбается. Следующий удар за мной. Щелк, и чрезвычайно метко пущенная мною шайба… не попадает в его ворота. Соперник останавливает шайбу, прицеливается, и… щелк, шайба стремительно летит в мою сторону. Летит настолько стремительно, что я не успеваю ее провожать глазами и лишь инстинктивно бью ей навстречу.

Нда, наверно Марс, вошедший в Деву Раком, был не его, администратора, небесной композицией.

…Шайба бьет точно посередине моей биты и с чудовищной скоростью отлетает назад, в сторону паренька, но звука удара о борт не слышно.

Зато прекрасно видно, как администратор, бросив биту и подпрыгнув, как севший на паяльник кенгуру, зажав пальцы на руке, отплясывает так, что куда там девахам. Широко открытые глаза излучают всеохватывающую любовь к аттракционам в общем и ко мне в частности. Отплясав положенное, он стал дуть на пальцы, а потом гордо удалился, оставив меня упражняться дальше в одиночестве.

Вобщем хочу предупредить, будете играть в это, не держитесь за бортик. Потому что шайба должна бить в борт, а не в пальцы.

КУСОЧЕК ИЗ 1992 ГОДА.

Сейчас я остепенился и ИМХО поумнел, а тогда…

А тогда шла зима второй половины 1992 года. Второй год моего ликбеза в институте. Страна бурлила, как молодое вино, что-то делила и воровала, пьянствовала и стреляла по ночам. Зимы были теплее, пиво вкуснее и сон крепче. Будущее лежало передо мной белым листом, на котором я мог написать что угодно. А в это время…

А в это время заклятые соседи замышляли против меня очередную пакость. Благодаря тому, что я свою «Волгу» иногда парковал не по их правилам, у нас сложились чудные отношения. Они искренне ненавидели меня с моей машиной, я не менее искренне плевал на них. С более-менее молодыми и адекватными соседями я по-разному договорился, а эта парочка (муж и жена), свидетели нашествия хана Батыя, двумя ногами уже были в маразме и не понимали человеческую речь. А жестко объяснять им у меня рука не поднялась. И вот однажды…

И вот однажды утром в трескучий мороз не завелась машина. Я, матерясь на погоду, понуро побрел к остановке, представляя обратный путь. Обратная дорога тоже не подняла мне настроения. Вот в таком прекрасном расположении духа я подхожу к подъезду и вижу…

И вижу свою, замерзшую напрочь, под толстым слоем снега бедную машинку, которая стояла на дисках со всеми спущенными колесами. Радости моей не было предела. Заматерившись так, что в Рязанской области коровы обделались от испуга, я стал размышлять. Собсно, вариант был только один — соседи! Тем более как-то они обещнулись сжечь авто, на что были лениво посланы в глушитель. А вечером на рюмку чая заехали ко мне трое однокурсников и пара однокурсниц. Чай, как водится, быстро кончился, и мы вчетвером пошли за еще чайком. На мою беду, немного выпившие товарищи узрели мою раненую машину.

— Ну и хто ж ето? — ехидненько поинтересовались орлы.

— Дык, соседи милые постарались, — проинформировал я.

— Так, мож, того, — предложили гости.

— Чего «того»? — не понял я.

— Ну того, — пояснили они мысль, — соседей того, повоспитываем.

— Хе, нивапрос, тока за чайком еще сгоняем.

Сгоняли. Взяли вторую авто и сели в ней возле подъезда пить чай и сторожить недругов. А тем временем…

А тем временем их злой ангел-хреновохранитель нашептал соседям сходить за хлебушком. И они поперлись. Как они выходили, мы не видели, а вот как возвращались…

А вот как возвращались, мы хорошо видели. Шли они, эти два злобных божьих одувана, смотрели себе под ноги, чтоб, значит, остатки разума о гололед не выбить, и нас в упор не видели. В машине повисло напряжение. Когда эта пара дракул поравнялись с нами, я дал команду.

— Стоять, собаки, — вежливо сказал я им.

Снег свалился с козырька подъезда. Собаки присели, но, обернувшись и увидев наши дружелюбно настроенные хари, уже порядком подпорченные лишней дозой чая, парочка старичков так стартанула без лифта наверх, что я успел заметить только посыпавшийся с них песок.

— Хорош, — дал я отбой, когда спустя пару секунд после старичкового старта у них в квартире на восьмом этаже зажегся свет и послышался звук судорожно закрывающихся замков. И тут обнаружилось отсутствие сигарет. Палатка рядом. Поехали. На обратном пути нас тормознули милиционеры. Начался стандартный диалог дай-на-мало-больше нету и т. д. Но то ли настроение у меня было плохое, то ли звезды распорядились так, но в результате конфликта мы вчетвером оказались в обезьяннике. Разрешив позвонить домой, нашу группу орангутангов (ну как еще нас назвать?) торжественно поместили в клетку. Зайдя вовнутрь, мы настороженно обнюхались. Из темного угла на нас неприветливо взирал коренной обитатель жилища — ЛКН обыкновенный. Ссориться не хотелось, поэтому мы робкой стайкой подтянулись к нему и завели непринужденный разговор. ЛКН обыкновенный радостно поведал нам, что сюда попал за продажу бананов без разрешения и в доказательство этого продемонстрировал полный мешок бананов. Крупных. Желтых. Ароматных. По заблестевшим глазам коллег я понял, жизнь начала налаживаться. И точно. Через час мы, обожравшиеся бананами, полулежали на лавке. Почетную обязанность сидеть не двигаясь вертикально на краю лавки, чтоб, значит, остальные члены сообщества спокойно дремали опершись на него, мы единогласно, при несомненном желании кандидата, возложили на ЛКН обыкновенного. А в это время дома…

А в это время дома шел девичий совет, куда мы делись. Мой звонок немного прояснил ситуацию, и скоро собравшись, девчата, тоже между прочим испившие немало чайку, в три ночи ломанулись в отделение. Жравший обед наряд с дежурным был крайне удивлен, когда приоткрылась дверь и звонкий, чистый девичий голосок из темноты морозной ночи спросил-: — «Ну на х… вот так-то с нашими ребятами, а?!» От неожиданности сосиска вошла поперек в глотку старшего наряда. Сделав судорожное движение, он ее проглотил, но по глазам было заметно, что сосиска неспешно еще продолжает свой путь. Дежурный, поперхнувшийся чаем, собирал остатки напитка по столу, а чаинки, вылетевшие у него из носа, щелчком отправлял в сторону испуганно жмущихся в углу сержантов.

— Ну так как?.. — девчата начали терять терпение.

— Дык, они это, такие вот они, — начали хором жаловаться на нас менты, показывая пальцем на особо отличившихся. Девчата слушали и участливо кивали головами.

Под боком что-то зашевелилось. Это, почуяв дыхание свободы, попытался размять затекшее от долгого сидения в одной позе тело ЛКН обыкновенный. Позволив ему такую вольность, мы как обезьяны повисли на прутьях решетки и дурашливо завыли:

— Збрииииитеее нааас отсюююююдаааа!!!

Через некоторое время дежурный не выдержал. Открыв дверь, он жалобно попросил:

— Девушки, заберите их, а? Силов больше нет. Спать хоца, а они тут полчаса у более слабого примата бананы забирали, а как забрали, еще час чавкали так, что аж уши закладывало.

Ессно, девчатам дважды повторять не пришлось, и уже через двадцать минут мы дома продолжали чаепитие.

А одна из этих девчат впоследствии стала моей женой.

СЕРФИНГ НЕ ДЛЯ ИДИОТОВ.

И какой придурок притащил эту доску на пляж, и что он собирался с ней делать, я не знаю. Но он ее притащил. Около получаса он, гордый, как самец павиана после спаривания, ходил по пляжу с этой доской под мышкой и всем своим видом намекал, что вот-вот кинется в бурные волны Черного моря и усмирит их этой самой доской. То, что волны в это время там были высотой сантиметров двадцать, его особо не волновало. Он был горд и гордился этим.

Я с интересом наблюдал, как идиот таскает по пляжу неудобное средство для серфинга, и ждал зрелища укрощения волн.

Честно говоря, я и сам не имел представления, что с такой доской делать, но знал точно — она плавает! А раз она плавает…

— Эй, ау, дай поплавать, — попросил я гордеца.

— А умеешь? — усомнился он.

— Разберемся, — туманно ответил я и взял доску.

На удивление, она оказалась тяжелее, чем я предполагал. Покрутив ее в руках, я подошел к кромке воды и небрежно бросил ее в воду. Доска плюхнулась в море и закачалась на волнах. «Она плавает, — отметил я про себя, — это уже хорошо».

С берега, не скрывая любопытства, на меня смотрели отдыхающие и еще одна девочка. Отказаться от показа мастер-класса я уже не мог. Публика и еще одна девочка ожидали от меня зрелища. Короче, точка возврата была пройдена.

Подойдя к доске, я осторожно потрогал ее пальцем ноги. Доска послушно пошевелилась и отплыла немного дальше. Глядя на нее, как Жанна Фриске на шахматы, я пытался понять, как люди на ней плавают?

После прокручивания в мозгах десятка вариантов я остановился на двух, как мне показалось, безошибочных способах плавания на этом обрубке.

«Ну, так-то я точно поплыву!» — подумал я, разгоняясь на берегу. Ага. Поплыл.

Мой план: разогнаться, прыгнуть на доску и по инерции отплыть от берега был идеален. Так я думал.

И я прыгнул. То, что эта доска окажется живой тварью, я никак не ожидал. Она как-то боком выскользнула из-под меня, и когда я очухался, то обнаружил, что лежу, плотно обхватив этот инструмент мазохиста. Только не на нем, а под.

— Пристрелочный прыжок, — сообщил я зрителям и одной девочке.

Им так было меня жалко, что они, сопереживая постигшей меня неудаче, корчились на берегу.

Короче, первый вариант не проканал.

Подхватив доску, я пошел воплощать попытку номер два в жизнь.

Дойдя до конца волнореза, я бросил доску в воду и немного понаблюдал, как она там весело скачет в волнах, немного больших, чем на берегу. Это показалось мне хорошим знаком, и я присел перед прыжком.

На берегу замерли отдыхающие и еще одна девочка.

— Ийееех! — оттолкнувшись от волнореза, взлетел я по направлению к доске. То, что попытка провалилась, я понял еще в момент взлета, наблюдая, как веселая волна относит доску из точки предполагаемого приземления.

«Только не рожей, только не рожей!» — шептал я, летя над морем. Естественно, как обычно, мой глуховатый ангел-хранитель не услышал приставки «не» в моей просьбе. В остальном он сделал все, как я его просил.

Стремительное приближение воды убило во мне желание к красивым кульбитам. Мне стало мгновенно плевать на отдыхающих и еще на одну девочку. Тут было уже не до эстетики красивого прыжка. В данный момент надо было позаботиться о сохранении кой-каких частей тела, поскольку ноги разлетелись в разные стороны, а доску отнесло недалеко, так что шанс оседлать ее, как Вакула черта, был ой как велик!

Усилием воли я свел ноги вместе и выбрал точку приземления.

Время остановилось. Стихли звуки и пропали запахи. Я подлетал к цели.

Буквально за долю секунды я понял свою ошибку, но было уже поздно! Сигнал, поданный мозгом ногам, был еще где-то в районе пупка, когда случилось это.

Набрав скорость падения дохлой белки с сорокаметровой сосны, я грохнулся ногами на край доски. Подлое средство волноплавания от такого обращения жалобно чавкнуло и резко встало вертикально. Разрезая пятками молекулы воды, я стремительно погружался в направлении обезумевшего от страха краба, который ошалелыми глазами таращился со дна на приближающийся подарочек. Подарочек, уже не стесняясь отдыхающих и еще одной девочки, матерился так виртуозно, что если эти слова переложить на музыку, то Моцарт бы выглядел уличным бродягой-не-удачником.

Доска от удара по краю встала вертикально и так размазала мне улыбку, что я стал похож на родного брата Чеширского Кота.

Ослепляя пляж навечно прибитой улыбкой, я погрузился в пучину. Подлая доска, сделав свое дело, поплыла дальше.

А на берегу продолжали корчиться отдыхающие и еще одна девочка.

МОТОРОЛЛЕРРР.

А кто катался на мотороллере? На грузовом? Муравей называется. А? От то-то.

В далеком детстве поехал я к родственникам родственников в глухую деревню под Майкоп. Деревня как деревня. Куры, коровы, мухи, алкаши и сенокос.

Народ пил в той деревне знатно. Их было примерно пятьдесят на пятьдесят. Жителей и зеленых человечков, которых они-регулярно видели. А нам, мальцам, радость пития была непонятна, поэтому мы проводили время в ковырянии прутиком муравейников, киданием камешкофф в озеро и прочих полезных делах.

И был там мотороллер.

Вообще, вся деревня ездила кто на чем. Нет, конечно, и пешком ходили. Но только до той поры, пока зеленый змий не срубал жителей напрочь. После этого вся деревня пересаживалась на мототранспорт. Кто на «Уралы», кто на мопеды, кто на мотороллеры. Вот такая байкерская деревня, блин.

В доме, где жил я, тоже был мотороллер. Грузовой. Хозяин им пользовался строго по назначению, то есть ездил в магазин, когда уже не мог ходить.

И был там пацан моих годов, который жутко обрадовался моему приезду и сразу пообещал, как стемнеет, поехать на мотороллере к девчонкам. На мотороллере и к девчонкам!!! Такого я даже в предновогоднем сне не видел. Идея захватила меня с головой. Собсно, «девчонки» были делом вторым, так как я тогда только в теории знал, что и куда. А вот перспектива прокатиться на мотороллере взволновала мою детскую душу не на шутку.

— Тока эта, — застенчиво сообщил я новому приятелю, — немного того, ездить на Ём не умею.

— Ага! — радостно заорал Толян. — Щас научим! Вот видишь, это газ, это скорость, вот так и так.

И чтоб закрепить полученные за пять минут знания, сделал круг по двору.

Остановившись возле меня и перебравшись в кузов, он скомандовал: «Садись!» Немного писая от волнения, я уселся на незнакомый доселе аппарат и с замиранием сердца немного погазовал. Мотороллер послушно зарычал, а мое сердце взлетело вверх и забилось где-то под кадыком. В этот миг я был самым счастливым пацаном на земле.

— Ну поехали, что ли? — раздалось из кузова.

Поехали — так поехали. Понятное дело, я сразу заглох.

— Газку, газку давай, — советовали из-за спины.

«Так, газ, скорость, газ, вторая», — прокрутил я в голове и дал газу.

Грохот в кузове показал, что мне удалось тронуться. Бешеной табуреткой доселе тихий мотороллер рванулся из-под меня. Обернувшись назад, я увидел необычную позу, в которой очутился Толян. Выглядывая откуда-то из-под коленки левой ноги, он что-то мне орал. Прислушавшись сквозь рев мотороллера, я услышал:

— Пе-е-ереключа-а-ааай скорость!!!

«Иопт, я же еще на первой еду!» — сообразил я.

Мотороллер уже летел по деревне.

Все-таки деревенские люди немного безбашенные. Ему бы проорать, что тормоз давить надо. А он скорость, скорость…

Для первой поездки я ехал довольно-таки неплохо, но соответствующих навыков еще не было, и поэтому, переключая скорость, опустил глаза в поисках педали.

Местные алкаши заинтересованно смотрели на малолетних камикадзе.

Местные девчонки давились от смеха, глядя, как я взлетаю в седле. Подпрыгивая на кочках, мой неукротимый мустанг устремился в центр деревни.

И я засуетился…

Опустив глаза, я напряженно вспоминал, на какую педаль надо давить, чтоб переключиться.

— У-у-ааааа!!! — заорал за спиной Толян.

Ну еще бы ему не орать. Он-то смотрел вперед и все видел. А впереди приближалась толпа то ли уток, то ли кур.

Наконец-то я вспомнил, куда надо нажимать. И нажал. Свист ветра в ушах показал, что мы существенно прибавили в скорости. И вопль Толя-на сзади, кстати, тоже это показал. Что он орал, я не слышал. Мне было не до этого. Потому что, подняв глаза от педали, я узрел грядущую засаду в лице стада домашней живности на дороге и бабки с клюкой на обочине. Бабка как-то уж очень воинственно вертела палку в руке, и на лице читалось, что ежели, не дай бох, мы задавим хоть одну курятину, то она посшибает нас как кегли. Метнувшись вправо, я понял, что словлю на колесо бабку. Метнувшись влево, я словил птахофф.

Ага, блин, тут вариантов не было. Либо бабку, либо птицу. С решимостью смертника я направил аппарат в центр курей.

Бабка на обочине, как чемпион по бейсболу, встала наизготовку.

Но птицы оказались не дуры. Видать, им было не впервой, потому что при нашем приближении они образовали коридор, в который мы благополучно и залетели.

Сзади нехорошо лыбилась бабка.

Дальше дорога шла под уклон. И я включил третью скорость. И без того неровная деревенская дорога стала конкретно неровной. Мотороллер швыряло от обочины к обочине. За нами непроглядным облаком клубилась пыль. За мной благим матом орал Толян.

— Толя, ты чЁ? — икая на неровностях дороги, спросил я его.

Обернувшись, я понял причину его воплей.

Толя лежал в кузове на животе как морская звезда. Руками и ногами он уперся в борта кузова. На каждой кочке его подкидывало выше низеньких бортиков, за которые он успевал уцепиться руками. Затем он опять плюхался на брюхо и раскорячивался в кузове. Процесс шел непрерывно.

Я и сам уже себе отбил весь филей, но, как остановиться, не знал. В процессе обучения эта мелочь была как-то упущена, а мой учитель в данный момент просто не имел возможности объяснить мне местонахождение заветной педальки.

Но все закончилось гут. Когда дорога пошла в горку, аппарат стал замедляться и в конце концов заглох.

Из кузова на меня, как живая отбивная, смотрел Толян.

ТЕЛЕЖКА.

Хорошо все-таки придумали в супермаркетах. Загрузил едою всякою разнообразной тележку, да так с тележкой и покатил к машине. Хорошо, сумки руки не оттягивают, опять же пальцы для разных дел свободны. Красота, короче. Но вот только напрягает один момент. Выходишь ты из магазина, глядь, а твоя машина тележками, как забором, окружена. Только на крыше их нет, а так по всему периметру окружают. И вместо того, чтобы, скажем, на ветру побыстрее разгрузить свою телегу и, стуча зубами и всем остальным, залезть в теплое нутро машины, тебе приходится растаскивать баррикады из магазинных тележек, заботливо оставленных предыдущими покупателями.

Сначала ты стараешься их запарковать так, чтобы не мешались остальным. Потом, уже замерзнув окончательно, раскидываешь их по стоянке, как пьяная горилла бананы по джунглям.

Как лучики солнца раскатываются от тебя эти корзины на колесиках, а ты, похлопывая себя ушами по коленкам, матерясь и с грохотом втягивая чо-то там страшно гремящее в носу, трамбуешь пакеты и пакетики в багажник.

— Твою мать! — мелко трясясь и припадая к носовому платку, заорал я, залезая в машину. На улице природа, накурившаяся не на шутку, давила морозом и ветром.

Немного утихомирив в носу непокорный поток соплей, я начал отъезжать назад. Сзади какой-то синеносый мужик с упорством ледокола взрезал морозный воздух своей тележкой. Я тормознул, пропуская отчаянно матерившегося товарища. Ему было с чего материться. Его машина оказалась плотно заставлена тележками. С ревом и криком мужик принялся метать их по стоянке в разные стороны.

Понаблюдав через заднее стекло на подавление восстания тележек против человека, я не спеша тронулся домой.

Мужик продолжал свирепствовать и, не рассчитав в пылу битвы силы, толкнул пустую тележку в мою сторону. Она в свою очередь толкнула нагруженную телегу мужика. Ну а она легонько ткнула меня в бампер.

— Ну ешак! — хотел я выйти, но, посмотрев на перекошенную в безумной вакханалии рожу мужика, решил не обострять отношения. И поехал.

Смотрю, этот хрен горбатый бросил на фиг свое занятие и бежит за мной.

Я поддал газку. Мужик тоже прибавил. Я еще сильнее нажал на газ. Мужику стало жарко. Забыв, как пять минут назад он мерз как челюскинец на льдине, этот в явном неадеквате товарищ расстегнул дубленку и прибавил скорость.

Че этому идиоту надо от меня? Вроде никаких предпосылок не было — вертелось в голове. Нога инстинктивно придавила газу. Мужик бежал за мной так, что лошади удивленно оборачивались.

В прогретом салоне машины я в глубине души сочувствовал сумасшедшему бегуну, но останавливаться не собирался. Шесть лет психбольницы явно читались на его лице, когда он мне что-то орал и махал рукой.

Зрелище бегущего сзади идиота мне надоело, и я нажал на газ. Расстояние между мной и неадекватным гражданином начало увеличиваться, и я решил, отъехав подальше, остановиться и издалека спросить, что ему надо. Отъехал. Остановился. В метрах ста ко мне из последних сил бежал товарищ в дубленке.

«Извините, гражданин, можно поинтересоваться, какого лешего вам надо? Позвольте спросить, вам монтировкой между глаз врезать или сами сдохнете?» — вертелись у меня на языке вежливо-приветственные фразы, когда я сделал пару шагов к нему и поравнялся с задним бампером машины.

«Это че такое?!» — Мне сразу стали понятны дикие вопли мужика.

— Вот же…! — озадаченно бормотал я, ударом ноги выбивая непонятно как застрявшую под бампером телегу мужика и направляя ее на нижний уровень парковки.

Жалобно закричав как раненый олененок, мужик, резко изменив траекторию, гигантскими прыжками кинулся догонять тележку, которая скрылась внизу.

Больше я его не видел.

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ Я НЕ ХОДИЛ В КИНО. И ВОТ…

— В кино хочуууу!!! — загундосило дите в воскресенье. — Там «Ледниковый период» идет. Пошли, а?! — и хитрые глаза, приняв жалобное выражение, уставились на меня.

Делать было нечего, и я, последний раз посещавший синему ровно двадцать лет назад, согласился.

Место просмотра было выбрано рядом с домом в…ээээ…блин, как оно называется… в опщем, где ашаны-икеи и прочие меги.

Купили билет. Я, памятуя закрытые сразу после начала сеанса двери в кинозал, торопил всех.

— Успеете, — успокоила меня кассир, — еще реклама не начиналась. Сеанс только в 14.10.

Я посмотрел на часы. Они показывали 14.07. Подивившись отношению ко времени (в мои времена все уже десять минут как пялились на пустой экран), мы пошли на вход.

Тут я удивился во второй раз. Народ пер в кино, как в столовку. Чипсы, попкорн, кола и прочие бонаквы заносились в зал в просто невообразимых объемах!

«Там разрешают жрать! — догадался я. — Уже хорошо». Поискав взглядом бутербродики, салатики и коньячок, я несказанно удивился. Их не было! Всякая отрава была, а нормального выпить-закусить нет. Наверно, молодежное кино, подумал я, но, выцепив взглядом необъятных размеров какого-то идиота с ведром (!) попкорна, изменил мнение.

Протолкнувшись к прилавку, мы заказали попкорна, колы и шоколадок. Пока нам все это готовили, еще один придурок таких же размеров (инкубатор их тут где-то рядом, что ли!?) взял опять ведро попкорна. Вы не поверите. Того, первого кренделя я видел издалека, но и то меня поразил объем емкости с попкорном. А тут рядом ведро показалось совсем астрономических размеров. Жиртрест отчалил от таблички «все тут постное» и поволок объем попкорна, который мне и за неделю не съесть, в темноту кинозала.

— Ничего себе!! — протянул я.

— И не говори, — поддакнула из-под мышки дочка.

Мы тоже взяли хрени всякой и ломанулись на свои места.

Я как себе это помню? Деревянные сиденья, узенькие подлокотники и ноги упираются в передний ряд. А тут… ипонамама!!! Сиденья мягкие, шевеляцца для принятия положения полулежа, подлокотники широкие, и, что меня окончательно прибило, в подлокотниках подставки под стаканы! Честно скажу. Я готовил свой зад для жесткого сиденья, и увиденное повергло меня в шок.

Мы сели. Я долго пытался настроить спинку и сиденье, пока не понял, что они двигаются только вместе. Сообразил. Устроился, расслабился и приготовился. И тут эта мандобелка на экране потащила орех. Грянул оркестр. Да, забыл сказать, что и звук я помнил тоже по своей молодости. И поэтому когда эта так называемая белка схватила орех, я ожидал ненавязчивой такой му-зычки. Но режиссер считал иначе. Он посчитал, что наступил самый торжественный момент.

И тут грохнули сабвуферы!!! Хоспади, КАК же они йопнули!!! Кресло подо мной вздрогнуло от низкочастотного БУММММ. Желудок упал вниз и, встретившись с яиаицами, задрожал вместе с ними. От неожиданности приподнявшись на ягодичных волосках и покрывшись испариной, я дернул рукой, и бумажный стакан с попкорном по витиеватой траектории ушел куда-то в темноту, по пути роняя кукурузные барашки.

— Шо за ннна?! — пискнул из темноты, как я понимаю, виденный ранее толстячок.

— Извините, — сказал я в пространство. — Теперь я пью колу, — добавил я.

Сзади раздалось судорожное шуршание жиртреста, перемещающегося по кинозалу подальше от меня.

Потом все было хорошо, наши победили, крокодилы остались голодными. Голодным остался и главный мамонт, но уже по другой причине.

Вопщем на следующей неделе опять пойду. Понравилось, однако.

В ПЕНЬ ТАКОЙ ШОПИНГ.

Есть в «Икеа» такой загадочный механизм, как двери. То есть и дверями-то это чудо накурившегося слесаря назвать-то трудно. Выглядит это место пропуска в шопинговальню так: представьте себе огромную стеклянную банку, в которой с одной стороны вырезан вход и с другой соответственно выход. Представили? Но это еще не все. Теперь представьте, что внутри этой банки медленно и печально крутится перегородка, разделяющая эту банку пополам. Во-во, вот и я говорю, курнули конструкторы неслабо.

Итак, что-то мне там понадобилось по мелочи, точно не помню что, но сейчас это уже не суть важно.

В общем, прикупился я чем надо и ломанулся на выход. Но ломанулся — это, конечно, громко сказано, поскольку толпы просто гуляющих людей не позволили мне шустро выскочить на воздух. Эти самые толпы образовали небольшую очередь в эту чудо-дверь. Заскакивая парами и тройками в застеколье выхода, они как гейши семенили в соответствии со скоростью заданной крутящейся внутренней частью хитроумного девайса.

Сначала очередь заскакивала тройками. Потом пятерками. Потом, когда терпение кончилось, они принялись утрамбовываться туда в количестве, не предусмотренном инструкцией. На слабые увещевания работника магазина сократить человекопоток из середины толпы доносилось: «Иди на х…» Судя по всему, работник представлял, чем это могло кончиться, поскольку смотрел на толпу грустными глазами застрявшей в норе таксы.

Но буржуйский миксер хоть и скрипел, но продолжал перемешивать людскую массу, выпуская партиями на волю и загребая с улицы такую же партию.

Подошла и моя очередь.

Места в тамбуре оставалось немного, но какая-то бабища килограммов под сто легонько толкнула меня, и я, как шило в задницу, влетел в тамбур. Причем бабища, подобрав груди, размеры которых вызвали бы жгучую зависть у российских коров, втиснулась вслед за мной.

— Твою мать! — захрипел я, утыкаясь носом с чьи-то лопатки и становясь похожим на камбалу. Бабища сзади пыхтела, пытаясь найти себе удобное положение, и ее туша плющила меня, как ботинок таракана.

Жуткий миксер медленно протащил нас полпути… И остановился.

«Песец пришел», — догадался я, пытаясь придать своему телу форму, угодную природе. Живот, вдавленный до позвоночника, расплющенный о чужой затылок нос и неестественно вывернутые ступни никак не хотели становиться на место.

«Еще чуть-чуть, и меня можно будет сдавать в цирк для демонстрации номера с уродами», — тоскливо подумал я. И поднял глаза. Глаза — это единственное, что не смогло изуродовать жирное человекоподобное существо, стоящее сзади, любовно называемое романтиками «кровь с молоком».

Повисший как суслик между двух бамперов, я с тоскою наблюдал, как за стеклом кипит жизнь. А она не просто кипела, она бурлила. Со стороны улицы на нас с ненавистью смотрела толпа, которая не могла попасть в магазин. Со стороны магазина народ тоже глядел на нас не с любовью.

Там же что-то визгливо кричал смотрящий за дверьми. До ушей донеслось:

— Отойдите от фотоэлементов!!!

Придурки, стоящие в первых рядах и прижатые к стеклу, как жуки в гербарии, начали шевелиться с целью посмотреть, а где же тут этот загадочный фотоэлемент? Чем и нарушили хорошо сбалансированный людской монолит.

— Твою мать!!! — заорал я, когда впередистоящая спина, попытавшись попятиться, вдавила меня в сзадистоящий жиртрест.

Почувствовав, как со спины чужие жиры обволакивают мое тело, я судорожно задергался, засучил ногами и, кажется, даже испортил воздух. Сзади над ухом раздалось тяжелое сопение тетки, и в следующее мгновение я понял, КАК правильно надо портить воздух! «Ооооо», по всей видимости, она была в этом деле редкий профессионал. От звука, который издала тетка, зазвенели витрины в магазине, а толпа на улице отпрянула от входа.

«Это конец»! — мгновенно пришло понимание ситуации. Мне стало не до любезностей. Надо было спасать себя.

Изогнувшись так, что гуттаперчевый мальчик отдыхает, я умудрился сунуть нос глубоко под воротник.

И тут нас накрыла волна.

— Людиииии! — запищал где-то впереди тонкий мужской голосок. — Ну будьте же людьми! Хотя бы не пердите!

В ответ тетка смущенно хрюкнула над ухом и повторила подлое.

Народ зашевелился, доставая платки и озираясь по сторонам в поиске виновного. Виновная за моей спиной смотрела куда-то в сторону и всем видом показывала, что она тут типа ни при чем. Ага, блин, ни при чем! Я при чем! Да там объем выпущенного газа в разы превышал объем моего тела!

«Издохнем ведь тут», — равнодушно заметили сбоку.

Дохнуть в предбаннике «Икеа» мне совсем не улыбалось, но и пошевелиться я боялся, так как уже понял, как чувствительна тетка к малейшим моим перемещениям.

— Фо-то-э-ле-мент, фо-то-э-ле-мент! — продолжал за стеклом скандировать работник магазина.

И наконец, о чудо! Наш миксер зашевелился, выпуская наружу толпу помятых людей и несколько кубов газа, которому позавидовал бы и создатель зарина.

ВСЕМ ЗАСТРЯВШИМ В ЛИФТЕ…

Помню, как в счастливом, голопузом детстве, Что ни в сказке не сказать, не описать… М. Круг

Я жил на втором этаже, а друг на первом. Этакие два классических малолетних хулигана двенадцати лет от роду. И был у нас в подъезде лифт. Не знаю, как они правильно называются, но такой, у которого двери разъезжаются. И была у этого лифта одна замечательная особенность: если немного снаружи раздвинуть двери, то лифт, на каком бы этаже он ни находился, останавливался. Чем мы иногда и пользовались.

В этот раз мы тоже решили немного влить адреналина в едущих на лифте. А что, прикольно. Дверки раздвинул, где-то наверху слышно, как пассажир выводит: «Мать так, лифт окаянный!!!» Не успевает он договорить, отпускаешь двери, лифт едет. Сверху слышится: «Ну, слава богу, заработал». Потом рраз и опять раздвигаешь. Сверху опять Ниагара матерных слов. Опять отпускаешь. И так несколько раз.

И вот что я заметил. Человек, находясь в лифте, считает, что он один и его никто не слышит, и позволяет себе выражения, которые не позволил бы себе в обществе.

Ну, например, мы два раза слышали, как крыла матом из остановившегося лифта наша учительница по литературе. Крыла так, что соседские грузчики записывали в блокноты незнакомые выражения. Или старушка-интеллигентка. Вот это была песня! Такого витиеватого мата, как от этой потомственной интеллигентки, до сих пор не ведает Рунет.

Но в этот раз старушек и учительниц не было.

Как назло, в этот прекрасный летний день вздумал подняться на лифте, ммм, ну пусть дядя Коля. Честно говоря, я уже не помню, как его звали, так что пусть будет дядя Коля.

Дядя Коля был хорош. Он был пьян, буен и болен неудержимым словопотоком, направленным на неведомую подругу, которая ждала его наверху.

Кроме того, дядя Коля был тоже хулиган, как и мы, но масштабом покрупнее. Спереть чего, дать кому-нить в рыло или морально расплющить кого жизнерадостным матерком — тут краше дяди Коли не было никого.

В общем, уверенный в себе как робокоп, дядя Коля ломанулся на восьмой этаж. В лифте.

— Здравствуй, дядя Коля, — прошептали мы и раздвинули дверцы. Лифт замер.

— Какого ху и что за ннна?!! — заревело сверху. — Ща выйду и всем… п…ц настанет!!!

Мы осторожно прикрыли дверки. Лифт поехал, дядя Коля удовлетворенно замолчал.

Подождав секунду, мы опять раздвинули створки лифта. Дядя Коля замер на уровне пятого этажа. Твою… мать!!! — завибрировали межэтажные перекрытия от выплеснувшихся дяди-Колиных эмоций.

Дабы насладится ревом брачующегося бизона подольше, мы в образованную раскрытыми створками лифта щель вставили горизонтально пятак.

Теперь и руки были свободны, и лифт стоял.

А сверху дядя Коля продолжал рушить мозг жильцов подъезда обещаниями скорой и, главное, разнообразной экзекуции.

— А вы что тут делаете? — из приоткрытой двери высунулась какая-то бабка. Мы с испугу рванули на улицу.

На улице, кстати, тоже было слышно, что в лифте застрял именно дядя Коля, а не какая-нить бабушка Агафья.

А потом приехал слесарь по лифтам. Каким-то прибором он раздвинул створки на этаже, где страдал морально дядя Коля. Слесарь от жильцов подъезда уже знал, что там уже час томится человек, вот только, что это за человек, слесаря не предупредили.

А человек дядя Коля был человек дела. Если он обещал кому-то п…ей, то обещание выполнит обязательно. Вот такой он был обязательный человек.

Радостный слесарь открывает створки и, возможно, в душе ожидает немного алкогольного угощения за свои труды, но то, что из лифта ему прилетит в пятак, слесарь никак не ожидал. Воо-от! Не ожидал, а прилетело!

Злой, как кастрированный бегемот, из лифта рвался дядя Коля, и радостное лицо слесаря никак не соответствовало трагизму его, дяди-Колиной, ситуации.

Соседи, до этого с любопытством сусликов, наблюдающих за изнасилованием тигра, ломанулись по квартирам со скоростью пенсионера, бегущего к свободному месту в вагоне метро.

Ну, а дядя Коля… А дядя Коля еще пару часов буйствовал в подъезде, писал на стены и обещал всех поиметь в извращенной форме.

ЗАБОРОСТРОИТЕЛЬНОЕ.

«Заборы бывают раазные, зеленые, синие красныееее…» — песня такая.

И исчо: «Ну я-то на хрена туда полез? Я же и читать не умею?!» (Анек популярный.).

Собсно, на этом можно было и закончить, если бы обида на судьбу не стребовала положить ето на бумагу. То есть на монитор.

— Пап, ты что там творишь? — поинтересовался я спросонья. — В углу участка-то?

А там батя с упорством сваезабивочного станка со страшным грохотом внедрял в землю железные уголки. Кувалда таким размером и весом, что чемпион по метанию молота в испуге обходит ее стороной, как поршень ходила вверх-вниз, создавая непринужденный фон истребителя, преодолевающего звуковой барьер.

— Дык эта, заборчик тут делаю, — пояснил батя, — дабы сваленный в углу строительный мусор красиво скрыть от эстетствующих взглядов.

Зная умение бати только п…й красивых организовывать, я немного напрягся, но после раздумий пришел к выводу, чем бы батя ни тешился, лишь бы мне этой кувалдой не прилетело. Угу, батин энтузиазм молодого комсомольца вскоре заметно поубавился, и из угла донеслось многообещающее:

— Серега, а ну-ка иди, поможешь тут немного!

«Поможешь немного» означало, что заканчивать гениальнейшую стройку века предстояло мне.

— Пааап, ну паааап, — заканючил я, — а мож, ну на фиг меня? Еще испорчу что. Вон смотри, как у тебя самого красиво получается! Прям Церители местный! — бросил я комплимент.

Комплимент тут же утонул в витиеватых выражениях, из коих следовало, что если я сей момент не присоединюсь к возведению забора, то этот забор будет ограждать место моего последнего пристанища.

Проклиная наших предков, придумавших заборы, я выполз из дома и, предчувствуя нехилый геморрой, поплелся к месту рождения нового дачного шедевра — «забор зеленый, невысокий».

Забор обещался быть всего метров пять длиной и высотой около метра. В общем, небольшой такой заборчик. Но меня, до этого не занимавшегося заборостроением, даже эти объемы работ повергли в глубокое уныние. Попрощавшись с выходными, я взял доски и пошел их распускать на штакетины.

Подготовительные работы прошли на удивление гладко, и настрогав необходимое количество досок, я начал приколачивать их к забору. Батя взял на себя самую трудную работу — поддерживать вертикально штакетины, пока я, как макака вверх-вниз прибивал их к горизонтальным планкам. Странно, но с этим делом я тоже справился на ура. Оставалось самое легкое — покрасить забор в зеленый цвет.

Откуда-то из недр сарая батя приволок небольшое, на двадцать литров, ведро зеленой краски и дабы не омрачать мне радость общения с кистью, удалился пить пиво.

Шла вторая половина дня, хотелось жрать, пива и послать забор в…, то есть на… Но я не мог. Доставивший мне такую радость батя не понял бы. И я, разбавив слезами краску, сунул в нее кисть и сделал первый взмах.

Сначала я решил покрасить ту часть, которая смотрела на дачу. Через полчаса непрерывного плача и стенаний я ее покрасил и перешел на покраску обратной стороны.

А в это время на поляне резвилась дочка с таксой. Она (дочка) кидала таксин любимый мячик, а такса как подорванная неслась за ним и волокла его обратно.

Я крашу. Дите играет. Я крашу. Краем глаза смотрю за ними.

— Лови! — раздался звонкий детский голосок, и в мою сторону полетел собачий мячик. Собака, заломив рога, несется в точку предполагаемого падения мяча. Ей-то, собаке, что? Беги да беги. Вот только собака четко помнила, в том месте никаких преград не было. О, сколько раз она в прыжке перелетала кусты и приземлялась на землю с обратной стороны.

Я, сидя на корточках за забором, проводил взглядом мячик, упавший у меня за спиной. Потом перевел взгляд на псину и понял — она бежит по памяти! Грязь, комьями летевшая из-под ее коротких лапок, не позволяла усомниться в ее намерениях.

Мысль о моей судьбе мелькнула гораздо позже. Гораздо.

— А, — открыл я рот, чтобы заорать и предостеречь глупое животное от опрометчивого шага, но было поздно.

Коротконогая такса оттолкнулась от земли и полетела сквозь кусты привычным маршрутом. В забор. С обратной стороны забора на приближение летящей собаки, широко открыв глаза, пялился я.

Сантиметров за десять до забора она открыла глаза.

— Ой, ой, ой, пля, шо тут?! — истерично закричала такса и всей своей откормленной тушкой врезалась в забор, как раз в том месте, откуда между штакетин смотрел на нее я.

Забор строили не профессионалы. Он был слишком нежным для подобных экспериментов. И он сыграл.

Вам в морду когда-нибудь такса била доской? Нет? Тогда вы не поймете той радости, которую испытал я, приняв в репу свежеокрашенную доску с таксой.

Удар, и сквозь промежуток штакетин в паре сантиметров от моих глаз я увидел распластанную с той стороны забора таксу и ее, таксины, глаза, расширенные настолько, что в них отразилась вся соседская дача.

— Песец, — прошептала такса и медленно сползла на землю. С аналогичным вздохом по эту сторону забора сполз я.

Р. S. Объявление.

Мужчина и собака, окрашенные в зеленый цвет, ищут футбольную команду с аналогичным командным цветом, чтобы стать фанами этой команды.

УТРО… ГОША…

Утром сонный, как манагер в хреновом сервисе, выползаю из комнаты, спускаюсь на первый этаж. Все на автомате, почти не открывая глаз.

Наступаю на что-то мягкое, в мозгах мысля ленивая — наверно, игрушка.

Тут из-под ноги кааак гаркнет:

— «Превед! Кагдила?!» (Блин, чесс слово, не вру! Гоша, мать его за ногу! Игрушка интерактивная!).

Я от Гошиного «Кагдила» взлетел ввысь аки котег наступивший на йожичка, чуть глаза не порвал, распахивая их!

«Вот ты Гоша, подлец какой, оказываеццо!» — подумал я. Гоша, читая, видимо, мои мысли, произнес пративным голосом:

— Потрогай меня за правую лапу!

Матернувшись, я пнул его в эту самую «правую лапу», за которую этот плюшевый ахтунг просил помацать. Пролетая над столом, Гоша попросил:

— А теперь потрогай меня за левую лапу!

Черт, а потом за что он попросит потрогать!!!

Захотелось спросить всех:

— КТО ПРИВЕЛ В ДОМ АХТУНГА?!!! Но все спали, а Гоша голосом неудовлетворенного ковбоя попросил:

— А давай поиграем?

Мне стало страшно. Это что получается? Трогай за лапку, трогай за ножку, а потом «Давай поиграем»? С ужасом представив его в качестве объекты для «поиграем», я пнул Гошу в направлении комнаты.

Оттуда раздалось легкое шуршание приземлившегося Гоши и его голос:

— Хорошооо!

Из комнаты вылетела напуганная такса и, не переставая оглядываться назад, немедленно обоссалась.

Через полчаса выходя из ванной, я услышал из комнаты:

— Хррррр.

Это засыпал Гоша.

БОЛЬНИЧНОЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ.

В субботу приехал к дитю в больницу, вкусности привез, игрушек всяких логических и не очень. А у них там палата на пять человек, все девчонки от девяти до двенадцати лет, в общем, компания еще та. Трещат языками как пулеметы, ржут, во всякие игрушки электронные играют. Но, поскольку с кровати вставать нельзя, самое зачетное развлечение — это когда приходит к кому-нибудь родитель, берет каталку и катает ребенка на ней по коридору. Коридор длинный со всякими ответвлениями и небольшими поворотами, ну точно трасса Монте-Карло. Дите лежит на животе, а родитель в меру своих лошадиных сил толкает каталку и все довольны.

В этот раз лошадиной силой был я.

Переложив ребенка на каталку, отметил завистливые взгляды подруг по палате и выехал в коридор.

— Ну, куда поедем? — спрашиваю у Сашки.

— Прямо. И побыстрее, — подперев голову, ответствовало дите.

Поплевав на руки и ухватившись за отполированные годами ручки каталки, я покатился вдоль остекленной стены соседних палат, откуда, уже привыкшие к развлечениям нашей палаты, взирали остальные больные.

Через пять минут я освоил технику прохождения поворотов, разворотов и торможения.

— Газзззууу! — в азарте кричала Сашка, когда я с грохотом проходил очередной поворот. — Еще быстрее!!!

— Да куда уж быстрее, — пропыхтел я, еле успевая переставлять ноги, не поспевающие за набравшей скорость тяжелой каталкой, у которой инерция оказалось как у спущенного с Эльбруса катка.

— Здоровооо!!! — верещало дите, искоса поглядывая на мелькающие за стеклом лица подруг.

— Все, — уронив на пол литр пота, подумал я. — Еще один забег, и в стойло!

— Ага… Щааааз…

Видно, информация о том, что тут проходят соревнования «веселая каталка», каким-то образом дошла до медсестры. То ли интуиция у ней так развита, то ли шепнул кто, то ли грохот несмазанных сочленений этого верстака на колесах донесся до ее кабинета, уже не важно.

А важно то, что, чувствуя себя хозяйкой этого детского дурдома, она, не глядя по сторонам, вылетела из какого-то прилегающего ответвления, как незваный и потому нежеланный сперматозоид в матку, и, заломив рога, намеревалась устремиться на шум.

Намеревалась…

Видно, определение расстояния до несущейся перпендикулярно ее появлению каталки не являлось ее сильной стороной, как и не являлось сильной стороной определение направления полета скрежещущего механизма, который до боли напоминал полет пепелаца из небезызвестного фильма.

Вынырнув перед рассекающим просторы больницы пепелацем, она даже «Ку» не успела сказать. Пролетающий на околокосмической скорости верстак врезался ей под зад и, влекомый чудовищной инерцией, покатился дальше, почти не потеряв в скорости.

Короткое, но емкое «ПЛЯТЬ!!!» разнеслось по коридору, метнулось по больничным закоулкам и вернулось в виде эха. «Плять…лять…ять», — радостно зашептал гулкий и пустынный коридор.

Аццкая конструкция из каталки, медсестры, дитенка и меня, всеми копытами пытающегося остановить бег этого пепелаца, обгоняя эхо, пронеслась мимо озадаченных рож родителей и детей, смотрящих в коридор из палат.

Но надо отдать должное работнику медицины, первоначальное «плять» было единственным громким звуком, изданным ею. Теперь она сидела на краешке каталки, судорожно сжимая передние ручки, что-то мычала, не разжимая губ, и пристально всматривалась вперед, откуда с неумолимостью бульдозера на нее надвигалась стена.

А тем временем дым из-под моих подошв позволял надеяться на скорую остановку, тем более что из прожженных трением ботинок вскоре должны были показаться когти, коими я был намерен зацепиться за линолеум.

В этот день я был удачлив, и поэтому каталка остановилась в десяти сантиметрах от стены.

— Пит стоп, — прокомментировал радостный ребенок.

Еще минуту медсестра, как изваяние на носу корабля, сидела на каталке, пристально разглядывая трещинки на стене, нечеловеческими усилиями борясь с диарейными проявлениями и желанием выразится не по-интеллигентному.

Затем она молча встала, посмотрела на меня так ласково-ласково и ушла в то ответвление, с которого начался ее путь, несомненно открывший ей какие-то тайные знания философского толка.

ХРЕН.

Приволокла откуда-то сестрица мешок хрена. Хрен, грит, домашний буду делать. Ага. Если заявляется, что «я буду делать», то, значит, в процесс будут вовлечены все, кто попадется в поле зрения этой злостной кулинарке. Зная об этой особенности сестры, я было затихарился за диваном и накрылся газеткой в надежде, что хрено-производство минует меня, но не тут-то было.

— Сергееей, — сквозь густой запах хрена и вой насилуемой электромясорубки раздался сестрин голос. — Иди, помогай.

Твою в телегу, зацепила все-таки!

Я сполз с дивана и осторожно пошел на жалобный крик мясорубки и громкое шмыганье сеструхи. Она, как колдунья, варящая приворотное или скорее отвратное зелье, склонилась над мясорубкой и плача смотрела, как из мясорубьих дырочек сиротливо падают кусочки перемолотого хрена.

Мясорубка визжала, стонала и вибрировала как живая.

— Не суйте в меня хрееееен!!! — кричала она из последних сил. — Выньте из меня хрееен!!!

Но ее никто не слушал, поскольку установка в мозгах сестры на производство хрена сидела титановым гвоздем.

Пристроившись к стонущему механизму и несмотря на его просьбы, я сунул в него хрен. «Гр-гр-гр», — захлебнулась мясорубка, пытаясь пережевать отвратительный корень.

«Ну надо же, — поразился я хреновой крепости, — какой жесткий продукт, однако!» И вдогонку к первому засунул второй корешок.

Второй оказался упрямей первого и никак не хотел быть перемолотым, поэтому весело скакал в воронке, не желая лезть вовнутрь.

«Странное дело, — подумал я, — сколько хрена уже всунуто в мясорубку, а наружу вылезло только несколько какашек. КУДА ОН ТАМ ДЕВАЕТСЯ? Жрет она его, что ли?».

А тем временем мясорубка завизжала на высокой ноте, давая понять, что уже сожрала корень и требует очередной. Прикинув производительность агрегата и объем предполагаемого к переработке хрена, я немного затосковал. Простые расчеты показали, что при такой производительности я закончу ну никак не раньше ишачьей пасхи.

«Твою матерь», — подумал я про хрен, мясорубку и сестрину идею и, затолкав очередной корешок в жерло орущего механизма, нажал специальным толкателем.

«Гр-гр-гр», — знакомо сказала мясорубка и как ступень ракеты отделила от себя эту хрень, в которой крутится шнек. Посыпались пластмассовые кусочки, и освобожденная мясорубка, мгновенно набрав обороты, радостно завыла свою песню.

Осторожно оглянувшись в ожидании нешуточного скандала от своей сестры за сломанный агрегат, я выключил мясорубку и пригорюнился. А со стола на меня издевательски смотрела гора хрена.

Потом я взял электрошинковку, загрузил в чертовы корешки и, в очередной раз удивляясь хренову упорству, вытащил из нее сломанные металлические (!) режущие кромки.

Хрен становился проклятием этого вечера.

Два сломанных электроприбора на треть переработанной хреновой кучи — это было слишком. Кроме того, та кучка перемолотого хрена, которую удалось добыть, воняла так, что запах давно не мытого слона на ее фоне просто потерялся бы.

Стрелки часов качнулись и слились в одну. Наступила полночь.

Люди после рабочего дня легли в кровати, потянулись, и кто-то уснул, кто-то занялся любовью, кто-то открыл книгу. И только в одной московской квартире на окраине города сидел человек и плакал над кучей хрена.

СОБАКА. ЛИФТ.

Нажимаю кнопку лифта, жду, когда подъедет. Тут хлопает подъездная (парадная, как ее называет Дед) дверь, и кто-то идет за спиной. Ну идет и идет, наверно, тоже на лифте поедет. Глазами-то не смотрю, но ухи чутки как никогда.

Цоц-цок каблучки по полу, цок-цок.

«Дама», — отметил мозг. Уже близко за спиной цок-цок, и что-то такое теплое прислоняется к пояснице.

«Дама?!» — встрепенулся мозг.

А это теплое такое по пояснице трется, ласково так. Я, изображая нереальную радость на лице, поворачиваюсь к мадам… Точно, мадам. Молодая совсем, симпатичная. И стоит в метре от меня, держа в маленькой нежной ручке цепь такого размера, что цепь, которой злые, но конкретно (ибо нефиг) справедливые боги приковывали Прометея к скале, кажется, чахлым шнурком.

От руки цепь уходит куда-то ко мне… Опустив глаза, я хрюкнул, как евин под поездом, поскольку, опираясь на меня (наверно устала, сц) и тяжело дыша, сидела псина. Нет, вот так — сидела ПСИНА. Нехилого размерчика цепь терялась на шее в шерсти, как стринги в попе. Глаза напоминали нефтяные пятна, а носище, видно нюхая что-то интересное, двигался, как черная кожаная подушка. Ясен перец, ему было что интересное понюхать, я напугался так, что мог и не ответить за себя.

Двери лифта открылись, и я осторожно, весь исходя запахом страха, почти не касаясь пола, проник вовнутрь. Собака с девушкой вошли более уверенно.

Мне надо было на четвертый этаж. Ей на четырнадцатый.

Прижавшись спиной к стенке, я с ужасом смотрел, как пространство лифта заполняется лапо-мордо-шерстяной массой. Масса чинно ввалилась в кабинку, повернулась ко мне слоновьим задом и села. Мля! Прямо мне на ногу! Видно, почувствовав, что под задницу попало инородное тело, она подвигала окороками, устраиваясь поудобнее, и довольно вздохнула.

По кабинке пронесся небольшой тайфунчик с песьим запахом.

«Ниче», — успокаивал я себя, ехать не долго, а туфлю помою.

Лифт миновал второй этаж.

Я с осторожностью уже раз ошибившегося сапера пошевелил ногой, пытаясь максимально ласково изъять ее из-под собачьего зада.

Этот лохматый телок видно почувствовал, что снизу происходит какое-то движение, но, не сочтя его опасным для своей попы, особо не занервничал. Он сказал «ГРРРРР» и эдак недовольно посмотрел назад. А сзади-то я! И что-то в его взгляде я не заметил намека на дружеские отношения.

«Твою песью мать», — подумал я, когда мы проехали мой этаж. Кнопку-то я с испугу не нажал!

Я опять попытался вынуть ногу, но, памятуя, что вытаскивать ее назад чревато оставить ее там навсегда, не стал тянуть на себя.

Я ее приподнял. Странно, но на вытаскивание ноги собака реагировала более активно, а тут…

Я приподнял ногу повыше. Собака молчала. Я еще приподнял. Она молчит. Передние лапы стоят на полу, а задние приподнялись, а ей как бы это и не заметно.

Создалась напрочь идиотская ситуация: я стою в лифте, приподняв какого-то волкодава на ноге, а он сидит спокойно в десяти сантиметрах над землей и молчит. Ногу не вытащить, он этого не любит, а скакать на одной ноге, на другой неся псину, мне как-то не улыбалось.

Осторожненько вернув композицию в первоначальное состояние, я задумался. Выход был один. Ждать, пока хозяйка с псом не доедет до своего этажа и этот слон не уйдет с моей ноги к себе домой.

— А вы где выходите? — с подозрением в голосе спросила девушка.

— ГРГРГРРРР, — подтвердил вопрос телок.

Ну, что ей сказать? Что моя лакированная туфля застряла в заднице ее любимца? Нет, я был слишком горд для такого признания.

— Да я, это…как бы проехал…немного…этаж свой…Вас не хотелось беспокоить… Собачка, наверно, устала? — участливо поинтересовался я.

«Собачка» повернула свою харюшку и глянула на меня. «Лицемер хренов», — прочитал я в ее глазах.

Лифт остановился, двери открылись, и псина, оторвав свой зад от моей ступни, поковыляла на выход.

Я опустил глаза. Туфля была чистая, но под ней растекалась подозрительная лужа. Скорее всего, не моя.

А ЧТО ОСТАВАЛОСЬ ДЕЛАТЬ?

Зима, Садовое кольцо, акция протеста против новых ПДД. Я в колонне, очень не спеша, нарезаю по Садовому второй круг. Сигаретка, минералка. Сигаретка, минералка. Минералка. Опять минералка. Вдруг чую, все, предел! Причем так резко, что я чуть было не не успел напрячь нужные мышцы. Но успел, напряг.

Правда, глаза почему-то стали пучиться и в ушах начало звенеть.

Еду, озираюсь в надежде увидеть «Макдоналдс» с его популярными сортирами, а его нету! А минералка изнутри эдак тихо — «тук-тук», а потом на кочке «буль-буль». Твою в телегу! Я уже дышать через раз начал, время от времени поправляя ремень. Посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глянула перекошенная рожа с красными грустными глазами и мелко дрожащими от напряжения ушами.

Тут уже было не до акции протеста. В тот момент меня заботило только одно желание — поскорее расстаться с минералкой, которая злобно побулькивала в животе. Все. Это предел. Я подкатываю к обочине, натягиваю на рожу лицемерную улыбку необычайной радости и, полусогнувшись, рву во двор.

Залетев во двор через арку, я за долю секунды прощупал его взглядом. Еще через долю секунды мозг выдал оптимальное решение — мусорный контейнер. Точнее, не в него, а за ним. Контейнер стоял в полуметре от забора и торцом к какой-то офисной двери. «Ничоооо», — шептал мозг, сегодня выходной, никто не выйдет оттуда. Но мне было уже по фигу. Даже если бы оттуда планировался выход администрации президента, меня бы это не остановило.

Пристроившись за контейнер и сгорая от стыда, я начал прощаться с минералкой.

Вдруг слышу замок в двери за спиной — клац! Потом еще раз — клац! Ну песец — мелькнуло в мозгу, надо рвать когти.

И тут я, к своему ужасу, понял, что не могу остановиться. Нехилый объем акваминерале с ревом Ниагарского водопада лупил в забор с такой силой, что тот лишь жалобно скрипел. И остановить такой натиск стихии было не под силу никому. Мозг отчаянно посылал импульсы ответственным мышцам, но они были глухи.

Отчаявшись достучаться до мышц, мозг дал команду ногам. А что еще оставалось делать?

И я рванул в щель между забором и контейнером. Прыгая по глубокому снегу и высоко вскидывая ноги, я скакал, как ссущий раненый сохатый, одной рукой поддерживая штаны, другой регулируя направление потока, дабы не встретиться с ним.

Пропрыгав таким макаром до конца контейнера, я завернул за его угол и, наткнувшись на что-то, остановился.

Там, с глазами, как у надутой через соломинку лягухи, ссал на другую сторону контейнера какой-то интеллигентного вида мужик. То ли профессор с виду, то ли учитель начальных классов. В общем, человек, профессией которого было сеять разумное, доброе, вечное. Вот он и сеял его за бачком. По его тоскливым глазам было видно, что посещение сего места не входит в его ежедневный график, и все случившееся не более как досадная случайность.

Как бы то ни было, стремительное появление меня с концом наголо повергло его в шок.

— Мама, — тоненько пискнул он.

— Здрааавствуйте! — лучезарно улыбнулся я, хотя тоже не ожидал встретить тут кого-либо.

Растопырив глаза так, что я увидел в них свое отражение, мужик как-то неуклюже, по пути обоссав свой портфель, по-рачьи рванул в сторону и скрылся за углом.

А через полминуты и я покинул гостеприимную местность. Покинул не в пример достойнее оппонента.

УРОК ВОДОПЛАВАНИЯ.

Физкультура в институте есть предмет самый важный, имеющий огромное значение для будущего дипломированного специалиста. Собираешься ли ты стать врачом, инженером, ученым или строителем, физкультура это главный предмет, участвующий в формировании тебя как профессионала.

Так считал наш физкультурник и поэтому с фантазией средневекового инквизитора придумывал всякие новые физкультурно-оздоровительные мероприятия. Даже преподаватель геодезии, с его мастурбационной идеей поиска по координатам зарытого на лужайке перед институтом топора, и рядом не стоял с затейливым физруком.

…В канун очередной пары по физкультуре нам было объявлено, что завтра мы все идем в бассейн, расположенный в Олимпийской деревне, и там, под строгим оком преподавателя, будем проявлять чудеса водоплавания. Мой робкий писк, что данные чудеса я в силу своего неумения плавать не смогу продемонстрировать, услышаны не были, а отеческое похлопывание по плечу, сопровождаемое философским «поплывем все», навело на мысль, что написание завещания не всегда есть удел старости.

На следующий день мы все, как водится с глубокого бодуна, были выстроены на бортике бассейна и подвергнуты вступительной речи, что, дескать, в этом бассейне рождались рекорды и мы должны, прочувствовав торжественность момента, не ударить лицом в грязь. Стоя в рядок и напоминая пингвинов после бесчеловечных над ними опытов, мы хмельными мордами угрюмо кивали в такт словам фанатично блестевшего глазами физрука, и если и желали побить какой рекорд, то только рекорд по количеству выпитой накануне водки.

У меня же дело обстояло еще хуже. Наряду с тем, что у меня традиционно похмелье проходит тяжелее всех, так оно еще и усугублялось полным неумением плавать. То есть совсем. Но помня физруковское «поплывем все» и испытывая похмельное равнодушие, я решил, что как-нить справимся.

Блин, надо было еще во время вступительной речи утопиться, чем испытать то, что испытал.

— …Приготовились!!! — блестя глазами от предвкушения предстоящих рекордов, раненым медведем заорал физрук.

Будущие чемпионы, стоявшие на борту бассейна, кряхтя согнулись и, прогоняя запах перегара, приняли предстартовые стойки.

— Мляаааать!!!! — я глянул в воду и дрогнул коленями. Это был профессиональный бассейн. В нем тренировались профессиональные спортсмены. Там стояла вышка. И поэтому глубина была такая, что «Титаник» просто потерялся бы на дне, не говоря уж обо мне.

— Старт!!! — рявкнул физрук.

Все тяжело вздохнули и убитыми лягушками шлепнулись в воду. Красивого старта, как задумывал физрук, не получилось.

Хоть не поплыву, но нырну красиво, решил я и нырнул как положено, головой вниз. Нырнул. Красиво. Учитывая, что до этого я ни разу не нырял, то, что я попал головой в воду, можно считать удачным нырком.

Как пуля, мое тощее тело прошило толщу воды, и я с ужасом почувствовал, что плавки, сорванные с задницы, ползут по ногам и уже находятся где-то в районе щиколоток.

Согнувшись креветкой, я судорожно пытался натянуть их назад, но они возвращаться не хотели. Кроме того, в ходе борьбы за водружение глупых плавок на место я почувствовал, что достиг дна и аккуратно прилег бочком на кафель. В ушах звенело от давления.

Сокурсники, изгоняя хмель, радостно плыли к противоположному борту бассейна, и только я, кривляясь, как раненный электрическим скатом, валяясь на дне, пытался натянуть на филей этот долбаный трикотаж.

Многочисленные зрители лежали на мокром полу, наблюдая за подводными танцами, и даже физрук, забыв про секундомер, таращился на меня, гадая, выплыву я аль нет.

…Я выплыл. Не знаю как, но выплыл. По-собачьи. По-коровячьи. По-хомячьи. Как умел. Причем к противоположному бортику. Как? До сих пор это для меня загадка.

…Когда мои уши показались над водой, я услышал… Блин, ржали все. Сокурсники и сокурсницы, посетители бассейна и их тренеры, уборщица и физрук. А я грустно висел в воде, держась за бортик, и думал. Мне еще предстояло плыть назад.

АКВАБАЙК.

Лет несколько назад поехал я с семьей на море. В Туапсе. Отдыхал, загорал, купался. В общем, проводил время как ленивый тюлень. Но все закончилось, когда в гости заехал шурин. Товарищ он шебутной, как и я, ну и соответственно без застолья не обошлось. Опосля некоторого количества алкоголя при тридцатипятиградусной жаре шурин предложил покататься на аквабайке. Несмотря на то что подобную технику я видел только на картинке, а плавать умел как мертвый ихтиандр в море Лаптевых, я легкомысленно согласился.

Пришли на пляж, народу как блох на собаке, все пищат-кричат, жизни радуются. На том же пляже чуть поодаль — прокат аквабайков. Твердой походкой обожравшихся гусей мы подошли к прокатчикам. Подозрительно глянув на нас, один из них спросил: «Покататься?» Вспомнив, зачем мы тут, мы радостно закивали головами.

— Тогда слушаем инструктаж, — произнес второй, — «одеваемжилетыпоголовамнеплаваем».

— О’кей, — согласились мы.

Кое-как натянув на нас спасательные жилеты, усадив на аппарат (шурин — водитель, я — пассажир) и перекрестив на дорожку, прокатчик, видно вспомнив классику, сказал: «Поехали!» Взмахнул он рукой или нет, я уже не увидел, так как шурин дал газ, и линия горизонта стала стремительно приближаться.

— Да я профи по аквабайкам! — орал шурин, перекрикивая мое трусливое поскуливание.

Судя по всему, орал он очень громко, так как краем глаза я успел заметить, что весь пляж заинтересованно смотрит на нас. Чтоб не ударить лицом в грязь, я приосанился и даже улыбнулся.

— Гля, что я умею! — в очередной раз заорал шурин и заложил вираж.

Неведомая сила выдернула меня из седла и, не успев согнать с лица идиотскую улыбку, я полетел по направлению к Турции. Пляж замер в ожидании шоу. Сделав в воздухе пару кульбитов, я всей улыбкой приложился о водную гладь.

Улыбка стала еще шире, хотя весело совсем не было. Гуимплен чертов, подумал я про себя, всплывать пора. Жилет выполнил свою функцию, и, всплыв на поверхность, я с ужасом увидел уносящегося вдаль шурина, о чем-то оживленно со мной беседующего. «Блин, — догадался я, — отряд не заметил потери бойца!» И точно, на очередном вираже повторив мой обезьяний прыжок, шурин заметил мое отсутствие. Кое-как дотолкав байк до меня, шурин с профессорским видом заявил:

— Ты держи его, а я залезу. Потом ты.

Сказано — сделано. Кое-как водрузив родственника на шайтан-аппарат, я полез следом. Встав коленками на подножки, я уже собрался усесться на сиденье, как шурин, не оборачиваясь, произнес:

— Все? — И не дождавшись ответа, рванул к берегу.

Мой очередной кульбит над морем пляж уже воспринял как должное. Хотя нет. Судя по тому, что мужики рванули из воды на сушу, а мамаши, как медведи на рыбалке, стали выкидывать детишек на берег — они что-то заподозрили. Тесно сбившись на берегу в одну кучку, зрители с нездоровым интересом следили за двумя водными идиотами-акробатами.

Как водится, мое отсутствие было замечено только на берегу. Матюкнувшись, родственник направил аквабайк в мою сторону. Распластавшись на воде, я спокойно ожидал спасителя. Но чу, что-то тревожно звякнуло в мозгу, и я с ужасом понял, что если байк не изменит траекторию, то он изменит меня. До неузнаваемости. Жалобно пропищав что-то матерщинное, я попытался уплыть с траектории бешеного механизма, но жилет не давал развить необходимую скорость. Тогда я попытался зарыться в воду поглубже. Результат был аналогичен.

А в это время весь пляж плакал, глядя на эту спасательную операцию. По-моему, даже ставки на нас делали.

«Мать е-ег-ооо!!!» — услышал я вдруг, и черная тень промелькнула надо мной. Это шурин не справился с очередным виражом. «Короче, — сказал я, когда мы устроились рядышком на воде. — Я тебя щас усаживаю, сам цепляюсь сзади за байк, и ты ПОТИХОНЬКУ буксируешь меня к берегу». Операция по усаживанию родственника прошла как надо. Я, зацепившись за чудо-аппарат, спокойно плыл сзади. До тех пор, пока шурин не забыл, что я иду буксиром, а не сижу за ним. Он решил в последнюю оплаченную минуту показать мастер-класс. «Бл…!» — тока и успел захлебнуться я. Когда я показался над водой, в морду ударили две горячие струи от водомета. Хрюкнув, я наклонил голову и в соответствии со всеми законами физики ушел вод воду. При очередном выныривании я получал в лицо порцию горячей воды.

После рефлекторного наклона головы я уходил под воду. И так до самого берега. Народ на пляже, глядя на этого резвящегося недоделанного дельфина, плакал навзрыд. Всего этого можно было бы избежать, отцепившись от байка. Но там сзади есть маааленькая скоба, за которую я мог зацепиться только двумя пальцами. Которыми я там благополучно и застрял.

КАРУСЕЛИ МОЕГО ДЕТСТВА.

Я вообще не любитель аттракционов. Ну разве что епнуццо красиво в гололед, ну или скушать штук сорок пельменей. Этот аттракцион я могу.

А в Парк Горького мы зашли чиста мороженого съесть, купить пару шариков на резиночках ну и, если повезет, познакомиться с девчатами. Это не потому, что мне тогда четырнадцать лет было, а потому, что количество денег в кармане было обратно пропорционально количеству гормонов в организме. В общем, на серьезные отношения с девчатами у нас было что-то очень мало рублей и столько же копеек в ценах 1987 года.

Идем мы, значит, поигрываем шариками. Помните, такие шарики с резинкой? Резинку привязываешь за палец, кидаешь шарик, а он на резинке опять к тебе возвращается, и если повезет, то не в глаз. Идем, короче, в одной руке мороженое, в другой шарик летает, народ вокруг суетится, жизнь прожигает.

Ну не иначе как черт, за член ухватив, привел меня к этому кораблику. В небо уходила рельса и терялась где-то в районе стратосферы. А внизу каким-то образом приделанный к ней стоял кораблик. Короче, фиг знает, что за аттракцион, что-то типа качелей. И тут как-то внезапно кончилось мороженое и появилось желание покататься на этой лодке. Вообще-то я качелей не люблю, меня на них тошнит, но эта лодка вызывала доверие своей монолитностью и, главное, отсутствием очереди. Мне бы, идиоту, задуматься, а почему это на остальные аттракционы давка, как за водкой, а на этот — ни души? Только в самой лодке сидело несколько человек, изумительно бледных и тревожно оглядывающихся.

Не, я не задумывался. С веселым настроением и предвкушением десяти минут кайфа я купил билет и полез в этот Ноев ковчег.

Угнездившись на сиденье, я начал внимательно осматривать конструкцию. Рельса, которая уходила в стратосферу, была прикреплена к такой же, но короткой рельсе, на которой и висела наша лодочка.

Блин, зародилась мысль, какой-то пенсионерский кораблик я выбрал. Ща покачаемся немного и привет.

Вдруг что-то подозрительно зашипело, и через секунду меня плотно к креслу придавила какая-то железная рама. «Чо за хрень?» — удивился я.

Короче, если вам скажут, что аттракцион не экстремальный, вы, конечно, покивайте для вежливости, но сами внимательно осмотрите посадочные места. И если они оборудованы приспособлениями, насильно удерживающими тело на месте, то бросайте все и валите оттуда на хрен!

…Кораблик начал немного раскачиваться. Туда-сюда…Туда-сюда… Мне даже скучно стало. Парочка, лет двадцати, сидящая рядом, о чем-то оживленно переговаривалась, девочка смеялась, а мальчик топырил пальцы и рассказывал, как он «недавно прыгал с парашютом». Девчонка восхищенно смотрела на него, отчего пацан пытался выгнуть грудь, намертво придавленную пневматическим поручнем.

В это время амплитуда качания достигла 90 градусов. Я начал подозревать нехорошее.

Тут неожиданно загудел мотор, и лодка, качнувшись в одну сторону, в обратную уже не пошла. Она продолжила свое движение. Натруженно гудел механизм, поднимая тяжеленную лодку вверх. «Ага, — догадался я, — щас поднимут, типа «солнышко» на качели сделаем и не спеша опустимся обратно». Как же я ошибался!

Когда мы достигли верхней точки, то есть приняли позу головами вниз, я оглядел своих соседей. Они шутили и смеялись. Да и мне было весело.

Лодка дрогнула и не спеша пошла вниз. Потом остановилась и опять поползла наверх.

Мне уже как-то, мягко говоря, надоело висеть головой вниз, и я, изловчившись, посмотрел на оператора аттракциона. Его лицо мне не понравилось.

А в это время натруженно гудевший мотор вдруг затих. «Все, сломались! — пронеслось в голове. — Песец тебе, курочка Ряба! Щас твои золотые яйца будут собирать в корзинки посетители парка!».

Блин! Тяжеленная лодка, увлекаемая собственным весом, понеслась вниз в полной тишине. Хотя нет, вру. Мотор молчал, это да. А вот соседи кричали так, будто делали друг другу аборт.

Через секунду я понял, что мы сделали полный оборот и пошли на второй. Соседи уже не кричали, они выли, как татаро-монгольская орда под Новгородом.

Я обреченно смотрел, как у меня из кармана посыпалась последняя мелочь. У кого-то вылетел презерватив (на хера он в парке-то?), у кого-то кошелек. Вобщем, было весело и особенно тем, кто внизу. А что, полный корабль воющих придурков — это наверняка веселое и яркое зрелище.

Я даже сам пару раз повыл, но, поймав зубами чью-то расческу, закрыл рот и все последующее время выл с закрытым ртом.

И тут загудел мотор. Я судорожно оттер пот, немного успокоился и приготовился к высадке.

Лодка опять поползла наверх. Организм насторожился и понял: высадка откладывается. Соседи вытирали сопли и слезы, стараясь не смотреть друг на друга. Парашютист икал без остановок, а его подруга ерзала в небольшой лужице.

— А-а-а-а-аааа!!! — рев десяток глоток заставил гуляющих задрать головы вверх. Корабль, треща и скрежеща, начал наматывать круги. Мороженое, успев подобраться к выходу, опять проваливалось вниз, и все повторялось сначала. Ощущение, что мышка бегает в тебе — это, знаете ли, очень неприятно.

Судя по глазам соседей, кайф от аттракциона испытывал только оператор. Глаза размером с поднос окружали меня со всех сторон, да и мои глаза были не самыми маленькими.

Что-то в корабле хрюкнуло, щелкнуло, и мы остановились в нижней точке. Поручни зашипели и отошли, освобождая измученные тела.

Аттракцион все покинули далеко не с первой попытки. Уходя я заметил, что очереди в кассу по-прежнему нет.

БЕНЗОПИЛА.

Летом на даче, как обычно, было скучно. Водка была выпита еще три дня назад, похмелье кончилось вчера, а за новой порцией водки идти было лень.

Стояло аццки жаркое лето 2005 года. Мосх плавился и вытекал в виде разнообразных идей, призванных изгнать скуку и навеять радость.

В мутном анабиозе от жары я поплелся в сарай.

Когда делать совсем нечего, я всегда иду в сарай, и там одно из двух: либо я нахожу себе занятие, либо в процессе поиска какая-нить хрень падает мне на ногу. В любом случае на какое-то время я избавляюсь от скуки.

Вот и в этот раз, внеся свою тушку в сарай, я оглядел его полутемные внутренности и подумал: «Вот же, итить, какое строение забавное. Стока лет сюда хожу, и постоянно что-то новенькое находится». Я вспомнил, как в прошлый раз на пике поиска меня накрыло тремя, заботливо возложенными на верхние полки, рулонами рубероида, и с опаской посмотрел вверх. Вместо рубероида там лежали какие-то грабли, тяпки и плетеные корзинки. Вроде лежали плотно, и я успокоился.

Пошарив глазами по полкам, я с тоской заметил, что ничего нового не было… Чемоданчик с инструментом?.. В прошлый раз делал ревизию… Банки-склянки?.. Ну на фиг. От пролитого на ногу растворителя так воняет, что носки можно полгода носить, не снимая, все равно их запах меркнет на фоне аромата растворителя.

Стоя в сарае и в задумчивости царапая пол неожиданно выросшими на ногах когтями, я совсем впал в тоску.

— Плять!!! — заноза из дощатого пола подло проникла под ноготь и заставила меня присесть в позе «туалет в тайге».

Сссука, сообщил я занозе, вытащив ее из-под ногтя. На всякий случай приподняв над полом пальцы вместе с ногтями, я приготовился уже встать, как взгляд зацепился за грубо сколоченный ящик, таинственно заткнутый под самую нижнюю полку. Ящик был мне не знаком, и поэтому судьба его была определена.

«Черт, тяжелый какой», — пыхтел я, вытаскивая его на освещенное место. Где-то, над головой оживленно позвякивали садовые инструменты. Ящик оказался занозистым и форму имел некузявую и, к моему удивлению, оказался заколоченным, как гробик с колобком. Поддев топором крышку, я приподнял ее. Взгляд уперся в кучу каких-то деталек, заботливо накрытых промасленной инструкцией.

Мануал гласил, что я в дебрях сарая обнаружил бензопилу «Дружба». «Вот это достойное занятие!» — возликовала душа, никак не предполагая, чем это все закончится.

…Через час бензопила была собрана, из бака нацежен бензин, смешан с маслом и залит куда надо.

«Пёр-пёр-пёр», — сказала пила в ответ на рывок стартера. «Пёр-пёр-пёррррррррррр», — завелась она со второго раза.

Порыкивая пилою, я, как Техасский маньяк, гордо шествовал по участку, окруженный белым дымом.

— А ну, кому чаво попилять?! — вопросил я в атмосферу.

Домашние, почему-то в такую жару попрятавшиеся в доме, из окошков отрицательно мотали головами, намекая, что «попилять» сегодня не запланировано.

— Но, я чо, зря что ли аппарат собирал? Давай работу! Быра!

Обитатели дачи еще интенсивнее затрясли головами, показывая мне неприличные жесты.

Лана, раз работа не находит меня, я сам ее найду. Заглушив пилу, я поставил ее на травку и закурил.

— Серег, — подал голос племяш. — Можно я ее заведу?

— Да ради бога, заводи. Умеешь?

— Ну да, я видел, как ты это делаешь.

Кто не знает, пилу надо заводить так. Ставишь ее на землю, коленом придавливаешь за ручку и дергаешь стартер.

— Ну раз видел, то давай.

Довольно-таки сноровисто Пашка придавил пилу, зацепил стартер. «Пёр-пёр-рррррррр», — завизжала пила.

— От так, — резюмировал племяш.

— Ты эта… — Что я хотел сказать, моментально вылетело из головы, когда Пашка, взяв пилу, случайно уткнул движущуюся ее цепь в землю.

«Пшшш», — потихоньку сказала земля.

— Ась? — не понял я.

— ВШШШШШШШШ — фонтан воды из-под земли красивым веером взметнулся вверх, до усрачки напугав Пашку, да и, чего греха таить, меня тоже.

Из окна батя показывал мне жесты, поражающие своим реализмом и напоминающие мне ампутацию головы посредством штопора и Кама-сутру во всем ее разнообразии, которую, надо отдать должное, батя исполнял виртуозно.

Усе понятно. Летний водопровод… Чуть прикопанная труба… Не то место и не то время…

Придавив прорыв ногой, я угрюмо посмотрел на Пашку.

— Что это, а? Что это? — Племяш еще не догнал всю трагичность ситуации.

— А ты посмотри, бензопил хренов, — предложил я.

Он нагнулся над моим ботинком, который я, естественно, сразу же убрал.

Фонтан ударил с новой силой. В водяном фейерверке мелькнула удивленная рожа с наполненным водой ртом. Повинуясь законам физики, рожа, подгоняемая снизу напором, подкинулась вверх. Ее место заняла задница. Не такая удивленная, как рожа, но такая же мокрая.

Китайские гимнасты — дети по сравнению с Пашкой, получившим в репу напором воды и замастрячившим такой кульбит, что место в нашей сборной по гимнастике ему было обеспечено.

А вода-то живительная, подумал я, вспомнив буквально пять минут назад томного от жары племянника.

…Осторожно, но как-то подозрительно по-хищнически из дому начали выползать домашние.

Предчувствуя многолитровую клизму посредством вновь образованного фонтана, я осторожненько попятился назад.

…Домашние, образовав два полукольца, медленно начали обходить меня.

Нервы не выдержали, и глупый могз дал команду «Рвать когти!». И я рванул. Путей отступления было много… но глупый мозг…

Зря я перешагнул через фонтан, ох зря. Не, точно зря…

Напор как у неделю терпевшего бегемота ударил снизу в задницу, буквально каких-то два сантиметра не попав в иаицы. Тело обрело приятную невесомость, мокрая земля ушла из-под ног, и тушка, приняв горизонтальную позу, упала на фонтан.

Фонтан, закупоренный моим телом, заткнулся.

— Ну че, пля, Матросов? Закрыл амбразуру? — раздался надо мной батин голос.

Скосив глаза, я заметил ни фига не дружелюбную батину улыбку. Да и не улыбка это была вовсе. От такой улыбки вражеские войска, аццки сца, сдавались без боя и потом еще долго страдали бессонницей.

— Уиииии, — кастрированной обезьяной пискнул я и откатился подальше.

— Плять… Лучше бы я там до зимы пролежал и яйцами примерз.

Батя мой человек весомый… Крупный… Поэтому в очередной раз освобожденный фонтан только наполнил ему рот полутонной воды. Улыбка, и без того заставляющая неожиданно энурезить, стала вообще похожа на оскал хелловинской тыквы.

Мелькнув промокшим задом, я, аки лань, кинулся к выходу, по пути заметив спрятавшегося в кустах Пашку.

Через полчаса все успокоилось. Только обещание в следующий раз заткнуть дыру «моими мудями» я почему-то помню до сих пор.

ДАРИТЕ ДЕВУШКАМ ПОДАРКИ.

Я раз на днюху девушке одной, помимо подарка, купил еще и… Мммм… Знаете, приколы продают всякие? Вот я один такой и купил. Несколько кубиков сахара, а внутри маленькие пластмассовые куи. Сахар растворяется, куи всплывают.

Ну, думаю, типа намека сделаю, что пора бы девоньке в коеньку…

Ага. Пришел в гости, подарил подарочек. Она побежала цветочки в вазон втекать, а я, нервно ощупывая сахар в кармане, прокрался на кухню.

По дороге наткнулся на псину ейную, злобную, как училка химии. Пришлось пожертвовать одним кусочком сахара. Жалко, но у меня еще с десяток осталось.

Прокрался, значицо, загрузил кусочки в сахарницу, и вроде как кричу, цыпачка мая, солнышко, а не попить ли нам чайку?

«Цыпачка», немного прифигевшая, примчалась мигом. Еще бы, я, окромя воттки и коньяка, ничо и не пил. А уж от чая меня аж тошнило.

— Ты ниче так себе, не заболел? — взволновалась «солнышко».

— Да не, чайку захотел с тобой попить. В уютной, так сказать, семейной обстановке, — разродился я речью, особенно напирая на слово «семейный». А сам думаю, как только куи начнут всплывать, так сразу надо как-нить осторожно и деликатно намекнуть, ну, дескать, вот видишь, как оно в природе все устроено, даже в глазах чо надо мерещиццо. А у самого в глазах ейная спальня стоит да кровать размеров исполинских.

— Ой! — всплеснула рученьками девонька. — Как здорово!

Ажно в ладошки захлопала родимая. У меня на душе так хорошо стало, тепло и комфортно. Даж спаленка как-то ближе стала.

— Какой ты молодец! Какой милый!

А то. Я подбоченился, и спаленка стала еще ближе.

— Вот сейчас мама придет, и вместе попьем!

У меня при ее словах звездочки черные в глазах появились. А уже такая близкая спаленка, скоростным локомотивом унеслась в далекую даль.

— Да я эта… Того… Бэээ… Эээ…

В общем, отмазаццо у меня не получилось. Да и не успел бы все равно, потому как в следующую минуту на пороге возникло ейное маман с коробкой торта.

Тяжело вздохнув, она посмотрела на меня и, кажется, начала догадываться, что дочь ее скоро повзрослеет.

— Знакомься, мама, — затараторило мое Солнышко, — это Сережа. Он хороший.

Тяжело икнув вчерашним коньяком, я галантно сделал книксен и представился: «Сережа».

Маман подозрительно посмотрела на меня и сказала: «Ирина Эдуардовна». Сказала она с таким французским прононсом, что я сразу понял — нарвался на дворянинку!

Рыкнув еще раз коньяком в воротник, я произнес: «Очень приятно». Очень. Аж самого покривило от такого лицемерия. Кстати, она «очень приятно» не сказала. А может, просто прятала свои чувства?

Вопщем пока суть да дело, сели мы за стол. Маман, как оказалось, была дворянинкой, аристократкой, тонкой и возвышенной натурой, поэтессой, почитательницей Ахматовой и учителем литературы.

А я ей куев в сахаре. Аж немного неудобно стало.

Вспомнив о сахаре, я попытался ловко ускользнуть из их квартиры, подозревая, что такой тонкий юмор будет маман не по зубьям, но они в два голоса, хором попросили остаться.

Разговаривая о поэзии и усиленно стараясь припомнить пару строк из Есенина, я осторожно резал торт. Послушав о «бездне чувств, которыми пропитана каждая строка Ахматовой», я завел разговор о вреде сахара. Что и вреден он, и все болезни от него, и тому подобную ахинею.

— А я вот уже пятьдесят лет в чашечку по пять кусочков кладу и чувствую себя прекрасно, — поделилась со мной маман.

Хрупкая надежда на то, что она пьет чай или без, или ну максимум с одним кусочком сахара, растаяла, извините, как сахар в чае.

Налили чаю. Положили тортик. Маман потянулась к сахарнице. «Раз… два… три… пять…» — уныло считал я. Нет, не обманула. Ровно пять.

— А почему вы, Сережа, чай не пьете? — поинтересовалась маман, размешивая в своей чашке чай.

— Да, действительно, пей! — ласково посмотрело на меня мое Солнышко.

— А теперь попробуем тортик, — торжественно произнесла маман и опустила глаза.

Ну что я могу сказать. Эффект был сравним с ударом киянки по голове.

Маман с ужасом смотрела, как в чашке из тонкого, старинного фарфора веселой стайкой плыли современные куи в искусственно созданном ложкой водовороте. Иногда от стайки отделялся один самостоятельный, но на следующем круге опять возвращался к товарищам, и веселый хоровод продолжался.

— Эт-т-та шт-т-то?!?! — заикаясь, взвизгнула маман и пулей вылетела из-за стола по направлению к ванне.

«Наверно, тошнить побежала», — обреченно подумал я.

А в это время мой Зайчик осторожно ложечкой выудила из мамашиного чая один экземпляр и, поднеся к глазам, начала рассматривать.

Послышался стук входной двери. Это мама побежала к соседке рассказать ужасные новости.

— Какой маленький, — задумчиво произнесла подруга. — Потом посмотрела хитро на меня и добавила: — И ми-и-иленький…

Спальня с грохотом вернулась и остановилась совсем близко.

Через несколько дней она рассказала, что любимый Джимми нагадил на ковер в гостиной, и маман, убирая евоное дерьмо, обнаружила маленький, пластмассовый, беззащитный куёк, после чего она до сих пор лежит, пьет валерьянку и читает Ахматову.

КРУЗЕР, ОН ТОЖЕ ЗАСТРИЕТ.

— Щас я тебе короткую дорогу покажу! — с нездоровой инициативой взревел Витя и с молодецким энтузиазмом крутанул руль налево. — Тут в любое место можно проехать двумя дорогами. Короткой и длинной, — продолжал он.

В душе у меня крякнул и зашевелился червяк сомнения. Точнее, даже не червяк, а цельная червячина. Этот самый червяк осуждающе смотрел на меня изнутри и сокрушенно. качал головой, как бы говоря, что короткая дорога, как правило, намного длинней, но в жесткой форме оборванный на полуслове червяк свернулся и затих.

А тем временем «Крузер» свернул с дороги и, пугая грызунов, начал углубляться в лес. В окна радостно долбились ветки деревьев, различные бурундучкй и бурундучки, пулеметом выплевывая из-за щек запасы, в ужасе выскакивали из-под колес и потом долго глядели нам в след, потрясая маленькими кулачками.

Нет, если вы подумали, что машина едет по лесу, то вы ошиблись. Она ехала по дороге. То есть не то что по дороге, а точнее, совсем не по дороге. Но и не совсем по лесу. Мокрая глина и колея, как два параллельных противотанковых окопа, и кочки, при заезде на которые кенгурин упирался в небо, а при съезде с них приходилось упирацца лицом в панель, если не успевал выставить вперед руки. Одновременно машина кренилась то вправо, то влево так, что создавалось реальное ощущение восьмибалльного шторма.

В общем, судя по всему, дорога действительно была короткой. По расстоянию. Но не по времени.

Кстати, теперь я точно знаю, что морская болезнь у меня атцуствует. А вот у моего водителя — нет. Но это так, к делу не относиццо.

Уже минут двадцать мы, как шхуна во время шторма с в стельку пьяным рулевым, корячились посереди леса, когда я, икая на кочках, поинтересовался:

— Вить а… Вить., тыж… говорил… что… тут… нормальная… дорога?

— Ну… да… нормальная… была… — удивленно икая, подтвердил он.

— А ты на чем тут ездил? — аццкое подозрение засквозило в моем вопросе.

— Дык… эта… на «Урале»… Нормально… все… было…

Не, ну ясный перец, на «Урале» тут вполне комфортно передвигацца, а вот на остальном. Но самая жесть крылась в том, что развернуцца было негде. Справа-слева деревья, задним ходом никак, а впереди — полная жопа.

Танки плакали за березками, глядючи, как «Крузер», неуклюже размахивая колесами и пердя дизелем, карабкался на очередную кочку.

— Витя! — осуждающе начал я обличительновоспитательную речь. — Виктор!

Я хотел многое сказать. Например, как это нехорошо ехать, не зная дороги. Как безответственно вот так херить чужое время. Как наивно надеяццо, что «Крузер» проедет по дороге для «Уралов». Я многое хотел сказать.

Но получилось только «Плядь!». Потому как суровый джип, не выдержав дороги, заскользил с очередной кочки назад по мокрой глине куда-то вправо, аккуратно уперся задним бампером в холмик и остановился. Не скажу, что машина стояла свечкой, но очень близко к этому. Потому, что морда машины почти упиралась в небо.

Беспомощные передние колеса весело крутились по глине и помогали нам, как суслик, подпряженный к тройке лошадей.

После короткого всплеска эмоций Витя радостно поведал, что и на «Урале» он тут застревал.

Услышав про «Урал», я сел голосом. Ежели и он умудрился тут застрять, то, блин, судьба моя ближайшая — это прогулка в костюме по мокрому лесу.

Для упорядочивания мыслей и определения глубины задницы, в которой мы оказались, я решил покурить на природе.

Полулежа на сиденье, почти на спине, я толкнул вдруг ставшую ужасно тяжелой дверь. Она приоткрылась на пару сантиметров. Напрягши сурьезную силищу, я двумя руками уперся в дверь и медленно отворил ее почти наверх. С наружной стороны отвалилось пару пудов грязи, немного облегчив мои старания.

Но все равно такая диспозиция меня не радовала. Полулежа, как космонавт в кресле, и держа двумя руками открытую дверцу, я размышлял, что делать дальше.

Но чу! Гениальная мыслища шустрой ящерицей метнулась по закоулкам мозга, и только хотела скрыцца в его темном уголке, как была поймана и осмотрена со всех сторон. Она была проста, как гороховый суп. Мне надо было всего-то шустро выскочить из машины, подальше от нее, а там дверка сама бы захлопнулась, а разлетевшаяся от нее грязь меня бы не доступа.

Не, грязь меня не достала. Разлетевшаяся которая. Но вот…

Короче, следуя собственной гениальной мысле, я вытолкнул тело в сторону дверного проема. Поза, в которой я покидал машину, напоминала оживший саксаул.

Элегантная черная лакированная туфля скользнула по грязному порогу и немного изменила первоначальный вектор. С ужасом понимая, что сейчас йопнусь прямо на глинистую дорогу, я немного задрожал и засучил ножкой. Это принесло видимый эффект, то есть я остался стоять на ногах в пяти сантиметрах от машины. Но луче бы я йопнулся. Потому что ничем не поддерживаемая дверь в ту же секунду, согласно закону физики, начала закрываться. Кстати, закон об ускорении тоже никто не отменял.

И все бы ничего, но на пути двери стоял я, весь такой величественный и загадочный.

— А это кто еще? — удивилась дверь.

— А это я, — подумал я, — и мне песец.

Кстати, давно уже подмечено, что в такие вот минуты я бываю на редкость прозорлив. Или плохие мысли иногда материализуюццо?

Не знаю, не знаю, но в этот раз я угадал точно. Песец и никто иной!

Не переставая удивляццо, немерено тяжелая от налипшей грязи дверь ахнула меня в душу и прочно припечатала к дверному проему.

ПЛЯАААТЬ!!!

Не ожидавший резких звуков водитель чуть не родил маленького водителенка.

Я засучил теперь уже двумя ножками, но как гриццо, метро ушел. Мое элегантное, сверкающее чистотой и красотой пропорций тело оказалось вдавлено в глину, которая ровным слоем покрывала машину.

Крупные слезы жалости закапали из моих глаз. Прозрачными хрусталиками они падали на живот и, оставляя две неприличного вида полоски, стекали дальше.

Последнее предложение для того, чтобы романтично закончить текст.

СОВЕЩАНИЕ.

Большой черный жук влетел в открытое окно и неуклюже шлепнулся на клавиатуру. Он попытался встать, но лапки проваливались в щели между клавишами, в результате чего он втыкался усатой головой в клавишу «п» и опять пытался приподняться.

Наконец ему это удалось.

Балансируя на двух ногах из шести, он приподнялся и хмуро оглядел помещение.

— По-моему, с курса сбился, — подумал он, — надо компас будет на базе заменить.

Устало вздохнув и определив направление потока свежего воздуха, он почесал за ухом и приготовился взлететь.

— Что за черт?! — удивился жук. — Кто там меня за ус куда-то тянет?! А ну, отпусти, извращенец!

…Совещание было в разгаре, когда потерявшее ориентацию насекомое решило выбрать мою клавиатуру для приземления. Я осторожно, дабы не быть укушенным кусачковидными, не знаю, как они там называются, зубами, взял неосторожное насекомое за ус и задумался.

— За отчетный период нарушений, возгораний… — бодро докладывал инженер по ТБ.

Слушая его вполуха, я гадал, что делать с жуком. Жук, пытаясь вырваться, тоже гадал, что делать со мной.

— …закончили подготовку мероприятий… — бодряк ТэБэшник никак не давал сосредоточиться и окончательно решить судьбу жучилы.

— А что по предписанию, госнадз… — не успел я задать вопрос, как жук, каким-то образом освободившись из плена, стремглав кинулся от меня к совещавшимся, которые по старой, еще советской привычке сидели в два ряда за столом, перпендикулярно примыкающим к моему столу.

На счастье, никто из них не видел моих манипуляций с шестиногим, поэтому торжествующее насекомое, покинув пределы моей досягаемости, проворно скрылось под ворохом бумаг, лежавших перед совещающимися, и остановилось перевести дух.

— …велись в направлениях, отступлений не было… — голос начальника производственного отдела еле пробивался сквозь мысли о судьбе жучка.

А жук тем временем, отдохнув и осмелев, торжественным шагом ринулся из-под бумаг на волю.

…И тут же получил по голове упавшей из чьих-то рук ручкой.

В панике, не выбирая направления, он нырнул опять в кучу бумаг и спустя секунду выскочил с противоположной стороны. Как назло, напротив единственной, присутствующей на совещании женщины.

— …Гидротехнические сооружения за прошедшую неделю… — Наталья Павловна собиралась торжественно сказать, что все работало в режиме. Что нарушений не было. Что все о’кей. И даже для приведения точных цифр взяла со стола заранее подготовленный лист бумаги.

Ну кто же мог предположить, что шестиногое существо в ужасе заякорится всеми ногами именно за ее бумажку?!

Наталья Павловна, близоруко щурясь, поднесла листок к глазам и в ужасе уставилась на него. Вместо ожидаемых цифр с белого листа на нее хитро поглядывало ужасное насекомое. И даже, кажется, глумливо подмигивало.

— А-А-А-А-А!!! — вопль Натальи Павловны порвал сонную тишину совещания и метнулся в коридор. Холодильник в углу судорожно чавкнул дверцей и съежился от страха.

— А-А-А-А!!! — продолжала насиловать атмосферу кабинета женщина.

Просто удивительно, как такое хрупкое существо было способно извергать звуки, способные ввергнуть в панику любого обитателя джунглей.

— А-А-А!!! — не прекращая верещать, Наталья Павловна одним скачком (кенгуру рыдают за углом) выпрыгнула из кабинета.

— А-А-а-аааа, — стих крик где-то на лестнице.

Дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось удивленное лицо директора. На нем явственно читалось: «Ну ты и зверь, так людей на совещаниях доводить».

А у меня в голове крутился хит всех времен и народов. «А-А-А… В Африке горы вот такой вышины. А-а-а-а…».

МАСЛО, ИЗВИНИТЕ, ВАЗЕЛИНОВОЕ.

Монетки, особенно медные, когда вынимаешь их из земли, имеют такой зеленый окисел. Есть много способов от него избавиться, один из них — это отварить монетки в вазелиновом масле.

На утро после раскопок, с помятой рожей, двухдневной щетиной и аццким блеском в глазах пошел я в аптеку, за вышеозначенным маслом. Ноги после многокилометрового марша по лесу болят так, что походка напоминает походку раненного под хвост пингвина.

Захожу в аптеку, встаю в очередь из двух человек. Через пять минут в аптеку заваливаются тинейджеры в количестве трех штук, облепляют стеклянный стеллаж с презервативами, пальцами показывают, ржут, шуточки разные тематические отпускают. Ну это понятно, в таком возрасте кондомчики воспринимаются смешно, не то что сейчас.

Подходит моя очередь, спрашиваю:

— Масло вазелиновое есть?

Молодежь, почуя жертву для шуточек, насторожилась.

— Сейчас, минуточку, посмотрю.

Аптекарша уходит в недра аптеки.

Молодежь начала подхихикивать за спиной. Слышу:

— Вазелин… Га-га… смазывать… га-га…

Но не зло так, с юморком, ага.

Из недр аптеки слышится голос аптекарши:

— Есть! Сейчас принесу!

Тинейджеры за спиной не утихают.

— Есть… повезло… а то без вазелина…

И тут чувствую, надоел мне их юмор однобокий. Ору через всю аптеку:

— А масло у вас в чем?!

— В стограммовых флаконах! Вам сколько?! Поворачиваю свою помято-небритую рожу к моментально притихшей молодежи, мееедленно, тыкая в каждого пальцем, пересчитываю их. Раа-аз, двааа, триии…».

«Трии!! — ору басом аптекарше. — Триии флакона!!!

Звук еще не долетел до аптечных недр, а детишки, побивая рекорды негритянских бегунов, уже валят, аки воши от скипидара, где-то на соседней улице.

ДАТЧИК ДВИЖЕНИЯ.

В выходные после пива меня, как обычно, обуял зуд обеих рук. Хотелось ваять, творить и созидать, а не онанировать, как вы подумали. Хотя после пива что-либо созидать, сходно с этим, безусловно приятным, но несерьезным времяпрепровождением.

К пятой бутылке янтарного напитка зуд стал нестерпимым. Я, как одинокий мустанг по прерии, скакал по квартире, размышляя, что бы сделать такого полезного, и ничего не находил.

Фигня, подумал я, выкидывая очередную пустую бутылку и открывая новую, щас поброжу еще маленько, авось чего и придумаю.

С бутылкой в одной руке я в задумчивости побрел в коридор в надежде поймать вдохновение. Коридор был темен, как шахта в Донбассе, и я ни фига не удивился, когда, зацепившись в темноте ногой за что-то, с жалобным криком рухнул на пол. Пиво жизнерадостной струей ломанулось из бутылки и окропило мою горячую голову, что вкупе с ударом о пол этой самой головой привело к удивительно положительному результату. Я наконец-то понял, что буду сейчас делать.

Как же я мог забыть! Ведь накануне, в рамках борьбы с растратой электричества был куплен некий хитрый девайс, именуемый «датчиком движения», который планировался как раз к установке на коридорный светильник. Сия конструкция по замыслу создателя должна была включать свет при появлении людей и соответственно отключать его, когда люди уходили.

Правда, при изучении инструкции я немного поудивлялся затейнику-производителю, поскольку там был черный провод, синий и два красных. А инструкция гласила, что синий плюс красный провод — это в розетку, а черный плюс красный — на лампу. Какой из двух красных куда, производитель не уточнил.

Ладно, разберемся на месте, решил я, устанавливая стремянку. Отверткой я открутил светильник, предварительно обесточив его, открутил один зажим, затем второй. Свет из комнаты помогал ориентироваться в хитросплетении проводов.

Я аккуратно потянул проводок, чтобы извлечь его из зажима…

…Взрыв оделся мне на уши плотно, как ведро с дерьмом, брошенное с пятого этажа, свет потух, и я остался в полной темноте сидеть на верхушке стремянки, как филин на дереве.

— Папа? — осторожно позвало откуда-то снизу из темноты дите. — Включи, пожалуйста, свет.

Ага, блин, я типа специально его тут вырубил, чтобы поглумиться над ребенком!

Осторожно нащупав ногой верхнюю ступеньку, я сделал первый шаг. Собсно это был и последний шаг, потому, что нога соскользнула вниз и, изобразив красивейший шпагат, я стремительно ушел к подножию стремянки. Полет в полной темноте будоражил мысли и таил в себе много неизведанного, такого, как, например, упасть первым и гадать, светильник, который я отпустил в начале падения, где-то уже на подлете? Или все же зацепился там за что-то?

— Папа упал? — темнота родила очередной коммент.

Не, папа не упал. Папа йопнулся, потому что с трехметровой стремянки невозможно просто упасть.

Подождав еще пару секунд и не дождавшись светильника, я молодецки подскочил с пола, ну знаете так, как подпрыгивают в фильмах лежащие на спине кунфуисты там разные и каратисты? Ага, знаете. Красиво так, лежа, на спине, подкидываешь зад, потом поднимаешь верхнюю часть тела, одновременно пытаясь перенести вес на ноги.

Вот тока один нюанс. Никогда, никогда не делайте это в темноте! Тем более, если над вами стоит стремянка. Потому что нет на свете ничего более ужасного для психики, чем в темноте врезаться макушкой снизу в л-образную стремянку, которая по-заподлянски стоит как раз над вами.

Грохот обидевшейся алюминивой конструкции заставил тараканов отломить плинтус в поиске укрытия, а вслед за ними полетели обидные выражения. Очень обидные. Потому как верхняя площадка стремянки, собсно как и предусматривалось конструкторами, от удара снизу поднялась, и лесенка-чудесенка сложилась.

— Папа ударился? — традиционно изрекла темнота.

НЕЕЕТ, МЛЯ! Папа не ударился! Папа, как идиот в шляпе, стоит тут в кромешной темноте с лестницей на голове, которая сложилась на его макушке! А так нет, он не ударился! Просто лестницей уши зажало, а так ниче… Хорошо, хоть не йаица, мелькнула позитивная мысль.

Дальше неинтересно. Пробки я включил, датчик присобачил, все работает. Тока руками-ногами под ним надо махать как, Ван Дамм перед врагами, а то глупый датчик думает, что ты свалил куда-то, и вырубает свет, и тогда пальцем в глаз можно попасть как нефиг делать, особенно когда галстук завязываешь. Вот так, пля, и стою каждое утро, как хрен знает кто. Руками завязываю галстук, а правой ногой вожу сзади по воздуху, чтоб, значит, долбаный датчик видел меня постоянно.

КОЛЕСО-КОЛЕСИКО.

Я, весь такой модный, на машине в свои двадцать лет еду уже не помню куда. Машина — «Волга ГАЗ-24», заметнейший аппарат с красным салоном. И все бы было с машиной хорошо, да вот только имела она одну отвратительнейшую привычку — ловить в колеса разные острые предметы. И, как правило, это происходило совсем не рядом с шиномонтажом, тем более что это сейчас их расплодилось, как ментов, у Кремля, а в те «времена былинные» шиномонтаж был заведением если и не редким, то и не так часто встречающимся, как щас.

Вопщем еду не помню уже куда, но помню, что куда-то на важную встречу. Музыка играет, новый бензонасос исполнительно сосет бензин, настроение выше среднего. Но машина-то «Волга!» Гвозделов туев… Короче, споймал я ржаву железяку в колесо.

Вышел, снял колесико, погрустил. Окинул взором окрестности и вообще затосковал, шиномонтажа рядом не было.

И вот стою я на обочине, а у колена, как верная собака, стоит колесо, и никто не останавливается. То ли рожей не вышел, то ли колесо их пугало, но хренушки кто остановился. Мысля переться пешком хрен знает куда с этим ни фига не легоньким колесиком, аки монах с веригами, радости не добавляла. Но делать нечего. Дав пинка колесу и придав ему нужное направление, мы потащились вдоль обочины, еще не зная куда. Колесо весело катилось, я же никуда не радостно шел за ним и размышлял, сколько мне еще ковылять до ближайшего шиномонтажа… Пискнули тормоза, остановилась машина, и водила шестерки участливо поинтересовался — куда путь держишь, пилигрим? Выслушав меня, он оптимистично поржал и сообщил, что искомый шиномонтаж находится буквально в метрах двухстах прямо по курсу. Это известие возрадовало меня пуще царя, узнавшего о рождении наследника.

С удвоенной энергией я покатил колесико дальше, тем паче что время уже поджимало. Через некоторое время увидев искомый сервис, я порадовался, что информатор не пошутил. До шиномонтажа оставалось метров двадцать, когда рядом с ним лихо тормознула какая-то иномарка и ее водитель, выскочив из машины, начал шустро вытаскивать из багажника колесо. Блин, время в обрез, а тут еще и этот, со своим колесом передо мной влезет.

Я прибавил ход.

Водила, видя такое дело, начал судорожно тащить колесо из багажника.

Я еще добавил скорости.

Водила, оглядываясь на меня и рыча, рвал из багажника зацепившееся за что-то там колесо.

Я достиг предельной скорости перемещения человека и катящегося колеса… А тем временем в утлом домишке с вывеской «Шиномонтаж» сидел и скучал без клиентов слесарь, совсем не подозревая о развернувшейся гонке двух страждущих бедолаг. В очередной раз бросив скучающий взгляд в окно, слесарь увидел машину.

— Клиент? — спросил он себя недоверчиво. — Клиент! Как есть клиент!

С великим оптимизмом он выскочил на крыльцо, которое для удобства закатывания колес было сделано пологим, без ступенек, и уставился на нас. Вернее, он сначала уставился на водилу, который, матерясь и рыча, как унитаз, продолжал дергать застрявшее колесо.

Потом он увидел меня.

Я к тому времени, завоевывая первое место в забеге, уже набрал скорость, неподвластную законам физики, а колесо вообще бежало впереди меня огромными скачками как самостоятельный организм.

В эту секунду я понял, что не успеваю догнать колесо. И еще я понял, что я меткий необычайно, примерно как Робин Гуд.

А слесарь этого не знал.

— А-а-э-эээ? — попытался он задать вопрос. Наверное, колесу. Потому что, когда оно начало преодолевать первые сантиметры крыльца, я еще был метрах в трех от оного. Глупое колесо и не думало снижать скорость.

— Ээээ?! — недоуменно воззрился слесарь на подлетающий к нему снаряд. Снаряд ни фига не ответил.

Колесо с нереальной скоростью врезалось в работника, и они с чудовищным грохотом скрылись в недрах шиномонтажа. Из помещения раздался звук тела о пол и какой-то звон, из чего я сделал вывод, что колесо и не подумало останавливаться на достигнутом. Как в воду глядел!

Забежав в полумрак шиномонтажки, я увидел нечеловечески расширенные глаза лежащего на полу слесаря. Этот взгляд контуженого выражал полное непонимание произошедшего и надежду, что добавки не будет.

Колесо валялось немного поодаль, рядом с рассыпанными из ящика инструментами и рядом с перевернутым чайником и еще какими-то запчастями.

…На пороге показался рычащий давеча недоумок с колесом под мышкой. Вперив изумленные очи на сотворенный бардак и на лежащего в шоке слесаря, водила, произведя в уме какие-то логические выкладки, понял, что первым он уже не будет по-любому. Он развернулся и, как палец в нос, шустро нырнул в свою машину вместе с колесом, которое он счел более удобным не класть в багажник, а положить на пассажирское кресло. «Ну нах-нах-нах», — бормотал он, отъезжая и оглядываясь.

…Ессно я извинился и толикой малой финансов искупил содеянное колесом.

… Когда я уходил из шиномонтажа, за спиной закрылась дверь, щелкнул замок и в окошке появилось объявление на картонке: «Открыто, стучите».

ЛАСТОЧКИ КИТАЙСКИЕ.

Девочки — все-таки странные существа. И непонятные. Ну скажите мне, как с помощью «похудального чая» реально похудеть?! Я вижу только один вариант — при употреблении оного времени на жратву просто не остается, потому как понос пробирает такой, что бессмысленно скоблить ногтями по унитазу в надежде зацепиться за него, все равно взлетишь. Но нет, они свято верят в силу китайского чая под названием «Летящая ласточка». И не дай бог тебе попытаться опорочить эту чистую и светлую веру в китайскую медицину, намекнув, что узкоглазые братья были себе на уме, когда называли ласточку «летящей».

Канун нового 1998 года. Стол накрыт всем, чем положено, все в предвкушении праздника. Все, кроме меня. А потому, что мудрое руководство при составлении графика дежурств в праздничные дни зафигачило меня на первое января. То есть в семь нуль-нуль я должен, как шприц в заднице, уже торчать в карьере. Нда, хреновенький НГ намечается, пронеслась мысль, но стол был так заманчив, водка так холодна, а гости так настойчивы, что мне все же пришлось откушать с ними немного зеленого змия.

В четыре часа немного хмельной я пошел на кухню заварить себе крепкого чайку, чтоб, значит, полулитром этого крепкозаваренного напитка изгнать остатки хмеля. А еще я собирался поспать пару часов перед работой.

Полазив по кухне, я нашел упаковку чая. На упаковке красивыми иероглифами было что-то написано. Внутри я обнаружил с десяток пакетиков без маркировки.

Чтоб чай получился гарантированно крепким, я в пол-литровую кружку заварил четыре пакета, подождал десять минут, пока настоится, и выпил. «Хм, чай какой-то новый, с ароматизаторами какими-то», — думал я, допивая кружку.

И пошел спать.

Утреннее бурчание в животе я отнес к обильной праздничной пище.

И поехал на работу.

Первым делом — объезд карьера. Спустившись на пару горизонтов на сменном «Урале», я почувствовал удар. Нет, не по машине. Почему-то первый удар пришелся по голове, причем изнутри. Затем без промежутка последовал второй удар уже в животе, и я резко почувствовал себя на грани казуса.

— НАВЕЕЕЕРХ!!! — заорал я водителю, который, глядя на мои вылезшие из орбит глаза, даже не стал задавать наводящих вопросов. Птицей вылетев из карьера, «Урал» затормозил возле конторы. Я, аки мартышка, напуганная тигром, стремительно летел по направлению к клозету, на ходу пытаясь расстегнуть ремень. Из окон выглядывали озабоченные рожи коллег, гадающих, с какого перепугу ответственный дежурный горным козлом скачет возле конторы.

Вот, вот он спасительный санузел!

«И чего же я такое съел?» — гадал я, возвращая глаза в исходное состояние, и еще не догадывался о постигшей меня радости очищения организма от шлаков и токсинов по методу древних китайцев.

Как оказалось, шлаков во мне было немерено, что я и понял при попытке повторно посетить вверенное мне предприятие. Опять не успев спуститься в карьер, я почувствовал знакомое клокотание. Водитель подозрительно посмотрел на меня. Ему же, темному, и невдомек было, что это ласточки искали выход.

«Твою мать», — сквозь зубы процедил я, концентрируя силу воли в районе-пупка. Опытный водитель, глядя на мои вылезшие уже в знакомом направлении глаза, молча развернулся и погнал к конторе.

В привычном стиле напуганной мартышки я на полусогнутых бежал к знакомому сортиру. Бурлило не только в животе, но и уже в голове.

«Что ж за напасть такая? — размышлял я, еще раз победив ласточку. — Али траванулся чем? Может, водка была несвежая?».

С этой мыслью я еще три раза пытался объехать карьер, но все три попытки оказались неудачными.

Теперь мне было проще. Я сидел в своем рабочем кабинете и, прислушиваясь к ощущениям, ждал прилета ласточек. От кабинета до санузла было расстояние метров пятьдесят по прямой, но стая ласточек налетала настолько внезапно, что пока мозг это фиксировал, ноги, ведомые животом, уже давно несли меня знакомой дорогой.

Весь день меня мучили вопросы: «Что это? И за что мне это?» Поэтому, когда вечером, на трясущихся ногах зайдя домой, я услышал:

— А кто это мой чай для похудания выпил? — то обессиленно сполз по косяку. Меня согревала одна мысль — я знаю причину!

ЭХ, РЫБАЛКА!

Работал я как-то на одном горнодобывающем комбинате на совсем Крайнем Севере. А специфика производства такова, что постоянно к нам прилетали различные заграничные товарищи, кто контракт подписать, кто оборудование гарантийное подремонтировать. Но это сервисмены, так сказать. И еще прилетали всякие средне- и высокопоставленные товарищи. Зачем — не знаю, вроде как по работе, но подозревало — отдохнуть на рыбалке-охоте. Вот о последнем и будет сказ.

Прилетели раз представители «Дебирса» (фирма алмазами занимается). На кой они в эту глушь приперлись — до сих пор не пойму. Хотя слышал, что у них такие поездки экстримом считаются. Ну примерно то же самое, что нам с Эвереста с голой задницей на ежике съехать.

Вызывает меня, значит, директор и грит:

— Нам выпала честь принять на нашей северной земле представителей… — Потом подумал и продолжил, — короче, Серега, собирайся, повезем этих долбо…ов на рыбалку. Харч не брать — все за счет конторы.

«Нивапрос, — подумал я, — не впервой». Эх, наивный чукотский юноша, да кабы я знал, чем все кончится…

1. Туда.

В общем, летим мы на вертушке «Ми-8». Я, директор, товарищ, два иностранца и переводчик. Глядя на хитрую рожу переводчика, я еще подумал, что, видимо, ему не впервой такие мероприятия. И не ошибся. Потому что он надрался еще до прилета к точке и свои переводческие обязанности забросил на хрен. Да и с русским у него начались напряги. Но ничего так не способствует взаимопониманию народов, как вовремя выпитая восьмая.

Прилетели — сели — разгрузились. А сели на островок, так как больше нигде места нормального для посадки не было. А зимовье на другом берегу, то есть до него еще на моторке пару километров плыть. Пока я готовил мотор, бутор весь в лодку грузил и как-то немного отвлекся. Оборачиваюсь — на меня две пары окосевших импортных глаз пялятся. И пытаются выдавить из себя какой-то вопрос. Я чел вежливый, честно попытался понять, что они хотят. Но они, тупые, так и не смогли объяснить, че им надо. Тут из-под коряги раздался голос, от которого я сиганул на соседнюю сопку. «Во, блин, — пронеслось в голове, — на пустом берегу — коряги говорят. А что будет, когда в лес зайдем?» Но это пытался спасти положение лежащий под корягой на животе переводчик.

— Эни… это… б..я., хотят… спрсть… про… — И заснул.

Мое любопытство достигло апогея, не каждый же день представители такой компании что-то хотят у меня спросить.

— Да не бери в голову, Серега, — сказал директор. — Они хотят узнать, когда поплывем. Все они на каждой рыбалке задают один и тот же вопрос.

Подивившись богатому опыту директора и опрокинув стопку, я с сомнением оглядел людей — иностранцев, постепенно превращающихся в балласт. Балласт о чем-то оживленно между собой говорил, по четыре раза повторяя фразы. В разговоре отчетливо слышалось слово «Бай-най». Тут уж я сам догадался, что пока я наводил марафет, директор под предлогом «А выпьем за северного бога леса Байная!» влил в них критические для их организма триста граммов. Водки. Ну, все, лодка на воде, переводчик, притворившись в спальный мешок, свернулся на носу, плывем. Плыли недолго, потому киче интересного не было, кроме того что иностранцы начали сносно материться по-русски. Приплыли к зимовью, сели у костерка, слышу: балласт опять что-то спросить тужится. Рыбачить хотят — раздалось у меня над ухом. «Бля-а-а!!!» — спокойно подумал я, подскакивая над лесом. Это подкрался проснувшийся переводчик, который готовился в бой со стаканом в руке.

— Твою мать, му…к тя в ухо! — обрадовался я его пробуждению.

Пока я искренне радовался, эта собака успела залудить стакан и рухнула на мох в позе «Напугай медведя».

— Серега, — зашептал директор. — Отвлекай этих дятлов, а мы быстренько сети поставим.

— Гуут, — сказал я и начал отвлекать.

А поскоку я не клоун, то отвлекать умею тока одним способом, а именно налил я им стопки и выдал тост что-то за порядком им надоевшего Байная, северные красоты и т. д. Переводчик что-то там пытался переводить, но судя по тому, как иностранцы с ужасом на лице засадили зараз смертельную для них дозу алкоголя и испуганно начали озираться, он где-то ошибся в переводе.

Тут появились директор с товарищем и тремя рыбинами.

— Когда будем рыбачить? — опять поинтересовались гости.

— Дак это, уже рыбачим, — сказал директор и подтвердил это, показав рыбу.

Подивившись загадочной русской рыбалке, гости грустно посмотрели на остатки водки в бутылке. Уловив их взгляд, директор дал команду:

«Серега!».

И глазами так влево-влево. Я хоть и не клоун, но и не тупой. Проследив за направлением взгляда, меня затрясло от ужаса — под елкой стояло три ящика водки! На два дня! На шесть человек! Чтоб два раза не бегать, я приволок один ящик к столу. Гости оживились, я приуныл. Тащить до лодки и потом закидывать в вертушку эти тела мне как-то не климатило, но выбора не было. Закон гостеприимства превыше всего! После этого пить со стопок показалось мне верхом неприличия, и я, налив стакан, пошел побродить по берегу. Возвращаясь назад, я прошел мимо двух идиотов, говорящих не по-русски, которые фотографировались с длинючей удочкой, на крючок к которой была насажена три часа назад вытащенная из сети рыбина.

Потом было бутор — лодка — я на румпеле — заглохший посередине реки мотор — ко всему привыкшие пилоты, помогавшие погрузить переводчика, который, приняв позу морской звезды, никак не хотел пролазить в дверь вертушки.

2. Назад.

«Домой!» — ликовало мое нутро, находясь на грани конфликта с сознанием. Один иностранец пошел к пилотам. Я вломил «морской звезде» сапогом, от чего он шустро вскочил с пола и уставился на недопитый ящик.

— Иди переводи, — напутствовал я его и, развернув лицом к кабине, придал легкое ускорение коленом. Он переводил пять минут. Ну о чем может говорить пилот «МИ-8» и высокопоставленный товарищ из «Дебирса»? О погоде, о водке, ну о бабах в конце концов. Не-е-ееет! Этот идиот похвастался, что там, на родине, у него есть свой вертолет, а другой идиот предложил полетать! Я всегда был сообразительным. Поэтому, когда я увидел, как пилот лезет из кресла, а проспиртованный гость гнездится на его место, я рванул бутылку из обоймы, налил всем по стаканчику, и мы, не чокаясь, выпили. И так четыре-пять раз. Это потом я узнал, что вертуха стояла на автопилоте, то есть выше-ниже заданного гость лететь все равно бы не смог. А тогда я находился в предчувствии скорой кончины и стремился залить боль утраты самого себя. Народ от меня не отставал. Тосты были краткие, но емкие. Совсно он был всего один, но говорился хором:

«Блияа-а-а-аа!!!!» — это когда гость закладывал очередной вираж и мы, обнявшись как родные братья, стучали зубами по стаканам.

Но все проходит. Прошло и это.

Только по прилету первый иностранец так посмотрел на своего коллегу-пилота, что я понял — сегодня будет кому-то больно.

ЮЖНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ МОРЯ ЛАПТЕВЫХ.

Полетели мы как-то на южное побережье моря Лаптевых. Долго летели, аж водки не хватило. Но прилетели. Смотрю: стоят две хибары и все. То есть совсем все. Куда ни глянь — белая целина до горизонта. Во, подумал я, романтик хренов, и что дома не сиделось? Но делать неча, разгрузились, вертуха улетела, а мы начали обживаться. Зимовье протопили, якутам двум местным налили по чуть-чуть. Их там всего двое и было. За жисть поговорили.

Спрашиваю — какая живность тут есть? Так это… медведи там… и… это… песцы, грят якуты. «Ну и хрен с ними, главное, чтоб не рядом», — подумал я, засыпая. Ночью проснулся от безумного желания лицезреть северное сияние, ну, и заодно сходить по-малому. Лучше бы я сразу под себя сходил, блин!

Выползаю из зимовья, думаю — отойду-ка подальше, чтоб северную красоту рядом не портить. Отошел. А настроение такое лирическое, северное сияние над головой мерцает, морозец сорок с лишним потрескивает. Расстегнул я штаны и вот в этой красоте приступил непосредственно к главной цели ночного визита на природу.

Стою, балдею.

Вдруг сзади на ухо: «А-Э-А-У-ААА!!!» Медвежий рев! Реакция сработала как надо. Брюс Ли плачет от зависти. Когда сообразил, что делаю, я уже давно бежал к зимовью мелкими, но необычайно скоростными шажками, так как штаны болтались где-то внизу и не позволяли увеличить шаг. «Ё…ный Маленький Мук!!!» — завыл я громче медведя и попытался на ходу освободиться от лишней одежды. Медведь, наверно, немного прибалдел, глядя на этот стриптиз в минус сорок градусов. Такого он не видел, наверное, с момента расформирования метеостанции, которая была в восемнадцати километрах. Восточнее.

Но мне было глубоко наплевать на медвежьи переживания. Я сам переживал не по-деццки.

При очередной попытке увеличить скорость я со всей дури навернулся на наст и, перевернувшись пару раз через голову, встал на колени. «Вот тот самый писец и медведи, про которых говорили якуты!!!» — понял я. Сообразив, что если немедленно не предпринять каких-либо действий, то грязного разврата с медведем не избежать, я как стоял раком, так и рванул к зимовью. Судя по тому, что меня еще не поужинали, медведь вторично прибалдел. Естественно, пожрать то худо-бедно всегда можно найти, а вот посмотреть на цирк-стриптиз с голым нечто, передвигающимся ракообразно по его родине, такого тут еще не видали!

На удивление, бежать на четвереньках со спущенными штанами оказалось намного легче, чем на двух ногах. Воодушевленный этим открытием, я дикой иноходью кинулся к двери. На тот момент мою дурную голову терзала всего одна мысль, а именно: что нехорошо врываться голым к спящим товарищам. Люди серьезные, могут не так понять.

Доскакав таким макаром до двери, я трусливо оглянулся через плечо. Медведя не было! Ага, зассал вонючка! От радости я за доли секунды натянул портки и радостно ввалился в зимовье. И заснул.

А на утро я узнал от местных, что медведь орал далеко от жилья, но так как по тундре зимней ночью звуки разносятся ого-го как, то кажется, что он стоит у тебя за спиной.

P.S. А мож, он все-таки был, а?

ОГНЕБОРЦЫ.

На том же побережье моря Лаптевых.

Жили мы в деревянном зимовье на пять человек. Зимовье было построено в эпоху Колумба, но несмотря на это, стояло крепко. Стены были выложены из немереной толщины бревен, крыша (уголком) и потолок из чего-то, очень похожего на шпалы.

Нар было всего четверо, так что я и еще один товарищ спали валетом. Не очень эстетично, но все же лучше, чем на покрытом инеем полу. А еще была там печка. Ну печка как печка, только размера была такого, что в нее вагон дров можно было загрузить.

После трудного дня все, как водится, приняли немного охлажденной при минус сорок градусов водки и разлеглись по полатям. Неспешный разговор постепенно перешел в разномастный храп. Заснул и я. Часа в три ночи проснулся от нестерпимого желания сходить в тундру. Лежу, собираю в кулак силу воли.

— Серега, — раздался голос соседа по нарам. — Глянь, какое северное сияние!

«Совсем, что ли, допился, — подумал я. — Как это он сияние, блин, с нар увидел?».

— Да вон, посмотри туда, где труба от печки в потолок упирается. Как красиво переливается там все!

Пока я наводил фокус на указанную точку, сосед сдавленным голосом завопил:

— Серега! Горим!!!

Пля, пронеслось в мозгу, пришли песцы стадом. Это при такой морозяке без жилья остаться?

В зимовье постепенно нарастала паника. Народ хлопал глазами со своих лежбищ и лениво вопрошал, что происходит.

— Да вот, горим на хрен, — меланхолично донеслось из одного угла.

— И давно горим? — поинтересовались из другого угла.

— А кто его знает, по-моему, пора дергать отсюда, — донеслось откуда-то с середины.

В рядах отдыхающих наступило оживление, и через минуту все стояли одетые. На мороз никто выходить не хотел.

— Ну давай, глянем, что там горит, — поступило предложение.

С помощью лома отковыряли одну балку с потолка. Горело красиво. Огнем был охвачен весь чердак.

— Бляааааа! — осознание грядущего геморроя проникло в сознание людей. Я ломанулся на выход, чтоб завести заглохший бензогенератор, так как в дыму и без света чувствовал себя как-то неуютно. Остальные, с энтузиазмом искателей кладов в старинных домах, рвали потолок ломами. Напомню — потолок был сложен из тяжеленного бруса, и поэтому отрыв и падение каждой деревяхи сопровождалось затейливым матом того, на кого она падала.

С третьей попытки запустив генератор, я кинулся в дом. Там в дыму недавно мирно спящие люди с остервенением обкурившихся шаманов тыкали ломами в потолок. Завершала сюрреалистичную картину тусклая лампочка и отодранные с потолка брусья, висящие на одном гвозде. Меж них сновали люди и отчаянно матерились. «Ну, пля, форд Байярд какой-то», — подумал я, шагая вовнутрь и намереваясь принять участие в вакханалии.

— Иопт, Серега-а-ааа, — раздалось из дыма, и я увидел летящий на меня брус, который будучи оторванным с одного конца, как маятник летел мне в лоб. Реакция у меня хорошая, и брус прошел в пяти сантиметрах от головы.

— Аааааа! — раздался вопль пожарника-самоучки, который шел позади, и брус, пролетевший мимо меня с потрясающей точностью, зарядил ему в дышло. Растопырив глаза, как будто увидев водку по два двадцать, этот борец с огнем, горестно всхлипнув, покинул помещение задом наперед и с глухим стуком прикорнул за порогом.

Борьба со стихией продолжалась. Я понял это, когда, пробившись к столу, заметил одного огнеборца, сосредоточенно наливающего водку в пять стаканов.

— Один не наливай, — сказал я. — Леха не будет.

Я имел в виду товарища, который после контакта с деревяхой все еще пучил глаза за порогом. Издалека казалось, что он борется с запором.

Нет ничего прекрасней, чем в горящем помещении пить водку. В дыму и копоти, с играющим над головой племенем вокруг стола стояли люди и ждали, кто скажет тост. Тостом послужил самостоятельно отвалившийся с потолка брус, который зарядил по хребту предполагаемого тамады. Несостоявшийся тамада сдавленно хрюкнул и без слов опрокинул стакан. Вслед за ним и мы повторили молчаливый тост.

Через час зимовье было потушено. Посреди тундры стояли пять негров и чесали репы. Хотелось спать. На пятерых еще оставалась половина зимовья, и, наскоро заколотив дыры, мы завалились по нарам.

ОХОТА.

Эта, есть такая штука, марку не знаю, в простонародье танкетка. Или танк. На таких геологи романтично рассекают по говнам России. Оно на гусеницах. В кабине разговаривать невозможно — лязг и грохот. Кузов тентованный. В Ём люди сидят. Лежат. Пиют.

День первый.

Рыбалка, охота… Много времени я провел там… Даже иногда охотился и рыбачил.

На рыбалку пешком? Та не смешите мои иаицы! Ежели недалеко, то на танкетке. Ну а ежели далече, то на вертухе. В этот раз было рядом, верст двести, поэтому, подшаманив накануне танкетку, в шесть нуль-нуль загрохотали в сторону севера. Пока водитель с нереального бодуна остервенело дергал рычаги в кабине, мы уютно устроившись в кузове и под лязг траков приступили к рыбалке. Рыбачилось хорошо, и поэтому через пару часов мы уже были готовы наступить на ногу бенгальскому тигру, а дернув за вторую, разорвать его.

В семь нуль-нуль, съехав с дороги и проехав пару километров, водитель решил, что он в пустыне, и ессно сразу булькнул в небольшую, но глубокую лужу.

«Етить его налево», — решил водила и, заглушив танк, проорал нам, что все (дальше нецензурно!!!)…

— Серег, ты у нас самый младой, — послышалось из глубины кузова, — сходи, выясни, че этот танкист так разорался.

Утром на Севере романтично… Градусов пять плюса и тума-а-а-а-н.

Кто-то услужливо откинул задний полог.

Кто-то налил стопарик.

Почему орал этот «танкист», я понял сразу, как-только выпрыгнул с заднего борта. Воды было как раз до него. До борта.

Собсно это я успел заметить еще в полете.

— Них… себе!!! — растопырив руки, заорал я, когда понял, что сейчас предстоит. А предстояло окунуться в романтику.

Вот в эту романтику я и окунулся по самые ухи. В прямом смысле. Когда я погружался в воду, перед глазами отчетливо предстали все родственники водителя, аж до седьмого колена. Особенно их матери и матери матерей.

Мой радостный вопль разбудил стаю куропаток и озадачил сидящих в кузове. То, что они еще не просекли ситуацию, я понял тогда, когда очередной гонец, посланный узнать, «что эти два м…ка раскричались», аккуратно опустился рядом со мной на дно.

Из воды мы вылезли.

Потом вынимали оттуда танк.

Потом пили и сушились. Зубы стучали, водка не брала.

День второй.

Просохнув и подкрепившись, мы мчались на всех порах вдоль кромки воды какой-то речки. Народ продолжал обедать в кузове, а я сидел наверху.

Отступление. Между кабиной и тентом есть довольно-таки немало места. Кроме решеток на впуск и выпуск воздуха для двигателя, там еще стояла скамейка.

Вот на этой скамейке с ружом наперевес я и сидел, подставляя лицо набегающим потокам воздуха и щурясь как китаец.

Пьяненький водитель привычно дергал рычаги, из кузова доносилось нестройное пение. Наша ракета летела к цели.

Мне бы спуститься к народу да упицца вусмерть. Да кто ж знал…

Пролетая очередной поворот вдоль реки, водитель немного отклонился от маршрута, и танк, прокладывая дорогу, ломанулся через лесок.

Ветки хлестали по роже, от некоторых я успевал увернуться, от некоторых нет.

Это было мое дерево. Вернее, не дерево, а ветка, которая росла горизонтально, как раз на уровне моей улыбки. Уворачиваясь от мелких веточек, я ессно ее не заметил. В очередной раз подняв голову, я понял — это песец. Причем полный и бесповоротный.

И, не успев погасить улыбку, я принял этот дар природы.

— Иопанама-а-а-ать!!! — только и успел взвизгнуть я.

Удар бубена вырвал из седла молодого казака. Веселой каруселью я прокатился по верху тента и со всей дури приложился на мох. Ружье еще продолжало кувыркаться в воздухе. Я, лежа на спине с выпученными как у рака глазами, следил за его полетом. «Ну за что, хосподи?» — пронеслось в голове, когда ружье грохнулось сверху. Хе-пля — вылетел из меня последний воздух.

Лежа в обнимку с ружом, мы тоскливо наблюдали, как вдали скрывается танк. Или мне показалось, но из кузова пели что-то про «отряд не заметил потери бойца».

Они вернулись. По традиции отметив это дело, мы продолжили наслаждаться охотой.

ЙЕТИ НЕДОДЕЛАННЫЙ.

Жара градусов тридцать. Да и хрен бы с этой жарой, но уж очень доставали комары. Эти твари долбили нас, как дембеля вокзальных шлюх. Они умудрялись залезать в штанину и, проделав нелегкий путь наверх, кусали в шею. Поэтому, несмотря на жару, приходилось закутываться очень плотно.

Шел пятый день охоты.

Жара и комары достали окончательно, и, уйдя за три километра, я разделся до «в чем мать родила», сложил одежду на берегу и полез в воду.

Ооооо! Какое это наслаждение лежать голым на перекате, на глубине сантиметров в двадцать, в ледяной северной речке. Лежать, смотреть в чистое небо и думать ни о чем. Комары, офигевшие от такой наглости жертвы, ушли на совещание, а я лежал и дремал. Может быть, я и уснул бы, но мешали гольяны, то и дело бьющиеся в иаица, поэтому то и дело приходилось отгонять их. Любопытные рыбки на минуту отплывали, а затем поняв, что им ничего не грозит, с удвоенной силой атаковали меня.

Вдруг вдалеке послышался рокот вертолета. Поскольку нас должны были забрать только через неделю, то я особо не забеспокоился. Ну летит себе куда-то по своим делам.

Рокот нарастал. Я раскрыл полусонные глаза и уставился в небо.

Вдруг из-за сопки, закладывая красивый вираж, стремительно появился вертолет и завис надо мной.

И вот лежу я, значит, в позе морской звезды как раненый Ихтиандр, пялюсь на пилотов, а из открытой двери на меня смотрят офигевшие рожи. Я, конечно, могу их понять, в трехстах километрах от ближайшего жилья увидать в реке такое! Ну посмотрели, поудивлялись. Ну и валите отсюда! Но нет. Эти недоумки что-то там засуетились, закопошились, и я с ужасом увидел наставленные на меня объективы фотоаппаратов и видеокамер!

«Блин, для календаря, что ли, снимать собрались?» — мелькнуло в голове. Вот неудобно-то как получилось… А куда деваться? Голышом бежать на берег? Ну нет! Нет ничего унизительней бегущего голого человека. Решение остаться, скажу честно, далось мне нелегко, но, приняв его, я продолжал спокойно разглядывать зависший надо мной вертолет, как будто они тут каждые десять минут пролетают и надоели уже пуще комаров.

Только лишь ладошки я сделал домиком и прикрыл ими причинное место.

Гольяны, задрав головы и увидев вертолет, что-то закричали, пуская пузыри и взмахнув хвостиками, понеслись к берегу.

А я лежал, голый, как курица на противне, и мысленно гнал этих не в меру любопытных товарищей прочь.

Наконец, сделав кучу снимков голого мужика в тайге, эта толпа кинофотооператоров взяла курс на свою точку.

Из рассказа пилота:

— Взял по приказу начальства на борт несколько иностранцев и повез с экскурсией в соседний поселок. Пока летели, вспомнил, что вас недавно на охоту забросил. Дай, думаю, проведаю, тем более от курса почти и отклоняться не надо. Лечу низко, чтобы эти буржуинские дети красоты природы рассмотрели.

Пролетаем сопку, смотрю, оппа, кто-то отмокает. Ну, значит, все в порядке, выпили накануне, теперь в водичке балдеют. Только хотел на курс лечь, как эти недоумки что-то орут по-ненашенски и на тебя показывают. А переводчик мне переводит. Говорит, наши гости спрашивают, кто это. Ну, а ваша заброска несанкционирована, и чтобы не спалиться, я возьми и ляпни — да снежный человек это! Их здесь много. Тут эти дятлы как накинулись на меня, давай доказывать, что снежные люди волосатые и размерами поболе, руками машут, слюной брызжут. Ну я им и говорю, что это у вас там они волосатые. А наши на лето шерсть скидывают, а к зиме обрастают. И вообще, продолжаю, вы живого йети видели? Нет? Вот то-то же! А я таких (кивает на меня) постоянно вижу.

Господи, как они засуетились, ручонками машут, орут что-то такое, что и переводчик перевести не смог. Полезли в сумки, подоставали фотоаппараты и видеокамеры.

Глаза пучат, орут, что им срочно надо приземлиться, чтоб, значит, зафиксировать йети в среде его обитания.

Ну, думаю, влип. Ну, раз уж начал врать… Говорю, что нельзя к ним подходить, пугливые они очень. Вот напугаем детеныша (опять, гад, на меня кивает), и у него потом от страха что-то там происходит и детей у него больше не будет.

Поутихли буржуины, начали сверху снимать.

А снизу на них смотрел удивленными глазами ничего не подозревающий детеныш йети.

ВЗРЫВНИК — ПРОФЕССИЯ ПОЧЕТНАЯ.

Работал в карьере на практике. Это щас морда круглая, ремень натянут. А тогда пацан худой и тощий после студенческого-то года. А работал взрывником. Работа простая.

Приезжает на блок (обуренный участок в карьере) машина с тремя контейнерами. В контейнерах мешки со взрывчаткой (ВВ) по сорок два килограмма каждый. Один взрывник пытается аккуратно эти мешки подавать сверху, а остальные, как муравьи в очереди, подходят к нему, принимают мешок на плечо и потащили его на скважину. Иногда машина останавливалась на кочке, и мешок, подаваемый сверху, некоторое расстояние пролетал, прежде чем улечься на плечо.

Так было и в этот раз. Только неделю шли дожди, и блок скрылся под водой. Особую радость доставляло идти по этому глинистому болоту с мешком, зная, что в любой момент нога может провалиться в скважину. Еле выдирая ноги из глины, я полз от машины к точке сброса мешка. Мне было еще ничего. Маленький вес не давал моему телу погрузиться сильно в дерьмо. А вот мужики, весом под девяносто килограммов, шибко страдали, когда нога проваливалась в лучшем случае по колено. И хотя мне было идти легче, чем им, сорокакилограммовый мешок нивелировал все мои преимущества.

После очередной ходки подползаю к машине уже на автомате и, не глядя вверх, подставляю плечо.

— Держииии!! — заорали сверху.

Звук вопля был подозрительно далек, и я, задрав голову, понял причину. Там открыли новый контейнер. И мешок, лежавший на самом верху, летел ко мне. Нет, ну это же надо! Ну не мог он кого посимпатичнее дождаться! А тем временем мешок, как гигантская какашка от пролетающего мимо слона, грохнулся мне на плечо.

— Йоооооптыыть!!!! — заорал я.

— ЧАВК! — сказали мои копыта.

Помните народный эпос? Ударил Добрыня раз, и ушел злодей по колени в матушку землю. Ударил второй, и уже по пояс ушел злодей в ту же матушку! Так вот, эту байку летописцы подглядели у меня. Потому как после удачной поимки мешка (ну зачем я его вообще ловил, а?) я с громким чавком ушел по бедра в глину. А что вы хотели? Тело хоть и худое, но острое! И вошло, прибитое сверху мешком, оно в глину, как свая в метрополитен.

Че делать? Надо работать, план горит, а я, как березка, закопанная по самый корень, торчу посереди карьера, и не выдернуть меня, не своротить. Хотя предложение подковырнуть меня бампером поступило, но я возразил, дескать, уж лучше корни тут пущу, чем вы, идиоты, меня бампером «КРАЗа» сковыривать будете.

Мужики пожали плечами, машина отъехала, работа продолжилась. План есть план!

А я остался стоять, упираясь яйцами в землю и держа на плече мешок с ВВ. И бросить бы его надо было, но, блин, он же сразу в глине утонет, и как я его потом, всего в дерьме этом, потащу дальше?

Прошло минут десять. Мужики ушли на перекур за блок. Я, символизируя хрен в стакане, продолжат стоять. Ессно, я пытался вытащить ноги. Но то ли ногам там понравилось, и они не хотели из говна вылазить, то ли мешочек о сорока килограммах мешал им, но вытащить я их не мог. Зато они с непонятным энтузиазмом начали разъезжаться.

Чего-чего, а сесть на шпагат с таким грузом да в такое дерьмо мне совсем не улыбалось. Но ноги упорно при малейшем движении разъезжались все шире и шире.

Еще через десять минут шпагат достиг предела, и начали выпучиваться глаза. Изо рта текла слюна, и морда была перемазана глиной.

Вот такую картину, я с мешком на плече, на полушпагате, с выпученными глазами и весь в дерьме, застала комиссия Госгортехнадзора.

На производстве есть такой закон — чтобы поменьше нашли нарушений, в момент проверки производства никто не работает. Перерыв, перекур, ремонт. Любой простой будет более экономически выгоден, чем нарушения, найденные госнадзором.

Ну и в соответствии с этим законом все ломанулись, кто курить, кто ремонтироваться. И я бы ломанулся, но нечем было.

И вот стою я посреди карьера, как памятник Церители, и радостно пучу шары на комиссию.

Ничего не сказала комиссия. Молча посмотрела. Молча уехала.

— А иди оно все в пень! — подумал я. И тот карьер, и этот мешок на плече. Ноги затекли, руки затекли.

Из последних сил я стряхиваю ненавистный мешок с плеча. Ндааа, а руки-то затекли конкретно. Все, это песец! И, не имея сил разжать зажатый в объятия мешок, я нырнул следом. И сразу приобрел позу напуганного страуса. Ноги из глины еще не вылезли, а руки, прижатые сброшенным мешком, уже торчали в этом дерьме.

Мужики, пришедшие с перекура, долго загибались и падали рядом.

План был похерен.

ХАНТЕР.

Далеко-далеко, где-то на краю нашей ни разу не объятой Родины пошли мы на шашлыки. Осень, романтичный лес желтел листвой, как рожа больного желтухой, при каждом шаге ноги проваливались в мох и редкие кустики весело щекотали иаицы даже через брюки. Комары, пораженные буйством красок, рассевшись на этих кустиках, смотрели выпученными глазами на осеннюю красоту, в восхищении водили жалом и не решались нарушить трепетный баланс между изумительными красками осени и громкими матюками людей, выгружающих из багажника снедь и сопутствующий инвентарь.

Место, которое мы облюбовали для шашлыка, находилось на берегу большого озера, на водной глади которого плавал на резиновой лодке какой-то неутомимый охотник и жирные утки. Периодически оттуда были слышны выстрелы, после которых до нас доносилось горестное завывание в очередной раз промахнувшегося Телля. Утки, хоть и были жирными как свиньи, но реакцией обладали, как журналисты на халявном фуршете, метающие со стола бутерброды с черной икрой.

Со временем мы перестали обращать внимание на звуки выстрелов и протяжные завывания косоглазого снайпера.

Нет ничего лучше теплого осеннего дня, когда глаз радует живописный берег озера, красножелтый лес, сочные, поджаристые куски мяса, обилие зелени в многочисленных тарелках и холодная бутылка водки, стоящая на столе.

Открыли вторую, разлили, взяли по шампуру и стопке.

— Нууу, — начал тост Серега, — давайте выпьем за…

— Нушозаипаныеуткииии!!! — прервал его тост рев, раздавшийся с озера. Мы одновременно повернули головы в направлении крика. С первого взгляда стало понятно, что Очень Осторожный и Самый Меткий охотник в очередной раз не смог подкрасться к плавающей стае, и жирные неповоротливые утки опять нагадили ему в нежную и ранимую душу. Презрительно посмотрев на неудачника, они махнули крылами и полетели по направлению к нам.

— Во, как раз в наш мангал летят, — пошутил Серега, — щас еще и шулем из уточки сварим.

Может, и сварили бы, но психика охотника оказалась чересчур нежной, и не, выдержав утиного издевательства, что-то в ней надломилось.

— Ну, мля, песец вам пришел, пернатые твари!!! — от истеричного вопля охотника рыба повыскакивала из озера и попряталась на деревьях. — Мля буду, если не иопну одну из вас!!!! — продолжал пугать глупых птах неугомонный любитель утятины.

Птахи ржали и какали сверху на его обещания.

Выскочив на берег, он, не целясь, бабахнул в стаю, секунду назад спугнутую им с озера, и о чудо! Попал! Из стаи, пролетающей над нами, вывалилась одна утка и, раненая, начала пикировать вниз, куда-то за нас.

— Ааааа, пля, получила, сцуконааа?!??! — торжествующий вопль счастливца кувалдой ударил по ушам и плотной волной понесся дальше. В Африке испуганно насторожились самцы слонов, а самки, радостно задрав хвосты, кинулись на зов.

Мы, как стая сусликов, стояли и смотрели на великое противостояние Человека и Природы.

А в это время Человек краем мозга сообразил, что подранок щас скроется в лесу и найти его будет потом проблематично. Нас он не видел в упор. Утка — это все, что он сейчас видел, все, о чем он щас думал.

Не отводя взгляда от падающей птицы, он с проворством пациента психиатрической клиники, совершающего побег, ломанулся к месту предполагаемого падения утки, на ходу вскидывая ружье.

Утка падала в лес. К ней гигантскими скачками летел охотник с поднятым ружьем. А между ними в береговой рощице стояли мы, такая, блин, вся невидимая толпа людей на фоне дымящегося мангала.

— От меня не уйдешь!!! — проревел этот лесной Бонифаций и пальнул навскидку в сторону падающей утки.

Мы люди молодые, не жалующиеся на реакцию, и поэтому, когда дробь хлестанула по мангалу, мы уже лежали гудками вверх, громко интересуясь друг у друга. Откуда?! Тут?! Взялся?!!! Этот?!! Боря Моисеев?!!!

А этот неутомимый лесной скакун уже приблизился на расстояние метров тридцати и, судя по матюкам, перезаряжал ружье.

— Растопчет ведь, сцуко! — раздался голос Сереги. — И не заметит.

— Угу, — подтвердил я, выплюнув килограмм мха изо рта, куда тот набился при падении.

— Перезаряжает, — заметил я, — щас палить начнет. А вот ему!

Мужик аж газанул в штаны от неожиданности, когда почти у него из-под ног, как штрафная рота в атаку, встали уже трезвые ребятки с глазами, обещающими продолжительное и крайне болезненное гомосексуальное действо.

Вот вы идете и встречаете людей. "Что вы сделаете? Ну хотя бы поздороваетесь, про погоду поговорите там, про комаров ненасытных.

Нет. Он ничего не сказал. Ни слова ни полслова.

Он молча развернулся и кинулся к своей лодке. Мы ломанулись за ним, ощущая, как от него исходит запах страха, подозрительно напоминающий сероводород.

Инстинкт, помогший выжить на земле людям, гнал мужика со скоростью, совершенно нереальной для человека, обремененного болотными сапогами и ружьем.

С аццким выражением лица, пискнув что-то нечленораздельное и газанув напоследок (человек-скунс какой-то!), он прыгнул в свою лодку, оттолкнувшись от берега.

Мы однозначно не успевали догнать и вломить напуганному хантеру за мох в моей пасти и лужу под Серегой. Напуганный хантер был быстр как оргазм!

Но небеса не оставили нас своей милостью и положили на берег корягу замысловатой конфигурации. Серега, сообразив, что коряга полетит гораздо быстрее, чем бежим мы, схватил ее и, крякнув от натуги, запустил вслед отступающему хантеру.

Прыгнув в лодку, отчего она довольно резво отчалила от берега, и осознав свою полную безопасность, он с глумливой ухмылкой повернулся к нам и показал средний палец.

Знаете, за что я люблю тяжелые деревяхи? За то, что тяжелым деревяхам глубоко пох, что им показывают, куда их посылают и что о них думают. Им главное, долететь и встретиться с чем надо.

И она встретилась. Красиво вращаясь, ну прям бумеранг, она с гулким «бамммммм» соприкоснулась с интеллектуальным лбом удачливого хантера, отчего оный беззвучно прилег на борт лодки и затих в философских раздумьях.

Небольшие волны покачивали лодку, и в такт волнам покачивался человек с ружьем, так и не успев стереть с лица глумливую ухмылку.

ЛЕДОХОД.

По весне, уже было более-менее тепло, полетели мы на охоту. Мы, это — я, Юра и Коля. Палатка, рюкзаки, спальники, Вобщем все, как у взрослых. Выбросили нас на небольшом полуострове, с одной стороны которого примыкала сопка, а с другой огибала скованная льдом река.

Поставили палатку, растопили печку, шулема наварили. Ессно, ноль пять открыли, сидим, обедаем.

Прошел день, но ни кря-кря, ни га-га, ни даже ква-ква не услышали.

— Ниче, — успокоил всех Юра, залезая в спальник, — с утра птица попрет, как голодный в харчевню.

Кое в чем он оказался прав, с утра поперла. Но не птица. Из-за аномально теплой погоды попер лед на реке.

Вы когда-нибудь видели, как вскрывается узкая река с двухметровым льдом? Нет? Значит, так. Никакого оглушающего треска ломающегося льда нет. Так, трещит понемногу, громко, конечно, но далеко не Рамштайн. И вот лед тронулся.

Льдины все разного размера поворачиваются вокруг своей оси и, естественно, места им между берегов не хватает. Что происходит? А происходит то, что масса льда, напираемая сзади, начинает выталкивать крайние льдины на берег. Льдины, толщиной два метра, как огромные белые рептилии, выползают на крутые берега и направляются в тайгу. Сзади их уже подталкивают новые льдины, за ними еще и еще. Никакой суеты, никаких резких движений. Медленно, не ощущая преград, они ползут на берега, срезая деревья, как нож морковку. Мощь стихии завораживает.

Мы с открытыми ртами смотрели на это ледяное представление, пока кто-то не обернулся назад.

Да-а-а, а Архимед-то совсем был не дурак. Ой, не дурак он был.

Потому что вода, вытесненная сотнями тонн льда, начала искать себе другой путь. И она его нашла. Видно, с ее точки зрения, это было лучшее место, и она радостно зажурчала вдоль берега через наш полуостровок, отрезая его от суши.

— А ведь это песец, — раздалось пророчество Юры.

— Угу, — подтвердил Коля, — песец в полном его обличии.

Я ничего не сказал. Только молча наблюдал, как вокруг нас поднимается вода, а мы, как Робинзон, Пятница и их шелудивый попугай, стояли посереди уже острова и разевали клювы.

— Что стоим?!! — заорал кто-то. — Сваливать надо!!!

И точно, вода, прибывавшая на глазах, подсказывала, что сваливать действительно надо. Причем чем быстрее, тем лучше.

Со скоростью застигнутых рассветом тараканов мы в один миг разобрали палатку, собрали вещи и покидали все в резиновую лодку. Места в лодке не осталось, но оно и не нужно было, поскольку при таком течении переправляться в лодке было равносильно самоубийству.

Коля, как самый высокий, столкнул лодку с берега и попер ее на другую сторону, шагая рядом. Ну, шагая — это громко сказано. Перебирая ногами как птенец в масляной луже, он шел поперек течения, успевая вовремя остановиться, чтобы пропустить перед собой льдину.

Видно, в новое русло река выталкивала не такой толстый лед, потому что толщина льдин там не превышала одного метра.

Вторым, почти налегке, пошел Юра. А спустя некоторое время и я шагнул в уже порядком поднявшуюся воду. Вот тут-то я впервые пожалел, что мой бараний вес уже несколько лет держится на одном уровне. Любая мало-мальски достойная льдина толкала меня в бедро и стаскивала на пару метров вниз. А вниз было нельзя, поскольку там сходились оба рукава реки, образуя бурное течение.

— Серегаааа!!! — раздался с берега вопль. Я повернул голову и тут же пополнил реку парой литров сторонней жидкости. И было отчего.

Не спеша, цепляясь за дно, на меня надвигался айсберг, на вершине которого сидела чайка и с интересом патологоанатома смотрела на меня.

— Рули ннаа, пернатая!!! — взвизгнул я, начиная понимать чувства капитана «Титаника». Чайка переступила с ноги на ногу, прищурила глаз, но курс не изменила.

— Лови! — раздался крик, и с берега в меня полетела сучковатая палка.

— Поймал! — заорал я, когда палка оказалась у меня в руках.

Честно говоря, стоя посереди реки с дубьем в руках, я не представлял себе, как оно мне поможет. Ну если только по кумполу себе врезать, чтобы долго не мучиться.

Я продолжал стоять с этой палкой, ощущая себя гаишником с хрустальным жезлом в руках посереди перекрестка, а друзья на берегу что-то пытались мне сказать и показать, но посереди реки хруст льда не позволял услышать умные мысли с берега.

— Не слышууу! — заорал я. — Повторитеее!

И они повторили.

«Спасибо, друзья», — прошептал я, и слеза благодарности скатилась по щеке, когда Юрка с аналогичной дубиной в руке и выражением лица студента-гинеколога на практических занятиях ткнул этой палкой в Колину сторону. На что тот, взмахнув руками, с трагический миной и крестьянской грацией начал, приседая, плавно обходить Юрку, не забывая при этом делать руками загадочные пассы.

— Балеруны хреновы! — ругнулся я, меня сейчас расплющит, а они там мертвого лебедя репетируют.

Мне уже стало совсем тоскливо, да и льдина с чайкой приблизилась на критичное расстояние. А на берегу один актер-недоучка продолжал тыкать палкой в сторону второго, который, глядя недобро на меня, грациозно огибал товарища.

Наконец я понял язык жестов. Я понял!!! Идиоты!

Уперевшись палкой в льдину и немного изменив ее курс, я с радостью заметил, как она начала огибать (ай, Коля, как натурально ты изображал льдину!) меня.

Чайка, жаждавшая жертв, с досады нагадила на льдину и, расправив крылья, полетела. В зад ей, вращаясь, врезалась уже не нужная мне палка.

Ну теперь фигня дело, я вытер пот и, не обнаружив на горизонте подобных айсбергов, смело, но очень осторожно и не спеша поковылял к берегу, не забывая боковым зрением контролировать проплывающие объекты.

Льдина. Эту пропустим перед собой. Бревно. Пусть сзади плывет. Еще одно. Поняв, что ни спереди, ни сзади я его пропустить не успеваю, я встал к нему, извините, задом и раскорячил ноги в надежде, что этот топляк проплывет между ними. Как я и рассчитал, он проплыл. Но не весь.

Удар под коленки был не то чтобы сильным, но вкупе с неслабым течением сделал свое дело. Удивленно крякнув, я оседлал мокрую древесину, под коленки уперлись толстые сучки, которыми бревно и врезалось в меня.

Притонув под моим весом, топляк зацепился ветками за дно и начал плавно, разворачиваться вокруг них.

Друзей на берегу била истерика. Я, конечно, понимаю, им смешно, а я тут, как ковбой на осле, держусь за него и пукнуть боюсь, чтобы в воду не свалиться.

Наконец береговые спасатели, посовещавшись, кинули мне веревку. С пятого раза я ее поймал. Зная свою хроническую везучесть, я сразу запретил им привязывать к концу веревки что-нибудь тяжелое. Понятное дело, веревку с грузом поймать легче, но из-за упомянутой везучести я бы точно поймал ее лбом.

Сделав петлю и зацепив ее на кисти, я дал отмашку. Веревка натянулась. Топляк сидел крепко.

Натяжение возросло. Бревно не поддавалось.

И тогда они дернули.

Если бы только я смог предугадать их действия, я бы на карачках по дну дошел, целее был бы. Я и с бревна мог бы спрыгнуть, но, будучи мокрым до пояса, я не хотел вымокнуть весь.

Два здоровенных лба рванули веревку, на конце которой вымпелом болталась моя легкая тушка. Как непереваренный желудь из медвежьей задницы я стартанул с бревна и устремился к берегу параллельно воде. Юрка с Колей, не отпуская веревку, бежали от берега в лес, а я, едва касаясь воды, летел за ними.

Какие, нна, льдины? Их я крошил в ледяную крошку своим хлебальничком. Все, встретившееся на моем пути, не имело шансов уцелеть.

Чайка, сделав круг, вернулась, видимо, в надежде, что меня все-таки приложило о льдину, но, увидя реинкарнацию Бетмена, она, разинув глаза и, раззявив клюв, зашептала «свят, свят, свят…» и, не оглядываясь, рванула к горизонту.

До берега меня дотянули. Обсушили. Налили.

И больше ни разу, несмотря на мои настоятельные просьбы, я не увидел в исполнении этих двух серьезных людей танец, который они исполнили на берегу — «Похмельный д’Артаньян против мертвого лебедя».

ОПЯТЬ О РЫБАЛКЕ.

В очередные выходные и плюс еще пять дней в счет отпуска полетел я на рыбалку. «МИ-8» как транспортное средство нами использовалось регулярно, поэтому в количестве нужных нам на рыбалке вещей мы как-то себя не ограничивали. А на фига ограничивать-то? Самим не таскать, только довезти до вертушки да по прилету выгрузить. Поэтому помимо традиционной водки набирали мы мноооого всего. И спальники, и одеяла шерстяные, и палатки, а уж продуктов было — стратегический запас харчей города Москвы и рядом не лежал. Ну и, как правило, эти продукты складывались в ящики из-под взрывчатки, которые прекрасно подходили для этой цели. Они закрывались на защелки, были сделаны из дерева и по бокам имели ручки для переноски. На пятерых человек приходилось около десятка таких ящиков, которые кроме всего прочего служили еще и столиком во время полета.

Так было и в этот раз. Взлетели, поставили ящик. Нарезали сала, хлеба, разлили водки. Выпили. Традиционно к нам присоединился технарь вертолетный. Потом еще выпили. И еще. В общем, полет проходил в теплой, дружественной обстановке. Стало жарко, открыли окна.

— Прилетели! — заорал капитан, показывая пальцем вниз. Вертолет завис в метре над землей, и нам любезно предложили покинуть его.

Надо отметить, что заброска страждущих порыбачить не всегда санкционирована, поэтому вертолет не садится на землю, и рыбакам приходится в авральном режиме выкидывать из него вещи и потом еще придавливать их своими телами, дабы ветром от лопастей не разметало по тайге их скудный скарб.

Отрепетированными движениями я открыл дверь, спрыгнул на землю и приготовился принимать вылетающий из недр вертолета груз.

Обычно в такой ситуации на земле принимают груз несколько человек, а один его подает. Но в этот раз сморенные водкой товарищи посчитали, что я один смогу принять полвертолета вещей, и со спокойной совестью начали выгрузку.

Когда в меня полетели мешки с сетями, я терпел. Когда в меня летели палатки, я терпел. Терпел я также, когда в меня летели и спальники. Но, когда я увидел, что сейчас начнется самое веселое — выгрузка ящиков, я заорал. Но, кто же из-за шума винтов меня услышит? Как потом они говорили, что моя злобная гримаса была интерпретирована как «Ну чо вы там копаетесь? Давайте, кидайте шустрее!».

Интерпретаторы хреновы.

Ящик с консервами, который я и от земли-то отрывал с трудом, как небесный подарок вылетел из вертолета и… Блин, надо было валить оттуда подальше, но нет же, что-то меня дернуло его поймать. Ускорение плюс вес, помноженное на что-то, уже не помню, надвигались на меня со скоростью прищемившего яйца барана.

Чуда не произошло. Я принял ящик на грудь, и, сверкнув в воздухе копытами, полетел вместе с ним дальше. Обнявшись как влюбленные, мы с тарой, которая даже скорость не изменила, летели в кучу вещей, до этого выгруженных с вертушки.

Йопс — грохнулся я в кучу и в позе детеныша коалы, обнимающего загривок матери, мгновенно скрылся под палатками-мешками и прочей дребеденью. Ящик, как и положено, лежал у меня на животе и приносил некоторый дискомфорт.

Я попытался выбраться из поглотившей меня кучи, ага, хренушки там.

А аврал продолжался. Заметив, что меня нет, Алексеич как более-менее трезвый выскочил из вертолета и встал на место павшего бойца. То есть меня.

А в это время я скинул с себя ящик и предпринял попытку встать. Я уже даже нашел точку опоры и немного привстал, как Алексеич, здраво рассудив, что надо все валить в одну кучу, не глядя отправил ящик в сторону сваленных вещей, из которых я с таким трудом уже почти выбрался.

Только я стряхнул первый ящик, как на его место со снайперской точностью приземлился второй.

— Йопт!!! — крякнул я, но мой слабый кряк, естественно, никто не услышал. Осторожно выглянув из-под ящика, я с ужасом увидел летящего в меня его собрата.

Хрясь! — и поверх лежащего на брюхе ящика взгромоздился второй. Это уже становилось тяжело. Кишки и прочий ливер от давления начали искать выход наружу.

— Водка! — сквозь шум винтов донеслось до меня. — Где водка?!

— Серега! Серега ее уже принял! — заорал Алексеич, и я понял, что первый, недеццки весящий ящик был с водкой. И еще одну вещь я понял. Я понял, что если водка уже выгружена, то с остальными ящиками они церемониться не будут. И я оказался прав, Нострадамус хренов.

Следующая минута была посвящена превращению меня в камбалу, потому что ящики летели, как дерьмо с гусиной стаи, и на удивление ложились кучно надо мной. Один ящик открылся, и в мой разинутый в крике рот залетела луковица. Теперь я стал похож на камбалу, жрущую лук. Ну и кроме всего прочего какая-то особо шустрая банка с тушенкой зарядила мне в лоб. Так что я был камбалой, жрущей лук и с тушенкой на лбу.

Потом меня накрыло оставшимися одеялами и прочим тряпьем так хорошо, что звук винтов стал намного глуше. А может, это перепонки от натуги лопнули.

— Все! — донеслось до меня. — Взлетай! — Это Алексеич давал пилоту отмашку.

Я знал, что будет сейчас, но помешать этому не мог. Чтобы ветром от взлетающей машины не разметало вещи, мои товарищи… ага, правильно… Эти под сотню килограммов тела со всего размаху плюхнулись на кучу шмоток и раскинули руки, дабы придавить как можно больший объем. Морские звезды, блин!

Я, находившийся в этом бутерброде где-то ближе к земле, почувствовал, как вот-вот, и песец почтит меня своим присутствием лично.

Вертушка улетела, вой стих.

— Мля! — заорал нетрезвый голос. — Серегу в вертолете забыли.

Я хотел сказать, что вот он я, тут, живой, но луковица, плотно забитая в пасть, не то что говорить, а даже дышать нормально не позволяла.

Никто не знает, сколько бы я выбирался из-под этой кучи, если бы кто-то не предложил «дернуть стопочку».

Чтобы «дернуть стопочку», надо было из-под кучи достать ящик. Тот самый, который я первым поймал.

Откинув пару тряпок, он наткнулся на мою руку.

— Ч-ч-что это? — задал он мудрый вопрос.

— Щас, вот, дай тока вылезти, и сей же момент я расскажу, что это, — глухо донеслось до него из-под тряпья.

— Ну? — озадачился он. — Серега!

Моментально раскидав кучу, они вытащили меня, плоского как тетрадный лист, наружу.

— Ссуки, — я выплюнул луковицу в сторону загибающихся рыбаков.

И ОПЯТЬ О РЫБАЛКЕ, ХОТЯ ПРО РЫБАЛКУ ТУТ НЕТ НИ СЛОВА.

…По прилете на место рыбалки народ расслабился конкретно. В вертолете, несмотря на шесть выпитых бутылок водки на семерых, еще было более-менее прилично, а уже на месте все дали себе волю. Переводчик, так тот еще в вертушке нагрузил себя больше всех и теперь не то что переводить, а даже по-русски говорил так, что ему самому требовался толмач. Он сидел, забившись в угол, и таращился на всех, как хомячиха на слона в первую брачную ночь.

Я ввиду возложенных на меня как на самого молодого многочисленных обязанностей особо не возлиял, но грамм четыреста успел замахнуть и поэтому чувствовал себя очень неплохо. Все остальные были в разных степенях алкогольного настроения, но трезвого не было ни одного.

Как водится, разгрузились, разместились в зимовье, накрыли стол и дали себе волю. Но справедливости ради надо отметить, что, несмотря на количество выпитого, все было в рамках приличия, не считая переводчика, как обычно уснувшего поплавком кверху где-то на мху.

Вскоре иностранцев потянуло на подвиги. Стив и Рэй, этакие два диетических Геракла, желали подвига, как Дон Кихот мельницу.

— Серег, — позвал меня Алексеич, — возьми лодку и свози из на островок, хай там побродят. Остров маленький, никого там нет, так что мне спокойнее будет.

Подивившись дальновидности старшого, я пошел объявлять иностранцам о грядущем подвиге, который прославит их в глазах соплеменников.

Толмач, к тому времени выползший накатить еще псят, перевел детям забугорья мою речь, чем вызвал бурю восторга, сопровождаемую нелепыми прыжками и тряской моих рук. Короче, сцена напоминала нетленку продажи рецепта самогона Остапом Бендером иностранцам.

Несмотря на то что на островке никого быть не должно, я все же прихватил с собой карабин. Мало ли…

…Зарычал «Вихрь», и надувная лодка «Пеликан», рассекая большие весенние воды реки, ломанулась в сторону видневшегося в километре островка. Веселый говор иностранцев, сидевших на носу лодки, способен был распугать все живое на многие километры вокруг, но, глядя на их лица, озаренные детской радостью, я не решился прервать их гомон.

И вот лодка ткнулась в берег. Иностранные люди, сидевшие на носу, — тоже. А ведь предупреждал, чтобы держались крепче! Ну и что, что они не говорят по-русски? Главное — я предупредил.

На берегу один пошел направо, а второй налево. По их импортному замыслу, они, идя навстречу друг другу, должны были встретиться на противоположном берегу. Мне же оставалось поймать их на месте встречи и засунуть в лодку с целью отплытия к биваку.

Я посидел, покурил. Отхлебнул из фляжки. Посмотрел на небо, помечтал об чем-то личном, об удачной охоте и о инопланетных мирах.

— Ну, пора, — решил я и поплелся на место предполагаемой стыковки Стива и Рэя.

Если кто думает, что я пошел по берегу, то глубоко заблуждается. Это глупые иностранцы пусть по берегам шляются, а мы, русские, пойдем напрямик. И, ни секунды не сомневаясь, я ломанулся через заросли напролом.

Карабин, цепляясь за ветки, жестко бил по хребту и лез стволом в ухо. Я уже было начал сомневаться в его необходимости, когда сквозь треск сучьев услышал посторонний звук. Звук доносился прямо по курсу и не поддавался идентификации. Не скажу, что я сразу наполнил атмосферу запахом адреналина, но насторожился конкретно, потому что тут не должно было быть никого. Иностранцы ковыляли по берегу, так что звуки издавали не они. И птички всякие там синички тоже не могли извлечь такой треск из сухостоя, если только не обожрались накануне анаболиков. Оставалось одно — это либо лось переплыл реку и решил отдохнуть на острове, либо медведь с той же целью, либо еще хрен знает кто дикий.

Ни первое, ни второе, а тем более ни неопределенное третье меня никак не радовали.

Сдернув карабин с плеча и передернув затвор, я присел на колено, вглядываясь в заросли. На колено я присел не только для удобства стрельбы. Как показывал мой жизненный опыт, это была самая удобная поза, напрягающая все мышцы, ответственные за различные казусы, и не дающая мышцам расслабиться под влиянием минутного страха.

…Звук затвора, разнесшийся над островом, видно, насторожил того, кто с упорством бульдозера ломился ко мне на встречу.

Минут пять я сидел и вглядывался в тишину, когда наконец треск возобновился. С каждой секундой он нарастал, заставляя мурашки в ужасе покидать мою спину. Я привстал, чуть раздвинул стволом ветки…

— …АААААА! — заорал иностранец, ткнувшийся лбом в ствол карабина… — ААААА, ХЭЭЭЭЭЛП!!!…

— Какого Клинтона тебя понесло в глубь острова? — поинтересовался я. — Ты же, гамбургер тухлый, собирался по берегу, по берегу?

Услышав знакомую речь и наконец-то разглядев мое лицо, он сглотнул стайку комаров, всосанных им на вдохе, и успокоился.

Гыр-гыр-гыр, залопотал он, показывая туда, откуда пришел.

— Гыр-гыр?! Гыр!

— Тьфу на тебя, шайтан лесной, пошли, покажешь, что за гыр-гыр там.

Гыр-гыром оказались достаточно ветвистые лосиные рога, сиротливо лежащие на берегу и, видимо, поджидавшие тут эмоционального иностранца.

— Гыргыргыргыр, — затараторил Стив, показывая на рога, на себя и куда-то за горизонт.

Хмм, что он хочет? То ли рассказывает, что там, за горизонтом, в далекой Америке, ему такие же рога жена приделала? То ли читает лекцию о миграции лосей? Аааа, скорее всего, спрашивает, можно ли ему их взять с собой? Блин, ну точно!

Я поднял рога и торжественно вручил ему, напутствуя пламенной речью об офигительном трофее, добытом им в дивной и дикой России, и о грядущей зависти всех его коллег. Потом я забрался на корягу и показал, какой здоровенный лосяра оставил тут эти рога. Потом, широко разведя руки, я показал, каким достоинством обладал этот лось. В общем, трофей грозил стать трофеем года в западном полушарии.

Не знаю, понял ли он меня, но мое выступление произвело немалое впечатление.

…Торжественно неся перед собой рога, он шествовал по берегу, издалека напоминая лося-имбицила, изгнанного за свое уродство из лосиной семьи. В глазах его товарища светилась неприкрытая зависть.

…Зарычал «Вихрь», и «Пеликан» направился туда, где остались мои русскоговорящие товарищи. Стив гордый сидел на носу с рогами наперевес и желал как можно быстрее достичь берега, чтобы похвастаться трофеем.

Ну быстрее, так быстрее, я поддал газу, нос лодки приподнялся и нацелился на берег.

…Вот приплыву, мечтал я, поем горяченького, водочки испью, посидим у костерка… Эх, хорошо! От предвкушения я прикрыл глаза.

Мою нирвану нарушил пронзительный визг Стива. Так визжать мог только пудель, наступивший себе на иаица. Вцепившись в рога как в штурвал, он с ужасом смотрел на стремительно приближающийся берег.

Оппаньки, подумал я, на автомате глуша и поднимая мотор. Лодка воткнулась в берег достаточно чувствительно.

— Юуиииииии!!!! — сидевший на носу Стив с криком вышеозначенного пуделя взмыл в воздух и, не отпуская рогов, полетел в глубь берега. — Уи… — оборвался визг, когда летящее рогатое чудище достигло суши.

Грохнувшись у ног Алексеича и воткнувшись макушкой в рога, он замер.

— Ну… и… что… это… за… птеро… дактиль… рогатый? — выдавил из себя скорчившийся Апексеич.

— Ыыуууыыы, — из-под ног пожаловался Стив, показывая на меня пальцем.

А на лодке радостный Рэй зачехлял видеокамеру, и по его белозубой американской улыбке было видно, что он еще очень долго будет чморить Стива этой видеозаписью.

А МОЖЕТ, НЕ СТОИЛО ПИТЬ В ВЕРТОЛЕТЕ?

— …А где — ЭТО?! — сквозь шум винтов проорал Петрович и, дабы быть понятым правильно, ткнул рукой в кучу вещей и эдак щупальцасто пошевелил коротенькими волосатыми пальцами. Он всегда ими шевелил, когда старался донести свою трудную для понимания мысль до собеседника. Иногда казалось, что в начале разговора он выпускал из рукава стаю диких и вертких гусениц, которые, следуя его мысли, хаотично шевелились, то ускоряя движение, то замедляя.

Остальные пассажиры хоть и не услышали Петровича, но каким-то чудесным образом сумели прочитать его пальцатую пантомиму и в ожидании чуда уставились на меня.

Ну, в этом плане я фокусник еще тот! Засунув руку в кучу шмоток, я выудил оттуда заранее подготовленный ящик и водрузил его между скамейками. Откинув крышку, я гордо глянул на народ. Дескать, вот как, не просто водка с водкой! Из ящика выглядывали хвостики петрушки, где-то рядышком примостились помидорки, которых с боку подпирали огурчики; шматок сала, при производстве которого разорилась половина свинарников Украины, распирал ящик от стенки до стенки; курочка, бесстыже задрав ноги, смотрела на нас голым копченым задом, из которого почему-то выглядывала редиска. Ну это я недосмотрел, потому что остальная редиска заполняла свободное пространство ящика, деля место с чуждой здесь банкой маслин.

Не успели лопасти сделать и двух оборотов, как закусь была извлечена на свет божий, ящик закрыт и организован полетный стол.

— Ну, за взлет! — поразил всех оригинальным тостом Петрович. Водка ухнула вниз и теплой волной пошла по организму. Дав ей пяток секунд свободы распространения, я захрустел огурчиком, зачавкал помидоркой и грызнул нехилый кусок сала, лежащий на черном хлебе.

— Ну, за полет! — Это Петрович продолжал поражать нас новизной тостов.

…Нет, все-таки самая первая рюмка — это песня. Все остальное, по большому счету, обыкновенная пьянка, думал я, пробираясь в хвост вертолета для последующей дремы. Лететь было еще долго, и больше я не выдержал бы. Распечатанная седьмая уволокла мой разум в темные дебри и наполнила ноги опилками. Еле добравшись до хвоста винтокрыла, я прилег и сразу захрапел.

А в это время народ тоже решил поспать и для этой цели начал разбирать вещи, выискивая себе мешок помягче. Что-то было взято из кучи, на которой я лежал, что-то сбоку.

В итоге их необдуманных действий я как лох оказался без постели, на голом металле в самом хвосте. Не спрашивайте про удобство, не помню.

…Через несколько часов вертолет сел на заданной точке. Народ, кряхтя, выполз на улицу и сумрачно стал обсуждать, как бы с наименьшими затратами выгрузить борт.

— А что тут думать? — молодой технарь аж искрился идеями. — Давайте задние створки откроем, шмотки все и вывалятся.

— А чо! Молодец! Давай, открывай свой сим-сим!

Технарь радостно побежал к хвосту вертолета, зрители стали по разные стороны. Собака, зная про вертолеты все, стояла посередине и смотрела наверх. Она знала, открываются створки — и оттуда человек начинает выгружать разные коробки. Иногда со вкусностями. Лайка водила носом в надежде уловить запах еды и с надеждой смотрела на вертолет.

И вот… Технарь дернул замок… Народ, стоявший по обе стороны, начал помогать разводить начавшие открываться тяжелые створки… Лайка, навострив уши, вглядывалась в темное нутро вертолета через все больше расширяющуюся щель.

…А тем временем я хорошо помнил, что засыпал в вертолете.

Бля… Открываю глаза, все, песец! Падаем! Вертолет падает! До земли каких-то полметра осталось! Все, щас разобьюсь! Простите мне, кого я не успел!!!

Глаза успели зафиксировать приближающуюся землю и какое-то животное подо мной.

Животное лайка, не ожидавшая такого карамболя, распучив в ужасе глаза и растопырив хлебальник, не в силах сдвинуться с места, смотрела, как на нее, с воплем последнего якудзы, из темноты вертолета горизонтально летит человек.

— Шмяк!! Уи-и-и-и-иии!!! — пронзительно, как изнасилованная свинья, заверещала совсем не по-собачьи лайка. Накрытая моим телом, она как-то булькала и судорожно пыталась вырваться на свободу.

В моей голове совсем все на хрен перемешалось. Но я точно знал одно — я жив.

Вот только… Хмм… Но что это так в животе бурчит? Я повернулся на бок. О! А теперь визжит? Я зашевелился, устраиваясь поудобнее. Во! Опять бурчит.

Собак, зажатый головою под моим брюхом, приняв рачью позу, тщетно пыталась обрести волю. Где-то в районе пупка она сильно кричала, но наружу доносилось только что-то типа — «бррххыбррр».

Наконец извилинки по одной, по две, но заняли свои места. Я встал. Собак, как освобожденный женщин Востока, шумно охая и отдуваясь, отбежал в сторону на безопасное расстояние и оттуда крутил лапой у виска.

Народ же, как водится, пошлил не в тему.

А мне было хорошо… На природе.

ЛОЖКА.

Где-то в середине моего деццтва батя начал брать меня на рыбалку. Даже теперь, вспоминая, как мужики, сидя в зимовье, хлебали ушицу, пили водочку и вели неторопливые беседы, мне иногда хочеццо обратно. Но тока не вот в этот день.

А потому, что в тот день я потерял ложку. Ну потерял так потерял. Кто бы стал плакать? Я, ессно, тоже не стал. Но там, на рыбалке, ситуация совсем иная, нежели в офисе. Поскольку по давно заведенной традиции ложки на рыбалку беруццо деревянные. Уж не знаю, с чем это связано, но подозреваю, чтобы варежку не ошпарить горячей ухой. Особенно когда ты эту варежку разуваешь как таймень. Ну ладно, ближе к делу.

Потерял я ложку. Блин, повторяюсь, ибо сия трагедия преследует меня до сих пор.

Что делать? Запасной нет ни у кого, а свои у всех заняты. А ложки деревянные. Хотя я уже про это говорил.

В общем, один товарищ, заливая в свой ротовой кратер грамм двести ухи из ложки, или как он ее нежно называл — «сиротинушка», посочувствовав, мне предложил:

— А чо, ложки деревянные, сходи, выстругай сам себе весло по размеру.

Батя еще так подозрительно глянул на меня, но ничего не сказал.

А вот идейка мне очень понравилась, и хотя жрать хотелось дико, тем не менее я в азарте ломанулся в тайгу, прихватив с собой топор.

Вырезать ложку, как оказалось, дело не такое и простое, как я думал поначалу. Испортив пару гектаров леса, я понял, что технологию выковыривания требуемой полости ножом надо пересмотреть в корне. Через пять минут раздумья я родил новую, явно революционную технологию производства ложки.

Засунув нож в ножны, я отхреначил от елки небольшой сучок, в руку толщиной и длиной в полтора метра. Потом, все топором же, я подогнал ее под длину будущей ложки. Это требовалось по придуманной революционной технологии. Получился небольшой обрубок, при умении из которого можно было сделать макет автомата Калашникова. В масштабе один к одному.

Потом я обтесал кору, стесал конец заготовки и несколькими движениями вырубил необходимое углубление. На первый взгляд, ложка мастера была неказиста, но зато по прикидкам она должна была вмещать не менее двух литров ухи.

Правда, изнутри пучком торчали какие-то заусенцы, напоминающие сдохшего бурундука-блондина со вздыбленной шерстью, но голодняк не дал мне произвести финальную шлифовку. Потом, все потом. Сейчас — жрать!

Когда я появился в зимовье, опираясь на ложечку, уха у мужиков пошла обратно. Здоровенные и суровые северные мужики содрогнулись.

Кто-то икнул, кто-то перекрестился. Самые умные и дальновидные ломанулись к чану с ухой, дабы налить себе добавки, пока я с этим монстром не поперся хлебать пищу. Остальные, с опозданием оценив объем инструмента, выстроились в очередь к чану. И все это в полной тишине и подозрительно оглядываясь назад, потому как сзади стоял я и поигрывал ужасающим деревянным изделием.

Даа, этой ложкой можно было с успехом и драться, и пожары тушить. Да мало ли еще применений можно найти хорошему предмету.

Когда же я подошел к чану, зачерпнул оттуда всего один раз и оповестил, что на этом уха кончилась, мужики с благоговейным ужасом посмотрели на мое весло и затряслись в ознобе. Потому что присутствие члена команды с такой вот гипервещью навевало смурные мысли о грядущем голоде для остальных членов.

Вот тока кушать моим шедевром было нельзя. Тяжеленная, как гаубица, она, наполненная ушицей, играла в руках как живая, да и в рот без пластического хирурга не пролезла бы. Это все равно, что взять Буратино за ноги и его пастью хлебать уху.

В итоге мужики порешили, что ну на х вот такие мои эксперименты и выделили мне чью-то ложку. А заодно поинтересовались, так осторожненько, а не потерял ли я, кроме ложки, еще чонить?

СПУТНИКОВОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ.

Поставил себе «Триколор». Антенну на балконе прикручивал сам. Пока я с ней занимался (сверлил, собирал, на стену крепил), с соседнего балкона на меня с любопытством пялилась стайка местных алкашиков. Курили, чой-то обсуждали, спорили интеллигентно.

Как потом оказалось, все они живут в этом доме.

Но мне на них немного интеллигентно по х, посему, прицепив антенну на балконную стену, я начал собирать инструмент.

— Эй, сосед, — любопытство одного товарища плеснулось через край, — это для телика?

— Ну да, для него, — подтвердил я догадку.

— И чо, хорошо показывает?

— Отлично! Тридцать в идеале.

— Да ну?!?!

— Ну дык, йопт, спутниковое телевидение. XXI век. Видишь, — я кивнул на соседний дом, крыша которого напоминала терминал с летающими тарелками, — вон такие же у людей стоят.

— И где такое купить?

— Да вот, возле дома, в магазинчике, там все есть.

— И почем антенна эта?

— Не помню, чой-та недорого совсем.

Алики быстренько собрали симпозиум и через десять минут пошли в магазин за спутниковым телевидением.

— Эээй!!! Сосе-е-ед!!! — сидя в комнате, услышал я.

Выйдя на балкон, я узрел радостно улыбающегося соседа, любовно поглаживающего диск антенны.

— Сосед, дай мне дрель, а? Я щас быстренько просверлю и верну.

Я дал. Через полчаса он, как и обещал, вернул дрель.

— Ну, а теперь куда ее втыкать? В телик? — по глазам соседа было видно, что ему не терпится приобщиться к прогрессивному человечеству.

— Не. В ресивер.

— В… эээ… куда?! — слово для него было дикое, непривычное, и по-моему, слегка грубое.

— В ресивер. Он вместе с антенной должен продаваться. А ты, чо…? Только…? Йопта…

— Ну да, купил антенну за штуку, жене грю, щас будем кина разные смотреть. Даже на балкон ее сводил, чтобы твою антенну показать, шоп она, значит, меня за эту тыщу рублей не сожрала. А ресивер, он что такое? И скока стоит? Скока-скока? Не врешь? Да ну на..? Вот же пляа-а-аааа…

Сел на табуретку, закурил.

— Ндаа-а-ааа… Ну ладно, моя-то дура мелкая, только погавкает, и все. А вот Петькина дирижабля, она ему эту антенну в самый зад запихнет и не поморщится. Да и у Витьки тож…

Он поднял на меня свои грустные, как у сенбернара, глаза.

— А мы ведь все по антенне купили, все пятеро.

…До сих пор не могу представить картину, как пять алкоголиков заходят в магазин, покупают пять спутниковых тарелок и впятером чинно удаляются. Смотреть спутниковое телевидение…

НУ, ЧИСТО СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА.

Грузди, они такие, растут где ни попадя. То в лесу живут, а то в кустарнике. Кустарник высотой с меня ростом да еще густой, как спина у орангутанга. Продираешься сквозь него, аки воша сквозь шерсть. Но зато груздей до фига.

Залез я, значит, на поляну, принял позу коленопреклоненную и пополз косить грибочки. Метров псят ракоходом прополз, чую, мослы затекли совсем, негнучие какие-то стали. Выпрямился, потянулся, членами хрустнул. Хорошо!

Вдруг слышу, где-то впереди баба с мужиком переговаривается, конкуренты, блин. Ну лана, тайга большая, всем хватит.

Размялся, значицо, и опять носом в землю. Еще псят метров в колено-локтевой позе одолел.

Тут, чую, кустарник трещит по-страшному, пыхтение чье-то чудится. Воображение сразу нарисовало косолапого, тем паче уже имели место прецеденты.

Ну вот и все, думаю, поел Серега грибочков груздей под водочку. Щас самого схомячат враз и не подавятся. И так жалко мне себя стало, ажно до слез, до икоты и мурашек.

Бежать смысла нет, эти сволочи хоть и зовутся косолапыми, в наперегонки с ними бегать — дело дохлое. Оне развивают такую скорость, что пусти их на МКАД и повесь на лоб фонарь, то все бы уступали левую полосу.

Вот такая ситуевина.

Я весь сжался в маленький комочек до разметов хомячка, присел как можно ниже и сижу не дышу. Тока стучащую челюсть руками обеими придерживаю. А ОНО все ближе и ближе хрустит ветками. И главное — в моем направлении.

Хруст все усиливался… Сижу дрожу… В просвете показалось что-то темное… Дышать перестал… Кровь замедлила перемещение по организму…Темное все ближе и ближе… Ну вот и оно… Все… Псец…

Раздвигаются кусты…смотрю, незнакомая баба, увлеченная грибами, не поднимая головы, на карачках перла на меня, как бульдозер. До нее еще пару метров. Сижу размышляю, что делать. Хотел вежливо кашлянуть, но вовремя одумался.

Бабы оне того, существа дюже нежные и нервительные. Это ежели просто так. А у этой в одной руке ведро, а в другой нож. И шут ее знает, что она сотворит от неожиданности. Могет просто обделается, а могет и ножиком в душу зарядить от страху.

Сижу, размышляю, ситуация все больше накаляется, а решение как-то не приходит.

И тут у бабы кончились грибы, она подняла голову, и мы встретились глазами.

— Здрассте, — вежливо сказал я, глядя на нее из зарослей, улыбаясь и радуясь, что все так хорошо закончилось.

— А-а-а-а!!! Ы-ы-ы-ыы!!! — от ее вопля в радиусе километра полегли деревья и содрогнулись грибы. — Аа-а-ааа!!! — винтом крутанувшись на одном месте, она в один миг исчезла с поля зрения, стремительно ломанувшись от меня, теряя по пути грибы из ведра и с корнем выворачивая грудью попавшиеся ей на пути деревья. — А-а-аа… — затихло где-то далеко.

Наступила тишина. Стало слышно, как начали вылазить испуганные грибы.

«Неудобно как-то получилось, — мелькнула мысль. — Ну ладно, бывает».

…Обобрав участочек, мы решили проехать чуть подальше. Тоже в кустарник, только километра два ниже. Как и ожидалось, там тоже оказалось немерено грибов, поэтому в креветкиной позе и звонко хрустя ветками из-под колен пришлось проползти довольно-таки приличное расстояние. Грузди росли один за одним, поэтому приходилось пахать, не поднимая головы.

Опять затекли члены.

— Дежавю какое-то! — подумалось мне, когда, подняв голову, я узрел в кустах ну просто по-нечеловечески распахнутые глаза. Два бездонных озера с плещущимся в них ужасом взирали на меня из-за веточек. Их обладательница сидела на карачках и всеми силами пыталась уменьшиться в объемах. (Прям как я давеча.) Хотя тело с пропорциями бульдозера трудно уменьшить до размеров шустрого лемминга, но скрытые возможности женского организма иногда творят чудеса и поражают своим разнообразием. А способность ее лица к мимикрии вызывала жгучую зависть у всех ящериц мира.

— А-а-а-ы-ы-а-а-ааа!!! — резанули уши знакомые звуки. — Аа-а-а!!! — в лицо ударили комья земли из-под копыт. — А-а-ааа!!! — И очередная просека, проложенная мощным и безумным телом, пролегла на северо-восток.

Какое пугливое женсчино нонче пошло. Пугливое и недоверчивое. Недоверчивое и невежливое. Нет бы поздороваться, за жисть погутарить. Так нет, сразу «а-а-аааа!!!» и в кусты. Будто действительно медведя-насильника встретила. Иэххх…

ЗА ДОМАШНИМИ ДЕЛАМИ.

Въехав в новую квартиру, я ощутил какое-то неудобство. Покопавшись внутри своих чувств, я пришел к выводу, что неудобство было вызвано отсутствием таких милых сердцу мелочей, как посудомойки, системы фильтрования воды и измельчителя. Измельчитель это такая хрень, которая ставится на сливе в раковине и перемалывает пищевые отходы.

За последние несколько лет я как-то привык, что в выносимых мусорных пакетах пищевые отходы отсутствовали как класс. Наверно, кроме говяжьих костей. Все остальное с любовью и знанием дела пожирал любимый всеми домочадцами измельчитель. Или, как мы его еще ласково называли, Бульбулятор.

Бульбулятор был неприхотлив, прожорлив и стремителен. Кости от цельной курицы он перерабатывал секунд за пятнадцать. Косточки от персиков чуть подольше. При этом он радостно рычал и требовал еще. Все, что не мог перемолоть, он как истинный Бульбулятор — понадкусывал. Пример тому — несколько чайных ложек со следами зубов кровожадного Бульбулятора.

Со временем мы стали относиться к Бульбулятору как к домашнему животному. На плитке над раковиной даже появилась записка «Не забудь покормить Бульбулятор!».

И вот в новой квартире я по семейной традиции решил завести домашнего питомца Бульбулятора, а заодно и посудомойку с фильтром, ибо без этого трио жизнь казалась серой и малость некомфортной.

Поскольку руки растут не из одного места, а очень даже из откуда надо (надеюсь), инсталляцию любимых девайсов решил провести сам. В раковину вставил Бульбулятор, при этом, поздравив его с новосельем, под раковину уместил фильтр, рядом воткнул посудомойку.

Шланги, выведенные в одно место для подключения, навевали мысль о загадочном животном. Теперь из-под раковины на меня, сурово шевеля щупальцами, смотрело. диковинное животное — дохераног. Ног у него действительно оказалось много. Это знание ко мне пришло, когда, свернувшись в эмбрион хомячка и просочившись под раковину, я попытался соединить воедино все шланги.

Во-первых, я понял, что куча шлангов — это куча гимора. Во-вторых, шланг от паскудомойки надо было мастырить к Бульбулятору. Ну и наконец самое забавное — все шланги имели разный диаметр.

…Когда я в магазине мимикой и на пальцах в течение часа попытался объяснить продавщице, что я хочу куда всунуть, она тихо покачала головой, загадочно гулькнула горлом и, обозвав меня извращенцем, поставила на прилавок табличку — перерыв 15 минут. После чего спустя сорок минут она вернулась и уточнила свою формулировку — сантехнический извращенец.

Но надо отдать тетке должное. Она подобрала все что надо, и еще больше того, чего не надо. Домой я приволок даже штуку, похожую на вымя с пятью сосками. На фига я ее покупал, уже не помню.

…После монтажа всех переходников, тройников и прочих краников из-под раковины на меня глянул проапгрейденный дохераног-косоглаз. Существо жуткое и опасное. Как дохераногова задница, наружу выглядывало отверстие для подключения посудомойки, которое я оставил на потом.

Еще нюанс. Земляки Ющенки, когда делали сантехнику, почему-то все краны вывели в ванную. И от кухни тоже. То ли это была месть за российский газ, то ли незаконченное образование, не знаю. Но факт имеет место быть. Кран в ванной, отвечающий за перекрытие воды на кухне, был самым огромным и самым красным и напоминал замурованного в стену осла, приготовившегося к случке.

Руководителем крана была назначена жена, а я, тяжело кряхтя и приняв знакомую позу эмбриона, пополз под раковину. Угнездившись там и опутавшись щупальцами дохеранога, я дал команду на открытие крана.

Вода весело зажурчала по трубам, направляясь к хитросплетению шлангов.

— Так, — проанализировал я, — этот краник закрыт, он от фильтра, этот шланг подсоединил, этот тоже. Этот краник от посудомойки… Или нет… Ну-ка еще раз…

Как раз в тот момент, когда я задумчиво смотрел правым глазом в краник от посудомойки, оттуда с радостным ревом освобожденного самурая влупила вода.

В един секунд подлая жидкость вымыла меня из-под раковины, как дерьмо с палубы, и дохераног ожил. Он ревел, рвал и метался в поисках выхода. Жидкость из него ровным слоем растекалась по полу и по моей роже.

Шустрой змеею метнувшись под раковину, я все-таки закрыл этот краник, но, как оказалось, один шланг я не прикрутил, а тока наживил.

Не желающий сдаваться дохераног в очередной раз смыл меня на середину кухни, на которой стало дюже скользко. На карачках, собирая разъезжающиеся руки и ноги, я опять ломанулся под раковину. Если раньше укладывание в позу эмбриона и протискивание под раковину занимало пять минут, то теперь заняло долю секунды. Я как человек-змея складывался в нужную позу уже на подлете к раковине и входил под нее как шомпол в ствол, четко по размеру и без единой щели.

…А руки-то из одного места все-таки. По крайней мере, одна — зародилась мысль, как раз в тот момент, когда очередной неприрученный шланг атаковал меня напором воды. «Фигня какая-то творится, — мелькнуло в голове, когда я в очередной раз, смытый из-под раковины, на заднице выехал на середину кухни, — надо что-то делать».

Ну и пусть под плинтусами судорожно ржали тараканы, а жена ласково назвала меня ихтиофауной. Я его победил! Он пал пред руками мастера!! Он сдался и запросил пощады!!!

Зато теперь он послушен и кроток, будто бы он не дикий дохераног, а ласковый домашний котенок.

А У НАС ГОЛОЛЕД.

На улице плюс два, но снег валит, как Санта-Класс обделался. Гололед аццкий. Гайцы дороги для дальнобоя позакрывали, но шустрые легковушки шныряют, аки воши по расческе.

Еду с объекта, блин, грузовичок праворукий, маленький такой, трехтонник, что ли, лежит в кювете на боку. Еще снегом не припорошило, значит, тока-тока сверзился.

Ору водиле: «Тормози!» Выскакиваю и бегом к перевертышу. На бегу отмечаю, мотор работает, значит, водила без сознания. Иначе бы сразу заглушил машину.

Снегу по колено плюс грязь. Я в костюме, на шеях галстук. Короче, весь в чистом. Был.

Пока добрался, пока обошел кабину…

Я как-то раз тоже на перевертыше дверь открывал, посему помню, что делать. Хотя там «Жигуль» был, а тут кабина раза в два больше.

Пости прислоняюсь животом к грязной крыше машины, дергаю ручку. Внутри шевеление.

Ага, значит, живое что-то там есть!

Это «живое» изнутри открывает дверь, как люк танка. Я уже весь в грязи и снегу. И точно. «Живое». Вернее, «чуть живое».

Пьяное в жопу.

Ну я и психанул. Блин, тварь такая. Погода, не всякий трезвый поедет, а этот козел… И так мне обидно стало. Ну просто песец.

Он тока рот открыл, ну я его евойной же дверью и нахлобучил. С размаху закрыл то есть.

Клиент ухнул куда-то в недра кабины, но тут же смотрю, назад лезет. Ах ты козел. Штопаный.

Открываю опять дверь наверх, этот сапиенс, видно, на разборки полез. Ну я его второй раз и накрыл дверью.

В нутро кабины он улетел гораздо стремительней, чем первый раз. А фиг ли, первый раз я был, можно сказать, новичок.

А он не унимается, смотрю, что-то мне из-за стекла показывает. Ну песец, думаю, совсем обнаглел. И опять мне так обидно стало.

Открываю ему дверь, жду, когда опять башка евоная появицца. Не, он затаился где-то в темном нутре кабины и, еле передвигая во рту слова, что-то мне втирает.

А ни фига не слышно. Я прислушался… И опять мне стало обидно. И даже немного неудобно.

Напрягши слух, я разобрал: «Я не водитель, водитель за помощью поехал».

Ну чо. Я осторожно прикрыл дверь. И уехал. Тем более что сзади, мигая поворотником, останавливался, по-видимому, тот самый «водитель, который уехал за помощью».

КАШТАНЫ — КОЗЛЫ!

А ведь уже можно сказать, полжизни прожил, а ума до сих пор не набрался.

В субботу пошел на рынок, дабы прикупить на неделю грядущую еду в виде фруктов, овощей и туалетной бумаги.

Помидорки, апельсинки, бананы всякие. Уже рассчитываюсь с продавцом, как краем глаза замечаю на прилавке, в низеньком ящичке, что-то такое темное, деформированные заячьи какашки напоминающее.

— А что это? — вопрошаю я.

— Эээ, эта кашьтан. Свежий, вкусьный! Толька сабрали!

— Ааа… Эта… А как его кушать-то?

— Ай, расколешь его немного и кипятком и чуть-чуть соли, да?

— И вкусно?

— Вай, как вкусно! И полезно тоже сильно, да!

— Нуу… Взвесь немного… Понравится, приду еще куплю.

Пожилой кавказец взвесил мне пакетик каштанов, и я, навьюченный пакетами, поковылял в машину.

Надо сразу сказать. Приготовленные по его рецепту каштаны вкуса оказались безобразного, вида отвратительного, и заколебался я каждый каштан расколупывать. Хорошо, что приготовил только пять каштанин.

Сел я, значит, над коричневой кучкой и принялся думу думать. Дума была об одном — как приготовить сей диковинный овощ?

Все мои знания, касающиеся каштанов, ограничивались поговоркой — «Таскать каштаны из огня чужими руками» и строчкой из песни Шуфутинского — «Каштаны негры продают на площади Конкорд». Еще, правда, была «Каштанка», классика, но это уже несколько другое блюдо.

Исходя из своего багажа знаний, я сделал несколько выводов. Первый гласил — раз «каштаны из огня», то их можно жарить. Второй вывод — раз сами «негры их продают», да еще и «на площади Конкорд», значит, продукт должен быть вкусным и, наверно, типа семечек. А семечки, подумал я, подтверждая первый вывод, надо жарить.

Достал я сковородку тефлоновую, масло подсолнечное и лопатку пластиковую. Немножко масла в сковороду, каштаны туда, все перемешиваем, чтобы они заблестели масляными боками…

Быстро зашкворчало масло, в такт ему зашкворчали мои мысли в предвкушении редкостного в наших краях деликатеса. Почему-то мне казалось, что каштан будет напоминать вкусом то ли жареные семечки, то ли арахис, то ли еще что-нить вкусное. Весь такой романтичный, я сидел в мечтательной дымке, расслабленный телом и душой, когда что-то громко грохнуло и мимо уха со скоростью испуганного пчела пролетела какая-то гадость.

«И что это за ерунда!» Благодушно-мечтательное настроение начало покидать меня.

— ЙОПС!!! — очередная хрень просвистела мимо носа, врезалась в стену и упала на стол. Приглядевшись к упавшей фигне повнимательней, я узнал кожуру каштана. Но божешмой! Что с ней стало?! Развороченная маленьким ядерным взрывом оболочка идентифицировалась только местом старта, которое я определил, мысленно прорисовав траекторию полета кожурки.

Вспомнив свой неудачный опыт приготовления яиц в микроволновке, я слегка занервничал и напрягся. И не зря. Потому что в следующую секунду на плите заработала установка «ГРАД», поливая смертоносными зарядами всю кухню ну и меня, естественно.

Взрывающиеся каштаны летели с отчаянием японских камикадзе, сея грязь и бардак всему живому. Из «всего живого» на кухне был только я, и поэтому выбора не было. Выбор пал на меня.

Лучше умереть стоя, чем жить с каштаном в попе! Тем более что рванула только мала толика этого дерьма. Я с ужасом представил, что будет, когда заработают в полную силу остальные, и затрепетал.

Пригибаясь до пола под летящими осколками и бормоча нецензурную молитву, мое тело нелепыми скачками приближалось к огневой точке.

Мысли в критической ситуации работают намного быстрее, чем в обычной жизни, и поэтому принятое решение, как это водится, оказалось единственно неправильным.

Неправильность заключалась в том, что сковородку надо было с плиты снять несмотря ни на что. Но я, напуганный как олененок, не рискнул трогать эту ужасную машину «каштан-катапульт». Единственное, что пришло в голову, это — крышка. Метнувшись к крышкохранилищу, заодно по дороге два раза приложившись на скользкой плитке, я судорожно схватил крышку и с победоносным кличем водрузил ее на сковородку.

Правда, пока я издавал свой клич, взорвавшийся очередной каштан залетел мне в открытый зев, чем несказанно меня огорчил.

На кухне стихло. Странно. Осторожно, на цыпочках, стараясь не напугать трепетный продукт, я приблизился к сковороде. Она молчала. Я, пугаясь собственной смелости, потрогал крышку ногтем указательного пальца. Тишина.

Ага! Забздели каштановые выродки!!! Реального пацана испугались!!! Ага!!!

Я смело выпрямился, презрительно посмотрел на побежденную сковородку. А вот грудь выпятить не успел. Хотя собирался.

Из-под крышки послышалось что-то похожее на бормотание, будто где-то далеко в пещере пицот Хоттабычей вспоминают заклинание.

Я прислушался и пошевелил ушами. Как оказалось — зря прислушивался.

Потому что в следующую секунду грохнуло так, что уши позагибало аж до колен. Крышка, сорванная со сковородки чудовищной стихией, стремительно поднялась по хитрой траектории и приложила меня по телу. Но это была фигня.

На плите опять заработал доморощенный «ГРАД», причем с такой интенсивностью, что до того, как я принял упор лежа, засрано было все. Кухня, мебель, посуда и я. Я почему-то оказался загажен больше всех. Карма такая, что ли?

Вот интересно, как такие маленькие плоды могут произвести столько дерьма?! Уму непостижимо!

Все когда-то кончается. Когда стих стук каштанов по крышке, которую я лежа держал над головой, на кухне повисла звенящая тишина.

Было настолько тихо, что сначала показалось, что я оглох. Но, вытащив полкаштана из правого уха, я успокоился. Судорожно вздрагивающая сковородка, еще не остывшая после побоища, видимо, вспоминала самые лучшие моменты битвы и иногда вздрагивала от удовольствия.

Каштаны были везде. Их шкурки и внутренности присутствовали на каждом сантиметре кухни и меня.

Взрыв на каштановой фабрике!!! Сенсация!!! Только в нашей газете!!! Террористы взорвали склад с каштанами!!! Невиданная трагедия!!! Много жертв!!! Все в каштановом дерьме!!!

И это не было преувеличением.

Теперь я не люблю каштаны, площадь Конкорд и негров.

БОЛЬНИЧНОЕ.

Прихожу в больницу, в гардероб очередь из двух человек. Пристраиваюсь сзади. За мной занимает бабка, судя по внешнему виду, старшая сестра Тортиллы.

В гардеробе принимают вещи и продают бахилы пара молоденьких девчат.

Доходит моя очередь, прошу бахилы. Потом посещает здравая мысль взять еще пару, чтобы следующий раз в очереди не стоять. Прошу еще две.

Девчата (гыгыкнув): — А вам зачем?

Я (сурьезно): — Как зачем?! А на руки? Сейчас это обязательно!

Девчата, хрюкнув, уползли под прилавок, но бахилы, две пары, все-таки продали.

…Сижу в палате, дверь в коридор открыта. Мимо открытой двери не спеша проходит бабка, которая за мной в гардероб стояла. На руках бахилы.

ПРО БАТЮ.

Батя мой человек твердых взглядов. Ездит на нетонированном стареньком 124-м «Мерине». Я его постоянно просвещаю про подставы, воровство из салона и т. д. Он, конечно, слушает, но отмахивается. Типа, иаицо тут главкурицу учит! И росточком, и объемом он на порядок больше меня. Здоровый, короче.

А я как приезжаю к нему, что-нить новенькое из криминала на дорогах рассказываю. А чтоб эффекту от рассказов было больше, то в них фигурируют только 124-е нетонированные «Мерины» с пожилыми водителями.

Скажите мне, ну зачем я такое рассказывал, а?

Рассказ матушки.

Едем где-то около Красногорска. Скорость около сорока километров, машин много, и тут из-за фуры мужик с доской выскакивает. И прямо нам под машину. Отец на тормоз, abs в шоке. Сзади с визгом в сантиметре от бампера оттормаживается «Жигуль». За ним еще кто-то покрышками визжит.

И тут батя вспомнил мои рассказы.

Не, ну что должен сделать нормальный пенсионер, заподозрив подставу? Ну запереться. Ну из окошка спросить что-нибудь? Ну в крайнем случае сказать, что он понял, что это подстава? Нифига. Это все не для нас.

Ах ты пидераст горбатый!!!! (фирменное выражение). С таким определением ориентации мужика и его телосложения батя вываливается к их авто.

Мужику бы промолчать да тихонько смыцца, но, видать, это был не его день. И он что-то ляпнул в ответ.

— Точно подстава! — промелькнуло в батиной голове.

Дальше все заняло пять секунд. Жестом Коперфилда батя выхватывает у мужика доску, и пока тот тормознуто смотрит на пустые руки и соображает, куда делась доска, батя этой доской прикладывает мужика по хребтине. С криком раненой птицы мужик падает на асфальт. Батя, как заправский хоккеист (Паша Буре нервно курит), этой доской помогает идиоту побыстрее достичь обочины на четырех костях.

Задние шумахеры аплодируют.

СВЕТКА. РОЛИКИ-2.

Отмечали день рождения подруги. Надо сказать, что родилась она очень удачно — двадцать восьмого декабря. И по старой русской традиции за днем рождения без перерыва следовал Новый год. А что нам? Студенты, большая компания. Даже странно, что эта днюха не перетекала в Восьмое марта.

Подарили подарки, духи там, мишек плюшевых, зайчиков. А один оригинал подарил ролики. Веселое приплясывание именинницы показало, что ролики она одела бы прямо сейчас и не снимала бы их до осени.

Сидим, значит, за столом, поднимаем тосты за именинницу. А именинница девушка ни разу не маленькая, от пяток до макушки сто восемьдесят сантиметров с чем-то. Серьезный рост такой. Но в танце это преимущество, так как мне при моих ста семидесяти не приходилось опускать глаза. Все что надо находилось на их уровне.

Ууууу, куда меня понесло…

И вот настал момент, который настает почти во всех компаниях. Кончилась водка. Кто пойдет? Да все пойдут! Быстренько оделись и выползли в коридор. Часы показывали начало второго ночи.

Через двадцать минут появилась именинница. Довольно-таки оригинально.

Необыкновенно высокое нечто плавно проплыло мимо нас к лифту и врезалось в стену. Из-под длинной шубы выглядывали ролики. То, что на улице разгар зимы, ее, естественно, не колебало.

Вышли из-подъезда.

Наша прима, видно, раньше каталась на роликах и поэтому, взяв старт, покатилась по направлению к палатке. Мы пианым гуртом не спеша ковыляли за ней. До палатки было метров двести, и поэтому мастерица роликового спорта успела несколько раз доехать до палатки и обратно, с каждым разом совершенствуя мастерство.

Редкий в этот час народ смотрел с опаской на нашу компанию, полагая, что под покровом ночи спецотряд врачей выгуливает особо буйную сумасшедшую.

Надо сказать, что, на мой взгляд старого роллерщика, каталась она изумительно. Со сверхзвуковой скоростью она проносилась мимо нас, полы шубы развевались и снег красиво разлетался из-под колесиков.

И вот мы подошли к маленькому окошку палатки. Каждый из нас сделал в это окошко заказ. Осталась одна Света. Которая на роликах. Но она в этот момент вихрем проносилась метрах в ста пятидесяти от нас.

— СВЕТКА! — проорали мы ей. — ЧЕ ТЕБЕ БРАТЬ?

— САМА ЗАКАЖУ! — проорала в ответ Светка и погнала к нам. Не, погнала — это мягко сказано.

К нам летел метеор из меха, роликов и выпученных глаз.

Опытная продавщица терпеливо ждала окончания заказа.

— А она тормозить умеет? — задал кто-то вопрос.

Ответить никто не успел, потому что Светка торпедой пролетела мимо ларька, успев крикнуть в окошко:

— ВОТ!..

— Не поняла?! — из окошка показалась удивленно-заспанное лицо продавщицы.

В пятидесяти метрах Светка уже разворачивалась на второй заход, и тут я ПОНЯЛ! Я понял, что она в дымину пьяная и стоит на ногах, только когда движется. И чем быстрее, тем устойчивее. Вроде как мотоцикл.

А в это время Светка, сделав поправку на снег, ветер и Полярную звезду, направлялась к нам, набирая скорость. Но скорость опять не рассчитала.

— ВОТ…! — во второй раз успела прокричать она в окошко и сквозанула дальше.

Продавщица, офигев от пролетающего на несезонной скорости объекта, высунулась в окно.

В это время Светик на бреющем уже подлетала к ларьку в третий раз. «ВОТ…!» — привычно недоговорив, что ей надо, комета пролетела в пяти сантиметрах от высунувшейся тетки. По глазам продавщицы я понял, что это огромное, меховое и что-то быстрое, которое хотело загадочного ВОТ, принесет ей несчастье. Нырнув обратно в окошко и спрятавшись в углу ларька, тетка смотрела оттуда как суслик из норки.

А в двадцати метрах от ларька Светка готовила еще одну попытку.

Если бы это видела продавщица, то от разрыва сердца ее уже никто бы не спас. Но ей повезло. Она этого не видела.

— ИОПТ! — заорала Светка, пролетая в очередной раз мимо кассы.

В ларьке с грохотом свалилась со стула тетка.

Уже не помню, на какой по счету раз Светка, не сбавляя скорости, умудрилась зацепиться за окошко. Мотыльнувшись, как огромный меховой флаг, она засунула счастливое лицо глубоко в окошко и по привычке проорала: «ВОДКУ!!!».

Раздавшийся в глубине грохот показал, что продавщица, не ожидавшая, что это чудо когда-нибудь остановится, опять навернулась со стула.

— Свет, а водку-то мы уже взяли, — сообщили мы ей.

Из ларька раздался жалобный вой человека, который осознал, что покупать мы больше ничего не будем и все его жертвы были напрасны.

Светка отлепилась от окошка, и у нее разъехались ноги. Домой мы ее катили всей толпой, опять пугая встречных прохожих.

ЭКСПЕРИМЕНТ.

Давненько это былооооо…

Приехал к нам в гости на дачу друг семьи. Из загранкомандировки. Подарки-шмодарки там, все как положено. Ну и застолье тоже как положено.

— О! — вспоминает гость после третьей. — А я ж и контрабанду привез!

И вынимает не виданный доселе нами баллончик со слезоточивым газом. Небольшой такой баллончик, типа брелока с колечком под ключи. Баллон пошел по рукам.

— А как им, ну это самое, пользоваться? — задал вопрос шурин.

Поглядывая на нас как на неразумных детей, гость пояснил:

— Нажимаешь вот на эту пимпочку, направляешь в рыло, и песец!

Объяснение было доходчиво и понятно.

После четвертой кто-то (подозреваю шурина) спросил:

— А как им, ну это самое, пользоваться?

Гость повторил про пимпочку и песец.

Затем настал тот самый момент, который во всех странах называют чайной паузой. Во всех, но только не в России. У нас эту паузу можно назвать, ну примерно — время для шила в заднице.

Всем срочно захотелось испытать это чудо буржуйской самозащиты. Но, к сожалению, никто на нас не нападал и в перспективе маячило так и не удовлетворить любопытство. Народ за столом тоскливо озирался в поисках жертвы.

— Сережа-а-а-ааа, — ласково позвал меня шурин.

— Ну тебя, Иваныч, — отозвался я из-за крыльца, — даже в голову не бери.

Поняв, что со мной ничего не получится, шурин пригорюнился.

Гость в это время подозрительно поглядывал на соседей, копошащихся в своем огороде.

Соседи, ничего не подозревая, весело махали мотыгами, тяпками и еще каким-то хитрым инструментом на длинной ручке. Сообразив, что в случае неудачного эксперимента можно и мотыгой огрести, гость перевел взгляд на ворота.

И в этот момент, ни минутой раньше, ни минутой позже под ворота просочилась псина. Эти гады по ночам шастают по участку, рвут пакеты с мусором. И какают. О боже, как они какают! Слоны — просто дети в сравнении с ними! Но сегодня был не день Бродячей Собаки. Сегодня был день Гостя с Баллоном!

Все за столом синхронно повернули головы навстречу псине и радостно заулыбались. Не привыкшая к такому вниманию собака от умиления пустила слюну и написала на забор.

— Гули, гулиииии, — ласково сказал псине шурин и шепотом добавил: — Готовьтесь, товарищи!

Ничего не подозревающая скотина еще раз обосцала забор и направилась к нам.

— Фигасе! — припух от такой наглости шурин. — Не, ну представь, я прихожу к соседям в гости, они сидят за столом, зовут меня. А я прямо у калитки два раза ссу на забор и только после этого сажусь за стол.

Будущее собаки было решено.

— На эксперимент ее, и никаких! — сказали собравшиеся.

А собака тем временем прошла мимо стола и направилась в дальний, еще не обоссаный угол участка.

Все повскакали с мест и выстроились по ранжиру. Вожаком нашего отряда по молчаливому согласию был назначен хозяин баллона. Далее выстроились остальные, и тихонечко гуськом стали подкрадываться к собаке. Четыре человека с весом каждого не менее девяноста пяти килограммов внушали ужас и уважение соседям. Но только не собаке.

Пес, не прибавляя ходу, целеустремленно шагал в намеченный угол. Отвлекаться на пустяки ему было некогда. Вдруг конкуренты засцут его раньше? За ним, кряхтя и пошатываясь, ковыляли четыре гиппопотама. Впереди крался гость, держа в вытянутой руке баллончик.

— Дава-а-аааааай!!!! — не выдержав напряжения погони, заорал замыкающий.

Гость нажал на пуск.

Струя газа вылетела из баллона, зацепив собакин хвост. Животное, почуяв неладное, не оборачиваясь, прибавило ходу. За ним пыхтя неслось стадо бегемотов.

— Ближе, ближе!!! — орали задние.

Издалека казалось, что команда сумоистов-чемпионов танцует ламбаду.

Но в пылу преследования гость забыл отпустить клапан баллона, и газ продолжал выходить. А они бежали. А гость первым. А законы физики никто не отменял.

Через несколько секунд преследователи поняли, что-то идет не по плану. Но было поздно. Слезы величиной с кокос катились по щекам гигантов. Они плакали навзрыд. Но вот ведь упорные, плакали, но бежали! А на фига бежали? Газ-то уже кончился. Но, не видя этого, плачущее горючими слезами стадо слонов продолжало преследовать собаку.

«Че за на?» — подумала собака и обернулась. При виде открывшегося зрелища заветный угол показался ей недосягаемой мечтой. Нечего было и думать при таком раскладе спокойно и вдумчиво поссать на забор.

И, выбросив комья земли из-под задних копыт, животная кинулась туда, откуда пришла.

А отряд загонщиков еще долго утирал слезы и пил вотку.

А ВЫ ГОВОРИТЕ ИДИОТОВ НЕ БЫВАЕТ…

Забавен наш российский люд, Душа поет — работе рада. И вроде руки с плеч растут, А присмотрюсь — из зада.

Стою на Нахабинском переезде в ожидании, когда проползет неторопливая куча вагонов. Шлагбаума нет. Вообще-то он есть, но в данный момент его нет. Нет его потому, что кто-то до меня снес его под корень, и сейчас трое молодцев пытаются приладить новую полосатую деревяху на место сломанной. Все трое, естественно, с бодуна. Естественно, это потому, что грех в такое прекрасное, теплое утро иметь состояние отличное от похмельного.

То и дело они бросали взгляд на бутылку пива, которая, судя по запотелости, была охлаждена до температуры, оптимальной для употребления этого продукта. Но, видать, они решили, что сначала работа, потом пиво. Тем более что работа им предстояла совсем не долгая. Просто надо было вытащить из паза обломки старого шлагбаума, на его место вставить новый, закрутить болты и отрегулировать противовесы. И все.

И можно будет испить пивка, которое, как я видел, было одно на троих.

Но все оказалось не так быстро. Новый шлагбаум отказывался лезть в предназначавшуюся для него дыру. В открытое окно до меня донесся эмоциональный рассказ одного из работников о сексе со шлагбаумом. Рассказ изобиловал такими детальными описаниями интимных сцен, что становилось понятно — шлагбаум очень дорог рассказчику.

Наконец корпоративный совет постановил, надо с помощью топора придать соответствующую форму концу этой полосатой палки! Сказано — сделано. Один взял топор, палку, поставил ее вертикально, и… Угу. Палка-то длинная, и ветерок хоть и слабенький, но есть. Этот идиот долго пытался установить сей снаряд вертикально. Установил.

Вах, какой маладэс! Может, он и «маладэс», но идиот конкретный. Потому что топор остался лежать на земле. Не долго, и точнее, вообще ни фига не думая, этот придурок отпускает вертикально стоящую полосатую палку и наклоняется за топором. Обрадовавшись, что наконец-то сможет прилечь, палка стремительно начинает падать. На ее траектории виднеются другие два кренделя. Крендели тоже видят ее, но до последнего момента не верят в то, что сейчас произойдет.

В это время первый придурок поднимает с земли топор, поднимает взгляд на то место, где по его, придурошному мнению, должна стоять и дожидаться его палка, и понимает, что палка его не дождалась.

Слышится обреченное «Б…». Кто это произнес, я так и не понял. То ли первый идиот, то ли кто-то из этих двух других. Хотя не исключаю, что это могла быть и палка.

Как бы то ни было, будущий шлагбаум падает между двух чудил, никого не задев.

Зрители по обеим сторонам переезда вздохнули с облегчением.

— Ай, скатина, сматри, как нада!!! — завизжал один из чудом не пришибленных. Выхватив топор у первого кренделя, он положил деревяху на землю и прицелился.

Не, наверняка где-то рядом был расположен инкубатор подобных придурков, потому как засадив пару раз топором в землю, этот идиот бросил топор и глубоко задумался. Ну или по крайней мере сделал вид, что задумался.

А в это время третий их товарищ любовался бутылкой пива, поставив ее на механизм поднятия-опускания шлагбаума.

Наконец в результате мозгового штурма было найдено решение, как заточить строптивую палку. И, надо сказать, это решение было правильным. Один крендель держал палку вертикально, а второй стесывал до нужного размера.

А в это время прошел состав.

Шлагбаумы начали подниматься. Начал подниматься и тот огрызок, куда интеллигентная троица так старательно готовила полосатую палку. А вместе с огрызком поднималось и пиво.

— Мммммаааттть!!!!! — метнулся к падающему пиву третий коллега.

— Дзынннь… — жалобно сказала упавшая бутылка…

И тут я услышал хоровое пение. Они пели как грузинский хор, правда, не совсем складно, но душевно. Криком волчицы, потерявшей волченка, они выли поминальную песню. В этой старинной песне смешались горечь утраты и описание интима с неизвестным водителем, сбившим этот шлагбаум. В ней пелось о разбившихся надеждах лучших представителей работников железной дороги, о том, как безграничны их душевные муки, и опять про водителя, сбившего шлагбаум, но уже в контексте однополой любви. Потом водитель был назван козлом и песнь окончательно приобрела вид пособия по извращенному сексу.

Слушая это пение, краснел второй шлагбаум.

Со слезами на глазах от растрогавшего меня чужого горя я покидал Нахабинский переезд.

ДИТЕ И ТАКСА… КРАТЕНЬКО ТАК…

Сидит дите в манеже. Манеж шестиугольный, деревянный. Перед манежем сидит спиной к нему такса. Сидит, о чем-то о своем, таксином, думает, хвостом в такт думам шевелит. Вправо-влево, вправо-влево.

Дите из манежа ручонку протянул и пыжицца схватить такса за его голый хвост. До хвоста каких-то пару сантиметров не достает. Маленький, но понимает, что такое надо в тишине делать, посему на лице такое зверско-напряженно-шкодли-вое выражение, но ни звука.

Ничего не подозревающая, наивная как Дюймовочка, такса продолжает витать в облаках, помахивая хвостом. Вправо-влево, вправо-влево.

За ее спиной нервничает дите, хвост не даёцца, рука из-за прутьев манежа далеко не пролазит, усилия и нервы уже достигли апогея.

В какое-то мгновение дите понимает — хвоста не поймать! Столько усилий и нервов впустую!

С протяжным воплем дите хватает большую, но легкую пластмассовую игруху и перекидывает ее через манеж прямо на всю такую романтичную таксу.

Нежная такса, услышав вопль, поднимает задумчиво глаза к потолку и боковым зрением видит приближающийся объект.

Обычно, заметив что-то краем глаза, такса решает (и часто она права), что это чья-то рука брюхо ей чесануть желает. И незамедлительно падает на спину (женщины, учитесь!).

Так и сейчас, не рассмотрев как следует, она падает на спину, растопыривает лапы…

…и с радостной улыбкой принимает на брюхо большую прямоугольную игрушку.

Вы слышали, как хрюкают собаки? А таксы? Нет? И я до этого не слышал. Свиньи просто рвут копытами пятаки от зависти!

От ужаса и неожиданности такса звонко и протяжно хрюкнула из противоположных отверстий, спинными волосками оттолкнулась от пола и, не переставая хрюкать, ломанулась к двери, наступив ногой на кнопку игрухи.

Закладывая вираж на скользком линолеуме в позе «на боку», такса услышала доносящуюся ей вслед веселую песенку про медвежонка.

ДАЧНЫЙ ПЕРЕКРЕСТОК.

Подъезжаю к даче, уже почти доехал, буквально метров триста осталось, вдруг гляжу: впереди в лучах заката знакомая желто-кислотная жилетка. Странно, чой-то гайцам тут понадобилось? На внутридеревенских дорогах-то? Подъехав ближе, я понял причину нахождения служивого в столь не хлебном для него месте.

Он оформлял аварию. Джип «БМВ» с трехой «БМВ». Уж как можно было не поделить изрытую напрочь деревенскую дорогу, где скорость не превышает 10 км/ч, не знаю. Но факт, не поделили. «БМВ х5» уже отъехала в сторону, а треха, с милым дитем в салоне, все еще стояла прямо посереди дороги по ходу движения, а возле нее, суетливо прыгая и что-то эмоционально объясняя гаю, попискивала блондинка.

— А вот я такая еду!.. А тут он!.. А я думала!.. А он моргал!.. А я!.. А он!.. А я!.. В общем, песец полный, — грустно закончила она.

Многоопытный и видавший всякое гай, со спокойствием коалы, пожирающего лист эвкалипта, продолжал что-то рисовать и писать, используя крышу «БМВ» вместо стола.

Справа проезда не было. Слева был, но буквально впритирку, поскольку еще левее была канава, а посереди дороги стоял блондомобиль.

Я снизил скорость до минимума, чем вызвал презрительный смех двух улиток на обочине, и начал осторожно просачиваться между канавой и «БМВ». Ситуацию усугублял зад гайца, который он отклячил, как будто ждал кого-то в гости. Тем временем я подкрался к гайцевому филе и затормозил. Сигналить не хотелось, да и я видел, что гай, несмотря на занятость, все-таки заметил мой бампер, уткнувшийся ему в ногу.

Отойти и дать людям проехать это у них считается за лоховство, возможно, на эту тему даже есть внутренняя инструкция, не знаю.

Но этот гай, с чувством собственного достоинства (многовековой английский аристократизм просто меркнет) выпрямился, одарил меня взглядом и… Нееет, он не отошел, дабы я свободно мог проехать! Он… прижался животом к водительской двери блондомобиля и, вывернув голову себе за спину, стал наблюдать, как я проеду. Место, и так узкое, сузилось еще ровно на ширину зада одного среднего гайца.

Я потихонечку, не теряя из вида этого акробата с вывернутой головой, начал движение.

Слева полколеса уже висело над канавой, а справа я машиной прижимал гайца к «БМВ». Я не отводил от него взгляда, дабы поймать момент, когда глаза начнут вылазить. Но нет, гай оказался пацаном на редкость гуттаперчевым и даже дал мне отмашку, дескать, проезжай быстрее. Я в предвкушении свиной поджарки придавил газ-ку… левые колеса приподнялись на небольшой бугорок… а… правое колесо провалилось в яму.

Ямка сама по себе небольшая, я ее не спеша свободно проезжаю. Но не тогда, когда по правому борту ахтунговая часть гая упирается мне в дверь.

Машина начала крениться вправо, прижимая гая к блондомобилю.

Даже у гуттаперчевых мальчиков есть предел. Это я понял, когда в открытое окно я услышал гайцовопль:

— Стоооой, б…!!!

Я, подозревая задержку ужина, послушно остановился и вышел.

Ну что могу сказать? Гайцу — гайцево. Зажатый между машин, он напомнил мне терминатора, когда того давили прессом. Конечно, втянув живот и поработав ногами, он, наверно, смог бы вылезти, но, по-видимому, его останавливало лакокрасочное покрытие новой трехи, которое он точно бы поцарапал, вырываясь из западни.

А в это время гаец, прижатый иаицами к водительской двери, что-то ощутил животом. Удивленно скосив глаза, он в который раз поразил меня, вывернув шею так, что смог посмотреть в окно, в которое упиралось его брюхо.

Знаете, наверно, при желании он смог бы даже голову себе под крыло засунуть — мелькнула мысль. Я представил себе этакого инспектора ГИБДД — Серую Шейку. Останавливает водителя и строго так: «Инспектор ГИБДД — Серая Шейка, ваши документы!» А потом эдак застенчиво прячет голову под крыло.

От этой картины я заржал, как конь, севший на кактус. Гай злобно сверкнул на меня выпученным глазом.

А тем временем милое дите, которому надоело сидеть в блондомобиле и смотреть на гайское брюхо, торчащее в окне, с детской непосредственностью начало проверять карманы, которые обнаружило на животе и боках гая.

— Эээээээ!!! Ты ыыыыы… эта… которая… ааааа… ты чо там делаешь?! — зашумел гай.

Дите только улыбнулось и выудило откуда-то из-за желтой жилетки связку ключей. Погремев ими и не найдя в них ничего интересного, оно якобы случайно уронило их и запустило руку опять куда-то за жилетку.

— А… А… А… Гааа-гааа-гааа, — заржал гай, — щеекооотнооо!!!! Девушкааа, — заверещал гай блонде. — У…уууууберите ребенкааа!!! Га-га!!!

Блонда метнулась и оттащила уже вошедшего в раж дитя. Дите захныкало, гай убрал с рожи идиотское выражение и скомандовал мне — давай назад потихоньку отъезжай.

Я отъехал, гай тут же отпрыгнул в сторону, уступая мне дорогу, и я поехал на встречу со свининой, жаренной в собственном сале, и картошечкой, в том же сале поджаренной.

СТЕКЛОТАРА ДЛЯ СОСЕДА.

В студенчестве пивали мы неуемно всякие сильно и слабоалкогольные разности, а стеклотару, дабы не утруждать себя ее выносом на помойку, складывали на балконе.

Через несколько месяцев места на балконе стало категорически не хватать и пришлось располагать бутылки горлышками вниз между нормально стоящей стеклотарой. Но вскоре и такой способ хранения стал невозможен из-за отсутствия свободного места, и впоследствии бутылки складировали уже без всякого порядка.

По балкону стало возможно передвигаться только по узенькой тропинке шириной в две бутылки, а высота стеклянной кучи превышала балконные перила и очень гармонично сочеталась с огромным тополем, росшим под окном, который тем не менее не мог скрыть красоту стекломонблана.

И настал час. И стало некуда складывать тару. И собрались они. И приняли решение.

Решение было рождено в муках и спорах. В ходе принятия решения к балконной куче добавилось еще некоторое количество пустых емкостей.

И тут раздался стук в дверь.

— Кого это принесло в час ночи? — поинтересовался Андрюха, а я как хозяин квартиры пошел открывать.

С трудом попав пальцами на ручку двери, я гостеприимно распахнул ее и…

— Удавлюууу!!!! — орал сосед снизу — Минее!!!! Завтраааа!!!! Утром!!! На работуууу!!!! А выыы!!!! Выыыы!!!

— Ыыы — ыы — ы, — гулко откликнулось эхо.

— Удавлюуу!!!! — сосед начинал входить в раж, но к обещанному действу так и не приступал.

Кроме того, при каждом открытии звуковой бездны, именуемой ртом, на меня обрушивался запах перегара, способный навечно заспиртовать небольшого слоненка.

— Ну заходи, что ли, — пригласил я его, — удав ты наш подъездный. Ишь, удаавлюю, удавлююю…

Сосед вошел, выпил водки, расслабился душой, извинился. Мы тоже извинились, выпили за мир.

— А, что уважаемый Удав, а не нужно ли тебе некоторое количество стеклотары? — спросил я.

Сосед выразил горячее желание немедленно освободить нас от бремени хранимой посуды, но, памятуя о позднем часе, я вытолкал его с наказом приходить завтра.

Наутро пришел сосед.

Довольный.

С АВОСЬКОЙ!

— Ну где бутылки? — поинтересовался он, надеясь, что мы не забыли вчерашний разговор.

— На балконе стоят. Забирай все, — буркнул я, держась за голову.

Сосед с авоськой ушел на балкон, а мы, приготовив завтрак, сели за стол. Завтракать.

Прошло полчаса. Завтрак окончился, пустые бутылки выставлены в коридор, со стола убрано.

— А где сосед-то? — поинтересовался Андрюха, прислушиваясь к подозрительной тишине. — Уже ушел?

Я, понимая, что сосед не облачко невесомое и не смог бы проскользнуть мимо нас незамеченным, кинулся на балкон, предчувствуя очередной геморрой, свалившийся на мою голову.

На балконе стоял сосед с авоськой, которую он приволок в надежде получить от нас хотя бы десяток бутылок. Он стоял в глубочайшей прострации, оглядывая залежи бутылок и не веря свалившемуся на него счастью. На внешние раздражители не реагировал.

Так, наверно, себя чувствует кот, случайно попавший в цех готовой продукции колбасного завода. Ни гав, ни мяу, только тупой ступор сознания, которое не могло вместить такого критического объема счастья.

Он молча повернулся.

Посмотрел сквозь меня.

И ушел, не взяв ни одной бутылки, оставив нас гадать о непостижимости человеческой души и хрупкости психики.

Он приехал только на следующий день. На бортовом «уазике». Он был трезв, сосредоточен и быстр. За рекордно короткое время загрузив кузов, он накрыл его брезентом и отметив, что никто из дворовых собутыльников не попалил его, отчалил в направлении пункта приема стеклотары.

ГАСТАРБАЙТОВА ДОЛЯ. ЗАРИСОВКА.

Часть номер раз.

Работают у нас тут гастарбайтеры. Судя по всему — экстремалы, поскольку ну какого нормального гастарбайтера понесет к Полярному кругу? А? Вот и я говорю — экстримгастарбайтеры.

Намедни один из них красил забор, Том Сойер, блин, среднеазиатский. (Марк Твен, прости.) Но работа почетная, непыльная, а главное — творческая. Это сразу было понятно при взгляде на это почти черное, просто нереально одухотворенное лицо. Наверно, гастарбайтерова муза сидела на плече и водила его рукою, иначе откуда было взяццо такому задору в каждом взмахе кисти?

Как Микеланджело ваял свои творения, так и Саид создавал свою нетленку. А что это была нетленка, можете и не сомневаться. А все потому, что выбор краски доверили Саиду.

Никто не сказал:

— Ты, Саид, возьми зеленую краску и покрась забор.

Не-е-ет! Сказали так:

— Ты, Саид, возьми краску какую-нить покрасивее и покрась.

Свобода выбора вскружила бедному азиатскому парню голову. Ведь выбор краски «покрасивее» — это очень широкое поле для фантазии! И такое ответственное дело!

— Слушай, Саид, — сказал он себе. — Ты сейчас пойдешь на склад и выберешь такую краску, чтобы все, проходящие мимо покрашенного этой краской забора, восхищенно цокали языками и говорили:

— Ай, какой Саид молодец! Золотые руки у Саида! Так покрасил!

Весь в мечтах и грезах Саидушка раненой антилопой поскакал на склад, где за пять минут умудрился выесть весь мозг старому и опытному завскладу.

— Да, ну нету! Не-е-ту такой краски, чтобы было красиво, как, твой блин, степной закат!! На кой черт тебе такая, блин, краска!?!?! — спокойно пытался отказать Саиду завскладом.

Откуда же ему, пыльному работнику склада, было понять Саидовы «души прекрасные порывы»?

Саид пытался объяснить словами, потом жестами. Потом перешел на свой родной язык.

Наконец мозг завскладом не выдержал и дал трещину поперек.

— На, блин, сам выбирай, — завскладом распахнул дверь помещения.

Стремительной ласточкой сынок степей и внук верблюжьей колючки нырнул в вонючий складской полумрак.

Некоторое время оттуда доносилось бормотание про шайтана, мать шайтана и уж совсем интимное про шайтана и завскладом.

Наконец на свет появился Саид, сияя, как кошачья гениталия. В правой руке он торжественно нес железную банку с краской, в левой — новую кисточку.

«Зачем ты взял кисточку?!?! Ты же только краску просил?!?!» — удивился завскладом.

Саид ничего не сказал. А что он мог сказать необразованному завскладом про творческое задание, которое так совпадало с поэтической натурой Саида?

Тем более что кисточку он действительно слямзил.

Часть за номером два.

Напевая под нос что-то про бесконечные караваны верблюдов, идущих навстречу заре, Саид с пугающим энтузиазмом красил забор. Там, где Саид прошелся кистью, забор покрывался золотистым слоем, который тут же начинал сверкать в солнечных лучах, радуя узкий глаз Саида.

Так, с верблюдиной песней и душевным подъемом, Саид одолел половину забора. Решив отдохнуть, он отложил инструменты, отошел на пару метров и стал любоваться работой.

— Ты, блин, чо тут? Похоронил кого? — раздалось над ухом.

Саид было решил прикинуться папоротником, но вовремя узнал голос зама по общим вопросам. Теперь папоротник тут не прокатывал, и Саид это знал. Когда зам сердился, он имел все, и даже папоротник.

— Зачем похоронил? — пискнул Саид.

— А тогда какого хрена ты ее как кладбищенскую ограду покрасил?! А ну, бегом на склад, за нормальной краской!!!

…Завскладом издалека заметил клубы пыли, а когда из них показался взмыленный Саид, он аж присел от такой наглости. Мало того что это хитрое, с копченым лицом существо сперло кисточку, так оно еще и ушло безнаказанное!!

Пока завскладом потирал руки и обдумывал план мести, Саид как тушканчик, к которому в задницу проник тарантул, вихрем проскакал по складу и с банкой краски выскочил наружу.

Завскладом, который, так и не обдумав до середины своих планов и не успев согнать с лица глумливую ухмылку, в неописуемом удивлении смотрел вслед Саиду.

Саид же радостно несся навстречу забору и искусству.

В правой руке он сжимал новую кисточку.

Часть за номером три.

Новая, серебряная краска ложилась поверх золотой, создавая фантастическое впечатление космического забора.

— Ничего, — приговаривал Саид, — серебро — тоже очень красиво. Даже, пожалуй, красивее, чем золото!

— Ничего себе! — удивился голос над ухом. — Ты чо, Саид?! Белены обкурился?! Ты забор красишь или ограду в зоопарке? На фига серебрянкой-то?

Саид осторожно повернул голову, и ясный перец, узрел зама по общим вопросам.

— Не, Саид, ты давай беги на склад и возьми краску поспокойнее. Ну, то есть менее экстравагантную.

Последнего слова Саид не понял, но понял, что и эта краска, как говорят русские, не ф п…ду.

…Завскладом протер глаза и уставился вдаль. Не, блин. Показалось, успокаивал он себя. Не может быть. Да ну, он криво ухмыльнулся своим сомнениям. Да, конечно, быть не может.

В ту же секунду мимо него пронеслось что-то и с вселенским грохотом скрылось в дебрях склада.

Саид не умел тихо передвигаться.

— Ну все, смерть твоя пришла!!! — заорал завскладом, появляясь в дверях и потрясая лопатой.

В следующую секунду завскладом прилег на пыльный пол, сбитый выбегающим Саидом. Лежа на полу, он провожал взглядом дикого азиата, который летел к своему, ставшему родным забору, держа под мышкой банку с зеленой краской.

В правой руке, ясно дело, он сжимал новую кисточку.

Часть за номером четыре.

Зеленая краска ровным слоем растекалась по забору, хороня под собой красоту золота и серебра. Хоть она и подходила к окружающей зелени, но была не такой нарядной. Да и устал он уже и поэтому красил с неохотой.

— Ничего себе! — удивился голос над ухом.

— Саид! Блин!! Ну у нас тут что, пионерский лагерь?! На кой тут зеленый забор? Чтобы до завтра покрасил в нормальный цвет!!!

Саид повесил голову и нехорошо задумался.

Часть за номером последняя.

Утром перед офисом на асфальте, переливаясь золотисто-серебристо-зеленым цветом, красовалась надпись, сделанная огромными буквами: «Извыни. Краска кончилас!!!».

НЕДОСТУПНЫЕ ЦЕЛЬСИИ.

Когда я жил в маленьком северном поселке, мне было холодно и неуютно. Ну холодно понятно почему, а вот неуютно потому, что при резко континентальном климате было нифига неясно, сколько цельсиефф завтра будет. Их могло быть и минус десять, а могло и минус сорок.

По причине малой занимаемой площади на бескрайних северных просторах мой поселок не попадал ни в какие метеосводки.

Поэтому завтрашняя погода была для местных жителей загадкой почище Копперфилдовых фокусов.

Но так было до поры до времени. Ровно до тех пор, пока кто-то не заметил, что погода в северном городе Хатанга, который присутствовал в вечерних метеопрогнозах на ТВ, с точностью до градуса совпадает с температурой в нашей, извините, дыре.

Жители дыры некоторое время проверяли свои наблюдения и наконец вынесли вердикт — все равняемся на Хатангу! И ниипет!

С той поры в нашем Задрочибельске не было популярнее вопроса: «А какая погода там, в Хатанге?».

Приезжие поначалу не понимали такого нездорового интереса к, прямо надо сказать, не рядом расположенному городу. Но со временем просекали фишку и тоже становились фанатами далекой и незнакомой Хатанги.

Хатанга стала всем. Даже вечерний изврат в виде сериала с главным героем… дай бох памяти… а, Хулиосе Ихнасио, отошел в совсем задний план.

С Хатангой на устах ложились, с Хатангой вставали. Даже во время секса женщины кричали не классическое «Да! да!! О-о-о!!!», а все больше про Хатангу. О-о-о!!! Хатанга-а-а!!! А-ааа!!! Ха..!!! — доносилось из-за дверей спален.

И тут пришло страшное. Хотя нет, сначала пришло красивое, но потом мы поняли — это красивое — самое страшное.

Но давайте по порядку.

В один темный и холодный вечер жители поселка, как обычно, побросав свои дела, расселись перед телевизорами, дабы в очередной раз лицезреть ставшую уже давно родной Хатангу.

— А теперь прогноз погоды! — радостно возвестил диктор.

На экране появился здоровый экран (тавтология, блин. То есть великодушно прошу простить за неудачный словооборот) с картой России. Там, далеко на Севере, светилось название — Хатанга. Цифр, указывающих температуру, еще не было, они появлялись, когда приходила ведущая и плавными жестами своей ладошки начинала водить по карте.

Все уже привыкли к невысокой, стройной ведущей, к ее голосу, жестам, короткой прическе и прочим частям тела.

Но почему-то руководство ТВ решило поменять ведущую, и на метеосцену вышла Лена. Девушка, безусловно, симпатичная, плавная, с черными длинными волосами, собранными сзади в хвостище.

Население нашего Негровжопинска сначала и не поняло, какую недеццкую подляну преподнесло им руководство телевизионного видения.

Поначалу все шло как и раньше, на экране мелькали названия городов, появлялись и исчезали цифры, показывающие температуру в этих городах.

Дело близилось к Хатанге. Все напряглись, ожидая очередной пакости от природы. Дело в том, что дикторша не озвучивала погоду в досточтимой Хатанге, и поэтому приходилось вглядываться в телевизор, дабы успеть заметить мелькнувшую на пару секунд цифру.

— А теперь перейдем к центральной части России, — произнесла ведущая и плавным шагом сместилась направо, дабы зрители видели эту самую «центральную часть».

Обычно при этих словах напротив Хатанги и появлялись эти самые долгожданные цифры.

— В центральной части России… — начала свою речь Леночка…

И тут жители с ужасом поняли, как их поимели. Просто взяли всех гуртом и злорадно поимели. Это было все. Было убито все святое и ценное для моих земляков. Это был апокалипсис. Да что там апокалипсис, это была жопа!

Точнее не жопа, хотя она там и тоже ничотак, а даже совсем противоположное.

Это были волосья Леночки, завязанные в лошадючий хвост, которым она и закрывала заветные температурные цифры, а заодно и пол-Севера России. Короче, знатный был хвостище!

На следующий день повторилось то же самое. И потом. И потом.

Это была трагедия для всех. Целый поселок материл ничего не подозревающую Леночку, а вечером бежал к телевизору, дабы в очередной раз обломаццо и пожелать мадам Ковригиной, чтобы кто-нить засунул ее шикарный хвост в ее же шикарный зад.

И до сих пор нежная Леночка порхает перед метеоэкраном и не подозревает, как ее все любят в далеком северном поселке.

ВО ДВОРЕ.

Во дворе лежит здоровое бетонное кольцо. В него насыпана земля и посажены цветы. Клумба такая.

Во дворе наводится порядок, субботник по-нашему. Согласно наряду, необходимо передвинуть эту многотонную клумбу на другой конец дворовой площади.

Во дворе для этой цели разворачивается и встает на исходную бульдозер.

Во двор за пять минут до прихода бульдозера пришел кот. Пришел, залез на клумбу, флорист хренов, ходит, цветочки нюхает, чихает.

Во дворе люди расступаются, давая дорогу тяжелому бульдозеру.

Во дворе на клумбе глухой кот пристраивается покакать прямо среди разноцветия. Бульдозер упирается отвалом в бетонный бок клумбы, с усилием срывает ее с места и со страшным скрежетом толкает в указанном направлении.

Во дворе на клумбе кот, уже начавший процесс, недовольно оборачивается и в ужасе видит страшное, огромное нечто, смрадно пердящее и закрывающее все небо.

Эпилог.

Во дворе на клумбе едет кот, стоящий как-то очень неустойчиво на трех лапах, вывернув на 180 градусов шею, с ужасом с глазах смотрящий на бульдозер, истошно что-то орущий со страху, но при этом не перестающий какать.

Мораль. От автора.

Иногда наши желания оказываются сильнее наших страхов.

КРАТЕНЬКО. ДЕТСКОЕ.

Пришел в поликлинику детскую с дитем и женою. Мелкого перед первоначальной инсталляцией в детский сад треба дохторам показать и зачем-то родителям флюорографию сделать. Это я к тому, почему мы всей семьей.

Сидим в очереди на скамеечке, глазеем. Вокруг мамы, папы, детишки кашляющие и чихающие. Но мы-то здоровые, блин… Пока…

Коридор тесный, скамейки по обеим стенам. Посередине стоит мальчик, лет четырех. Красивый костюмчик, рубашечка белая, туфельки. Только бабочки и скрипки не хватает… Вежливый такой не по годам, ко всем на Вы обращается.

Вот только чихает постоянно и по-детски рот не прикрывает, чтобы, значит, вычихиваемые микробы между пальцев застревали и дальше не летели.

Но мы-то здоровые, на кой на нас чихать?!

— Мальчик, — вкрадчиво так начинаю, — а чихай-ка ты в другую сторону.

— Хорошо, дяденька, извините.

Вот же, думаю, какая нынче молодежь воспитанная, не то что предыдущее поколение.

Мальчик поворачивается и чихает на противоположный ряд сидящих. Тетка оттуда вопит:

— В другую сторону чихай!

— Хорошо, тетенька, простите.

Мальчонка опять поворачивается «в другую сторону», то есть к нам, и чихает.

Я еще более вкрадчиво:

— Мальчих, ну чихай ты в другую сторону!

— Хорошо, дяденька.

Поворачивается и… чихает.

Тетка:

— В другую сторону чихай!!!

Мальчик оглядел нас грустными глазами и на весь коридор голосом обиженного Шуфутинского рявкнул:

— Да пошли вы все! — А потом еще добавил: — Тетеньки и дяденьки…

А все-таки поколение исчо то растет…

ГОША & ДУСЯ…

— Серега, ты не поверишь! — начал утро мой знакомый. — Моя дихлофосина (это он жену так ласково зовет) чуть не окочурилась! Не, ты представляешь!? — он дергал меня за рукав, а в глазах светилась какая-то детская радость пополам с удивлением.

Не, я его понимаю, тут есть чему удивляться. Его «Дихлофосина» объема и здоровья такого, что случись атомная война, то на нее только и надежда. И вспашет, и родит новое поколение, и врагов при надобности разгонит. И отымеет. А уж про коня и горящую избу — тут и говорить смешно. А тут нате, чуть не окочурилась!

Помню, как-то раз она пришла к Гоше в гараж, типа подозрения свои проверить на предмет принятия Гошей в гараже водочки. А Гоша хоть и грешил изредка, но в этот день криминала не было. Пока не пришла Дуся.

Ничего не подозревая, Гожа лежал под «уазиком», поставленным на козелки, и, тихо позвякивая ключами, чевой-то там подкручивал и мурлыкал незатейливый блатнячок.

Дуся, подобно песцу, подкралась незаметно.

«Вот ведь сучонок какой! — мелькнула мыслишка в Дусиной голове, покрытой кудряшками. — Пьет под машиной, сцобако, и думает никто не догадаецца!».

Тихий звон ключей из-под машины нарисовал в Дусиной голове образ звенящей рюмки. Дуся долго думать была не приучена с детства, потому как нечем было, и, убедившись, что благоверный пьет втихаря под машиной, она слегонца врезала ему своей ножкой по его сапогу, торчащему из-под машины.

Видели, сани с бобслеистами проносятся мимо видеокамер с безумной скоростью?

В гараже видеокамер не было, но Гоша показался из-под машины столь же стремительно. Потому как намедни, подглядев в каком-то импортном кине, как ихние механики заезжают под машины на специальных досках на колесиках, он сконструировал себе такую же. Еще и подшипники солидолом смазал, дурень, чтобы лучше крутились. Вот они и закрутились.

Как бобслеист на финише, Гоша вылетел из-под «уазика» с такой скоростью, что еще продолжал ключом что-то ритмично подкручивать в воздухе, а на лице блуждала романтичная улыбка. Так с этой улыбкой он всем и запомнился, потому как в следующий момент он до половины забился под верстак и там застрял.

Как его вынимала Дуся и как извинялась, не знает никто, но как она его несла через всю автобазу на руках, будто новорожденного из роддома, видели все. Даже слепой сторож Фахим прозрел ради такого случая.

И вот эта самая Дуся чуть не окочурилась? Не верю!

— Серега! — Гоше не терпелось излить душу. — Я недавно еду в гараж, тут смотрю, из кузова переднего грузовика выпадает что-то. Что это, хрен его знает, не было времени рассматривать, думаю, возьму, потом разберусь. Выскочили с пассажиром, кое-как затолкали в машину, тяжеленная зараза оказалась, и прямиком в гараж, халяву, так сказать, осматривать.

В гараже выяснилось, что это водоочиститель. Ну знаешь, такой, воду очищать. Только немного побольше… Его, по-видимому, на нашу городскую водоочистительную станцию везли. В общем, штука промышленного масштаба.

— И тут, — Гоша понизил голос, — у меня созрела мыслишка. Дай, думаю, я его дома поставлю. И Дусе приятно, и всю жизнь с чистой водой.

От пришедшей правильной мысли у меня аж в горле запершило. Позвал корешей, выпили немного за мою светлую голову и в сумерках потащили мы с друганом это сооружение домой.

Притащили на этаж, а оно в дверь не лезет. Не, ну представь — двухметровая труба, диаметром около метра, а по бокам какие-то трубочки прикручены, вентили, задвижки. Я чо хотел, думаю домой притащу и там, в спокойной обстановке, разберусь, что куда втыкать-подключать.

Короче, кряхтя и матерясь, каким-то макаром затащили мы это чудовище в прихожку. Поставили вертикально и сели отдышаться. А оно стоит, как робот какой-то, руки-трубочки в разные стороны, ножки-задвижки. И главное — верх так загнут, что ейное жерло прямо тебе в рожу смотрит. А из него холодом веет и грядущими пилюлями от Дусеньки. При мысли о Дусе мне вдруг так страшно стало, что мы с корешем еще по одной выпили и дальше не помню.

Потом кореш рассказал. Попрощались, грит, мы с тобою. Ты разделся в коридоре. Куртку на это пугало железное натянул, шапку на изгиб жерла повесил. Носки с брюками развесил по трубочкам. В общем, не агрегат, а елка новогодняя получилась. Ну и я ушел.

— А утром, — Гошин голос впервые дрогнул, — моя Дусенька пришла со смены. Слышу, ключ в замке поворачивается. Слышу, как открывается дверь. Слышу, как Дуся выключатель в темноте нащупывает.

Потом как заорет. Не, Серег, ты знаешь, как орет Дуся? Меня волной аж с кровати скинуло. Забегаю в коридор, а она перевернутым Монбланом лежит на коврике, сердешная, что-то мычит и пальцем куда-то тычет.

Ну я посмотрел, и… Не Серег, я не дурак, я сразу понял. Вошла, значит, Дуся в дом, по привычке включила свет, а тут ей навстречу че-то такое ужасное, в моей одежке, а из пасти холодом веет. Она, баба, конечно, железная, куды там трактору, но ведь баба все-таки? Тут ее бабская сущность и подвела. Напужалася до икоты, до мычания. И глаза такие дикие, дикие. И пальчиком все на это пугало кажет. Ну я, дурак, возьми да и ляпни, дескать, это я принес.

На секунду, всего лишь на миг в ее глазах появилась какая-то мысль, и как дала она мне в ухо с положения лежа, я ажно всей головой в своего железного друга и прилетел…

Ага, кивнул головой Гоша, вот теперь ей в больничку апельсинки несу, — и он с гордостью показал авоську с оранжевыми фруктами. — Ну ладно, пошел я. Что-то жарко как-то. Он снял шапку и, поправляя свежий бинт на голове, заторопился к любимой.

АВРАЛ.

Аврал! Установка остановилась, план на грани интима. Конвейер, туды его за ногу, накрылся медным тазищем. Недавно прошел дождь, грязи по самые колени. Это если стоять. Если ходить, то грязь уже начинает щикотать ети.

Конвейер, падла, наклонный. Пятнадцать полноценных градусов. Правда, небольшой, метров десять в длину, ширина ленты шестьсот пятьдесят миллиметров. Но деталь важная, без него ни-фига не работает.

Слесари, подгоняемые мастером, облепили конвейер, как стая галок колхозное поле. Звон, крик, мат. Иногда попадаются приличные слова-междометия. Все знают, что надо делать. Кроме мастера.

Мастер, мужичок лет пятидесяти, крепенький коротыш, стоит в торце конвейера, прямо под сбросом. Потому как там наименее грязно. «Наименее» — это значит, что грязи там не по колени, а чуть ниже. Стоит и пытается дистанционно руководить работой. Россия.

На другом конце слесарь Саня протягивает ролики. Грязный, как фашист на Курской дуге, настроение такое же. А тут еще мастер, козел, под руку трындит.

Но вроде работа идет к финалу. Пробный запуск. Предварительно вытащив пальцы из-под ленты, Саня орет оператору:

— Запуская, йпт, эту сцуку еманную! Ща, пля, заиписсо будет. Пля буду!

Команда дана, оператор тумблером щелк. Конвейер хрюкнув закрутился.

Ага, я ж говорю, Россия!

Через несколько секунд ключ, размером с мою руку, который Саня положил на ленту, благополучно доехал до точки сброса.

— Ну чё там?! — пытаясь перекричать звук работающего конвейера, заорал мастер, пристально вглядываясь в Санино лицо и по его выражению пытаясь определить качество ремонта. — Работает?!

— Работает, ага, — улыбнулся ключ и нырнул вниз.

Короткий свист воздуха, рассекаемого летящим металлом… Епс! То ли зубы мастера клацнули, то ли голова под каской гулкнула пустотой. Непонятно… Только ноги мастера разъехались в разные стороны, дав возможность уставшему телу спокойно прилечь в мягкую грязюку.

Саня, видя такое дело, как-то спал с лица и эдак боком, боком ходу от конвейера.

Мастер мужик крепкий. Да еще и в каске.

— Саня! — выступил он, когда поднялся. — Ты очень нехорошо поступил, — начал он речь. — Я любил вашу маму! И очень сильно!

Дальше полилось, как из кувшина:

— Твои, Саша, не совсем прямые руки я, несмотря на искреннее к тебе уважение, прямо сейчас буду вынужден извлечь из твоих плеч. Потому что, Александр, столь деформированные конечности тебе совсем не нужны. А потом, Саша, я, наверное, вступлю с тобой в нетрадиционные отношения, которые, надеюсь, помогут закрепить уроки по технике безопасности. Потому что вы, Александр, гей с деформированным позвоночником, контрацептив, грубо зашитый нитками, и еще раз гей.

После вдохновенного монолога, каждая фраза которого сопровождалась пояснительными жестами, мастер немного нервничал. Иначе я не могу это объяснить.

Мастер, трясясь от гнева, хватает тяжелый ключ и метает его в сторону слесаря. Наверное, это как-то успокаивает нервы, потому что гнев мастера быстро испарился, уступив место более насущной проблеме. А именно где помыть упавшую каску? Каска и в самом деле представляла собой зрелище заунывное и весьма негигиеничное. Снаружи и, главное, внутри она была залеплена серой грязью.

Подняв каску над головой и глядя ей вовнутрь, бедолага размышлял — надеть или бог с ней?

Но спор с самим собой разрешился как-то быстро и несколько неожиданно.

Ключ, брошенный недоумком в сторону слесаря, пролетел сколько там ему положено и приземлился опять в начале конвейера. После чего пройдя опять свой славный путь…

Короче, вскоре я опять услышал свист рассекаемого воздуха.

Баммм!!! Тяжелый ключ бьет каску, которую мастер держит над собой. И смотрит в нее.

Каске-то что, ей сказали одевайся, значит, одевайся. Ну она и наделась. Прямо на удивленно выпученные глаза. А заодно и на недоуменное лицо. Ноги опять разошлись по привычной траектории, и тело прилегло на свой же, ранее сделанный отпечаток.

Дальше я смотреть не смог. Описался.

ДАВНЫМ-ДАВНО, КОГДА…

Не доверять человеку, рассказавшему мне это, я не имею права, потому как до этого на враках он пойман не был. Да и ситуация вполне правдоподобная. Так что…

Давно, когда я был примерно, как ты, только помоложе, то работал в Москве заместителем одного очень большого начальника в одном очень большом министерстве. Но хотя должность и называлась «заместитель начальника», но фактически я был личным его порученцем. Точнее, порученцем его семьи.

Ничего плохого сказать не могу, и жилось сытно, и спалось сладко. Мария Петровна, супруга евоная, так вообще была женщина высокого образования и утонченного вкуса. А как одевалась, как одевалась… Сама Коко Шанель свое «маленькое черное платье» сжевала бы от зависти. Да и чего было не одеваться красиво, если это министерство имело прямые контакты с заграницей? А в то время, когда и Прибалтика для Союза была «заграницей», то что уж говорить про загнивающий Запад.

Я от нее не то что матерного слова не слышал или, скажем, какого-нибудь похабного анекдота, но и голос она никогда не повышала.

А вот Иван Афанасьевич был мужик крутой. Чуть что не по-евоному, так мат в пять этажей и обещание что-нибудь сделать непотребное с оппонентом. Но мне грех жаловаться, на меня он орал очень редко. То ли потому, что я хорошо делал свое дело, то ли супруга, Мария Петровна, гасила его гнев, не знаю. Но по загривку я получал нечасто. Тем более что половину времени я проводил в поездках по магазинам, где мне выносили завернутое в бумагу что-то, пахнущее то сервелатом, то осетриной холодного копчения.

Даа… Времена были такие. Все из-под полы, из-под прилавков. Меня они тоже иногда баловали, особенно на праздник какой-нибудь или, например, когда ездили на охоту в Завидово, пострелять, шашлыков пожарить, водочки, понятное дело, попить. Столы-то там были накрыты даже нынешним не чета. А кушали совсем мало. Остальное-то куда девать? И нарезка нетронутая, и балычок ароматный в блюдцах. Ну не выбрасывать же? Вот мне и разрешали, что потребно, домой забирать. Эх, пробовал я недавно балычок сырокопченый… Не то, не то что тогда… Тогда оно вкуснее было и кушалось… Радостнее, что ли…

В общем, семья была хорошая. Любили друг друга крепко, да вот только была одна чернинка на ихнем счастье. Детей не было. Я с расспросами не лез, а они не рассказывали. То ли Господь не дал им ребятишек, то ли был ребенок, да что-то случилось. Врать не буду, не знаю. А когда супругам за пятьдесят уже и детей нет, то всю свою любовь они изливали на кота своего.

Тут рассказчик уставился в одну точку, сплюнул на пол и добавил — а эта скотина и пользовалась.

Имя носил он очень оригинальное для котов — Барсик. Тогда все коты назывались Барсиками или Мурзиками, детей называли Иванами и Светами, машины были «Москвичи» и «Жигули»…

Барсик был чудище еще то, как и внешне, так и по характеру. Разбаловали его. Размером он был, не соврать бы, с телевизор «Горизонт». Ты поди и не помнишь такое. Как заберется наверх погреться, как разляжется там, свесив лапы на экран, так и телевизора не видно. Почти весь у кота в объятиях помещался. Правда, в один прекрасный момент что-то в нем замкнуло и злое электричество ударила Барсика в яйца, что совсем не поспособствовало улучшению его характера. Сначала он кричал, потом неделю почти неотрывно рассматривал свои яйца, пересчитывал и осторожно трогал лапой. А потом в его мозгу что-то замкнуло, и кот пришел к умозаключению, что во всем виноваты хозяева. И начал пакостить.

То дорогие обои обдерет, то в аквариум ночью нассыт. Кстати, об аквариуме. Я не ихтиолог, но рыбки там плавали, привезенные из далекой Амазонии, красивые такие. Мне Мария Петровна рассказывала про них, что хищники они, каких свет не видывал. Говорит, и смотреть на них страшно.

Дааа… Ну, что могут противопоставить хищные рыбки против убойно-ядовитой струи кота, примостившегося в неудобной позе на краю аквариума? Долго хозяева не могли понять, почему одна за другой дохнут ценные и экзотические рыбки, пока однажды ночью Мария Петровна в теплых, мягких тапочках бесшумной поступью не вышла из спальни с целью посетить туалет и не увидел Барсика, который с глумливой усмешкой на морде уже пристроился на краю аквариума и метил в очередную жертву.

— Барсик! — справедливому негодованию Марии Петровны не было предела. — Барсик! Как вы можете! Да как же вам не стыдно!

Барсику стыдно совсем не было, но зато было очень неожиданно. Ну никак не ожидало подлое животное ненужных свидетелей. И столь велико было его удивление, что, не переставая ссать, он как сидел, так спиной вперед и свалился в водоем.

«Ну вот, — подумали рыбки, — вот и на нашу улицу свалился праздник». В общем, когда подбежавший на крик жены Иван Афанасьевич выловил метающегося в аквариуме кота, то на нем (на коте, понятное дело), вцепившись зубами, висело несколько довольных рыбин. Как я сейчас понимаю, наверное, это были пираньи. А может, еще какие зубатые твари, не знаю.

Несмотря на то что котофей был спасен хозяевами, обсушен мохнатым полотенцем, обласкан и накормлен, он затаил нечеловеческую злобу и вписал в свой черный блокнотик очередной нехороший поступок хозяев, ибо во всем нехорошем он почему-то винил только их.

В аквариум он гадить, конечно, прекратил, ибо памятью обладал хорошей и умел делать выводы. И даже перед тем, как нассать в туфли, он долго и внимательно всматривался в их внутренности, чтобы убедиться в отсутствии там опасности.

А Мария Петровна и Иван Афанасьевич по-прежнему не чаяли души в своем «прекрасном котике» и даже не догадывались о черных мыслях, которые, подобно бобрам, точили и без того атрофированный мозг животного.

В силу специфики породы и своего телосложения котофей мог мстить только двумя способами, первый это нассать куда-нибудь, второй что-нибудь изодрать в клочья. Надо сказать, что первый способ был самым его любимым, а второй он применял только ввиду технической невозможности применения первого.

Чего только стоит попытка нагадить на висящую на стене картину в массивной, дубовой рамке. Несмотря на все эквилибристические экзерсисы, котяра так и не смог закрепиться там в позе, удобной для мщения, и упавшая картина, попав углом рамки в котячью макушку, намертво заклинила остатки его мозга.

Картину он впоследствии разодрал когтями и раскидал по комнате. Вообще если бы не злобность этого животного, то его можно было бы пожалеть. Хроническая невезучесть, которая преследовала этого кота в процессе реализации планов мщения, вызывала иногда жалость.

…А попытка нассать в новый, тогда еще являющийся очень большой редкостью, электрический, быстрозакипаемый чайник? Пока Барсик пристраивался на нем, про себя отмечая удобство полигона, чайник закипел. Горячий пар нежно обволок котовы яйца… Барсик аж два дня мяукать не мог, так охрип, когда орал от боли. И еще неделю после этого ходил как-то по синусоиде морской походкой, широко расставив задние лапы.

И вот за этим мстительным животным, на период своего отпуска, меня попросил присмотреть Иван Афанасьевич. Ну как попросил… Вызвал, приказал, дал ц/у, денег на еду и строжайший наказ — если хоть ворсина с Барсика… Если хоть усик на его морде загнется… Если хоть коготок затупится… Лучше хорони себя сам, ибо Мария Петровна расстроится, а за нее я тебя самого яйцами на чайник. Понял?

Яйцами на чайник не хотелось, поэтому я сказал, что понял, и отбыл за провиантом для усатого недоделка.

Наутро, вручив мне ключи от квартиры и еще тыщу наказов, что любит кушать котик, где любит спать котик, где любит играть котик…котик… котик… котик… они отбыли на юга, а я поднялся в квартиру поговорить с котярой.

Кот меня знал давно, я даже иногда давал ему вкусняшку какую-нибудь, но это не мешало ему время от времени гадить мне в туфли и воровать шнурки. Куда он их потом прятал, для меня загадка до сих пор. Может, жрал, а потом, зацепив когтем, задумчиво, как он умеет, не спеша вытаскивал? С него станется.

После отъезда хозяев кот окончательно съехал со своих кошачьих катушек. Периодически он орал дурниной что-то нечленораздельное так, что казалось, кто-то пытает вьетнамского партизана. Иногда пытаясь нагадить в тапочек, он пристраивался сверху, принимал подобающую случаю позу и… задумывался. Потом, озадаченно глядя на тапок, долго вспоминал, а собственно, что он то тут делает?

В общем, тоска по хозяевам проявлялась весьма неоднозначно, что неудивительно для его атрофированного мозга. А вот жрать он хуже не стал. Все так же брезгливо лапой ворошил в миске свежую стерлядку, презрительно смотрел на вырезку и с выражением огроменного одолжения на наглой роже уминал деликатесы.

Самое страшное началось через два дня. У Барсика полезла шерсть. Не в смысле начала отрастать, а совсем наоборот. Та, что была на нем, покидала его организованно и масштабно. Не знаю, это ли или еще что, но характер животины стал совсем невыносимый, и ко всему прочему у этого гада изменились вкусовые предпочтения, чему я был несказанно рад. Потому что стерлядку и вырезку теперь съедал я, а этого поганца кормил колбасой. Хотя откровения ради надо сказать, что он, может быть, и продолжал бы уминать деликатесы, но мне тоже хотелось.

И вот в один ничем не примечательный день, Барсик, жадно жуя очередную порцию колбасы, естественно, перед этим не забыв нассать мне в ботинки, как-то захрюкал, закашлялся. И двинул копыта. Точнее, откинул когти. В общем, протянул лапы.

Мои яйца над кипящим чайником вполне реалистично замаячили перед глазами. Что делать?

Самое лучшее, что я смог в панике придумать, это загрузить сдохшего кота в морозилку, дабы предъявить хозяевам по приезде в доказательство того, что он никуда не убегал и я его не убивал, а сдохло оно от необузданной кошачьей тоски по дорогим хозяевам. А сам рванул на три дня на дачу, немного приглушить боль утраты водкой.

…А утром следующего дня вернулись Мария Петровна и Иван Афанасьевич, на несколько дней раньше, чем планировали.

Ну, что могу сказать. Первая открыла холодильник Мария Петровна. Увидев злорадно улыбающуюся Барсикову рожу с инеем на усах и потрогав пальчиком уже твердого, порядком замороженного импортной морозилкой котика, она прореагировала вполне адекватно. Обморок, «Скорая», уколы.

…А я… Я приехал через три дня, ознакомился с приказом об увольнении и свалил на Севера. И знаешь, не жалею.

КОММЕРСАНТЫ БАНАНОВЫЕ.

В далеком, но сильно запомнившемся 1992 году сидели мы с друзьями в общаге одного технического вуза и размышляли. А размышляли мы о том, где заработать денег.

— Мож, закрышуем кого? — предложил Витек. — Вон, под общагой магазин поставили. Будут бабки нам платить?

Мы тут же загнулись в пополаме, представив Витька в роли крыши. Витька, вес которого вряд ли превышал вес кассового аппарата в этом же магазине, а худоба была темой постоянных приколов. Бандитом он никогда не был, просто дискуссия носила свободный характер, и все предложения внимательно выслушивались. Даже такие нелепые.

— А давайте баксы покупать-продавать? — разродился Димон. — Ночью в палатке дешевле купишь, утром дороже продашь? Вон Серега (он кивнул на меня) иногда делает так, и все о’кей.

Я действительно периодически приходил в палатку, где на тот момент работал мой друг, и всю ночь, сидя рядом с ним, покупал доллары, естественно, дешевле, потому что «ночной курс». За ночь я три раза успевал потратить рубли, затариться долларами и смотаться в нашу же общагу, где спокойно продавал зеленую валюту каким-то арабам и вьетнамцам, но уже по нормальному курсу.

Заработок этот нельзя было назвать регулярным и безопасным. Потому что, помимо ментов, там приходила еще и вот эта самая крыша, но не в виде худосочного Витька пешком, а даже совсем наоборот — в виде двух конкретно упитанных «чиста пацанов» на «девятке». Смотрели они не опозоренным высшим образованием взглядом, совершенно одинаково что на бутылки, что на нас, что на сникерсы. Для них мы были все одинаково ценны.

Иногда туда приходили люди с обрезами из охотничьих ружей. Приходили они, как правило, ночью, просовывали в окошко ствол и тихо просили угостить их деньгами и водкой. Иногда просили открыть дверь и тогда сами брали, что хотели. И почему-то всегда прощально салютовали выстрелом в витрину. По крайней мере два раза так было точно.

Поэтому сие предложение я отмел как сильно рискованное и противоречащее закону.

— А у меня знакомый на рынке торгует. Фруктами там разными, овощами, — мечтательно проговорил Олег с погонялом Хохол.

— А где он их берет? — возник резонный вопрос.

— Та на оптовой базе. Приезжает, покупает оптом дешевле и продает в розницу дороже, — пояснил Хохол.

— Да ну-ууу, — протянул народ, — где все хранить, где торговать?.. Нее-е-е, не пойдет.

А меня эта мысль зацепила. Когда, так и не придя к консенсусу, господа будущие коммерсанты разошлись, Олег поведал мне всю цепочку поподробнее.

— Ну чо, — подытожил я, будем пробовать.

На следующий день мы с Хохлом на моей древней «Волге» поехали на оптовую базу. Бананы там действительно имелись. Только вид они имели какой-то непрезентабельный.

— Ничего, — успокоил меня Хохол. — Денек полежат и пожелтеют.

Побегав по базе и внеся в кассу денег, мы затарились двумя десятками коробок с бананами. Салон «Волги» сразу стал напоминать банановое кладбище. Эти зеленые заморыши торчали изо всех щелей и навевали мысль о грядущем прорыве в российской коммерции.

Операция «продажа бананов» была намечена на завтра.

Всю ночь я ворочался и волновался, как бы злоумышленники не разгрузили машину, пока я тут сплю. Хотя запах от машины стоял такой, что наверняка злоумышленники падали без сознания метров за пять до автомобиля.

Утром, как и было договорено, я приехал на рынок. Около пустой коробки из-под телевизора, на которой красовались весы, гордо ждал Хохол. Венчало гордую композицию объявление «Бананы не дорого. Специальный сорт».

— А что за сорт-то такой, специальный? — поинтересовался я.

— А ты как зеленые бананы собрался продавать? — искренне изумился Хохол. И точно, народ вокруг нас вынимал на прилавки гроздья желтых, благоухающих бананов. Мы же со своими зелеными недобананами смотрелись, мягко говоря, отщепенцами.

И тут появился первый покупатель.

Мы не ставили себе цели немеренно завариться на продаже экзотических фруктов. Мы даже в бизнес-плане не учли транспортные расходы. Просто немного приподняли цену по сравнению с закупочной и все. Цена, как потом оказалось, была намного ниже средней по рынку.

— Почем бананы? — спросил первый покупатель и пошел дальше по рядам. Цена бананов, которую назвали мы, дошла до его мозга только после того, как он еще спросил о цене пяток продавцов. Резко развернувшись, он подошел к нам.

— Так почем бананы? Да? А почему так дешево?

— А потому, что им еще пару дней полежать надо, — честно ответили мы хором. — Вишь, какие зеленые? Как с бодуна.

Покупатель немного помялся, но все-таки купил зелено-банановую кисть.

А потом поперло. Народ даже и не смотрел на банановых конкурентов. Создавая нездоровый ажиотаж, он толпился возле импровизированного прилавка и вожделенно смотрел на оставшееся количество бананов. Зеленые бананы оказались той самой незаполненной нишей этого рынка. Хотя на вкус они напоминали «крем для рук нейтральный», но покупателей это не волновало. А я, зная особенность бананов прекрасно созревать под кроватью, не тревожил свою совесть.

Ближе к обеду полмашины было продано. Но народ все еще жаждал зеленой экзотики. Хотя косые взгляды соседей по бизнесу мне совсем не нравились, но они отошли на второй план, когда на рынке появилась милиция.

— У вас есть разрешение на торговлю? — поинтересовалась милиция.

Ясен перец, у меня была куча разрешений, и все, блин, подписанные Главным Начальником Московской Милиции. А еще у нас имелись опломбированные весы, санитарные книжки, одноразовые перчатки, регистрация в налоговой и прочая шняга.

Короче, не было у нас ни хрена.

— Значит, проедем со мной! — хмуро предложил служивый.

В момент начала этого разговора я как раз пошел за очередной партией бананов и, видя такое дело, стал рассматривать ситуацию со стороны.

Хохол как мог словесно вертелся, но мент был непреклонен. И хотя было видно, зеленые опарыши не вызвали у него не то что жажду наживы, а даже и простого аппетита, но, видать, мы были приговорены к официальному оформлению, для галочки.

А в это время его напарник радостно реквизировал у таких же бедолаг, как и мы, лотки с персиками, яблоками, сливами и прочее. Судя по тому, как он бережно ставил лотки в салон старого «Москвича», сии фрукты вряд ли предназначались для официального изъятия.

Наш мент, взяв с брезгливостью ящик с бананами, уже было направился к своей машине, как…

…Как я, понятное дело, никак не прицепленный к этой ситуации, вытащил фотоаппарат без пленки и, усевшись на капот «Волги», стал с особым цинизмом фотографировать ментов, как муравьев волокущих в свою машину различную пищу с разных концов рынка.

Бананы, вдруг оказавшиеся нереально тяжелыми, выпали из рук милиционера и с грустным деревянным стуком упали на асфальт.

— Тт-т-ы это чего? Ты чего-зачем-и-кто фотографируешь? — задал мне понятный вопрос товарищ мент.

Не успел я и рта раскрыть, как лицо служивого озарила догадка. Он аж засветился весь.

— А-а-а-а!!! — с радостью Вассермана, победившего в «Своей игре», воскликнул он. — Вы из газеты?!

Я гукнул что-то утверждающее и, наведя фотоаппарат на его напарника, пытающегося уложить третьим рядом на заднее стекло лоток, нажал на спуск.

Старая мыльница громко щелкнула, отчего служивый дернулся всем телом, и зажужжала, перематывая кадр несуществующей пленки.

Проследив взглядом за объектом моей съемки, он на редкость проворно кинулся к напарникам и что-то жарко им зашептал.

Напарники на секунду замерли, по-доброму глядя на меня, потом… Не, я не поверил своим глазам. «Все, все, что было нажито непосильным трудом, все…» Короче, почти полный «Москвич» в мгновение ока был разгружен трудовыми милицейскими руками, а сам наряд, шустро запрыгнув в своего полудохлого Росинанта, рванул с рынка, как америкосы с Сайгона.

Мы с Хохлом радостно, но немного нервно посмеялись и решили на сегодня эксперименты прекратить, а продолжить завтра. Тем более что вложенные деньги были уже отбиты, и последующая торговля обещала чистый навар.

А вечером, нажравшись в общаге и догадавшись, какого геморроя мы случайно избежали, и поняв друг друга с полуслова, мы употребили бананы на закусь. Этими бананами после нас пол-общаги еще неделю закусывали. Когда осталась последняя ветка, пьяный Хохол заметил:

— Смотри, а ведь они пожелтели!

И точно, среди зеленых бананчиков виднелся один, дозревший, светло-желтый фрукт.

ПЕРВАЯ ОХОТА.

Лет десять мне было, когда батя первый раз взял меня на охоту. За неделю до этого я уже не мог спать, переживая, что вдруг все сорвется или батя передумает.

И вот настал день X. Я, сунув ноги в резиновые сапоги, уже час стоял в прихожей, переминаясь с мысли на мыслю и думая, все ли я взял? Батя собирался неторопливо, со знанием дела, периодически останавливаясь и критически оглядывая кучу вещей, посереди которой в кожаном чехле лежала его двустволка.

Наконец подъехал «уазик» и, перегрузив все вещи в него, мы двинулись на сафари.

Я так и думал, что до места мы на «уазике»-то и поедем. Оказалось все не так просто.

Подъехав к берегу Далдына, который пересекал поселок поперек, водитель заглушил мотор, и воцарилось молчание.

«Неужто все?» — сердце упало в сапоги и там съежилось. Это и есть вся охота? Однако я плохо знал батю. Как оказалось.

Через полчаса на другом берегу показалась танкетка, которая, съехав по пологому берегу в тихие воды Далдына, потихоньку погребла в нашем направлении. Батя оживился.

— О! Вот и Витя. — И мне: — Давай, шмотки из машины вытаскивай.

Я до этого подобную технику только на картинках и видел, поэтому можете представить ощущения десятилетнего пацана, впервые забравшегося на сие чудо.

…Чудо, громко рыкнув мотором, лязгнуло траками и покатило в лес. В дороге, которая заняла весь день, ничего необычного не было. На месте нас встретило холодное зимовье, разлившаяся река и холодная погода.

Но на утро все изменилось — светило солнце, река, освобожденная ото льда, спокойно текла, что-то там бурча под берегами, в доме было тепло. Мужики уже успели похмелиться и поэтому обладали настроением, соответствующим окружающей обстановке.

— Ну что, пойдем, уток подсадных поставим? — батя взял вязанку резиновых птиц и направился в заводь. Я, потому как ни разу не видел это священнодейство, кинулся следом.

Утки у отца были какие-то импортные, красивые. Привязанные к кустикам, они плавали как настоящие.

…Весь день мужики просидели, глядя в небо… Птица не шла… И тогда было принято решение, вполне традиционное, но, как я сейчас подозреваю, несколько скоропалительное. А именно — они решили поужинать.

Я остался на посту — ввысь глядящим, а они торжественно скрылись в зимовье. Через пару часов дверь зимовья отворилась, и показался веселый батя. Очень веселый.

— Ну, что, хочешь пострелять? — произнес он волшебные слова.

— Ну так… Ессно! — в зобу от радости что-то сперло, а ноги сами несли меня туда, где, прислоненное к стене зимовья, стояло ружье.

— Ааа… ээээ… Стрелять-то куда? — мой оригинальный вопрос достиг адресата и вернулся в виде ответа.

— А вон, в резиновых и стреляй! — Батя был на сто процентов уверен, что я не попаду. Потому и разрешил.

Ружье было тяжелое, неудобное. Прижав приклад к плечу, я почему-то не доставал пальцем до спускового крючка. А если доставал, то приклад ложился мне на плечо сверху. Со стороны казалось, что я держу не охотничье ружье, а фаустпатрон какой-то.

Наконец бате надоело мое обезьянничество. Тем более что уток не предвиделось, а в зимовье еще оставалась водка и жирно-наваристый шулем.

— Давай, — батя сел на корточки, — клади ружье мне на плечо и целься. — Вряд ли по трезвости он решился бы на такое, но тут сами понимаете, природа… речка… солнышко…

Ухнув ему на плечо непослушное орудие, я начал выцеливать резиновую утку.

— Правее… ниже… осторожно… левее… — батя, решив нынешним вечером сделать из меня Робин Гуда, давал дельные советы.

Вообще то я и без него знал, как целиться. Дома у меня было ружье, стреляющее пластмассовыми пробками.

— Ну как? — бате надоело сидеть на корточках, изображая орудийный лафет. — Прицелился? Тогда — огонь!!! — торжественно провозгласил он.

Я до сих пор не могу понять, как мой первый в жизни выстрел получился дуплетом? То ли случайно на оба крючка нажал, то ли еще что. Не знаю.

…От выстрела, а точнее от отдачи, я сверзился на землю тут же. Далее все шло по секундам.

…Пока я падал с ружьем, батя, чуя что оглох, засунул в ухо палец.

…Я упал, попутно этим ружьем огрев отца по голове сбоку.

…Батя, не вынимая пальца из уха и с очень удивленным выражением на лице, начал прикладываться боком на землю.

…Я, чуя нехилые пилюли, осторожно пополз в чащу.

…Дядя Витя, до этого сидевший в зимовье и пивший водочку, решил, вот оно счастье! Утки налетели! В портянках на босое тело он вылетает из зимовья, краем глаза видит притаившегося в кустах отца с ружьем на голове и стайку плавающих уток. Ну не было у мужика времени ни на осмысливание ситуации, ни на идентификацию пернатых.

Припав на колено, дядя Витя начал палить со своей пятизарядки, как со «шмайсера».

…Батя, от канонады приподняв из травы голову и узрев дядю Витю, остервенело расстреливающего что-то там на воде, понял — вот оно, счастье! Утки налетели!

Отрепетированным жестом он переломил свое ружье, вогнал пару патронов и, припав на колено, сделал два выстрела по целям.

Через некоторое время с берега донеслось.

— А ты чо стрелял?!

— А я сморю ты стреляешь! Ну я тоже!

— Это не я стрелял! Это Сережка!

— А потом зачем стрелял?!

— Да вот, утки… показались.

— Какие утки?! Вот эти?! — дядя Витя театральным жестом обвел резиновое побоище. — Вот эти?! — трагичным голосом повторил он.

Авиабомба, попавшая в магазин резиновых игрушек. Вот что творилось в тихой заводи. Это был расстрел безоружных пленных, по-другому и не назвать. Итогом охоты явился полностью испорченный комплект подсадных резиновых уток, которые, кстати, были у бати с дядей Витей напополам.

НЕМНОГО ПРО ХУЛАХУПЫ.

Супруга смотрела на себя в зеркало и как-то критически выражалась.

Чо делать-то? Ну, что делать?

А чо делать? Не, ну в натуре? Я-то, я-то чо могу посоветовать? И я сказал то, что думал:

— Знаешь, дорогая, а мне глубоко по х… Я тебя и любую люблю.

«Дорогая» ме-е-едленно отвернулась от зеркала, вперила в меня свои добрые очи, ласково свела на переносице брови и нежно, медленно повышая тон, спросила:

— Чо-о-О-О-О?!?!

Я пристально смотрел в телик, всем своим видом показывая, что уже молчу как минимум час, а все это ей послышалось. Иногда это прокатывало. Но не в этот раз.

— Так что ты сказал?! А?! Вместо того… чтобы… подбодрить… сказать… а ты… ты… Ну вот на кого я похожа сейчас?

— На унылый дилижанс, — не стал врать я.

Тяжелая, карающая длинные языки длань опустилась мне на затылок и придала голове скорость, резко отличимую от скорости остального тела.

Не сказать, что после этого я поумнел, но стал более осторожным в выражениях. И, как ни странно, в мыслях.

…А вечером в доме появилось ЭТО. Оно было взято напрокат у подруги, по словам которой, ЭТО творит чудеса с женской фигурой. И хотя описанных чудес в подругиной фигуре не наблюдалось, но вера в чудо — она слепа, глуха и зачастую глупа до удивления.

ЭТО представляло собой обруч. Как сейчас его называют — Хула, извините, Хуп. Хулахуп. И, главное, как удивительно точно автор идеи дал название этому устройству! Название из двух слов, и оба на букву «х»!

Эта Хулахупина была не просто обруч. Не, точнее формой это был обруч, но вот внешностью… Это был просто апофеоз подвала Мюллера! Его последняя комната для самых несговорчивых! Феерия извращенной фантазии! Да много еще лестных эпитетов пришло в мою голову, когда я разглядывал сей девайс.

Это чья же неудержимо воспаленная фантазия придумала такую конструкцию?!

Диаметр Хупа был большой. Это не те тощие алюминиевые колечки, которые продавались раньше в магазинах, этакие Хулахупёнки. Нет! Это была настоящая Хулахупина!

Она была из пластика, в руку ложилась плотно, поскольку диаметр был сантиметра четыре, весила килограммов пять или более того. Но самые пикантные в нем были пупырышки. Да-да, обыкновенные пупыри, сантиметр высотой, которые располагались по внутреннему диаметру Хупа.

— Это для массажа, — авторитетно и с долей презрения пояснили мне.

— Понятно, что не зубы чистить, — огрызнулся я и, элегантно описав тазом дугу (Майкл Джексон, блин), попробовал крутануть аппарат.

Хула радостно скрипнул, впился пупырями в мои собственные ребра и сделал один оборот. При втором обороте мне показалось, что это не Хуп скрипит, а трещат мои ребра, поскольку центробежная сила пятикилограммового Хупа вдавливала в меня пупыри так, что ребра под ним шевелились как сами себе хозяева.

— Ы-ы-ыыы!!! — взвыл я и, прекратив гримасничать тазом, тем паче что более отвратительного зрелища, чем последние десять секунд в зеркале, я не наблюдал давно.

— Хрум! — радостно остановился Хулахуп и грохнулся вниз. На мои пальцы.

Потирая ушибленные конечности и забившись в угол дивана, я ехидно смотрел, как супруга примеряет на себя это чудо фитнеса.

…Я засыпаю рано и сплю крепко. Но еще неделю я просыпался от жуткого грохота упавшего Хупа и сдержанного мата страдалицы.

Через десять дней это исчадие лаборатории Франкенштейна покинуло наши стены.

А еще через день в квартире появилось ОНО! Оно было тоже Хулахупом, но другой конструкции, придуманной, видно, в соседней лаборатории.

Время шло…

…А потом в доме появилось ЭТО.

Это на долгое время стало проклятием рода Кобахов. Точнее, одного представителя этого рода.

В отличие от первого хулахупа, который обладал весьма приятной для садомазохистских занятий конструкцией, этот скорее напоминал детского плюшевого удавчика, который свернулся колечком, засунув голову себе в зад.

Толщина обруча была поболее предыдущего и обшит он был такой мягкой тряпицей с веселой расцветочкой. Но вся фишка заключалась в том, что его надо было… накачивать! Ох уж эти долбаные инженеры-конструкторы! Да что бы ваши жены понакупали подобной хрени!

Как накачивать, я обнаружил сразу. Небольшой ниппелек торчал из-под обшивки, в результате чего вся конструкция еще более начала напоминать удава-самку, да еще в придачу кормящую.

Кроме того, от долгого лежания в узком пакете сей агрегат имел форму, весьма отдаленную от круга. Скорее это был придавленный сверху эллипс.

— Ничооо, — подумал я. — Накачаю — развернется.

Забегая вперед, скажу — хернаны он развернулся.

— А сколько же в него надобно атмосферов? — мелькнула техническая мысль. — Ну, наверное, где-то ноль пять, — прикинул я обычными критериями. — И чтобы самому себе подтвердить свою техническую интуицию, полез в инструкцию.

Ну чо. Как оказалось, интуиция у меня не то чтобы техническая… Скорее наоборот — хреновая у меня оказалась интуиция.

Инструкция буквами по бумаге гласила — шесть (!) — девять (!) атмосфер! Я несколько раз перечитал. Не, все верно, шесть тире девять атмосфер. И тут я задумался. Это каким же смелым надо быть, чтобы над самыми йаицами или что там у кого, крутить сосуд, наполненный воздухом под давлением в девять атмосфер?! Воистину, спорт любит смелых!

…Отступая от текста, скажу, что когда неделю назад (не связанный с хулахупом случай) у меня все-таки открылся глаз, я подумал: «Шрамы в молодости мы получаем по глупости, а в зрелости — по дурости!».

Столь ценную информацию о давлении внутри обруча я понес жене. Цифра девять ее не впечатлила.

— Да хоть псят! — выразила она отношение к моим опасениям.

Ну, что. Псят не псят, но хотя бы семерочку туда сунуть было необходимо.

…Следующим, кто резко притух от одного только вида этого кислотного удавчика, был мой водитель. Когда я утром гордо появился на крыльце, опоясанный на манер пулеметной ленты этим долбаным эллипсоидом, шофер вместе с машиной ажно вздрогнули.

Полдороги он чудовищной силой воли хранил молчание, только периодически испуганно глядел в зеркало на притаившуюся на заднем сиденье цветную колбасу.

— А нет ли у тебя шести-семи атмосфер?

Володя, глубоко ушедший в догадки о непонятном предназначении предмета, подпрыгнул.

— А зачем столько-то? — Он покосился назад, догадываясь, кому понадобилось столь чудовищное для бытовых условий давление.

— Вон, — я кивнул назад, — заправишь это недоразумение. Ниппель где-то там, под обшивкой.

— А что это?

Было видно, что шофер, не избалованный заграничными хулахупами, относится в девайсу несколько настороженно. Я решил не рушить окончательно его мозг мудреным названием и ответил просто — обруч. На талии крутить. Знаешь такие?

Володя вздохнул с облегчением:

— Ессно знаю!

Про что это он, про талии или про обруч, я не стал уточнять.

— Значица так, — вдуешь туда шесть-семь атмосфер, как предписывает мануал, и он расправится.

— Шесть-семь… — Володя, мысливший критериями «не больше двух очков в колесо», засомневался.

— Не боись, — твердым голосом и авторитетным тоном попытался я развеять его сомнения, хотя и сомневался сам. — В инструкции написано ваще девять.

…На обед мы ехали довольные, круглый хулахуп цветился пестротой на заднем сиденье. Довольный Володя в пятый раз рассказывал мне, как искал у обруча сосок, приводя сравнения, тут не озвучиваемые.

Стоит ли говорить, что, приехав домой, я не смог вытащить расклинившуюся на заднем сиденье дуру. Семь атмосфер, развернувшие это колечко на заднем сиденье, ни хрена не шутка.

Пришлось после обеда ему ехать, сдувать его, вытаскивать и надувать снова.

По весу этот урод легкой спортивной промышленности весил, как и предыдущий его товарищ. Вот тока некоторая эллипсоватость все-таки осталась.

Люди, которые придумали ЭТО! Я вас найду и ссильничаю скопом и поодиночке!

Эллипс совсем не крутится на мне. Он, гнида, падал и прямо на пальцы ног. Хорошо, что на следующий день был выходной и я ходил по квартире, пугая домашних топорщащимися кверху отбитыми ножными пальцами.

…Теперь этот цветной товарищ сиротливо стоит в углу, и только поздними вечерами иногда слышится знакомый грохот опнувшегося хулахупа.

РАШЫНЖЫП.

Я когда мастерил в карьере, к нам периодически приезжали иностранцы. Черные, желтые, всякие, в общем. Обычно их встречал и сопровождал главный инженер или еще кто равного ранга.

Но в этот раз то ли главный инженер срулил куда-то, то ли день хреновый был, но встречать приехавшего представителя фирмы «Коматсу» выпало мне.

Фирмач был на удивление не японец, а вполне даже американец. По-русски не говорил, переводчика не взял. Как потом объяснил, он просто хотел посмотреть на работу экскаватора и снять с него некоторые показания. Такой вот самостоятельный ковбой, блин, нарисовался в наших якутских прериях.

Приехал сам за рулем на джипе, который я, естественно, в карьер не пустил. В карьер вообще запрещено постороннему транспорту спускаться, а тем более этому дитю гамбургеров и кока-колы.

Поскольку меня заранее предупредили о его приезде, куда везти америкоса, я знал.

Небольшая сложность заключалась в том, что я по-английски разговаривал примерно так же, как он по-русски.

…На борту карьера мы встретились, пожали друг другу руки. Я немного покивал головой на его минутный диалог, ибо вежливый я. Вообще-то кто его знает, что он говорил, может, секреты какие государственные выспрашивал, не знаю. Но закон гостеприимства, то да сё… В общем, я с ним согласился, только не знаю в чем.

Широким жестом он пригласил меня в свой джип, показывая знаками, что мы сейчас с комфортом спустимся в карьер до самого забоя.

Ответными знаками я показал, что хрен он угадал, потому что это карьер, весна, с бортов валятся камни, да и вообще поедем на моей машине.

— Рашын джип! — широким жестом я указал на запыленный «уазик», сиречь «Козел».

То, что это действительно «Рашь'ш», амери-кос понял с полувзгляда. Немного выпучив глаза, он ткнул пальцем в «ЭТО» и что-то спросил. Судя по интонации — он мне не доверял. Хотя на его месте я, наверно, поступил бы так же, поскольку «уазик» имел вид ну совсем инвалидный. А с чего ему иметь другой вид, когда лет ему было столько, что у них в Америкосии в таком возрасте люди уже о завещаниях задумываются.

— Не бздо, сэр! — подбодрил я его. — Рашын джип — самое заиптсо для карьера!

Наверно, он меня понял, поскольку испуганно кивнул и полез на пассажирское сиденье.

Ну чо сказать. Машинка внутри была гораздо тоскливее, чем снаружи. Голый, зеленый металл в салоне явно не соответствовал евойному представленню о комфорте. Анатомически перекошенное сиденье не позволяло развалиться как в кресле, а звук заведенного «уазика» вызвал резкую судорогу американского тела.

Ухватившись за переднюю ручку на торпеде, гость вперил испуганные очи вперед и застыл.

Поначалу все шло хорошо и, судя по шевелению его губ, амиго нравилась поездка. Но вот мы въехали в карьер… На улице тепло… Мимо периодически с бортов свистят камешки, причем некоторые из них гулко бухают по израненному капоту… Под колесами далеко не американский хайвей. И еще пыль. Не, не так. ПЫЛИЩА!

Задорно вертя баранку и подпрыгивая на сиденье, я периодически поглядывал на гостя. Гость тоже яростно скакал в кресле, бился о железные внутренности рашынжипа и пытался что-то сказать. Периодически я разговаривал по рации, захлопывал открывающуюся на ходу дверь, причем и свою, и его, отчего взгляд камрада становился несколько безумным и прощальным.

— Б-б-бэ-э-э… — прыгающий американский френд явно что-то хотел мне сказать.

— Бэд дороги?! Есть немного. Но фигня, прорвемся! — явил я некоторые познания в английском и добавил газку.

— Б-б-б-у-э-а-а… — товарищ явно хотел донести до меня какую-то важную мысль.

Запас английских слов у меня вообще невелик, а на букву «б» их всего два.

— Батл? — с целью уточнения спросил я второе знакомое слово. Ну мало ли, мож, пить хочет?

— Н-н-но-о-у-у… Н-н-н-о-о… Б-б-ат-т-тл… Б-б-у-у…

Мы приехали, я тормознул возле забоя. Мы из-за пыли, еле идентифицируемые как гомо сапиенсы, вылезли из машины.

— Но батл! Но! — амиго испуганно посмотрел на рашинжип. И, сцуко, почти без акцента произнес: — Бляд!

…Оказывается, он тоже знал два русских слова.

ОДНАЖДЫ В КРАЙНЕЙ РОССИИ…

Запускали не скажу что и не скажу где. Но объект важный, все Самое Главное руководство приехало нажать кнопку.

…Все в сборе, все готово. Команда «Пуск!» Что-то пернуло, ухнуло, чавкнуло, и здание наполнилось грохотом работающих механизмов.

Но, как это водится на Руси, а особенно на Крайней Руси, подрядчики, выполнявшие работы, кое-что сделали некачественно. Прямо скажем, рукожопые товарищи оказались.

А начальство стоит, а начальство ждет.

Дождались. Из цементоводов, по которым под давлением транспортируется цемент, ввиду негерметичности этих самых цементоводов начало пылить. Вы знаете, что такое цементная пыль? Да еще в таких объемах?! Песчаная буря в пустыне — это легкое облачко по сравнению с тем, что там началось. Потихоньку, из самого конца цеха бетонное облако, заполнив свободное пространство, начало приближаться к группе Торжественно Приглашенных.

Оборудование грохотало, облако приближалось, и складывающаяся ситуация не предвещала ничего положительного и позитивного. А даже как-то совсем наоборот.

Товарищи стояли справа конвейера, около его головы, а хвост конвейера уходил в далекую даль огроменного цеха. И при прозрачном-то воздухе разглядеть весь конвейер было проблематично, а тут и подавно, хвост конвейера терялся где-то в бетонном тумане.

…А за двадцать минут до начала этой вакханалии, не зная приказа «Запустить производство досрочно на неделю!», подрядчики тихо-мирно обедали. Как водится при бесконтрольной работе, обедали они весьма разнообразно. На ленту хвостовой части конвейера была заботливо постелена местная газетка с большим портретом Начальства. На ней в порядке, не лишенном даже некоторой изысканности, стояла бутылочка водки, лучок, полбуханки черного хлеба, заботливо поломанный кружок краковской колбаски, ну и еще кое-что по мелочи, чего я не запомнил.

…Все в сборе, все готово. Команда — «Пуск!» Что-то пернуло, ухнуло, чавкнуло, и здание наполнилось грохотом работающих механизмов…

Постепенно пыль приближалась к начальству, но прокрутку оборудования никто не отменял, поэтому все стояли с лицами «преодолеем производственные трудности на глазах Высокого Руководства» и ждали…

И тут согласно собранной схеме и введенной в АСУ программе запустился конвейер.

…Откуда-то из тумана раздалось ничего не понимающее: «КАКОГО ЖУЯ?!?! ЧО, В НАТУРЕ, ПРОИСХОДИТ?!».

Конвейер тронется, конвейер тронется, конвейер тронется, конвейер тронется, а стол останется.

…И из того же тумана, торжественно и даже с некоторым пафосом, прямо к стоящему Высокому Руководству, на конвейерной ленте торжественно выплыла накрытая поляна с вышеперечисленным набором продуктов.

Кто-то вовремя догадался аварийно отключить конвейер, и водка с хлебом и прочими закусями остановилась подле руководства. Руководство мазануло взглядом по натюрморту и отвело глаза на оборудование. Но, видимо, мозг все-таки отметил какой-то дисбаланс обстановки, потому что, почесав голову и протерев глаза, начальство медленно и недоверчиво начало поворачиваться назад.

…Кинувшись вслед за уплывающим обедом, два строителя с матом вылетели из тумана, но, узрев Высокую Шоблу, мигом просекли, кто есть ху и кого сейчас в жо, весьма резво присели за конвейером и гусиным шагом, но очень шустро засеменили за бутылкой. Добежав до конца, они осторожно выглянули и, убедившись, что начальство смотрит в противоположную сторону, в один миг, поражая молниеносной реакцией всех мангустов мира, смели с ленты водяру, закусь, газетку и опять сныкались за конвейером.

Глаза Высокого Руководства надо было видеть. Это была бездна недоумения, недоверчивости, сомнений, обиды и еще куча непонятных, но таких наглядных чувств. Как будто ребенка обманули — пообещали конфетку, даже показали, и не дали.

Видимо, только из-за этой растерянности или из-за поколебавшегося мнения в собственной адекватности, никто заслуженных звездочек за неудачный запуск не получил.

ЗАЕХАЛИ МЫ КАК-ТО НА КРАСНУЮ ПЛОЩАДЬ НА МАШИНЕ…

Опять же из старого. Что-то щас ничего не случается. Поумнел, что ли?

В общем, год 1993—94. Лето.

Повез я как-то отца, его братана и мово шурина в ресторан на его, шуриновой, машине. «Мерседес 250D» в 124-м кузове. Верх — светло-фиолетовый, низ — темно-фиолетовый. Тогда таких машин не особо много в Москве было. Да и пассажиры колоритные. Батя килограммов сто весил. Братан его килограммов на двадцать тяжелее. Шурин хоть и нормально выглядел, но замашки имел бандитские.

Свозил я их в один ресторан, потом в другой (в гостинице «Россия») и принял их под вечер уже совсем тепленьких. Отвез братана домой и гоню в сторону своего района. Батя храпит сзади, мы с шурином беседуем. Тут у шурина рождается гениальная идея.

— Хочу, — грит, — Серега, на собор Василия Блаженного посмотреть.

Время — ночь.

Я — какой вопрос, поехали. (Шурин был для меня, студента непререкаемым авторитетом).

Подъезжаем к Красной площади, останавливаюсь, смотри, говорю. Он:

— Да я имел в виду со стороны Мавзолея посмотреть.

Это щас я умный, а тогда даже сомнений не возникло.

Газ в пол, и вот стоим мы на «Мерсе» возле Мавзолея. Шурин любуется храмом, я любуюсь ментами, которые стоят в «Москвиче» перед нами, менты, тихо ох…вая, пялятся на нас. Тогда по какой-то причине Красную площадь перегородили такими металлическими заборчиками переносными от Мавзолея до самого ГУМа. То есть поперек перегородили. И вот, с той стороны забора стоит патрульная группа (ПГ), а с этой я и любующийся красотами шурин и батя, храпящий так, что чуть Ленина не разбудил. Минут пять так стояли, пока менты от такой наглости в себя приходили. Но удовольствие не может длиться вечно, это я понял, когда одновременно открылись все двери на ПГ-шном «Москвиче» и менты, как толпа оживших мертвецов, с характерным шипением поползли ко мне. Я, конечно, не трус, но тогда что-то и Руст вспомнился (это который на самолете на Красной площади сел) и фильмы всякие нехорошие.

— Пройдите, пжалста (вежливо так, блин, ночью возле Мавзолея), в нашу машину, — это ожил один из них.

Сел я, дыхнул жвачкой-лимонадом-конфетами-булками и т. д. в ноздрю менту (вторая у него была заложена, так что при выдыхании он свистел как реактивный самолет на взлете). В общем, я дыхнул. Результат крайне расстроил служивого, и от горя он засвистел ноздрей так, что моментально сбежались его товарищи. Товарищи с надеждой смотрели на него, ожидая условного знака, что я пьян и мона начать развод. Полученный условный знак очень негативно отразился на добродушных лицах этих в общем-то милых людей.

— Зачем? — только устало и спросили меня они хором.

— Дык… это… собор… там… это… мавзолей опять же… — мычал я.

Тут на сцене появился шурин. Он тока что оторвался от созерцания красот архитектуры, и почувствовал, что-то не то. «Что-то не то» выражалось в том, что все было не так, как было, когда мы сюда приехали, — я сидел напротив «Мерса» в ПГ-шной машине, а на него с искренним дружелюбием смотрел наряд милиции. Надо отдать шурину должное, он даже не напугался. Только пукнул громко (но это от неожиданности), чем и разбудил спящего на заднем сиденье отца, который даже и не подозревал, что находится в эпицентре событий.

Шурин со всеми умеет договориться. Вот договорился и с этими. И тока достигнутая договоренность была скреплена рукопожатием, как в «Мерсе» скрипнула задняя дверь, и на всю ночную Красную площадь разнесся батянин глас.

— Ты че с этими пид…ами разговариваешь?!

Причисление служивых к сексуальным меньшинствам несколько их смутило, и ставки сразу выросли. «День сурка», подумал я, когда шурин и мент хлопнули по рукам и раздался скрип задней двери «Мерса» «Какого х… ты с этими пи…ми разговариваешь?!» — очередной раз огласил спящую Красную площадь батя.

Такого менты уже не могли стерпеть, и сумма выкупа опять возросла.

Деньги легли в карман мента, шурин уже прощался с ним, и тут скрипнула задняя дверь… Клянусь, я был наготове, но не успел совсем чуть-чуть!

— Какого х… — разнеслась знакомая фраза.

Ленин зажмурился и отвернулся.

Куранты замерли в страхе.

Президент в Кремле выронил ручку.

Нехорошо посмотрев, старший наряда назвал новую сумму, которую незамедлительно и получил. Схватив деньги, они всей толпой ломанулись в свой «Москвич», чтоб опять чего не услышать, и заперлись в нем. На прощание я им поморгал фарами, шурин махнул рукой. И только батя никак не попрощался. Но, мож, это и хорошо. А то кто его знает…